Макс Далин

Костер и Саламандра. Книга 1

…Но раз уж объявился в аду – так ты пляши в огне!

А. Башлачёв

Иллюстрация на переплете Selann

© М. Далин, текст, 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

***

Я вошла в историю накануне своего семнадцатилетия. Поздно вечером, уже ночью практически.

Заканчивался день Семи Благих Мучеников, так что погодка стояла соответствующая. Осенняя ночь темней тюрьмы, штормовой ветер и дождь. Будь у меня в тот момент дом, не было бы в мире сил, способных выгнать меня из тёплой гостиной в такую паршивую погоду. Но эти припёрлись. Охота пуще неволи.

Я до сих пор не понимаю, что их так тянуло в балаган на ночные представления. Что-то мне подсказывает, что не из-за Блондинки они туда шлялись: таких, как она, можно купить в порту или в любой улочке, которая примыкает к порту, по дешёвке, в любое время суток, с гораздо большим комфортом. Вряд ли из-за Жирдяйки, хотя они ржали, когда она выползала на арену. Совсем сомнительно, что из-за Бороды: Бороду для того и держали, чтобы она бесила лохов.

Скорее всего, они хотели Кликушу и меня. И Горлодёр об этом знал. Именно поэтому и выгонял на манеж либо её, либо меня, по одной на вечер – хорошенького понемножку. Поэтому и платил нам на десятку больше, чем другим уродкам.

Но и работали мы тяжелее, чем все остальные. Остальным достаточно было просто кривляться. Мы с Кликушей продавали побольше, чем возможность на нас поглазеть. По моему ощущению – даже больше, чем Блондинка продавала какому-нибудь везучему лоху после представления. По моему ощущению, такие вещи вообще нельзя продавать. Но у нас выхода не было.

Кликуша, несчастная старуха, оказалась в тягость собственным детишкам – и они постепенно выжили её из дому. У меня дома просто не было. Дома не было, семьи не было и ничего не было. Жизни я тоже запросто могла лишиться в любой момент.

Осталась у меня тогда только Тяпка. Последнее сокровище, друг и дорогая память. Помогала мне выжить.

В тот вечер я очень хотела отмазаться. Вообще-то имела право: не моя очередь. Но Кликуша приволоклась в фургон, который я делила с Бородой, поскреблась в дверь, как промокшая собака, – и, как только я открыла, шустро просочилась к жаровне. Развесила на спинке стула свою мокрую шаль и начала сипло хныкать:

– Клешня, доченька, ты видишь, какое дело: простыла я, совсем без голоса. Ты бы меня заменила сегодня, а?

Тяпочка, которая всегда чувствовала то же, что и я, высунулась из-под койки и сделала ей «кусь»: щёлкнула клыками у самых её пальцев. И Кликуша тут же взвизгнула:

– Детонька, ну я ж просила! Ну убери тварь, не могу!

Взбесила меня.

– Ты не можешь, – говорю, – значит, и я не могу.

Она заюлила, начала ныть, клянчить, умолять, бедная, несчастная, больная бабушка – и в конце концов я рявкнула:

– В последний раз! Запомнила? Теперь отвали, дай мне одеться.

Есть люди, которым легче дать, чем отвязаться.

Борода всё это слышала и хихикала. Её искренне радовал любой скандал вообще, хоть самый мелкий, но в данном случае – особенно. Злорадствовала. Ей приходилось выступать каждый день, и она считала, что у меня незаслуженно привилегированное положение.

– Зря отказываешься, – сказала она, когда Кликуша ушла. – Ты бы могла та-ак прогреметь! Знаешь, какое сделать представление?! Уж-жасное…

А я напяливала на кринолин чёрную юбку с якобы обтрёпанным подолом и думала: ещё не хватало мне стать звездой балагана уродов. То есть – ладно, я, конечно, урод, но не до такой степени, чтобы зарабатывать этим на жизнь. Всю жизнь.

Я смотрела, как Борода причёсывает свою знаменитую бороду, чёрную и кудрявую бороду, которая смотрится с глубоким декольте особенно гадко, и убеждала себя, что здесь, по крайней мере, тепло и безопасно.

Мне здесь даже на манеже было безопасно.

Любой меченный проклятием чувствует такие вещи. Дар – как барометр; за всё время, которое я вкалывала на Горлодёра, он ни разу не упал. Только великая сушь.

Лохи, конечно, приходили на меня поглазеть, потому что им хотелось побояться. Но боялись они не всерьёз, так, щекотали себе нервы… Думаю, они меня тоже не воспринимали как угрозу.

Для тех, кого ты развлекаешь, ты – ручной.

Как забитый и беззубый цирковой лев: бежать некуда, Чёрный Юг далеко.

А Борода задумчиво сказала:

– Ну и страшна же ты!

И я машинально огрызнулась:

– На себя посмотри.

– Если я бреюсь, – сказала Борода самодовольно, – я похожа на женщину.

Я даже спорить не стала. И не взяла муфту.

Отец мне говорил: «Цветик, всегда носи муфту, не забывай. Клеймо провоцирует людей», но я и без него знала. Клешня. Сколько себя помню – столько помню это словцо. Отец проговорился, что мать упала в обморок, когда рассмотрела меня сразу после родов. А придя в себя, прошептала: «Боже мой, клешня…»

Что уж о чужих говорить…

У меня на левой руке восемь пальцев: четыре с одной стороны ладони, четыре с другой. Рука похожа даже не на крабью клешню, а на самого краба или паука – люди шарахаются с визгом. Поэтому цветик носит муфту… когда не выходит на манеж. На представлении я показывала, чем я урод: вот, клеймо Тех Сил у меня. Вот. Настоящее.

Не то что у остальных в балагане. У них – так, игра природы, полные пустяки. Занятно и удивительно, но не ужасно. Даже у Кликуши не так ужасно, хотя искра Дара есть и у неё. Позволяет ей видеть тень близкой смерти: хоп – и припадок. Бьётся в корчах: «Рядом с тобой смерть! Смерть! Вижу смерть!» – омерзительное зрелище. И клейма у неё нет, только исключительно мерзкая рожа.

У меня совсем другое дело.

Некромантия, тёмный Дар, обычно передаётся по мужской линии. Не в моём случае.

Мои родственники, которых я помню, до моего рождения считали, что Дар в нашем роду угас. Стёрся о время. У прадеда не было вообще. У деда не было вообще. У отца – еле-еле теплился. И никакого уродства, никаких знаков Тех… и вдруг рождаюсь я.

Тварь тьмы.

С такой красотой.

Жалкая девчонка. С сильным Даром, с ярким, с настоящим, про который говорят, что у женщин такого не бывает.

Всё бывает в нашем лучшем из миров.

Я накинула плащ с капюшоном, свистнула Тяпку, вышла в сумерки, под дождь. Мелкий Флик крутил механический орган, и дождь смешивался с мрачным и тревожным маршем, который должен был создавать у лохов правильное настроение.

У балагана лохи толпились под газовым фонарём, мокрые, тёмные. Горлодёр орал, что удивительное, вот прям удивительное, кошмарное, вот прям кошмарное – незабываемые впечатления, испытайте ваши нервы, мессиры! Ни одной тётки среди лохов не виднелось: порядочные, так сказать, женщины в балаган уродов не ходят, это фи.

Репутацию пятнает.

Я прошла мимо лохов – никто не дёрнулся. Так, проводили взглядами: необычно же, девка около балагана. Кроме самых дешёвых девок, никто не гуляет, когда часы на ратуше вот-вот пробьют одиннадцать, а дешёвки обычно трусят ходить в такие места. Но я в темноте – как любая девка, только юбка и плащ. И Тяпу они, наверное, приняли в потёмках за обычную собаку.

Она движется как простая собака.

Чтобы понять, надо смотреть при свете. А на свете Горлодёр экономил, даже за кулисами было полутемно.

И Тяпа тыкалась мне в клешню своей милой жёсткой мордой.

Я тогда говорила отцу, что лучше бы оклеить Тяпкину морду мехом, а он только покачал головой: нет, цветик, мех – штука недолговечная, быстро истреплется, или моль съест. Может, оставить голую кость и не так красиво, зато надёжно, мыть легко и никаких мерзких насекомых. И я согласилась.

Так что у Тяпы только уши и нос из дублёной кожи. Глазки стеклянные, какие делают для чучел, остальное – дерево, металл и кости. Деревянный и бронзовый скелетик борзой.

Движется как живая собака. И в чучельных стекляшках – собачья душа. Тяпочка.

Лохи ужасаются, но всё-таки думают, что Тяпочка – автоматон. Заводная игрушка из собачьих костей.

Страшненькая игрушка для лохов.

Мой отец был механик. Делал заводные игрушки для очень богатых лохов. Роскошные автоматоны. По Тяпе это заметно.

Но отец сделал ей только новое тело. Остальное – я и Господь, вернее, сначала Господь, а потом я. Моя Тяпочка… она не может есть, не умеет лаять, но она научилась так жить, она привыкла. Мы с ней друг друга любим.

В ожидании нашего выхода мы с ней устроились за кулисами. Я сидела на сундуке с барахлом и глазела через дырку в кулисе, а Тяпа пристроилась рядом, головой у меня на коленях. Лохи повалили в зал, Мелкий Флик накручивал модный марш, Блондинка профланировала мимо меня, гордо неся свой тяжеленный бюст, за который её и взяли в балаган. Шталмейстер Клоп, гадливо ухмыляясь, притащил какую-то вонючую дохлятину в мешке.

Дар чуть дрогнул, как огонёк свечи. Дохлый кот и пара здоровенных крыс из крысоловки.

Я сморщила для него нос:

– Не мог просто курицу купить? Надо, чтобы кто-нибудь опять наблевал на барьер?

Клоп скорчил такую гримасу, что наверняка лохи дали бы что-нибудь за показ такого мордоворота:

– Да щас! Курица денег стоит! А это халява! Да и не всё ли равно лохам?

Я вытряхнула падаль из мешка – Дар вспыхнул, согревая меня изнутри:

– Бедная кисонька, бедная кисонька… давай, поцелуй его!

Клоп удивительно лихо отмахнулся от дохлого кота, сиганувшего ему на грудь:

– Ах ты, мстительная стерва!

– Кис-кис, – позвала я труп, скорчив Клопу рожу в ответ. – В следующий раз не будешь мне таскать гнилую падаль. Лохам, может, и всё равно, а мне – нет, ясно?

– Уродина, – буркнул Клоп и отвалил.

На манеже под приторный вальс выделывалась Блондинка, а Горлодёр, перекрикивая восхищённый рёв лохов, трындел о Даме с Большими Буферами. А я оглядывала реквизит. Могло быть и хуже: кота, наверное, загрызли бродячие псы, голова у него болталась, зато были целы позвоночник и лапы. Ну что ж, покажем красивое.

С крысами красивое не вышло бы: их хребты перебиты дужкой крысоловки. Они заинтересовали разве что Тяпу. Моя милая псинка тыкалась в них носом, а я который раз думала: она чует запах или это просто привычка? Интересно… Впрочем, наверное, чует. Я чую – значит, и она чует. Правда, видимо, нюх у неё не такой острый, как при настоящей жизни.

Мы с Тяпой спокойно подумали, пока Блондинка заводила лохов своими формами. Потом послушали, как они ржут над Жирдяйкой, а она отругивается. Я не сомневалась, что у Жирдяйки настоящий талант и Горлодёр держит её в основном за ругань: Жирдяйка не была самой жирной тёткой в стране, хоть об этом и врали афиши. Просто так себе толстая. Здорово толстая, только не слониха и не бегемотица, как ей Горлодёр льстил. Но отбрить она умела без бритвы и зарезать – без ножа. Приятно послушать. Я даже пыталась у неё учиться.

Номер Бороды пришлось сильно сократить: какой-то гад из лохов швырнул в неё тухлым яйцом и здорово попал. Она удрала с манежа, рыдая от злости, под улюлюканье и восхищённые вопли лохов, а я подумала, что Жирдяйка бы сперва заставила скота провалиться сквозь землю.

Занятное существо Борода. Растительность на физиономии – как у мужика, а характер – слабее, чем у нормальной бабы. Дешёвка.

Из-за неё мне пришлось идти на манеж раньше, чем я хотела.

Горлодёр заорал: «Чудо природы! Клешня, ведьма и некромантка, со своей дохлой собакой!» Сколько раз его просила: говори «с мёртвой собакой», гнида. Нет, всё равно он говорил «с дохлой», да ещё и спорил: про зверя нельзя говорить «мёртвый», только про человека.

Как будто люди так уж намного лучше.

Да демон с ним. Я свистнула Тяпу, взяла мешок с дохлым котом – и мы вышли на манеж. Освещённый аж пятью фонарями. Где воняло пивом и старыми опилками, падалью, духами, потом и пудрой, а теперь ещё и тухлыми яйцами вдобавок.

Лохов в тот вечер набралось много, морд тридцать, может, даже тридцать пять. Клоп поставил дополнительные стулья. Но в этом, в общем, ничего необычного не было, дёрнуло другое: Дар, который на представлениях всегда еле тлел, тусклым красным огоньком, как угли под пеплом, вдруг полыхнул так, что жар ударил в щёки.

Дар развернул мою голову в нужную сторону – уже не как барометр, а как компас.

В первом ряду сидел юный лох, старше меня, быть может, на пару лет, а может, и не старше. Одетый как какой-нибудь нищеброд-приказчик из перчаточной лавчонки, но с невероятно аристократическим и невероятно красивым лицом. С бледным и надменным лицом. Пожирал меня ледяными серыми глазами.

Так на меня ещё лохи не смотрели.

Он не боялся и ничего такого… и на дурное любопытство это было не похоже. И уж точно не похоже на похоть – хотя и не бывало, чтоб меня резко хотел кто-то из балаганных зевак.

Изучать меня пришёл! Исследовать! Обалдеть.

А Дар на него реагировал как на опасное… и на требующее внимания. Страшное и притягательное. Незнакомо. Знак Судьбы?

Я встала прямо напротив него и показала ладони. Видишь, почему я Клешня, деточка? Потом щёлкнула пальцами Тяпе, чтоб она села служить. И исследователь тут же перевёл взгляд на мою собаку.

А я сказала:

– Тяпочка, дай дяде «здрасьте»!

И у этого тень улыбки появилась на лице. Он привстал со стула, чтобы пожать лапу моей мёртвой собаке. Такого я не припомню.

Тяпа завиляла хвостом. Лохи загоготали, но что с них взять.

– Смелый, – сказала я. – Ещё показывать?

Он улыбнулся чуть заметнее и кивнул.

Не хочешь говорить? Ладно.

И я устроила представление с дохлым котом. Как моя Тяпа гоняет эту дохлятину, у которой голова болтается, но она улепётывает, – а под конец я поставила кота в боевую стойку. Получилось плохо, потому что кот был несвежий и весь ссохся, но лохам хватило. Я чуяла Даром их отвращение, страх и любопытство, их обычные отвращение, страх и любопытство… но этот наблюдал, просто наблюдал – и у меня горела кожа от его взгляда.

Дар так жёг меня, что я вся горела, как фитиль. И понимала: что-то случится – и бабахнет.

Случился сущий пустяк: дурной лох из заднего ряда швырнул в меня дохлой вороной. В другое время я бы увернулась, но в тот момент Дар поймал дохлятину в фокус, а я выдала самый роскошный трюк за все месяцы в этом балагане.

Я им показала, как летает мёртвая птица. Сама удивилась, как чисто вышло.

Я почувствовала всю сложную механику её мышц и костей – и мне понадобились сущие мгновения, чтобы всё это расправить, взять под контроль и развернуть ворону в воздухе.

Что меня удержало от того, чтоб направить ворону лоху в морду? Только особая Божья милость, я думаю. Мне бы этого никто не спустил. Я спохватилась и выдернула Дар из бедной птичьей тушки, так что лох получил не клювом в глаз, а дохлятину на лысину.

Пока зеваки ржали над ним, красавчик встретился со мной взглядом – и сказал почти без звука, едва шевеля губами: «Жду у афишной тумбы». Из-за хохота, свиста и гвалта я ничего не слышала, но разобрала каждое слово.

Мы с Тяпкой убежали за кулисы, и я не вышла, хоть лохи и звали. Горлодёр раскланивался с ними, не стал меня возвращать: сообразил, что заставить летать труп вороны – тяжело, мне надо отдохнуть. Но я не пошла в фургон: мне надо было непременно всё себе объяснить.

Я накинула плащ и выскочила на улицу, а Тяпа за мной. Дождь почти перестал, но было очень темно, сыро и ветрено. Окошки в окрестных домах горели еле-еле, и фонарь у афишной тумбы еле коптил, но я разглядела красавчика.

– Что надо? – спросила я.

– Мэтресса Клешня? – сказал он. Голос у него был высокий, совсем детский. – Надо поговорить.

– Не мэтресса Клешня, а леди Карла, – сказала я. – Я дворянка. Не похоже?

Я думала, он впадёт в ступор от такого заявления, но услышала, как он усмехнулся в темноте.

– Тем лучше, – сказал он. – Меньше проблем. Вы поедете со мной.

– Не понял, что ли? – фыркнула я. – Я леди.

– Так и я леди, – сказал он насмешливо и печально. – У нас будет время познакомиться поближе, Карла. Пойдёмте к моему экипажу.

Вот так вот. В ступор впала я. Я уже чувствовала затылком дыхание Судьбы, чувствовала громадные перемены… и до сих пор дивлюсь, как у меня хватило духу спросить:

– С кем имею честь беседовать?

– С Виллеминой Междугорской, – ответила эта леди, но за миг до её ответа я уже знала.

* * *

Я думала, раз имею дело с принцессой, то меня приглашают в свою карету. Ничуть не бывало. Карета была наёмная, облезлая, запряжённая парой тощих городских кляч, с каким-то пропойцей на козлах. Этот тип, извозчик, даже не удосужился оторвать от козел зад, и я сама открыла дверцу.

Чтобы принцесса вошла первой.

В тот момент у меня это тяжело укладывалось в голове. Но Дар грел меня, не жёг, и это снова чувствовалось так, будто меня ведёт Судьба. Я понимала, что сейчас буду трепыхаться, потому что в любом случае не смогу всё это с ходу принять. Но понимала и полную безнадёжность этих трепыханий. Чуяла.

Виллемина села и вздохнула.

Я без спроса плюхнулась напротив, и Тяпка положила голову мне на колено. Виллемина отодвинула шторку, но всё равно было темно, как в ящике: я видела только профиль принцессы на фоне едва-едва освещённого оконца.

– Я бы хотела вас рассмотреть, – сказала Виллемина.

– Так в балагане-то, – сорвалось у меня не особенно почтительно. – Там было светлее.

– Там вы были… в сценическом образе, – по голосу мне показалось, что принцесса улыбается. – Можно спросить, Карла?

– Конечно.

Я удивлялась тому, как буднично я звучу. Панибратски. Светское общение никогда не было моей сильной стороной. Мне хотелось быть любезной, показать, что когда-то я получила приличное воспитание, но ничего не выходило: пара последних лет стёрла всё.

Я огрубела и одичала.

– Я слышала, для обрядов некромантам нужна кровь, – сказала Виллемина. – Но вы не режете рук…

Я усмехнулась:

– Ради вороны и дохлого кота? Мой Дар даже не воспринимает это как обряд. Ваше высочество, я научилась поднимать дохлых зверьков, когда мне было лет пять. Рано расцвела. Некромантки – большая редкость, но и особая сила… Простите за вульгарность, в определённые дни мне и для более серьёзных дел не нужна жертвенная кровь: крови и боли в достатке и так. В балагане я в это время пыталась улизнуть, не выступать… боялась. Чего-нибудь этакого.

Я думала, её взбесит. Аристократки не должны даже думать о вещах настолько телесных. Но Виллемина только кивнула.

– То есть вы по-настоящему сильны… вы убивали, Карла?

Я хмыкнула. Зло.

– Если я скажу «да», вы отправите меня на костёр, ваше высочество?

С одной стороны, я понимала, что терять мне уже нечего. С другой – если я ей нужна, пусть она сразу поймёт, с кем имеет дело. Мне не хотелось прикидываться – да я бы и не смогла долго прикидываться. И я коленом чувствовала, как напряглась Тяпка.

У меня даже мелькнула мысль: «Убью и сбегу». Останавливала дикая ненормальность ситуации: осенняя ночь, площадь рядом с трущобами, наёмная карета, некромантка из балагана уродов – и принцесса в мужском костюме.

И что интересно: мне и в голову не пришло, что она может врать, выдавать себя за принцессу, будучи пёс знает кем. Нет. Она была настоящая. Почему-то я это чувствовала, Даром чувствовала.

И через миг поняла, почему.

– Мой предок был некромантом на троне, – сказала Виллемина медленно. – Я выросла, читая и перечитывая его мемуары. Сама я – абсолютнейшая бездарь. До сих пор я была уверена, что Дар передаётся лишь по мужской линии… но мне кажется, что ваш Дар я еле заметно ощущаю, Карла.

Ого, подумала я и спросила:

– Зачем вы меня позвали?

Она стащила перчатку и дотронулась до моей руки. Я почувствовала, как дрожат её пальцы, – и Дар вспыхнул от её прикосновения.

– Мне нужна помощь, Карла, – сказала она. – Я случайно узнала о вас, сбежала, обманув охрану, я в беде. Мне кажется, что вам я могу доверять.

– Чем я могу помочь? – спросила я, хотя уже начинала понимать.

– Защити меня, – сказала Виллемина еле слышно.

Мне бы себя защитить, подумала я, но сказала:

– Мне надо поехать с тобой?

Это «с тобой» было моей последней проверкой.

– Да, – сказала Виллемина. – Тебе нужно что-то забрать из балагана?

– Жди, – почти приказала я и ровно таким же тоном приказала Тяпе: – Охранять!

Принцесса даже не шевельнулась. Я оставила её в карете под охраной мёртвой собаки и убежала в свой фургон.

Там горела свеча, воняло тухлыми яйцами, а Борода пыталась подогреть на жаровне кастрюлю с водой, чтобы отмыть волосы. Рявкнула на меня:

– Неужели нашёлся какой-то извращенец, которому приспичило переспать с Клешнёй?

– Пошла ты, – буркнула я. – Я занята.

Она ещё что-то говорила о моей омерзительности, но это уже не имело значения. Я вытащила из своего сундучка, из-под вороха тряпья Трактат Межи и Узлы Душ, сунула книги под плащ.

Больше я не взяла ничего.

Площадь у балагана уже была пуста, Горлодёр и Клоп погасили фонари, лохи разбрелись, кроме одного, который тискался с Блондинкой в закутке между фургонами. Я здорово порадовалась, что не нужно никому ничего объяснять.

Извозчик дремал на козлах.

Виллемина открыла дверцу, а Тяпка высунула голову, чтобы ткнуть меня носом. У неё не было языка, чтобы лизаться, и она бодалась, толкала меня головой, как кошка. Я потрепала её по спине, по позвонкам, скреплённым сложными бронзовыми шарнирами, и она, виляя хвостом, врезала Виллемине по руке, как розгой.

Принцесса не вскрикнула, только охнула – и не убрала руки.

– Прости, – сказала я. – Она не умеет рассчитывать, – и пихнула извозчика в бок.

– О! – вздрыгнулся он. – Чего изволите?

– На площадь Дворца, – приказала Виллемина. – Быстрее. Три кораблика старыми.

– Добрая барышня, – умилился извозчик и тронул с места лошадей. В темноте голос Виллемины выдавал её с головой, не помогал мужской костюм.

Я захлопнула дверцу.

– Для иностранки ты здорово говоришь, – сказала я. – Даже знаешь, как называют старые гербовые серебряные монетки. Откуда порядочной даме разбираться в таких низменных материях? Я не слишком люблю читать газеты, но, кажется, ты живёшь в Прибережье не больше года?

– Я наблюдательна, – сказала Виллемина. – Я тебе всё расскажу. Ты должна знать как можно больше.

– Будешь откровенна со мной – буду откровенна с тобой, – сказала я.

У меня отказали все тормоза. Дар жёг меня, как адское пламя, у меня горели щёки, пальцы, я понимала, что суюсь прямо в пасть Тем Силам, что Судьба тащит меня в пекло. Только вот при этом у меня не было моральных сил бросить Виллемину.

Впервые после смерти отца я встретила человека, хоть отчасти способного меня понять.

* * *

– Что за существо твоя собака, Карла? – спросила меня Виллемина по дороге. – Ни о чём подобном я даже не слышала. Это ведь не кадавр, я понимаю. Никакой поднятый труп так не может. Они способны двигаться быстро, но неуклюже… как тот бедный кот, которого ты гоняла по манежу. А этот скелетик ведёт себя как живая борзая… это какая-то ужасная пародия на борзую, но ведь она же хвостом виляет…

Ну как я могу это объяснить в двух словах?

– Это не кадавр. В этой штуке – душа живой собаки, – сказала я. – Моей любимой собаки.

– Ты умеешь оживлять? – поразилась Виллемина, но в её голосе я услышала недоверие.

Всё хорошо с чутьём у человека.

– Конечно нет. Никто не может оживить мертвеца. Но удержать душу, которая не хочет покидать мир, и дать ей возможность двигать труп – могу. Это тяжёлая магия и это запретное знание, ваше прекрасное высочество. Чернокнижие. За него сожгли короля Церла пятьсот лет назад. И меня убьют, если поймут, но никому и в голову не приходит. Они идиоты.

– А ты сумасшедшая, – сказала принцесса грустно.

– Просто не могу расстаться со своей собакой, – буркнула я.

– Настолько, что не боишься костра?

– Меня уже жгли, – сказала я мрачно. – Говорят, король ненавидит проклятых всей душой, я по лезвию хожу, а ты тащишь меня во Дворец, чтобы я тебя защитила. Да я вообще ещё жива только потому, что забавляла лохов в притоне. В трущобах ничего опасного по определению нет. Я там мелкая, грязная и не стою внимания. А вытащишь меня на яркий свет – и конец мне.

Виллемина вздохнула, как всхлипнула.

– Карла, – сказала она с тоской, – я думала, мы сможем помочь друг другу. Государь… с ним можно разговаривать, он разумен и добр… есть другие, много хуже… ты всё увидишь сама. Я клянусь, что могу спасти тебя от костра, но за это – будь со мной. Пожалуйста.

– Послушай… у тебя гвардия, вся армия Прибережья…

– Не надо, – сказала принцесса. – Ты позже поймёшь.

Я замолчала и пыталась слушать Дар. Дар ластился к Виллемине, лизал её, как языки пламени слизывают масло. Но у меня под рёбрами горело чувство страшной опасности, я вдумывалась, вслушивалась – и понимала: это опасность, грозящая принцессе, теперь – наша общая опасность.

Мне бы бежать, но я не могу.

Так же, как не могу расстаться с Тяпой.

Общая беда некромантов: их тянет к тем, кто ходит по краю.

Мы выехали на набережную. С верфи, освещённой тусклыми огнями, тянуло дымом, и ветер доносил оттуда глухое буханье парового молота. На рейде стоял королевский броненосец «Вестник Света», и его огни слабо светились в сырой тьме над морем.

Мы проехали биржу и несколько кварталов, где заводы стояли впритык друг к другу, – Виллемина задёрнула шторку, но всё равно было тяжело дышать от дыма и гари. Потом колёса нашей кареты загрохотали по булыжнику, а в щелях замелькали фонари: мы въехали в городской центр. Ещё через несколько минут грохот прекратился, карета плавно покатилась по торцовой мостовой Белого бульвара.

От близости Дворца у меня живот схватило. Тяпа меня пожалела, сунула нос между моих колен, добрая собака.

– Виллемина, – спросила я, поглаживая Тяпку по рёбрам, отделанным бронзой, – как я должна себя вести, чтобы меня не спалили сразу?

Принцесса коротко рассмеялась:

– Карла, в Междугорье «спалили» означает «узнали то, что ты хочешь скрыть».

– Надо же, – сказала я хмуро. – Так что делать, чтобы они не узнали?

Виллемина покачала головой. В мелькающем свете её лицо, тонкое, острое и чистое, было ужасно похоже на старинную миниатюру на эмали, изображающую эльфа.

– Я сделаю тебя моей камеристкой, – сказала она. – И ты получишь полное право делать то, что сочтёшь нужным.

– Ты поверила, что я дворянка? – я даже улыбнулась. – Если что, у меня есть родословный лист с выпиской из церковной книги.

– Это неважно, – сказала Виллемина нетерпеливо. – Мне всё равно. Я сообщу двору, что ты аристократка, и пусть проверяют, как хотят. Ты отважна. Мне этого страшно не хватало – отважного союзника. Я тут одна.

– Я думала, у принцесс фрейлины… – заикнулась я.

– Шпионки, – коротко ответила Виллемина.

Карета замедлила ход.

– Площадь, дамы, – объявил кучер.

Даже открыл дверцу и откинул ступеньку. Три кораблика вызвали у него приступ галантности.

Виллемина сунула деньги мне в руку:

– Отдай ему, я устала.

Расточительно, подумала я, отдавая кучеру три монеты. Какие у нас с ходу странные отношения с моей сеньорой. Какая у меня странная сеньора.

– Виллемина, – сказала я, – я забыла муфту.

– Туда ты прячешь и руку, и собаку? – улыбнулась принцесса. – Не беспокойся. Муфта – это наша самая малая проблема.

Площадь Дворца была ярко освещена – фонари горели по кругу, горели окна Дворца, светился ряд окон в здании Большого Совета – и совершенно пуста. Только королевские гвардейцы стояли на часах около парадного входа во Дворец, как раскрашенные истуканы. Я подумала, что холодно им, должно быть: с моря дул резкий ледяной ветер, здесь он был, кажется, холоднее, чем в предместьях и трущобном квартале.

Виллемина проскользнула мимо парадного входа, держась в тени, и вошла, видимо, в двери для прислуги. Её ждали в швейцарской.

Я чуть задержалась между дверями и услышала, как немолодая тётка ворчливо сказала: «Ваше высочество припозднились и заставили меня раскаяться в том, что я отпустила ваше высочество в город без охраны…» Мне не хотелось заходить, но Виллемина окликнула:

– Карла!

Я вышла на свет. Это было мучительно. Тяпка спряталась за мои ноги, а я сама с наслаждением спряталась бы за ноги Виллемины, если бы могла.

Мне стоило большого труда стоять прямо и не прятать глаз. Чтобы успокоиться, я всех тут рассматривала. Статную тётку с седыми буклями, тремя подбородками и синим бантом фрейлинского шифра на плече роскошного тёмно-синего платья из саранджибадского шёлка. Двоих мрачных бойцов, одетых как светские франтики, – но светленькие сюртучки не скрывали ни выправки, ни мускулов. Дежурного швейцара, важного, как губернатор небольшой провинции. И они все перевели укоризненные взгляды с Виллемины на меня – и их взгляды сделались даже не осуждающими, а обалдевшими.

– Ваше прекраснейшее высочество, – сказал боец, взяв себя в руки. – Вы понимаете, что это за… особа с вами?

– Да, – сказала Виллемина таким голосом, что вокруг иней осел. – Эта леди – некромантка. С этого вечера она состоит при мне. Довольно разговоров. Переодеваться и ванну для меня и этой леди, горячее молоко для нас обеих в мой будуар.

– Ваше высочество ожидают в будуаре, – сказала фрейлина.

– Благодарю, понятно, – сказала Виллемина. – Переодеваться, ванну, горячее молоко в малую гостиную. Пойдёмте, Карла.

Я любовалась. И когда она меня позвала, я сделала Тяпке жест и пошла за Виллеминой с видом правильной аристократки. Придерживая короткий подол своей юбки. Задрав подбородок. Чувствуя Дар как волну огня.

– Скелет! – охнула фрейлина.

Виллемина обернулась.

– Оливия, – сказала она, – будьте любезны держать себя в руках.

Сзади замолчали. Дали нам подняться по лестнице, застеленной синей ковровой дорожкой, мимо мраморных статуэток морских дев. Анфилада залов уходила в подсвеченный газовыми рожками сумрак, казалась высокой, как храмовые своды, а своды отражались в зеркальном паркете.

И мы отразились в громадном зеркале. Виллемина, которая сняла шляпу, и волосы цвета солнечных лучей рассыпались по плечам, а рядом я: кожа обветренная, как у рыбачки, ничего с этим не сделать; горбатый нос – троим Творец не донёс; глаза светлые, скорее рыжие, чем карие. Без шляпы; торчащие чёрные кудряшки – воронье гнездо, мука их расчёсывать. И мы одного роста… Тяпка подошла и тоже заглянула в зеркало – и Виллемина её погладила.

Спросила меня:

– А она чувствует прикосновения?

А Тяпа завиляла хвостом и всей спиной, ткнулась носом в её руку… Виллемина, наверное, и Тяпу грела, как и меня. Капля Дара в её крови… со стороны незаметно, но проклятые её чувствуют. И мёртвые чувствуют.

– Твои – да, – сказала я. – У тебя были интересные предки.

Виллемина усмехнулась и тут же стала серьёзной.

– Карла, – сказала она, – скорее всего, меня ждёт муж. Принц Эгмонд. Именно он здесь моя главная беда.

– Ого, – я аж присвистнула, и Тяпка насторожилась. – Ты хочешь, чтоб я защитила тебя от наследного принца?

– Да, – сказала Виллемина просто.

– Ничего так, – кивнула я. – Спасибо, что не от Господа Бога. Я постараюсь, Вильма. По крайней мере, пока меня не сожгут.

Ещё одна проверка. И Виллемина улыбнулась:

– Так меня и называй. И не думай, что я буду плакать в сторонке, когда нужно будет сражаться. Но мне очень нужен друг, тот, кто прикроет спину. Ты.

– Порядочные принцессы в таких случаях заводят конфидентов, – сказала я.

– Я не порядочная, – сказала Вильма. – У меня будет конфидентка.

И мы пошли туда, в тёплый сумрак, откуда пахло тающим свечным воском, духами, пудрой и затаившейся смертью.

* * *

Как его высочество выглядит, я знала из рисунков в газетах – вернее, думала, что знаю. Газетчики его высочеству льстили: в натуре он был мелкий.

Правда, телом Эгмонд был тот ещё кабан: видно, что в свои двадцать лет любил пожрать и ни в чём себе не отказывал. И морда была вполне ничего себе, с медальным профилем. Но внутри он был мелкий, чувствовалось с ходу, с порога. Я даже подумала по инерции: лох как лох.

Вдобавок стати у него были кабаньи, а голос тонкий и пронзительный. С другой стороны, даже самые матёрые кабаны визжат, всё закономерно… Только вот на парадах не покомандуешь: несерьёзно.

Но Дар в его присутствии встал внутри меня стеной огня. Я уложила его волевым усилием, холодом разума – приказала себе наблюдать, а не действовать.

Эгмонд сидел в кресле лицом к двери и отшвырнул кресло, когда мы вошли. Глаза кровью налились, как у кабана. Он заорал:

– Где ты шлялась?! – и дал петуха, но, видимо, думал, что звучит очень грозно.

– Я уходила по делам, – сказала Виллемина. – Ваше высочество меня очень обяжет, если позволит мне принять ванну и переодеться.

– Я спросил, где ты шлялась, девка! – взвизгнул принц и подался вперёд так, что я испугалась за свою принцессу. – С кем?!

– Эй, – сказала я. – Со мной.

В этот момент Эгмонд меня увидел и поразился. Само моё присутствие и то, что я ещё и говорю что-то, его потрясло до глубины души. У него морда вытянулась и рот приоткрылся, и это так уморительно выглядело, что Виллемина усмехнулась.

А я вышла вперёд и отодвинула её за спину. Я Даром чувствовала, как рычит Тяпа: она не умела рычать вслух, только мелко дрожала от ярости. Я её мысленно придерживала на всякий случай – чтоб не кинулась.

Эгмонд взял наконец себя в руки и возмущённо спросил:

– А ты кто такая? Что это… Откуда эта бродяжка?!

– Я некромантка, – сказала я и сунула к его носу ладонь, точно как лоху на представлении.

Он отшатнулся.

– Она моя камеристка, – сказала Виллемина.

Эгмонд отдулся не как кабан, а как бык, который роет копытом.

– И как ты посмела её сюда привести? – спросил он у Виллемины, потому что со мной разговаривать было, конечно, ниже его достоинства.

– Простите, ваше прекраснейшее высочество, – сказала Виллемина. – Мне очень хотелось, чтобы у меня была камеристка-некромантка. Я не капризна, но это желание вы можете считать моим капризом.

Между тем Эгмонд смотрел на меня и потихоньку сдувался. Сдувался и сдувался и в конце концов сказал почти спокойно:

– Ты не смеешь выбирать себе свиту. Это вообще не женское дело, тем более – не твоё, не подобает принцессе. Я не хочу, чтобы рядом с тобой была эта тварь.

– К моему величайшему сожалению, – сказала Виллемина, – я буду вынуждена настаивать. Завтра с утра я обращусь с просьбой к государю.

– Думаешь, отец позволит тебе тащить всяких потаскух во Дворец? – хмыкнул Эгмонд. – Удивляюсь, где ты её нашла. По каким притонам шастала. Принцесса Междугорская. Кошмар. Недаром матушка была против этого брака.

В голосе Виллемины прозвучала улыбка:

– Видите, ваше высочество, как мудрейшая государыня была права и как прискорбно заблуждался государь, не прислушавшись к её советам? Молю вас, не повторяйте этой печальной ошибки, прислушайтесь к пожеланиям вашей жены.

– Змея, – буркнул Эгмонд. – С тобой невозможно разговаривать. Матушка была права: вся ваша династия…

– Что? – переспросила Виллемина, подняв бровь.

– Ничего! – огрызнулся Эгмонд. – Будешь разговаривать с отцом.

И вышел из будуара. Мы слышали, как он почти бежит по всей этой длинной анфиладе покоев, топоча, как целый табун.

Виллемина повернула меня к себе за плечи, глаза у неё горели, она улыбалась – и Тяпка, которая учуяла этот жар, принялась скакать вокруг нас, виляя хвостом. Виллемина схватила с зеркального столика плетёный шарф и принялась махать перед мордой Тяпки:

– Взять! Тяпа, взять!

Моя собака немедленно вцепилась – и принцесса принялась играть с ней шарфом, будто какой-то старой тряпчонкой:

– Отда-ай! Моё! Отда-ай!

А Тяпка и рада стараться! Скользила по паркету, но твёрдо встала на ковре у туалетного столика, мотала головой, виляла хвостом и жалела только, что не может всласть порычать.

Виллемина хохотала и меня насмешила.

– Вы порвёте! – ржала я. – Тяпка, отдай!

– Взять! Взять! – веселилась Виллемина и в конце концов бросила шарф собаке.

И Тяпа немедленно начала его трясти и мотать, как пойманную крысу. А моя принцесса обняла меня.

– Карла, – сказала она, – дорогая моя ведьма, ты понимаешь, что вместе мы можем выжить?

Она вся горела. Если она и не чувствовала свою проклятую каплю, то я – в полной мере.

– Ага, – сказала я. – Две ведьмы – это сила. Ты хоть понимаешь, что играешь с огнём?

– Играю, – кивнула Виллемина. – Мы будем играть в паре – и мы должны выиграть. Ставки большие. Понимаешь?

– Кто-то идёт, – сказала я. – Кто-то сравнительно безопасный.

– Кто-то из фрейлин, – отмахнулась Виллемина.

– Костюм, ванна и молоко для вашего высочества, – сказали из полумрака.

– Наконец-то, – улыбнулась моя принцесса.

– Между прочим, – сказала я, – ты умеешь проверять пищу на ядовитость, ваше прекрасное высочество?

Виллемина захлопала в ладоши:

– О Карла, я в тебе не ошиблась! Молоко сюда! Будем учиться прямо сейчас.

Где-то в глубине дворцовых покоев гулко и звонко пробили часы. Три – час петухов, но сумрак стоял за окнами плотной стеной, будто и не ждал рассвета.

* * *

В ту ночь мы спали в постели Виллемины, а Тяпка устроилась у нас в ногах. Я просто не могу представить себе более чуткого часового, чем мёртвая собака: она никогда не спит, она всегда начеку. Не знаю, насколько ослабло Тяпино чутьё, но отлично знаю, насколько далеко и точно она чует Даром, моим Даром.

Мы обе выспались той ночью. Но успели немало друг другу сказать перед тем, как заснуть.

– Эгмонд меня боится. И ненавидит, – сказала моя принцесса. – Он не бьёт меня только потому, что этого не одобрил бы его отец, но он дважды вывихнул мне кисть за этот год. Он мечтает от меня избавиться.

– Как же он ухитрился на тебе жениться? – спросила я.

Я ещё плоховато представляла себе, как всё это устроено на самом верху. Я воображала себя страшно циничной, но Виллемина объяснила мне, насколько я наивна. Что жизнь детей королевских домов – разменная монета в политических играх их родителей. Прибережье надеялось на военный союз с Междугорьем против вечно строящих злобные планы соседей… но отцу Виллемины и нуждочки нет. Его интересовали торговые пути, южные моря, товары с Чёрного Юга и с Юго-Востока… но чуть не сразу после свадьбы он резанул, что не станет воевать за чужие интересы. Междугорье воевать не любит… А наш государь Гелхард, оказывается, боится сильных соседей, которым нужен выход к морю.

И Виллемина не принесла прибережному двору ожидаемых выгод. Зря привезли с севера злую ледяную девицу, умную и дерзкую, как парень в юбке. Ради неё Эгмонду пришлось отказаться от старшей принцессы с Трёх Островов, глупенькой и весёлой пышечки, рыжей и розовой, которую на всех портретах изображали с низким декольте, прикрытым только прозрачным тюлем. С тех пор Эгмонд был уверен, что Виллемина разбила ему жизнь вдребезги.

Государыня принца в этом убеждении поддерживала – и они оба считали, что брак принца нужно переиграть. Средства их не особенно смущали. А государь считал, что всё это глупости и блажь. Именно поэтому Виллемина была ещё жива.

– Государь умён и хитёр, – рассказывала моя принцесса. – Он уже несколько лет балансирует на лезвии. Даже свадьбу Эгмонда со мной использовал – и пугает перелесцев моими родственниками, намекает на тайные договорённости… Но он очень болен. А Эгмонда ты видела.

– Похоже на безнадёгу, – сказала я.

Виллемина обняла меня, заглянула в глаза:

– Карла, беда в том, что я люблю Прибережье. Я уже принцесса Прибережья. Я союзник короля Гелхарда. Я знаю, что делать… но меня не станут слушать. Ох, ладно. Мне надо выжить, а там… там поглядим.

Она быстро заснула. Её отпустило. А я ещё довольно долго смотрела в темноту её роскошной спальни.

* * *

Я проснулась рывком: меня просто подбросило на постели. Тяпка, лежавшая рядом со мной, удивлённо подняла голову, а меня прошило ужасом, как молнией.

Виллемина листала Узлы Душ.

– Вильма, что ты делаешь?! – заорала я шёпотом. – Не трогай, не надо тебе туда лезть!

Моя принцесса посмотрела на меня и улыбнулась:

– Взъерошенный птенец! Ты очень забавная, Карла, и милая спросонья. Не волнуйся, ничего не будет. Я читала записки Дольфа Некроманта и умею обращаться с такими текстами. Но это же подлинник?

– Да, – сказала я сердито. – Всё равно не трогай без разрешения. Тем более – эту.

– Трактат Межи я читала, – очень просто, будто о модном романе, сказала Вильма. – Не ругайся, пожалуйста. Я даже пробовала… совершенно безрезультатно. Не отзывается.

Я забрала у неё книгу и положила на столик рядом с постелью.

– А порядочные принцессы…

– Читают наставления по этикету? – Виллемина рассмеялась. – Мы уже договорились, что я непорядочная. Лучше скажи: как к тебе попала эта рукопись? Это же нереальная древность, да ещё… У меня в голове не укладывается, как она могла сохраниться.

– Мне надо было вчера тебя предупредить, – сказала я. – Тяпка охраняет эти книги от всех, но она не будет охранять от тебя… кто бы мог подумать, что ты такая любопытная!

– Ты не ответила, – напомнила Виллемина.

– Я думаю, кто меня зашнурует.

– Не отвлекай меня.

Я вдохнула.

– Хорошо. Ты выпытала. Это вправду рукопись Церла Чернокнижника. Подлинник. Ей больше пятисот лет. И она хранилась в нашей семье. Угадай почему!

Виллемина села.

– Ох… Карла… не может быть.

– Может, – сказала я безжалостно. – Это Судьба, Промысел или даже Те Самые подстроили. Наш государь Церл заключал договор с Теми Силами, он просил долгого правления, а заплатил тем, что у него не будет наследника по прямой. Но дети у него были, бастарды. Твой предок – Дольф, Вильма, а мой – Церл, это правда. Говорить об этом нельзя, Церл проклят Святым Орденом на вечные времена, его имя вымарано из летописей, о нём при дворе не упоминают. Я ничего не забыла?

Виллемина покачала головой.

– Ты всё верно помнишь. И ты – королевской крови.

Я взяла её за руки.

– Вильма, я сейчас скажу тебе кое-что… не приказывай сжечь меня за это. Я думаю, все некроманты мира – королевской крови. А все королевские династии… Уф… как тяжело ворочать языком… Понимаешь, на заре времён, когда только зарождалась королевская власть… как думаешь, кто был самым могущественным и ужасным?

Виллемина задумалась.

– Святые наставники говорят, что сначала все короли были с благодатью, – сказала она. – Но мне кажется, что благому государю тяжело уцелеть и сохранить трон… быть может, ты и права. С другой стороны, род Путеводной Звезды, мне кажется, без Дара вообще. И без королевского Дара, и без проклятия, пустой. Ты что-нибудь почувствовала, когда разговаривала с Эгмондом?

– Нет, – сказала я. – Но это ещё ничего не значит. В любом роду такое бывает. У дедушки даже намёка, даже искорки Дара не было. А у отца – только блик, чуть заметнее, чем у тебя. Притом что в нашем роду – ты сама понимаешь.

– Звучит убедительно, – кивнула Виллемина. – Но нельзя ничего ни доказать, ни опровергнуть, ведь в летописях может и не быть никаких указаний… или короля-некроманта постараются не упоминать, как Церла.

– Короля с настолько сильным Даром, что это сразу заметно, – уточнила я. – А если чуть-чуть, то никто и не догадается. И останется он в веках как Отважный, Сильный или Грозный, потому что совсем эту каплю не спрячешь… Скажи: куда мне положить книги, Вильма? Я боюсь оставлять их без присмотра здесь, где кто-то может догадаться, что за тексты… как ты.

– Это просто, – улыбнулась моя принцесса. – Запрём в ларец с драгоценностями из моего приданого. Смотри, вытащим футляры, положим книги, а украшения – поверх. Если вор сломает замок, он, я думаю, заберёт бриллианты.

Когда мы заперли книги секретным замком и Виллемина спрятала ключ, у меня немного отлегло от сердца.

Действующая камеристка Виллемины, та самая леди Оливия, распорядилась, чтобы мне помогли одеться как подобает, – и вышло представление не хуже, чем в балагане. Ко мне приставили нервную девицу, которая упала в обморок при виде Тяпы. Леди Оливия и стайка фрейлин привели бедняжку в чувство, она увидела мою клешню – и снова отъехала.

– Глубокоуважаемая леди, – сказала я тогда, – нельзя ли отыскать среди прислуги кого-нибудь покрепче? Костюм, который мне принесли, прекрасен, но зашнуровать корсет сама я не смогу, а выйти в рубашке будет слишком смело.

Оливия побагровела и фыркнула: спорить с такой, как я, ей было фи. Кажется, она надеялась, что уже к вечеру ноги моей при дворе не будет.

– Повернись ко мне спиной, Карла, – смеясь, сказала Виллемина. – Я тебя зашнурую. Могу это сделать, совершенно не роняя достоинства.

– Я бы не сказала, ваше высочество, – заметила Оливия.

– А в ваших услугах мы больше не нуждаемся, – сказала Виллемина и отослала её жестом, как горничную.

Оливия и выводок фрейлин удалились, пытаясь одновременно выглядеть и почтительно, и обиженно, а мы остались.

Так принцесса зашнуровала некромантку – и обе хихикали в процессе.

* * *

Мы не вышли к завтраку. У нас продолжалось сплошное веселье, мы наелись булочек с джемом, а пили не молоко, а кавойе – модную новинку с Чёрного Юга. Виллемина научила меня добавлять туда взбитые сливки, мы выпили по паре чашек. Я впервые за целый год наелась с утра и чувствовала себя блаженно. Дело слегка портило только зелёное платье, которое мне догадались принести: цвет совершенно не тот, что нужен бы, и сидело плоховато.

Я сильно похудела. И хоть платье делалось по модной картинке, всё равно я смотрелась как ведьма из баллады: тощая, черномазая, в зелёном. Как Адарика из Дремучего Леса.

Без муфты.

Но Виллемину это нисколько не тревожило.

– Пусть привыкают, – говорила она, улыбаясь. – К тебе, к твоей ладони, к тому, что ты моя. И с зелёным платьем здорово вышло. Мне тоже надо было надеть зелёное.

И к моим неприлично коротким волосам Виллемина приколола веточку плюща из зелёного шёлка. Я смотрела на себя и думала, что отец бы порадовался: я выгляжу настолько хорошо, насколько вообще могу. Вот тут-то за нами и пришли.

Оливия сообщила, что её высочество желает видеть государь.

Я посмотрела на Вильму, а она чуть кивнула:

– Да. Ты пойдёшь со мной. И Тяпу возьми.

Я щёлкнула Тяпе пальцами. Я уже верила Виллемине. Но коленки у меня тряслись, а новые туфли оказались слишком тесными. Мне хотелось всё время обдёргиваться, поправлять всё, было ужасно неловко в этих туфлях, в зелёном платье, с Даром, который лежал пеплом всё утро, а сейчас начал потихоньку разгораться, – и я рассердилась на себя. На свою девчоночью слабость и трусость. И сработало: злость вздёрнула мне подбородок, выпрямила спину, а Дар ощущался как огненные доспехи.

Здесь всюду были наши враги.

Повоюем.

Дворец кишел челядинцами и прислугой. Лакеи торчали на каждом шагу. Мне казалось, что они попадаются на пути нарочно, чтобы церемонно поклониться. В нишах стояли королевские гвардейцы. Сновали фрейлины. Кроме того, в больших гостиных сидели просто толпы всякого народу, и тот народ вёл себя совершенно бесстыдно: вскакивали и глазели. Один молодой лох… то есть аристократ прямо пальцем показал на Тяпку. Как в порту. Я с трудом удержалась, чтобы не показать ему язык, но нос сморщила: как ты ко мне, так и я к тебе, не воображай. А одинаковые тётки в невероятно модных платьях – печатный шёлк из Златолесья – одинаково вскочили и выдали хором:

– Ай-ай-ай, душенька, нельзя же так!

Я на них посмотрела и сделала ручкой – и они сели. И я добила:

– Можно. Её высочеству – можно. Ясно?

У них чуть глаза не повыскакивали. А Вильма сжала мне правую руку – и я поняла, что всё идёт правильно. Теперь надо было только не испортить всё в покоях у государя.

Стоило только войти в его покои, как запах смерти чуть с ног меня не сбил. Я Даром услышала, как заскулила Тяпка.

Нет, на самом деле пахло пачулями, живыми цветами и ароматическим воском. Даже запах лекарств почти не ощущался. Но у меня внутри головы воняло смертью, тяжёлой, грязной смертью, так, что дышать было больно. Наверное, это у меня на лице нарисовалось, потому что Виллемина сказала:

– Теперь понимаешь?

Она знала. И ей было по-настоящему грустно от этого.

Виллемина приоткрыла дверь в кабинет и спросила:

– Вы позволите войти, государь?

– Малютка! – отозвался весёлый голос. – Я жду тебя, малютка. Собираюсь браниться. Входи сейчас же.

И от этого весёлого голоса у меня горло перехватило. Я поняла Виллемину.

Король Гелхард не столько сидел, сколько почти лежал в очень глубоком кресле, с подушкой, подложенной под спину. Ему газетёры тоже льстили, но в другом роде: раньше он наверняка был просто великолепен. Высоченный красивый мужчина с тем самым чётким профилем, крючковатым носом, как соколиный клюв, который всё Прибережье знало по монетам и гравированным портретам на бумажных деньгах. Только сейчас красота уже давно пропала.

Он весь ссохся, как мумия. Был коричнево-жёлтый, восковой. Когда-то прекрасные кудри поседели и поредели. Но взгляд…

Глаза у него были удивительной, уже нездешней какой-то ясности. И он улыбался ртом, похожим на шрам.

Вильма присела рядом с его креслом на низенький пуф, а я встала за её плечом. Тяпа села у моей ноги и внимательно принюхивалась, будто душу государя обнюхивала. А государь разглядывал нас, но его взгляд меня не злил.

С любопытством смотрел. Поражённо, да. Но без злобы.

– Вот, значит, куда бегала нехорошая девочка, – сказал король. – Одна, ночью, без охраны, в трущобы… Тебе следовало бы сто раз написать в прописях «я никогда больше не буду сбегать и рисковать». А ещё лучше – вышить это на платке и носить с собой.

– Это ведь жестоко, государь! – жалобно сказала Виллемина. – Я вышивать не умею.

– Не будь я милостив, – сказал король, щурясь, – казнил бы тебя страшно, малютка: заставил бы обучиться вышивать букеты саранджибадским шёлком. И твои исколотые пальцы очень порадовали бы мою обожаемую супругу. Но так и быть, прощу тебя, если обещаешь не повторять таких выходок.

– Они мне больше не понадобятся, государь, – сказала Виллемина. – Я нашла того, кого хотела найти.

– Так представь мне, наконец, своего найдёныша, – и король даже чуть улыбнулся мне.

– С позволения государя – леди Карла, – сказала моя принцесса.

– Леди? – удивился король.

– Из дома Полуночного Костра, – сказала я. – Не самый богатый дом, государь, но древний. У меня есть родословный лист. Я сирота, нищая, но леди.

– Леди… – задумчиво повторил король. – Это хорошо, что леди. Наши дамы считают, что простолюдинка – это что-то ужаснее, чем некромантка… Это у тебя златолесская борзая? – и чмокнул моей собаке, как охотник, который зовёт борзых собираться в свору.

Тяпка даже подалась вперёд и завиляла хвостом. Я поразилась и присела. Низко.

– У вас блестящие познания, государь, – сказала я. – Я сама долго не знала, какой Тяпа породы. Я думала, она помесь. Она же такая маленькая… наши борзые или междугорские волкоборцы рядом с ней просто громадины…

– В молодости у меня были такие, – сказал король мечтательно. – Отец выписал. Моя любимая собака была именно такая… златолесская малявка. Ласковая, смешная… умница. Редкая порода, сразу узнал: щипец такой длинный, тонкий, горбатая спина, да весь скелет… она самая, не перепутаешь. Почти вдвое мельче приморской борзой. Я слышал, их очень любят дамы Златолесья. Собачка некромантки, да… ты так искусно и точно её движешь, что мне даже показалось…

– Вам не показалось, – сказала я.

Король поднял глаза на меня:

– Вот даже так?

Я вздохнула.

– Не могу же я вам врать, государь.

– Я тебя верно понял? – король чуть нахмурился. – Ты что ж, как… как один негодяй в древности, скажем так, привязала живую собачью душу к скелету? Ты не только некромантка и проклятая, но и чернокнижница?

Я не видела лица Виллемины и успела испугаться – но только на миг.

– Вы завидуете мне, государь? – спросила Виллемина.

Бедный Гелхард аж закашлялся. И любой бы от неожиданности поперхнулся.

– Завидую? – переспросил король, когда отдышался. – Что ты мелешь, малютка?

– Я жду, что вы поздравите меня, государь, – продолжала Виллемина безмятежно, с улыбочкой в голосе. – Скажете, что у меня будет самая полезная и удивительная камеристка в стране. Надёжнее, чем рота гвардейцев, – она протянула руку назад, взяла мою клешню и погладила ладонь. – Она – мой вассал и подруга, я за каменной стеной. Мимо Дара не пройдёт ни один злоумышленник, государь. А собака Тяпа… разве вы не видите, как Карла искусна? Да, чернокнижница. А что, чернокнижие хуже, чем дипломатия и внешняя разведка?

Озадачила Гелхарда.

– Вероятно, я безнадёжно старомоден, – сказал он с этакой скептической усмешкой. – Я помню, что меня помазал и короновал Святой Орден и во время коронации я отрёкся от сил зла. Меня учили, что проклятых вообще не должно быть в государстве… во всяком случае, с ними надлежит бороться, как с опасными тварями. Я вижу, что был чрезмерно снисходителен.

Мне очень захотелось исчезнуть. Срочно вернуться в балаган, где меня считали опасной, но ручной тварью. Но Виллемина держала меня за руку – и я вышвырнула страх из души.

– Скажите, прекраснейший государь, – лукаво и нежно мурлыкнула моя принцесса, – вы надёжно отреклись от сил зла? Утешьте свою малютку, скажите мне, что не лгали, не лжесвидетельствовали, не убивали… что трон ни разу не заставил вас поступиться заповедями. Уверьте меня в этом, и я буду гордиться, что Прибережье святее Святой Земли. Вы ведь – благой государь?

– Бедный Эгмонд! – рассмеялся король и закашлялся, держась за грудь. – Подай мне бокал, малютка, в груди болит… Какова, а? Сокрушительница основ! Пожалуй, моему сыну будет непросто с тобой договориться.

– Он и не попытается, – сказала Виллемина грустно, подавая питьё. – Но вы ведь можете меня выслушать, государь? Вы ведь понимаете, что быть королём и быть настоятелем монастыря – это очень разные роли? Я не благая. И мне кажется, что все силы, которые в принципе могут быть полезны короне, должны служить короне. Тёмный венец моего предка охраняет Междугорье, как незримый щит… а вы отказываетесь от такого щита.

Король только головой покачал.

– Ты искусительница, малютка, – сказал он странным тоном, с какой-то труднопереводимой усмешкой. – А я-то спорил с роднёй государыни, уверяя, что тёмный Дар давно угас в твоём роду… Ты так совершенна телом, что и не скажешь…

– У меня нет Дара, – горестно сказала Виллемина. – К сожалению.

– Это правда, леди чернушка? – спросил Гелхард у меня.

Снова меня поразил, но теперь я была уже готова к любым неожиданностям.

– Почти нет, – сказала я. – Еле заметный отблеск. Но этот отблеск отлично дополняет мой Дар, государь. И, знаете, я очень не завидую тому, кто рискнёт хотя бы огорчить её высочество.

Кажется, я это очень внушительно сказала. Король выслушал, приоткрыв рот, будто хотел перебить, но не стал. А Виллемина рассмеялась:

– Вы видите, государь? Я всё сделала правильно. Мы с Карлой всё сделали правильно.

– Да уж… – протянул король. – Ты своеобразно относишься к выбору свиты, малютка. Государю Междугорскому повезло, что ты не родилась парнем: ты, вероятно, набрала бы Большой Совет из некромантов…

– Да, государь, – сказала Виллемина. – Я бы взяла ко двору всех некромантов, которых нашла бы в королевстве. Я бы привечала их как добрых друзей и полезнейших слуг короны, дала бы им придворные должности и дворянство тем, кто оказался бы простолюдином. Я бы давала им деньги, я бы устраивала их браки, как устраивают браки герцогов крови, я бы учредила академию некромантии наравне с академиями алхимии, механики, небесных сфер и других естественных наук. Я бы поставила проклятие на службу свету – и мои подданные спали бы совершенно спокойно, потому что немного бы нашлось безумцев, которые рискнули бы пересечь границу моего государства с недобрыми целями…

Гелхард слушал и качал головой, но в глазах у него вспыхнули искры. Мне было жаль, что он пустой, что он не чувствует, – но он, похоже, всё-таки что-то чувствовал или просто воображал всякие ужасные и величественные картины. У него даже бледный румянец появился на восковом лице.

– Какой огонёк в тебе горит, малютка… Но это ведь невозможно! Ты не представляешь силы общественного мнения. Адская королева, а? Тебя бы одинаково ненавидели соседи и твои собственные подданные…

– Моего предка это не остановило, государь, – весело возразила Виллемина.

– Тебя отлучили бы от Ордена!

– Моего предка не посмели отлучить.

– Тебя пытались бы убить все: родственники, друзья, истово верующие, аристократы-патриоты…

– Меня охраняли бы некроманты, государь. В их силу я верю.

Король развёл руками.

– Ты ведь понимаешь, что это невозможно, малютка? Ты девушка, совсем юная девушка… кто тебе позволит… невозможно.

– Думаю, моему предку говорили, что это невозможно, все кому не лень, государь, – сказала Виллемина.

– Мне жаль, что ты молчала об этом раньше, – сказал король со вздохом.

– Раньше вы не стали бы меня слушать, государь, – сказала Виллемина. – Ведь, зная, что я собираюсь найти некроманта и взять его в свиту, вы бы заперли меня, не так ли?

Король кивнул.

– Когда не видишь некромантов, они страшнее, государь? – спросила моя принцесса.

– Шалунья, – сказал король грустно и нежно – и вдруг обернулся ко мне. – Леди чернушка, – сказал он, – долго мне осталось? И не смей лгать своему королю.

– Дни, – сказала я.

Надо было соврать. Но с языка не пошло. И я почувствовала, как вздрогнула моя принцесса, а Гелхард только усмехнулся. Не было у него в лице и тени страха, только беспомощность, как всегда у человека перед лицом Судьбы.

– А что, – спросил он неожиданно весело, – твоя про́клятая наука может мне чем-то помочь, леди чернушка? Только не вздумай привязывать к трупу мою душу, она и так привязана к трупу уже много месяцев, я устал.

Тяпка сделала к королю пару осторожных шажков – и он потрепал её по морде, как охотник живую собаку. И я присела на корточки рядом с его креслом.

– Я могу, – сказала я. – Я могу вас отпустить, государь, если будет нестерпимо больно. И ещё… я не имела дел с существами из Сумерек… я их побаиваюсь… но, если вы захотите, я решусь. Я призову их – и вы уйдёте в Сумерки, а не в свет. Останетесь здесь… сможете беседовать с живыми… с Виллеминой… если вам надо ради страны…

Король поднял высохшую руку и ущипнул меня за щёку:

– Спасибо тебе, леди некромантка… только мне это не подходит. Я уж верно старый и замшелый консерватор, я – как тот старый пёс, которого не выучишь новым трюкам… Я не могу это всё принять – пусть идёт, как идёт. Вручаю себя Творцу… но тебе, малютка, – сказал он, обернувшись к Виллемине, – мешать не стану.

– Вы можете помочь, государь, – сказала я. – Приказать Эгмонду слушать её высочество…

– Эх, леди чернушка! – улыбнулся король. – Мужчину можно заставить слушать женщину только силой – и только пока действует эта сила. Кто знает, что будет, когда я закрою глаза? Меня не будет, а Ленора будет. А мать всегда была для сына большим авторитетом, чем я… к сожалению.

Виллемина кивала и улыбалась безмятежно и лихо. И я читала в её улыбке: ну и помоги тогда Бог Эгмонду.

– Да! – спохватился король. – А отчего ты так коротко острижена, леди чернушка? Как мальчик из порта.

– Волосы сгорели, – сказала я. – Никак не отрастут.

* * *

Гелхард мне бант с фрейлинским шифром сам к рукаву приколол. Приказал Оливии принести – и приколол в присутствии всей орды фрейлин. И сказал:

– Малютка хочет видеть тебя камеристкой – я это утверждаю, цветик.

Я случайно при нём сказала, что отец называл меня «цветик», – и он тут же назвал меня так. Сердце мне разбивал, ехидный гад.

Мы с Вильмой в тот день у него сидели до темноты. И обедали у него – вернее, мы ели, а он, глядя на нас, проглотил две ложки бульона. Мы его ещё упрашивали, лебезили и подлизывались, сами выпили целое море этого бульона, но всё равно он не смог одолеть даже небольшую чашку. Откуда у него при этом брались силы с нами шутить и расспрашивать меня – не представляю.

Он ведь был уже почти мёртвый внутри, король Гелхард. Страшная болезнь жила у него под рёбрами, как какой-то злобный чешуйчатый спрут: тянула щупальца по всему телу, Дар ощущал её как полную безнадёгу, сплошную чёрную боль. А лейб-медики только и выписывали ему настойку опиума, чтобы немного заглушить эту боль. Никаких лекарств больше не знали.

Он даже заснуть не мог после опиума. Этот спрут его только слегка отпускал, разжимал хватку – боль ослабевала. И тогда Гелхард был королём.

Он всё это время был королём.

Наверное, он в чём-то прав: некоторым помазанным на престол даёт силу Господь. Ну или сила была у него изначально – и тогда это означало, что не такой уж он и пустой, дом Путеводной Звезды. То ли это королевский Дар, то ли тёмный – не берусь судить, но какой-то Дар у Гелхарда был.

Вильма очень его любила, короля.

И я. Привязалась к нему со страшной силой за эти дни.

– Леди чернушка, конечно, не должна бояться общества живого мертвеца, – сказал он после обеда, будто собирался нас выпроводить, – но как же ты не боишься, малютка? Может, вам бы лучше заняться девичьими делами?

– Вышивкой? – спросила Вильма невинно. – Но вы же обещали милость и амнистию, государь!

– Я тоже, между прочим, не умею вышивать, – сказала я. – Я тоже прошу милосердия.

– Что ж, – согласился Гелхард. – Тогда ты будешь развлекать нас историями. Расскажи о своей жизни. Предположу, что и малютке это будет крайне интересно… а я попытаюсь понять, хоть я и порос мхом предрассудков.

Вот тогда я им всё и рассказала.

В кабинете Гелхарда было сумеречно: дождь барабанил по стёклам, мокрое рыхлое небо, тяжёлое от дыма, лежало на крышах Большого Совета и Библиотеки, за окнами стояла туманная осенняя темень. Мы зажгли два рожка в золотистых шариках – и мне легко вспоминалось в этом маленьком свете.

Усадьба Полуночного Костра, где я родилась, – не замок какой-нибудь, а небольшой дом с высокой башенкой из местного шершавого серого песчаника – стояла на высоком морском берегу, посреди соснового бора. Это всё во мне с детства: запах сосновой смолы и моря, шум ветра и волн, злые шторма, когда брызги долетают до окон нашей гостиной…

Я жила в башне, просыпалась – и видела морской простор. Если каждое утро, с раннего детства, ты видишь море и небо – не получится из тебя благонамеренной барышни. Всё время будет тянуть туда… в невозможную даль, где солнечный свет сливается в небесном мареве с мерцающей водой. Бабушка так и говорила: не заглядывайся, не мечтай. Нехорошо.

А отец и не ждал, что я вырасту благонамеренной.

– Они предательницы, порядочные женщины, – говорил он. – Твоя мамаша, цветик, была и порядочная, и красавица, а предала нас с тобой. Моего рода испугалась, твоей ладошки… Сбежала с каким-то… да и пусть её… Ты у нас, цветик, порядочной не будешь, да и красоту твою только умный рассмотрит. Ты хорошей будешь. Честной, как море: коль шторм – так не прикидывается штилем.

Бабушка втайне от отца пыталась научить меня быть порядочной, только ей не удавалось. И корсет меня душил, и сидеть взаперти я не любила – лазала по окрестным скалам, как мальчишка, собирала ракушки, запекала мидий в костре… няне было меня не остановить, присматривал за мной дворецкий отца, давно списанный на берег боцман, который умел делать руками абсолютно всё.

Кроме тех чудес, которые выходили у отца и у меня.

Отец был великолепный скульптор и механик… нет, не так. Отец был такой механик, что немного некромант. У него была искорка Дара, этой искорки хватало на некоторую потусторонность, иномирность кукол, которых он делал. Был у отца крохотный профессиональный секретик, да…

И я играла бронзовыми и фарфоровыми детальками с самого раннего детства. И косточками. Отец знал, как одухотворят и какой притягательной сделают куклу несколько тоненьких косточек, заклиненных внутри бронзовых трубок механизма. Неощутимой капли Дара хватало отцу, чтобы он начинал таинственно мерцать в кукольных глазах. В полумраке эти заводные дивы казались потрясающе живыми… Мы были совсем не богаты, клочок земли, вечно сданный в аренду, почти не приносил дохода, но если отец продавал куклу – мы целый год жили без всякой нужды, а в иные годы ему случалось продать несколько шедевров.

К отцу приезжали важные и чудовищно богатые господа из столицы и даже из-за границы – смотреть на кукол. Я не любила гостей: мне говорили «не забудь про муфту, цветик», но я любила смотреть, как они встречаются с куклами отца в первый раз.

Не у всех куклы вызывали восторг, хотя многих восхищали до экстаза, чуть не до слёз. Некоторые приходили в ужас. Одна нервная дама сказала: «Боже, они смотрят словно из загробного мира!» – и сбежала, но её спутник заплатил за автоматон, изображающий девочку за прописями, целое состояние. Именно потому, что глаза куклы смотрели словно из загробного мира. Многим хотелось себе этот восторг, этот ужас.

Тем более что куклы-то безопасны.

Просто фарфоровое и бронзовое тельце – и очень сложный механизм наподобие часового. Система шестерён, рычажков и пружин придавала автоматону самые достоверные и точные движения. Юная дама, играющая на клавесине: она умела играть четыре пьесы. Паж, сдающий карты. Грустная художница, рисующая тушью райских птичек: она могла нарисовать трёх разных птиц. Флейтистка в старинном матросском костюме: звук флейты имитировал крохотный механический орган…

Отец любил показывать их при свете свечей. В дрожащем полумраке они казались совсем живыми.

Я люблю кукол и люблю механику. Я начала лепить лет в пять… и лет в пять удивила и немного, кажется, напугала отца. Играла с черепом чайки, скрепила его кусочками проволоки – он щёлкал клювом, ловил мой палец, я хохотала… Я почти не помню, как это у меня получилось. Дар прорезался сам собой – уже много позднее я поняла, что со мной такое. В самом начале Дар был моей игрушкой – такой же, как ракушки и косточки чаек.

А о некоторых тайнах нашей семейной библиотеки мне рассказал не отец. У меня был более квалифицированный наставник: я училась у настоящего и достаточно сильного некроманта. Только у мёртвого.

Валор меня немножко напугал. Всё-таки я была ещё мала, а он был очень колоритен. Призраки меня не смущали. Призраки казались мне естественными, как прибой и скалы: я видела их всегда, порой пыталась заговорить, они были обычной частью моего мира. А вот когда в штормовую ночь в своей башне я увидела мокрый раздутый труп, подпирающий дверной косяк, глазеющий на меня бледными огнями из запавших глазниц, – это было необычно. Даже удивительно. Призрачные трупы, даже очень неприятные на вид, не пугали меня, скорее, вызывали сострадание, но Валор был слишком телесным для призрака: с его волос и остатков старинного костюма капала морская вода, оставляя лужицы на полу.

Думаю, другой ребёнок перепугался бы насмерть. Но я в свои семь лет привыкла доверять Дару, а Дар отозвался на эту тварь каким-то парным, нежным теплом. Дар мне сказал: это существо из смерти или из Сумерек, вдобавок оно не хочет ничего дурного. Тут же мне стало его жалко и очень любопытно.

Я подошла, присела самым светским образом и сказала, как подобает благовоспитанной юной леди: «Добрый вечер, мессир. Кто вы?» – и он представился, когда отсмеялся. Я совершенно успокоилась, когда он начал хохотать: злые смеются редко и иначе.

Валор погиб недалеко от нашего имения: лет сто назад, в бурную ночь, корабль, на котором он возвращался домой с Чёрного Юга, разбился о скалы. Волны вышвырнули тело Валора на отмель в паре миль от нашего дома – и оно там долго лежало, пока его не съели крабы и чайки, а то, что осталось, не превратилось в ил и морскую воду. Будь Валор простым моряком или путешественником – его дух в конце концов всё же отправился бы к престолу Божию, но он был некромант, проклятый, грешник, никто не позаботился ни о его теле, ни о его душе. Бедолага остался между мирами в виде довольно странного создания.

Больше, чем призрак. Что-то в нём было от вампира, но и настоящего сумеречного посвящения он не прошёл. Поэтому он был вечно голоден, ему было маятно, беспокойно и тоскливо, пути выше и ниже мира сего никак не открывались, а власть в посмертии он, мертвец, практически утратил. Соваться к вампирам в таком виде Валор не посмел, простецы приходили в ужас и не слушали его просьб. Дойдя до отчаяния, он даже попытался поговорить со святым наставником, денег за заупокойную службу пообещал, – но наставник оказался трусом и дураком, не рискнул забрать деньги мертвеца и не отпел, сочтя, что Валор слишком грешен.

Меня старый некромант воспринял как последнюю надежду.

– Деточка, – сказал он, – вы талантливы. Из вас вырастет дивная владычица смерти. Я научу вас всему, чему вы сможете научиться, и потом вы упокоите меня, как доброго друга и учителя, идёт?

Конечно, я согласилась. Единственное, что мне не понравилось, – его просьба дать капельку крови. Я была маленькая жадина, а прокалывать булавкой ладонь казалось больно… Как смешно сейчас это вспоминать! Но Валор был любезен, терпелив – и после первой же капли стал выглядеть гораздо импозантнее. Потом я поняла, что боль – необходимая часть моей жизни, а некоторое количество крови мне придётся жертвовать. Смирилась. Мне понадобился месяц, чтобы привести Валора в порядок: уже никто не узнал бы в нём приморский ночной кошмар, он стал похож на мокрого вампира, оставлял пугавшие деда и бабушку влажные следы на ступеньках лестницы – но это было последнее и неустранимое неудобство.

Валор возился со мной, как нянька. Научил меня читать трактаты, которые хранились в нашей библиотеке, и я очень много узнала о собственной родословной. Научил поднимать трупы мелких зверьков и птиц – потому что кладбище располагалось далековато от нашего дома. Увлёкшись, рассказал ужасную историю Церла: как проклятый государь, когда враги отравили его жену, привязал её душу к мёртвому телу – и менял тела периодически, убивая для этого дочерей этих самых врагов. Кажется, я была слишком мала, чтобы по-настоящему ужаснуться: дети легко воспринимают самые чудовищные вещи. Мне стало любопытно, и в Узлах Душ, записках Церла, я нашла подробную инструкцию – она мне довольно скоро пригодилась.

Мой отец не знал, что по ночам я болтаю с Валором: Дар отца был не настолько силён, чтобы по-настоящему чувствовать всё, связанное со смертью. Мой отец вообще маловато знал обо мне. Разве что доверял больше, чем взрослые обычно доверяют детям, и не без оснований считал, что когда-нибудь я создам ещё более прекрасную куклу, чем он сам: мастерство кукольника так близко к некромантии, что у меня и впрямь получалось хорошо. Ещё отец знал о моей беде.

Мне очень хотелось собаку. Настоящую живую собаку. Несколько раз наши слуги приносили щенков, но собаки не хотели жить в нашем доме, беспокоились и выли. Собаки не выносят близости смерти. Каждый раз, когда собаку приходилось отдать, я плакала горькими слезами, а отец пытался меня утешить: ну что ты, цветик, собачки глупые, им не объяснишь…

Я знала, что он не прав… но что я могла сказать! Валор говорил: «Деточка, смиритесь: живые зверюшки, как и живые людишки, панически боятся смерти и не терпят тех, кто ею отмечен». Я пыталась смириться.

И вот однажды осенью, возвращаясь домой довольно поздним вечером после приятнейшей прогулки с Валором, я услышала в канаве около нашего сада тоненький собачий плач. Плакал и визжал тощий и грязный щенок, который прижался ко мне всем тельцем и дал внести себя в дом. Потом он жадно жрал сырое мясо у меня из рук, хлебал молоко – и устроился спать у меня на коленях.

Так у меня прижилась Тяпа, единственная собака, которая любила меня всей душой.

* * *

Моё весёлое и счастливое детство кончилось, когда в нашем доме поселилась моя тётка с детьми. Все живые взрослые тогда твердили в один голос, что мне будет веселее и не так одиноко, – но оказался прав мой мёртвый наставник. Валор сразу сказал: «Деточка, мы с вами прощаемся с приятной и спокойной жизнью». Как в воду глядел.

Тётка Амалия, сестра моего отца, вышла замуж за очень богатого буржуа, владельца чугунолитейного завода и каких-то приисков в горах. Дедушка был отчаянно против, считал, что это мезальянс, неприличие, продажа благородства за деньги и всё такое, бабушка была в восторге, отец пожал плечами и сказал, что не ему решать, но все, в общем, считали, что тётка сделала выгодную партию. Потом мы не слышали о ней много лет, потому что она считала ниже достоинства общаться с нищей роднёй.

И вдруг, когда мне шёл уже пятнадцатый год, она написала отчаянное письмо, в котором просила приюта, несчастная вдова с двумя детьми, всё такое. Как гром среди ясного неба.

Её жирненький котик с миллионным состоянием умер от удара. А его нотариус сообщил, что все свои заводы и копи котик завещал своему младшему братцу, который был при нём управляющим и компаньоном и знал, что делать со всей этой махиной. Кусок состояния котик завещал кафешантанной певичке, которая в последние годы с ним спала, и вообще там, оказывается, была страстная страсть. А Амалия с детьми получила доходный дом плюс какие-то гроши, чтобы первое время не окочуриться с голоду.

Вдобавок она узнала, что её обожаемый котик считал её бесполезной дрыгалкой, которая только и может, что тратить трудовые деньги, и которая сама сына толком не воспитала и ему не дала. В сущности, он был прав: Амалия воспитывала из сына светского льва, от труда он шарахался, как от навозной кучи, собственного папашу недолюбливал. Но ни Амалии, ни моему кузену, ни кузине, конечно, и в голову не могло прийти, что из-за этого их могут выгнать на мороз.

Ладно-ладно, не совсем на мороз. В сущности, они могли жить вполне безбедно, хоть и не богато. Но это как-то не получилось. Деньги – определённо штуковина Тех Сил: они имеют обыкновение неожиданно заканчиваться. И через год после смерти котика Амалия обнаружила, что она в долгу как в шелку, а дом выставляют на торги, чтобы тот долг погасить.

Вот тут-то она и вспомнила о своих родителях и моём отце. Когда пришло её письмо, бабушка рыдала, дедушка ругался матросскими словами, а по отцу было заметно, что видеть Амалию он совершенно не хочет. Но отец промолчал – и напрасно: быть может, к нему бы прислушались.

А может, и нет. Как бы ни было, Амалию с детьми мы приняли. И с тех пор наша жизнь полетела под откос.

Они приехали со своими вещичками, шляпными коробками, ещё каким-то барахлом, одетые по картинке, но тряпьё уже не новое, и все трое с ходу показались мне ужасно противными. Тётка была так зашнурована, что грудь у неё поднялась под самый нос, кузина посмотрела на меня как на дохлую мышь, кузен сально заулыбался – я свистнула Тяпку и ушла. И, уже уходя, услышала, как тётка сказала бабушке:

– Боже мой, мама, какая у Эльфрида некрасивая девочка! Её будет тяжело выдать замуж.

Такой у неё был план: выдать меня и кузину замуж за кого-нибудь, кто польстится на происхождение. Ну, происхождение у меня было безупречное, по прямой линии из бастардов самого Церла-Чернокнижника. У кузины – поплоше, но полегче для понимания. Так вот, нас – сбагрить замуж, а кузену чтоб отец оставил этот дом, куда он потом приведёт какую-нибудь девицу.

Этот план понравился бабушке, дедушке было, в общем, всё равно, отец колебался, а меня стошнило. Я не хотела замуж и уезжать – и вообще это мой дом, точка. Спорить со взрослыми было без толку, я жаловалась Валору, но он мне сказал очень цинично: «Вам в высшей степени не повезло родиться девочкой, деточка. Вам будут изо всех сил объяснять, что ваше тело принадлежит кому-то другому».

Будь Валор живым – я бы вышла замуж за него. Больше приличных кандидатов нигде не наблюдалось. Но, слава Творцу, меня не собирались сплавить вот прямо завтра же – и я решила наплевать на будущее и заниматься своими делами.

Только мне не дали.

Тётка, заручившись поддержкой бабушки, начала делать из меня даму. Наивная такая! Я была принципиально негодным материалом для дамы. Кузина начала меня изводить: я её просто бесила. Звала она меня, когда взрослые не слышали, исключительно Клешнёй. Наладить отношения оказалось нереально: она умела танцевать, петь романсы, знала все модные фасоны шляп и туфель, а я знала тайный язык астрологов и древний язык Прародины, на котором писались священные и некромантские трактаты, умела обжигать фарфор, резать дерево и отливать бронзу, собирать часовые и кукольные механизмы и поднимать трупы мелких зверьков. О чём мы могли разговаривать?

А кузен норовил зажимать меня в любом тёмном коридоре – и я дралась всем, что подворачивалось под руку. Он был здорово сильнее; я понимала, что долго это продолжаться не может.

И в одну прекрасную ночь этот гад припёрся ко мне в спальню. Я по-прежнему жила в башне, ночь была бурная, и он был уверен, что никто не услышит, если я решу орать.

Но всё вышло совершенно не так, как он ожидал. Во-первых, моя храбрая Тяпка, которая тоже их всех ненавидела, вцепилась ему пониже спины. Во-вторых, меня услышал Валор.

И пока я обнимала свою отважную и верную собаку, Валор прижимал кузена к стене мокрыми костлявыми руками и объяснял, надо думать, дыша гнилью и морской солью прямо ему в физиономию, что должно уважать леди. А если он, кузен, ещё раз сунется к леди, то его убогую тушку поделят крабы и чайки.

В этот момент я любила Валора всей душой. Я думала, кузен в жизни больше ко мне не сунется, потому что мой друг-некромант был положительно ужасен. Кузен выслушал его в полуобмороке и удалился, тоже оставляя мокрые следы.

И он таки перестал меня лапать. Но он меня возненавидел отчаянно – и теперь они ненавидели с кузиной вдвоём.

Это они убили Тяпу. Отравили крысиным ядом.

А я до сих пор удивляюсь, как ухитрилась не прикончить их сразу. Хотя… в ту ужасную ночь, когда моя единственная любимая собака тяжело отходила у меня на руках, я вообще ни о чём не могла думать, кроме неё. А потом поняла: сначала Тяпочка, отомстить я ещё успею.

Не будь я некроманткой, я бы рассталась с ней. Она поняла бы, что я не вижу, не слышу её, – и ушла бы в собачий рай. Но я видела! Я видела горестную Тяпину тень. Моя мёртвая собака никак не могла взять в толк, почему её гонит обожаемая хозяйка.

«Тяпка, уходи! Беги на свет, беги!» – а она сидит и скулит, бедное преданное сердце.

И я сломалась. Я не смогла прогнать её на лоно Господне.

Отца я тогда здорово напугала.

Он всё-таки думал, что я похороню свою четвероногую подругу. Он был с искрой Дара, да, и с чутьём, он любил меня и сочувствовал мне как мог, но он не понимал меня, отец. И не мог себе представить, что Тяпка сидит у моей ноги, а я её уговариваю: подожди немного, лапушка, я всё поправлю – и тогда буду тебя гладить, тогда будем играть и гулять, вот увидишь…

Он не мог смотреть, как я вывариваю Тяпин скелет и очищаю его от плоти. Кажется, отец решил, что у меня нет сердца. Ему было дико себе представить, что я хочу автоматон из Тяпиных костей, у него это не укладывалось в голове… Ему пришлось перешагнуть через себя, чтобы выполнить мою просьбу, но он выполнил, он исключительно нежно и хорошо её выполнил… а я приняла своё первое настоящее решение.

Валор-то понял меня отлично.

Он сам донёс собранный механический скелет Тяпки до берега моря, я шла рядом, а за мной бежала грустная Тяпина тень. Мы выбрали отличный момент: вода ушла с отливом, песок был мокрый и гладкий – и на этом песке я впервые рисовала пентаграмму для вызова Того…

И руку я разрезала щедро – мне было почти не больно. У меня нестерпимо болела душа от любви к своей собаке, ярости и тоски. Без единой капли страха.

– Вы уверены, деточка? – спросил Валор. – Это изрядно безрассудный поступок.

– Уверена, как пуля в стволе, – сказала я. – Наблюдайте и помогайте, мы не можем тут ошибиться.

– Вы не ошибётесь, деточка, – сказал Валор. – Вас ведёт Судьба. Но я, безусловно, буду рядом.

Он оказался совершенно прав.

Какая ночь была… мёртвый штиль лежал на море – и лунная дорожка мерцала мертвенной зеленью, а луна стояла круглая, в серых оспинах, похожая на старый выветренный череп. И Тот Самый медленно поднялся из песка, превращая его в кипящее раскалённое стекло; на рогах, на голове Того шипела, испаряясь, морская вода.

– Чего ты хочешь, маленькая тёмная леди? – прошуршал он, как прибой по ракушкам.

– Власти вязать мёртвое с живым священными Узлами, – сказала я, вздёрнув подбородок. Чувствовала, что говорить, как говорить; понимала, что говорю правильно. – Вязать через огонь преисподней, через свою кровь и жар Дара. Когда захочу – и когда понадобится.

Я не заучивала наизусть формулу Церла, но выдала её дословно, до вдоха.

– Что дашь за это? – спросил Тот, приподняв брови. Мне на миг стало смешно смотреть в его лицо из раскалённого железа.

– Свой будущий брак, – бросила я ему, как кость, ни секунды не колеблясь.

Сдался мне этот брак. Я не буду порядочной. Я буду хорошей. Я буду – море. Во мне – шторм.

– Заплачено, – прошелестел он и потянулся вперёд.

Я резанула руку глубже, а когда кровь с шипением испарилась с раскалённой брони, закрыла и запечатала портал. Песок сошёлся над рогами Того с лязгом, как стальные ворота, – и остатки пентаграммы слизнул прибой.

Мы рассчитали хорошо.

Я отошла на десять шагов и начала чертить Узлы.

– Отдохните, деточка, – предложил Валор за плечом, но я только отмахнулась.

У меня были сила и решимость довести работу до конца. Я лизала собственные порезы, чувствуя стальной солёный вкус проклятой крови, рисовала и пела, чувствуя, как меня ведёт, несёт Дар, смешанный с новой силой, – и свистнула Тяпочку в звезду между Узлами так, будто она была живая. Я видела, как её тень вошла в механическую игрушку, сделанную отцом, – и помогла ей встать на ножки. В этот-то миг меня и отпустило то, что вело.

Я сидела на мокром песке, обнимала, оглаживала, обнимала собачий скелет, рыдала и смеялась, а Тяпка тыкалась мне в лицо жёсткой костью бывшей морды и жалела сердечно, что не может меня вылизать. Но она была со мной, она была со мной, она была со мной!

Я обнимала, обнимала её, прижимала к себе и думала: я не отдам смерти тех, кого люблю. Я нашла мост, нашла путь, я – как Церл… я делаю страшное дело, но я, я тут хозяйка!

– Деточка, – ласково сказал Валор, – да вы же чокнутая.

А я только шмыгнула носом.

* * *

Я добрела до дома, до своей постели, еле волоча ноги. Упала на неё, не раздеваясь, и провалилась в чёрный сон, обняв Тяпку, привычно устроившуюся рядом со мной.

А разбудила меня моя собака. Моя милая, милая мёртвая собака.

Отец не подумал, что собакам нужно лаять, не вмонтировал в горло Тяпки маленький орган, который имитировал бы лай, – а я тоже не догадалась и не подсказала. И лизаться Тяпа теперь не могла – и потому тыкала меня носом и нежно прихватывала пастью. У неё остались слух и чутьё. И любовь.

И я вскочила, услыхав шаги на лестнице. Когда колотили в дверь, я уже пыталась как-то привести в порядок волосы. Дар полыхал во мне, как перед большой бедой.

– Карла! – тревожно позвал отец. – Нужно, чтобы ты спустилась в гостиную, цветик. Пришли жандармы и святой наставник, они хотят говорить с тобой.

Не приходили раньше. Я никому не мозолила глаза, а покупатели кукол и не думали стучать в жандармерию или Святой Орден. Дочь кукольника – некромантка… да подумаешь! Не танцевали же скелеты вокруг нашего дома! Я была тихая девочка с тенью Дара – так, наверное, обо мне думали те, кто был в курсе дела.

А теперь стукнули. Можно не ходить гадать, чтобы узнать, кто именно.

– Мне нужно одеться, – сказала я как можно спокойнее. – И причесаться. И я выйду.

Я оделась прилично – в смысле, в корсет и кринолин. Связанная и в клетке, девушка кажется безопасной. Шею закрыла платком до самого подбородка. Волосы запихала под чепчик.

И взяла муфту. Издали сходила за порядочную девицу, тем более что мне было страшно.

Тяпка хотела бежать со мной, но я кинула на кресло свой чулок и приказала:

– Охраняй, пока не вернусь.

Моя собака легла на чулок и свернулась. Я успокоилась. Она теперь без разрешения не встанет – вот и нечего чужим глазеть на мою Тяпочку. Обойдутся.

Но дверь я на всякий случай заперла. С некоторых пор я начала её всегда запирать.

Спустилась – а там отец, бабушка с дедушкой и тётка сидели с жандармскими офицерами, молодым парнем в штатском и наставником в лиловом шёлковом балахоне, явно каким-то чином в Ордене, не простым монашком. Жандармы пили наше вино, наставник делал вид, что постится, и сглатывал, когда его взгляд падал на бокалы.

Бабушка поджала губы и делала вид, что всё это для неё – неожиданная новость. Дедушка казался озабоченным, отец – усталым и убитым, а тётка так явственно радовалась, что даже толком скрыть это не могла. Так я и узнала, кто конкретно стукнул.

– Доброе утречко, – сказала я, подходя. – Батюшка, кто именно из этих господ хотел со мной разговаривать?

– Цветик, – сказал отец с очень явственной мукой в голосе, – вот этот господин – медик Ордена, он хотел бы освидетельствовать… твою ручку… а святой наставник желает убедиться, что ты… добронравная девица.

Я сдёрнула муфту с руки и сунула ладонь медику под нос, так что он отшатнулся.

– Да, – сказала я. – Клешня. За это меня полагается убить, святой наставник?

И этот дёрнулся. А старший из жандармов проблеял:

– Вообще-то, по закону некроманту полагается ошейник и заключение за осквернение могил, а костёр – за убийство…

– Ну так вот, – сказала я. – Я никого не убивала, могил не оскверняю. Позволите мне удалиться, прекрасные мессиры?

– Ульнарная димелия, – сказал медик, показав на мою руку. – Клеймо.

– Я забыла спросить у вас, можно ли мне с ним родиться, – сказала я.

– Нехорошо быть такой злюкой, Карла, – сказал дедушка.

– Нехорошо рассматривать порядочную девицу, как пойманную зверюшку, – огрызнулась я. – А если кому-то противно на меня смотреть, то я и не заставляю. Я не люблю чужих и не мозолю людям глаза.

– Она натравила демона на моего сына, – ляпнула тётка.

– Чушь и ложь, – сказала я. Мне было брезгливо до тошноты.

– Ваш сын жив? – спросил наставник. – Ну так девица права: если жив, то и впрямь это ложь.

– Она общается с мёртвыми, – сказала тётка.

– С крабами, – сказала я. – С мёртвыми крабами. И чайками. Чучела делаю. И что? Мессир офицер, это запрещено?

– Мессиры, – сказал отец, – моя девочка никому не делает зла. Она родилась с увечьем, но и только… ну да, она впрямь может двигать скелет чайки или сухого краба, но ведь это не грех…

– Вызывает мертвецов! – возразила тётка.

– Можно мне уйти? – спросила я. – Расспрашивайте тётю Амалию, она лучше меня знает, что я делаю. Она вам объяснит, как вызывают мертвецов или демонов, а мне нет до этого дела.

Но они меня ожидаемо не отпустили. И бабушка с дедушкой припомнили мне ночные отлучки и мокрые следы, дуэтом заявили, что я должна повиноваться, тётка истерила – и к отцу снова не прислушались. У моего отца никогда не хватало духа всерьёз спорить с дедушкой – и в этот раз не хватило. В итоге в кладовке для белья поп и медик рассматривали меня нагишом. Дар во мне стоял стеной огня, от ярости у меня горели щёки – но эти придурки на моё счастье решили, что это румянец девичьей стыдливости.

Прицепились к свежим порезам у меня на запястье. Как всегда бывает с такими ранами, они уже совсем затянулись, выглядели просто парой красных полосок – и я, не сморгнув, сказала, что разбила графин и порезалась стеклом. Они сомневались, но не сообразили, что ответить. Я смущала их – и даже, кажется, пугала. Они довольно неумело пытались сохранить лицо.

Вряд ли они когда-нибудь видели в нашей провинции настоящего некроманта, глупая деревенщина.

Но они нашли на моём плече родинку, проткнули её раскалённой иглой, убедились, что это тоже клеймо, потому что кровь не потекла. Заставляли меня читать молитвы – вероятно, ждали, что я рассыплюсь прахом. Велели трижды повторить молитву от приходящих в ночи – было три часа пополудни, что за беда читать её при свете дня! Я б и пять раз её прочла. Потом медик ушёл, а святоша приказал мне исповедаться. Я сказала, что очень грешна, потому что ужасно злюсь на тётку, на медика и на самого наставника и думаю о них отвратительные вещи. Нет, убить не хочу, но палкой избила бы. Потому что гнусно, гнусно, пользуясь своим положением, бесстыдно пялиться на беззащитную девицу, которой приказали остаться голой и прикрываться запретили.

– Мне кажется, это и есть похоть, – сказала я. – А мне она чужда. В чём грешна, в том каюсь, а теперь отпустите меня, мне противно здесь находиться.

Он даже, кажется, устыдился. Отпустил меня, я ушла к себе, строя планы чудовищной мести. Заперлась на ключ, села на постели с Тяпой в обнимку.

Я была – ужас. Сгусток Дара и жаркой злобы. Я чувствовала, что могу запеть те самые слова, которые в Трактате Межи выделены красным и обведены рамкой, – и смерть расплещется вокруг, как вода. Мне самой было жутко от бушующей внутри силы, поэтому я целовала Тяпку в костяной лоб и заставляла себя молчать. Пыталась уложить этот огонь.

Но я что-то сделала с собой в ту ночь. Мне почти хотелось выпустить пламя на волю.

Мешали какие-то ошмётки бабушкиного воспитания – и жалость к отцу.

И тут Тяпа рванулась из моих рук, чтобы лаять на дверь.

Она ещё не поняла, что больше никогда не сможет, бедняжка: прыгнула на пол, грозно припала на передние лапы… и всё. Вздрагивала от лая, который рвался из неё, – но ни звука не могла издать. А я показала ей «сидеть» и отперла.

А там кузен.

Я даже не успела ничего сказать. Он просто меня увидел. Наверное, лицо у меня было страшное, если на нём отражалось хоть что-то из чувств и мыслей. Он шарахнулся назад, идиот, не глядя.

Забыл, что на башне. Что за ним – крутая винтовая лестница.

Как он по ней летел! Кувырком!

Долетел до нижней площадки уже переломанный труп. И всё. Я никогда и никому не доказала, что в тот момент и не думала его убивать. Мне не поверил даже отец: на него давили все, а он был слишком мягким человеком, из тех, кого легко сломать давлением.

В тот момент вся моя прежняя жизнь навсегда закончилась.

* * *

Они меня заперли в маленьком флигеле, где была наша с отцом мастерская. С Тяпкой, потому что Тяпка от меня не отходила, а они все боялись её трогать. Они и меня боялись трогать – и вообще они так меня боялись, что дедушка притащил ружьё, из которого стрелял чаек, и проводил меня во флигель под прицелом.

Заперли меня и пошли решать, что со мной делать.

Отдать меня в руки, так сказать, правосудия – или сперва похоронить кузена, а потом уже звать жандармов и святош снова. Это мне сообщила кузина, крикнула в окно, не подходя близко. Что на меня как минимум наденут серебряный ошейник со Святым Словом и отправят расплетать старые корабельные канаты на пеньку – навсегда. Но не факт. Может, и сожгут. Я – убийца.

Тётка выла так, что я слышала из флигеля. Они там горевали и забыли принести мне еды. Я порадовалась, что Тяпке еды не надо, и огорчилась, что она, конечно, снова умрёт, если меня убьют.

За день Тяпа немножко освоилась, даже пыталась ловить мошку, щёлкала челюстями, не поймала, опечалилась, но ненадолго. Она радовалась, что осталась со мной, даже внутри этой игрушки из костей, шестерён и пружин, она ластилась ко мне – и её радость немного меня утешала.

Я сидела в мастерской, как в тюрьме, и думала, много ли нам осталось.

Оказалось, они отмерили совсем немного.

Когда спустились сумерки, я решила, что они пока оставили меня в покое. Я напилась из кувшина, в котором мы держали воду для глины, старательно выбросила из головы мысли о еде и устроила себе что-то вроде постели на старом диване. Даже успела задремать в обнимку с Тяпкой – но полыхнувший Дар разбудил нас раньше, чем вопли за окном.

До сих пор не пойму, кто это был.

Думаю, тётка наняла каких-то прощелыг в ближайшей деревне: их голоса были мне незнакомы. Они выбили камнями окна и зашвырнули в дыры три горящих факела – и вопили: «Гори, ведьма!» Я тут же подумала, что для того меня и заперли здесь. Ведь не докинуть же до окна башни – да и не нужно, чтобы сгорел дом. А так – всё решилось сразу.

Решётки на окнах флигеля были декоративные. Тоненькие. Но мне всё равно не хватило сил их выломать. У меня вспыхнули волосы, я почти задохнулась от дыма, я успела подумать, что вот мне и конец. Но тут меня облили водой, а решётка вылетела прочь. Валор как-то сумел прийти до полуночи. Он на руках вытащил нас с Тяпкой из огня. Страшное, должно быть, было зрелище – потому что убийцы удрали, когда сообразили, – но я мало видела прекраснее.

У приличных леди – приличные друзья. У меня – утопленник и мёртвая собака. Мы укрылись от злой ночи в гроте на берегу моря.

Я немного поплакала тогда, потому что было больно отрывать от себя детство, отца, дом, кукол и наивную веру в то, что всё может быть хорошо. Валор гладил меня по опалённым остаткам волос мокрой ладонью и говорил: «Не тратьте силы, деточка, они вам пригодятся». К полуночи я заставила себя успокоиться.

Оставаться здесь было нельзя: сообразят, что я ещё жива, – и могут решить меня искать. Я сказала Валору, что ухожу отсюда навсегда. Сказала, что могу его упокоить, но он улыбнулся, уверил меня, что сейчас его бытие вполне сносно и что он может мне ещё пригодиться. «Только не удаляйтесь от моря, деточка, – сказал он на прощанье. – Некоторые особенности моего посмертия привязали меня к берегу, на берегу мы и увидимся снова, если позволит Господь». Он отдал мне свой клад, которым хотел заплатить наставнику за заупокойные службы: это был его сундучок, утонувший вместе с ним. Валор его достал во время отлива и хранил в гроте, в нише под большим камнем. Так я получила горсть старинных золотых монет и перстень с древним, очень красивым гранатом. Кроме клада, Валор сделал мне ещё один бесценный подарок – забрал из библиотеки нашего дома Трактат Межи и Узлы Душ, чтобы отдать эти книги мне. Между страницами Трактата Межи он всунул мой родословный лист. На всякий случай.

– Книги непременно спалят, если сообразят, что это такое, – сказал Валор. – Вы должны их сберечь, деточка. А теперь уходите как можно быстрее, пока ваша родня не спохватилась.

Я поцеловала его в ледяную щёку, пахнущую морской солью, и пошла по берегу прочь и от нашего дома, и от деревни.

Намного позже я узнала: увидев огонь над флигелем, мой отец вскрикнул и упал мёртвый. У меня не получилось бы разговора с его душой: она тут же ушла к Господу… а милосердная ложь Валора позволила мне самой уйти живой. Если бы он сразу сказал мне об отце, я дала бы родне возможность дожечь меня до конца.

– А дальше вы знаете, – сказала я плачущей Виллемине и королю. – Или догадываетесь, верно? На следующее утро я купила в рыбацком посёлке на золотой простую одежду, чепчик и еды. Добрый мужик, который всё это мне продал, хоть и косился на Тяпку, на своей лодке довёз меня до небольшого прибрежного городка. Всё-таки я заплатила очень щедро – он и не подумал стучать на меня. В нашем городишке не было железнодорожной станции, и я купила билет на дилижанс, чтобы уехать подальше. Потом прибилась к балагану уродов: ясно ведь, где уроду безопаснее всего. И уже вместе с балаганом приехала в столицу… меня тянуло к морю. Здесь я смогла, наконец, увидеться с Валором, по которому тосковала, как по дому… и здесь меня нашла Виллемина. И всё.

Гелхард, гладивший мою собаку, чуть улыбнулся:

– Леди чернушка мне просто новый мир открыла. Перевернула все мои представления о том, как устроен белый свет. И сейчас я склонен думать, что ты не зря рисковала, малютка. Карла немало стоит – как камеристка, как телохранитель и, я даже думаю, как советник.

– Теперь вы понимаете, что я имела в виду, государь? – сказала Вильма, попыталась не шмыгать носом, но шмыгнула. И вытерла слёзы.

– Да, – сказал король. – Держитесь друг друга. Вскоре тебе очень понадобится поддержка… и мне очень понадобится твоя поддержка, леди чернушка. Ты жалостливая, как все добрые девушки, ты пожалела собачку… ты ведь пожалеешь своего старого короля, верно? Дашь ему покинуть юдоль без боли, когда будет совсем невмоготу?

Я вморгнула слёзы назад. И сказала:

– Я вам обещаю, государь.

* * *

В те дни мы даже ночевали в маленьком покойчике для доверенных слуг рядом с кабинетом Гелхарда – мы с Вильмой и моя собака. Король так лучше себя чувствовал.

Вильма порывалась помогать ему, как сиделка, а я отметила, что она смелая, спокойная и не брезгливая, что я всегда считала прекрасными качествами. Она бы была отличной сиделкой, если бы Гелхард позволил. Только он смущался.

Болезнь его изуродовала и сделала беспомощным. И он всё боялся оскорбить нас с Вильмой этим своим уродством, беспомощностью, вонью смерти… Мне удалось его разубедить, но только отчасти. Мне он в этом смысле доверял больше, чем Вильме: я же некромантка. Гелхард проговорился: если уж у меня хватило духу приготовить к работе кости Тяпки, то и на прочее хватит.

– У леди чернушки, – сказал он моей принцессе, улыбаясь, – больше самообладания, чем у многих мужчин. Но всё-таки мужчины понадобятся вам, малютка. Я придумал кое-что полезное.

Сразу показать полезное у него не получилось, потому что зашла королева.

Государыня Ленора была роскошная. Я уже знала, что она родом из Перелесья, – и по ней было видно: купчихи из Перелесья довольно часто бывают такими. Роскошное тело, роскошные волосы – как старое золото, с благородным блеском. Лицо круглое, кожа матовая, глаза с поволокой – про таких дам мой дедушка говорил «дородная». И безобразило эту роскошь брезгливое выражение. Брезгливое и капризное, будто Гелхард заболел ей назло.

– Вы чувствуете себя получше? – спросила она с порога. Ближе не подошла.

– Разумеется, дорогая, – сказал Гелхард. – Гораздо лучше.

– И выйдете к обеду? – спросила Ленора. Дикую глупость спросила.

– Нет, – сказал Гелхард. – Буду обедать в обществе юных и прелестных дам, нудная родня отбивает у меня аппетит.

– Тётя Минда огорчится, – сказала Ленора. – Она проехала двести миль, специально чтобы вас увидеть.

– Постарайтесь, пожалуйста, утешить её, дорогая, – сказал король. – Угостите пирожным, поболтайте о моде, это наверняка понравится ей больше моего общества.

Ленора пожала плечами, вздохнула, как фыркнула, и выплыла за дверь. Гелхард вздохнул и расслабился: он ужасно устал от этого разговора.

Вильма поцеловала ему руку, а я сказала:

– Государь, можно в следующий раз я её выгоню?

Гелхард взглянул на меня с печальной улыбкой:

– Запоминай, леди чернушка: вот так выглядит Перелесье при нашем дворе. Лапа, которую пытаются запустить к нам в кошель. А если придётся, то и пырнут ножом. А малютка, верно, помнит: дядюшка её мужа, Рандольф, государь Перелесский, спит и видит не только Винную долину, принадлежащую междугорцам, но и Голубые гавани. А в идеале – нашу столицу. Такие дела.

– Я – принцесса Прибережья, а Ленора – принцесса Перелесья, – сказала Вильма. – Понимаешь?

– А Эгмонд – принц Перелесья, – сказал Гелхард, и лицо его дёрнула судорога. – А у нас десятый год мира, но война висит на кончике пера… а я говорю об этом девочкам, как глупо говорить об этом девочкам… Но ты ведь понимаешь многие вещи, малютка?

– Я понимаю, – сказала Вильма. – Я – единственное, что мог дать вам мой отец и не спровоцировать немедленную войну. Я ваше оружие, государь.

Гелхард покачал головой.

– Не надо нам с ними воевать. Нельзя нам с ними воевать. Мы не победим. Твоя родина когда-то победила чудом, сделанным Дольфом, но мы…

– Мой предок смог – смогу и я, – сказала Вильма. – Пожалуйста, не тревожьтесь и не волнуйтесь, прекрасный государь. Вам нельзя волноваться. Просто знайте.

Гелхард приподнялся на локтях, и я ему помогла сесть удобнее. По его лицу было видно, что снова навалилась боль.

Я протянула ему бокал с настойкой, но он не взял.

– Мне нужна ясная голова, леди чернушка, – сказал король и нашёл в себе силы улыбнуться.

Он отодвинул декоративную панель на стене, а за панелью оказался скрытый рычажок. Вроде кнопки звонка для вызова слуг, только для вызова камергера и сиделок в кабинете короля был обычный шнурок.

Но пришёл простой лакей, я даже немного разочаровалась. Я подумала, что сейчас откроется потайная дверь, появится кто-то невероятный… а тут король сказал:

– Подойдите, Норис. Леди должны вас запомнить.

Вильма вопросительно посмотрела на Гелхарда, а я – на того парня, которого приняла за лакея. Он был в ливрее и держался правильно, так, чтобы никто не обращал внимания, и вообще – притворялся лакеем отменно. Обычное-обычное лицо, даже запомнить трудно. Только взгляд слишком цепкий.

– Мессир Норис, – сказал король, больше Вильме, – шеф моей дворцовой охраны. Не гвардейцы. Гвардейцев учат стоять в карауле, печатать шаг на парадах и прочим красивым трюкам. Мессира Нориса и его людей учили воевать во Дворце, если это понадобится. Я хочу, чтобы у тебя была прямая связь с Норисом, малютка. Я поговорю и с членами Малого Совета… никто не оставлял страну девочке, но так уж сложилось. Мне больше некому.

Виллемина держала Гелхарда за руки, плакала, но лицо у неё при этом выражало жестокую решимость. Не девичью.

А Гелхард продолжал:

– Норис, это Карла из дома Полуночного Костра. Камеристка малютки, некромантка, личный телохранитель. Моё доверенное лицо, – а потом другим тоном: – Эта девочка должна успеть узнать как можно больше до того, как я умру. Ты понял?

И Норис поклонился – просто кивнул, стоя неподвижно, не как лакей, а как солдат. Вышел из роли специально для короля и для меня.

– Государь, – сказал Норис, – ваша охрана в курсе дела. Мы навели справки о леди Карле.

Я сморщила нос:

– Представляю, что вы могли обо мне узнать… В балагане?

Норис внезапно мило улыбнулся:

– Вы знаете, что такое «телеграф», Карла? Мы связались с городком в Доброй бухте.

– Неужели? – у меня даже щёки вспыхнули. – За три дня? Это вправду возможно?

– Ваши родные думают, что вы утонули в море, – сказал Норис. – Ваш дворецкий нашёл на берегу вашу опалённую одежду и туфли. Они разыскивали ваше тело, потом перестали. Ужасную историю, в которую вы попали, ваши дед с бабкой и тётка описывают как череду несчастных случайностей… похоже, им невыгодно вас в чём-то винить.

– Вы должны мне рассказать, что такое «телеграф», – сказала я. – Это, как видно, новинка. До сих пор я думала, что беседовать можно только…

– С глазу на глаз? – спросила Вильма.

– Через зеркала, – сказала я. – Если у собеседника есть Дар.

– Телеграф надёжнее чар, – усмехнулся Норис. – И особого дара он не требует.

Я посмотрела на него. Вероятно, он впрямь умел защищать людей от простых вещей вроде пули или ножа, но он был совершенно пустой, пустой и простой. Любой негодяй, имей он каплю Дара, обвёл бы Нориса вокруг пальца – и никакой защиты этот лихой воин бы не выставил.

Норис был как те жандармы у нас на побережье: он прожил счастливую жизнь, ни разу не столкнувшись с её изнанкой, а потому полагался только на то, что мог пощупать.

– Вы будете учить меня, – сказала я. – А я буду учить вас. Мы будем работать вместе – и её высочество вместе с государем можно будет защитить сравнительно надёжно.

Норис смотрел на меня с шальными искорками в глазах. Он меня не оборжал только потому, что рядом был король. Он только что рассказал мою историю, но не понял, что рассказал. Я была для него просто девочка, смешная, глупая, он ни на секунду не принял меня всерьёз.

Меня не удивило, что этот вояка гораздо глупее короля: в сущности, так и должно быть. Но мне не понравилась его реакция.

– Я думала, вы подслушивали то, что я рассказывала государю, – сказала я.

– Не лично я, – сказал Норис. – Но да, мои люди записали вашу историю с ваших слов.

– И ничего не поняли?

– Рассказываете вы интересно, – снисходительно улыбнулся Норис. – У вас богатая фантазия.

Вот тут-то я и поняла, что замечательного государя Гелхарда убили. Это всё равно что понемногу добавлять в вино мышьяка. Нашёлся какой-то гад с Даром – может быть, его даже подослала Ленора – и проклял короля. Я поняла, что меня так ужасает в его болезни: то, что она – из ада. А эти дуболомы, Норис и его люди, даже не заметили. И если кто-нибудь решит проклясть Виллемину – даже сотня таких, как Норис, её не защитит.

Вот в чём беда этого двора.

Они все здесь живут как будто лишь днём – и уверены, что ночь существует лишь для того, чтобы спать. Сумеречные существа и проклятые – это так, пугало. Ну или такие, как я, – просто неблагонадёжные граждане. Иголкой их потыкать на всякий случай… если уж кто-то показал пальцем…

Я посмотрела на Виллемину, а она – на меня. Моя принцесса всё понимала сразу.

– Пусть у Карлы будет прямая связь с Норисом, на всякий случай, – сказала она, улыбаясь. – И пусть он будет шефом вашей охраны. Но шефом моей охраны будет Карла. А под её началом – те люди, на которых она укажет.

О, какое у Нориса было выражение лица! Безмерно снисходительное к маленькой дурочке, которая что-то там о себе возомнила. И на короля он взглянул, определённо имея в виду «ну, мы-то с вами понимаем, что девочки заигрались, ваше прекрасное величество!» – безнадёжно. Он скользнул взглядом по сидящей у кресла короля Тяпке, как по лепным украшениям на стене.

Зато король понял.

– Иди, Норис, – сказал он. – Ты определённо слишком занят, чтобы рассказывать юным особам про телеграф. Но не забудь: юные особы – в сфере внимания охраны.

Норис поклонился своим офицерским кивком, «честь имею!» – и вышел.

– Похоже, ты уже вынесла заключение, леди чернушка? – чуть улыбнувшись, спросил Гелхард.

– Я вынесла, – сказала я. – Мне очень жаль вас разочаровывать, государь, но я большой разницы между красивыми трюками гвардейцев и этим самоуверенным дураком не вижу. Если он не понял, что мне только и нужно пустить себе кровь, чтобы убить всех в этой комнате, то какой в нём вообще смысл? Я ни вас, ни Виллемину ему не доверю.

Виллемина слушала и кивала.

– Ничего себе… – сказал король ошарашенно.

– Простите, – сказала я. – Я вам врать не могу. Мне нужно набирать людей самой. Этих я не смогу научить: им просто нечем этому учиться, понимаете?

Я видела, как король потрясён, но пока ничем не могла ему помочь. Он тоже был из простых, хоть и король… и наставники с детства заморочили ему голову. Не знаю, как в людях уживается страх перед сущностями из Сумерек и неверие в них.

Зато меня обняла Виллемина.

Чтоб я сгорела, если её не вела та самая капля Дара! Её особая капля.

* * *

После того разговора я стала очень внимательной. Я стала присматриваться, прислушиваться, я бы с удовольствием бродила по Дворцу и тайком слушала разговоры, но мне было страшно оставить Вильму и короля.

Уже в тот же вечер я начала действовать как шеф охраны.

Я совершенно не представляла, как помочь тому, кого прокляли, и попыталась просто и незатейливо нарисовать пару охранных знаков своей кровью на кресле, в котором Гелхард сидел, когда не спал. На спинке кресла, чтобы знаки пришлись напротив больного места.

Конечно, король поворчал насчёт тёмных обрядов, но в кресло всё-таки сел. И уже к обеду почувствовал себя немного бодрее, даже назначил на завтра Малый Совет. К вечеру мы с Виллеминой соблазнили его съесть чуть-чуть яблочного мусса – и я сделала вывод, что моя защита паршивенько, но работает.

Когда к Гелхарду пришли его камергер и лейб-медик, я подбила Виллемину сходить в большую приёмную и в зимний сад – и вообще прогуляться по той части Дворца, где обычно живёт королева. По-хорошему, надо бы было сходить и к Эгмонду, но это мы отложили на потом. Встретим – значит, встретим. Нарываться специально не хотелось.

Конечно, ходить туда было всё равно что купаться в пруду с пиявками, – по крайней мере, меня точно так же передёргивало от одной мысли. Но информацию мы получили полезную.

Тётя Минда, герцогиня Минаринда Солнцегорская, поймала Вильму, чтобы справиться о здоровье государя. Слащавая, улыбчивая, сюсюкала, выражала печаль и огорчение, промокала сухие глаза платочком и снова улыбалась – в общем, профессиональная придворная дама, цельнолитая из чугуна, которая может удушить младенца в колыбели и глазом не моргнуть. Но Вильма держалась очень светски, а я с ходу начала кое-что узнавать.

– Всё-таки, – сказала мне Минаринда, – у вас неприятная игрушка, милочка. Необычная, этого не отнять. Сделана просто виртуозно. Но, согласитесь, не каждому приятно смотреть на собачьи кости.

Я чуть было не огрызнулась, но меня опередила моя принцесса.

– Вы очень отстали от моды, тётушка Минда, – смеясь, сказала Виллемина. – Я говорю о моде Перелесья, мы тоже отстаём, что поделать… Агранда Черноельская недавно показывала мне прелестный шёлк, расписанный в Перелесье модным узором: маленькие скелетики и бабочки-бражники с черепами на спинках. Такая прелесть!

– Фи! – воскликнула Минаринда.

– Напротив, – возразила Вильма. – Фи – плебейский страх вместе с отвращением, смешное жизнелюбие краснощёких крестьянок. Даже у нас в Прибережье такой образ мыслей уже никто не носит. Современная девица, если она хочет казаться интересной, должна быть бледной, холодной, бесстрашной и интересующейся Сумерками, а даме пристали разочарование и мрачная философия.

– Ах, душа моя, я никогда не смогу это принять! – фыркнула Минаринда.

– Но вы слушаете романсы Серебряной Моли, – улыбнулась Вильма.

– О, это другое! – У Минаринды даже щёки вспыхнули. – Это искусство! Высокое искусство!

– Да-да, Моль дивным голосом поёт: «Кто противиться Зову в силах? Поманил – и к тебе за Межу от земных удовольствий унылых, не оглядываясь, ухожу», – кивнула Вильма. – В романсе говорится о девице, влюблённой в сущность из Сумерек и выбравшей посмертие… не вы ли напевали этот романс на вечере у Биби?

– Одно дело – прелестная музыка, даже если слова романса… э… спорны, а другое – собачьи кости и черепушки на подоле платья, – возразила Минаринда, багровея.

– Дорогая моя, я только хочу вам помочь, – мурлыкнула Вильма с нежной улыбкой. – Дама слишком консервативная, отрицающая новизну и вспоминающая о прошлом с печальными вздохами, может показаться кому-нибудь старше своих лет.

Лицо Минаринды так налилось кровью, что я испугалась, как бы она не лопнула. Слушающие разговор девицы в модных лилово-серых туалетах светски и змейски заулыбались, вместо того чтобы по-плебейски захихикать.

– Я ведь не отрицаю всё… – заикнулась Минаринда.

Но Вильма, смеясь, качнула головой:

– О, нет-нет! Частично – это ещё хуже! Леди снисходит с высоты прожитых лет… Свет простит это мужчине, но не женщине.

– Вы тоже так считаете, дорогая? – спросила меня одна из лилово-серых девиц.

– Конечно! – сказала я. – Это же забавно. В Перелесье я не бывала, но у моря принято не оплакивать, а высмеивать страхи, Судьбу и все эти темы для слезливых баллад. А ещё я не люблю, когда цепляются к моей собаке: это подарок моего покойного отца, она мне очень дорога.

– Это смелый эпатаж, – сказала вторая девица.

– Каждый выбирает по себе, – я только плечами пожала.

Теперь нас окружали дамы, и я догадалась, что почти все они – из Перелесья. Наши – только несколько фрейлин, которые делали вид, что пытаются нас поддержать. На самом деле, как я поняла, им было интересно, действительно интересно.

Я думала, что среди свиты Минаринды может затесаться некромантка, но нет: они все были простушки. Лохушки, сказала бы я: их тянуло ко мне, как лохов в балагане. Побояться.

А Виллемина блистательно поставила дело так, будто затеяла взять в свиту некромантку исключительно моды ради. И я стала подыгрывать как могу.

Мы с Вильмой даже пошли в музыкальный салон, я усадила Тяпку около рояля и сбацала так лихо, как смогла, похабную шансонетку:

Вы казались милы и лукавы, как козочка,

Вы внимательно слушали, но ни слова в ответ.

В томном вальсе кружил я ваши нежные косточки —

И тихонько поскрипывал ваш изящный скелет.

То качнёте плечом, то головку опустите

И с улыбкой фарфоровой вы следите за мной.

Вы всегда молчаливы, моя мёртвая спутница, —

И одним уже этим вы милее живой!

Мой Дар лежал на дне души, серый и пушистый, как пепел: не было в этом салоне никого опасного. Я подмигнула Вильме, чтобы дать ей это понять, – и мы три четверти часа весело валяли дурака, изображая богемных девиц из какого-нибудь сомнительного столичного вертепа. Нас не отпускали. Удалось удрать, только когда Вильма прижала ладони к щекам и воскликнула: «Ах, нас ведь ждёт государь!»

Мы выскочили из салона бегом, Тяпка летела за нами – и нам вслед буквально аплодировали.

Вот это номер!

– Вильма, – выдохнула я на бегу, – это гениально!

– Ты должна быть в моде, – кивнула Виллемина. – Это тоже щит.

В покоях Гелхарда мы перешли на шаг, чтобы отдышаться.

– Это довольно непристойная мода, – сказала я. – Из столичных предместий.

Виллемина сморщила нос и махнула рукой:

– Какая разница! Она нам подходит. Если приживётся – ты будешь в моде, а нам это очень и очень полезно.

Вот что бы мне никогда не пришло в голову – так это возможность делать политику дурацкими песенками. Вильма разбиралась в этом гораздо лучше меня.

* * *

На следующий день был Малый Совет – и я немного нервничала.

Больше всего я боялась, что туда мог затесаться какой-нибудь гад с условным Даром: я просто не знала, как скажу об этом Гелхарду, если что. Но Виллемина не беспокоилась.

– Мне кажется, – сказала она, – эти важные мессиры не из тех, кто по ночам рисует знаки Сумерек на зеркале.

– Знаешь, – сказала я, – чтобы проклясть, больших способностей не надо. Капля Дара – и знать как… В общем, я внимательно посмотрю. Но скажи мне вот что: надеть муфту, чтобы не смущать важных мессиров, или не стоит – чтобы они сразу поняли, с кем имеют дело?

– Не надо, – решила Виллемина твёрдо. – Это не бал. Пусть поймут. И Тяпу возьми.

Ну, Тяпа, положим, со мной не расставалась никогда.

Нас позвал камергер Гелхарда, и мы пошли в рабочий кабинет короля, где все эти вершители судеб должны были собраться. И по дороге, в галерее, мы прямо-таки наткнулись на Эгмонда.

Он точно не искал Виллемину, но кого-то он искал, был взвинчен, раздражён, почти зол.

– Ты не ночуешь в своей спальне, – выдал Эгмонд, преградив нам путь.

– Вашему высочеству не сообщили? – ужасно удивилась Вильма. – Я ночую рядом с покоями вашего батюшки.

– У тебя есть кое-какие особые обязанности, – заявил Эгмонд.

– Я нездорова, ваше высочество, – сказала Вильма кротко и присела. Такой неглубокий извинительный реверанс.

Эгмонд оперся о стену ладонью, чтобы нам точно было не пройти.

– Ты слишком много о себе мнишь.

– Ну всё, – сказала я. – Виллемину ждёт государь. Прочь с дороги.

И ладонь ему в физиономию, чтоб шарахнулся.

– Я прикажу тебя арестовать, стерва! – рявкнул Эгмонд и дал петуха.

– Рискни здоровьем, – сказала я. – Её высочество ждёт государь, ты слышал? И она пройдёт, ясно?

И сделала шаг вперёд, а он – шаг назад, чтобы не уткнуться носом в мою клешню. Я ещё вперёд – он снова назад, и так мы прошли шагов пять или шесть, пока он не сообразил, что это уже смешно, и не отошёл.

Виллемина снова присела, чуть-чуть:

– Благодарю вас, ваше прекрасное высочество, – и прошмыгнула мимо, а я на одну секундочку задержалась.

И шепнула Эгмонду:

– Не рискуй, не надо. Что-нибудь может случиться.

Видимо, у меня та ещё физиономия была, потому что он не нашёлся что ответить. И мы с Тяпкой тоже прошли. Одинаково цокали по паркету: мои каблуки и её бронзовые когти.

– Я с тобой потом поговорю! – крикнул Эгмонд нам вслед – и опять пустил петуха.

Здорово ему не повезло с голосом.

– Он ждёт смерти Гелхарда, – шепнула я Виллемине на ходу.

– Да, – кивнула она. – Нам надо успеть как можно больше.

И мы вошли в рабочий кабинет короля.

Я думала, там будут церемонные важные особы за круглым столом, как это обычно рисуют в газетах. Такие мессиры миродержцы с непреклонными лицами. Но во главе стола должен был тогда восседать грозный государь, а на самом деле Гелхард, как всегда, полулежал в своём кресле, облокачивался на подушку, подсунутую за подлокотник, и вид у него был не грозный, а…

Ну да. Усталый и больной.

Видно было, как ему тяжело. И никакой церемониальной сбруи, конечно: на нём был халат, подбитый мехом, как на средневековых портретах. Прямо на рубашку.

И мессиры миродержцы, пятеро немолодых аристократов, посмотрели на нас так, что у меня душа ушла в пятки. Но это был девчоночий страх, просто перед взрослыми суровыми мужчинами, не тревога некромантки: Дар тлел под рёбрами, согревая, не обжигая.

Мы стояли в центре кабинета, а на нас смотрели. Тяпка спряталась за меня и тихонечко там сидела.

– Вот, – сказал Гелхард, чуть улыбаясь. – Мои девочки. Сегодня я вручаю малютке будущие права. Придумай, как это оформить, Хальгар.

Полноватый краснощёкий дядюшка, прищур как у сытого кота, кажется добрым и весёлым – если б ещё мог Дар обмануть! – Хальгар, герцог Ясномысский. Брат короля, министр юстиции, я помню. В газетах его совсем иначе рисуют.

– Создаёшь рискованный прецедент, Гелхард, – сказал герцог. – Вся партия Эгмонда на дыбы встанет и на стенку полезет.

– Да моя бы воля, – сказал Гелхард, – я бы завещал короновать малютку в обход Эгмонда. Подсунули же мне жену… единственный сынок на троне сидеть – годен, а править – нет…

– А Виллемина – девушка, она получила совсем другое образование, – грустно сказал маршал. Маршала я узнала: мундир он накинул на плечи, сидел, сутулясь, пил кавойе без сливок, и у него было осунувшееся обветренное лицо со знаменитым шрамом, располосовавшим лоб и бровь. – И подход у девушек другой…

– Коронованные не вышивают, дорогой мессир Лиэр? – спросила Виллемина с лёгкой улыбочкой. – Пожалуйста, не тревожьтесь этим: я тоже не вышиваю. И не буду требовать вышивок на солдатских мундирах, – сказала она, становясь серьёзной. – Я согласна с вами.

Лиэр поразился и выпрямился. Даже чашку поставил.

– Ох ты ж… Откуда вы знаете, ваше высочество?

– Эгмонд громко обсуждал это со своими приятелями из свиты её величества, – сказала Виллемина.

Угол губ Лиэра дёрнула судорога.

– Растрепал этим тупым пижонам, что я труслив и смешон? – спросил он тихо, и я подумала: не дай Творец мне стать его врагом.

– Издевался над вашим проектом новой формы для армии, прекрасный мессир, – сказала Виллемина. – Они болтали, что вы бы хотели, дай вам волю, надеть на солдат серые мешки с дырками для пяток – чтобы показывать их врагу. И что вы хотите превратить парады в болото… Я девушка, мессир Лиэр, но я отлично понимаю ваш замысел. Вы хотите сделать солдат незаметными для наблюдателей врага, для этого нового дальнобойного оружия, верно? Красивая форма хороша на мишени…

– Вот даже как… – протянул маршал. – Вы удивили меня, ваше прекрасное высочество.

– А вы меня восхищаете, мессир Лиэр, – сказала Виллемина. – Мне кажется, женщина вернее поймёт вашу идею, чем мужчина: вы ведь хотите сохранить жизни солдат.

– Короне выгоднее, когда за неё сражаются, а не умирают, – сказал Лиэр, и Виллемина почтительно и согласно склонила голову.

– Что, Лиэр, малютка тебя убедила? – усмехнулся король. – С ней будет легче работать, чем с Эгмондом. Шуточка Творца: принц с замашками капризной девицы – и принцесса… с разумом юноши…

– И всё-таки опасная выходит затея. Рискованная, – сказал герцог Хальгар, морщась. – Виллемина – славная девочка, но штурвал целой страны в девичьих ручках… Я перебираю исторические параллели – и не могу припомнить на престоле женщину при живом муже. Разве только Аннелизу Рыжую… но Нодр был абсолютно сумасшедшим, да и правили её конфиденты…

Гелхард взглянул вопросительно.

– Если не доверяешь Эгмонду, коронуй моего сына, – предложил Хальгар. Без всякого нажима, с ласковой улыбкой.

– Или тебя, ну конечно! – улыбнулся и Гелхард. – Хальгар, не беси меня и не ссорься со своей будущей государыней.

– Орстен – не дурачок, – сказал Хальгар без тени обиды. – Не сердись, подумай. И предложи, наконец, девушкам сесть, они устали.

Гелхард показал нам на кресла, мы сели, хоть мне и не хотелось садиться. Почему-то я чувствовала себя свободнее, пока стояла. Но у моей принцессы был совершенно безмятежный вид.

– Я задам тебе один вопрос, душа моя, – сказал Гелхард герцогу. – Ты-то почему женил Орстена на девице из Перелесья?

Хальгар смутился. Заметно не знал, куда деть глаза.

– Ты, душа моя, хуже Эгмонда, – сказал Гелхард с нежной улыбкой. – Ты умный и слишком осторожный. И перестрахуешься, если запахнет жареным. А малютка… Малютка – моя девочка. Она бесстрашная. И ненавидит Перелесье, как весь её род. Как я. Она не продастся и страну не продаст. Поэтому – придумывай формулировки для официального завещания. Полноту власти и корону я оставлю ей, а ты – найдёшь оправдание. Не увиливай, душа моя, не заставляй меня принимать меры. И думай быстрее: я не заживусь.

Пока они решали судьбу страны, я рассматривала остальных. Мессира лейб-медика я уже знала, только не знала, что он член Малого Совета. А может, он и не член, а просто присматривает за королём: при нём был саквояж со всякой всячиной, чтобы сразу помочь, если Гелхарду станет хуже. Мессира канцлера я тоже знала, он был похож на газетные портреты, и вид у него был более маршальский, чем у маршала Лиэра: грудь колесом, осанка, профиль, красивое смуглое лицо… Он сидел и черкал что-то в записной книжке маленьким карандашиком в золотой оправе – то ли записывал, то ли подсчитывал, то ли просто рисовал закорючки, потому что так легче думалось. А вот пятого я не знала вообще и даже догадаться не могла, что он такое: тощенький и довольно невзрачный господинчик, ни лент в петлицах, ни орденов. Нос длинный, брови низкие и взгляд пристальный… и странным образом именно этот тип понравился Дару.

У меня даже мелькнула мысль, что он не такой уж и простой. Но на Дар он не откликался.

– Я попытаюсь, – сказал Хальгар. – Но ты ведь понимаешь… вся эта история может быть воспринята ТАМ как повод… даже для войны…

– Войны мы так и так не избежим, – сказал маршал. – И повод найдётся.

– Рано, – вдруг подал голос канцлер. – Не потянем. Ещё лет пять-шесть, а по-хорошему и десять – не потянем. Промышленность не потянет… если не случится какого-нибудь чуда. Отправим послов в Святую Землю?

– Не надо в Святую Землю, Раш, – тихонько сказал невзрачный господинчик. – Её прекрасное высочество сделает чудо. Государь на то и намекает.

– Как героиня легенды? – улыбнулся канцлер. – Махнёт рукавом – и посыплется золото?

– Насколько я понял его величество, её высочество надеется на технологический прорыв с помощью адских сил, – сказал невзрачный, то ли в шутку, то ли всерьёз. – Милая леди рядом с ней – некромантка.

Хальгар рассмеялся, а канцлер вздохнул, скрывая раздражение.

– Мессиры, – сказал он, – я прошу вас, давайте говорить серьёзно! Я пытаюсь предупредить всех, что у нас нет средств на перевооружение армии: даже на реформу обмундирования, о чём говорил мессир Лиэр, придётся собирать по грошу… а вы – о спиритизме, некромантии, сказках, небывальщине и девичьих играх… Я согласен: Эгмонд погубит Прибережье и нас заодно. Но почему не ваш племянник Орстен, государь? Спокойный мальчик, здравый холодный разум, без всяких мистических бредней…

– О! Вот! – невзрачный поднял палец. – Вот о чём я вам говорил, государь. Мессир Раш не верит – и никто не поверит, именно поэтому мы имеем козырь, который нельзя будет покрыть.

– Спасибо, Броук, – сказал король. – Я убедился.

– В чём, Господь с вами, государь? – спросил канцлер почти раздражённо, даже немного повысил голос.

Король взглянул на меня. Я видела, насколько страшно он устал: проклятие грызло его изнутри. Но он улыбнулся.

– Леди чернушка, – сказал он. – Покажи мессирам свою собачку.

Я отодвинула подол – Тяпка выползла из-под кресла и встряхнулась. Виллемина коротко взглянула на меня – и Дар вспыхнул, как порох, меня понесло, даже щёки загорелись.

– Тяпка, служи, – приказала я. – Хорошая собака, ложись. Теперь сядь.

Невзрачный Броук сладко улыбался, Лиэр наблюдал с чуть заметной усмешкой, герцог Хальгар хмурился. Сейл, кажется, больше интересовался своими коллегами, чем собакой, щурился иронически. Канцлер потихоньку закипал – и в конце концов не выдержал.

– Очень занятная игрушка! – сказал он, прямо-таки истекая ядом. – Государь позвал нас посмотреть на заводную собачку фрейлины леди Виллемины? Тонкая работа, согласен. Но…

– Это не заводная собачка, Раш, – сказал Броук. – Это мёртвая собачка. Дайте себе труд подумать, как она управляется. Понаблюдайте, понаблюдайте хорошенько за этим зверем, мессиры.

И наступила гробовая тишина. Буквально.

– Дорогая леди Карла, – сказал мне Броук с глубоким поклоном, – с некоторых пор лакеи начали жаловаться на мокрые пятна на паркете, которые появляются по ночам непонятно откуда. Не могли бы вы объяснить мне их причину?

– Правда? – обрадовалась я. – Мессир, пожалуйста, не беспокойтесь. Их оставляет мой друг, мессир Валор. Дворец стоит практически на набережной – и Валор на всякий случай за мной присматривает. Это очень хорошо.

– Что за бред? – мотнул головой канцлер. – Что за Валор, чрево адово?

– Дух, – коротко ответил Броук, и я поняла, что он чертовски много знает.

– С мокрыми следами? – удивился Хальгар.

– Некроманты называют это «материализацией», – сказал Броук. – Дух утопленника, как я это понимаю. Мессиры, вам всё ещё нужно что-то объяснять? Её прекрасное высочество – истинная наследница своего предка, государя Дольфа Междугорского. Его мёртвая армия когда-то вышвырнула живую армию Перелесья из Винной Долины… при схожем положении дел в Междугорье. Её высочество с детства росла в несколько необычной атмосфере… и эта девушка при ней – не фрейлинка и не светская вертушка. Вы всё ещё не хотите об этом слушать? О том, кем она состоит при будущей государыне?

Хальгар тоненько присвистнул.

– Братец, – сказал он королю, – а можно я подам в отставку? В деревню уеду, а? Орстена заберу? – и повернулся к нам с Виллеминой. – Глубокоуважаемые леди… надеюсь, вы простите старого дурака? Я тут много кой-чего наговорил…

Он улыбался, но я вдруг поняла, что он перепуган до смерти. Король был прав: герцог был очень умный и осторожный – он с ходу сообразил, к чему всё клонится. И чем это всё может грозить лично ему: он же что-то тут вякнул насчёт своего сынка и королевского трона.

Виллемина смотрела на него со светлой спокойной улыбкой.

Я представила, как её предок – чуть постарше её – сообщает своему совету, что всё, приплыли, он теперь король Междугорья. И как кому-то до смерти хочется возразить – но нет дураков.

В таких высоких кругах не держат дураков. Они тут не заживаются.

– Неужели вы думаете, что я обижена, прекрасный мессир Хальгар? – весело сказала Виллемина.

И мессиры миродержцы встали. Теперь они стояли, а мы сидели рядом с королём.

– Ну вот, малютка, – сказал король весело, но с ужасной усталостью в голосе. – Видишь, мессиры уже почти всё поняли. Я оставлю тебе трон… и их… и вот что: они, эти мессиры, присягнут тебе прямо сейчас. При мне. И при чернушке. Чтобы и Те Самые, и силы небесные – все были в курсе дела.

А-ха-ха, они присягнули как миленькие. Если б Гелхард сказал, что они должны поцеловать Вильме туфельку, – они поцеловали бы. Дар полыхал внутри меня, и я поняла, что присяга – тоже своего рода магический обряд, из Узлов Душ, хоть люди обычно и не думают об этом. Король был прав: все силы, и светлые, и тёмные, теперь впрямь были в курсе.

С этого момента и началось, в сущности, правление Виллемины. Я ощутила Даром, как чувствуют кожей, – и мне стало чуть-чуть спокойнее.

Но тут король сказал:

– Всё. На сегодня – всё.

И я увидела, как смерть смотрит из его глаз.

* * *

В королевском Дворце, между прочим, ужасно неудобно общаться с Сумерками.

Я слышала, как каминные часы в гостиной Виллемины пробили полночь, – а обитатели Дворца ещё и не думали угомониться.

– Да что они всё ходят и бродят, когда всем добрым людям пора спать? – сказала я Вильме раздражённо. – Я бы хотела попробовать… в общем, как же мне позвать Валора? И куда? Мне бы хотелось с ним поговорить, но я боюсь! Вдруг кто-то сюда притащится?

Виллемина задумалась.

– Некроманту нужны личные покои, – сказала она. – Ну… мрачные подземелья, зеркала, свечи, факелы… Место, где можно расположиться со всем необходимым для работы оборудованием, и чтобы бедные смертные не смели туда соваться.

И хихикнула.

– Не смейся, – сказала я. – Ты права, впрямь нужно место, хорошее место. И не дело, чтобы жители Сумерек мозолили глаза простецам.

– Пока мы не можем, – сказала Виллемина. – Не можем выделить тебе специальное место, потому что это будет слишком вызывающе. Но это дело времени, всё решится. Пока нет специального помещения – может, сгодится моя библиотека? Она в неудобном месте, туда добираются раз в неделю, чтобы вытереть пыль.

– Звучит неплохо, – сказала я, и мы туда направились.

Мы прошли через все покои Виллемины, освещённые закрученными наполовину газовыми рожками, раз пять встретили лакеев, которые занимались уборкой, и в конце концов попали в тёмную галерею, а потом спустились по короткой лесенке.

Библиотека, длинная, как пенал, сумеречная зала с высоким сводом, страшно мне понравилась. Тут чудесно, знакомо и пряно пахло пылью, книжной плесенью и старыми переплётами, было очень тихо – и Сумерки ощущались прямо за плечом. Свет сюда попадал только из двух высоких окон – луна светила, никаких свечей не нужно.

Тяпка бегала по залу и тыкалась носом во все углы. Она очень веселилась – это меня окончательно убедило.

– Вот, Вильма! – сказала я. – Это то, что надо! Даже мои книги можно перетащить сюда: самое лучшее – прятать книги среди книг. И тут уютно. Я бы тут попробовала.

– Можно мне остаться? – спросила Виллемина робко. – Я тебе не помешаю… Или такой простец, как я, не может видеть жителей Сумерек в принципе?

– Сейчас проверим, – сказала я. – Как они отнесутся к тебе – и как ты к ним. Жители Сумерек – довольно особенная публика. Не всем людям легко на них смотреть.

Виллемина присела на лесенку у книжного стеллажа. Я осмотрелась внимательнее.

Что мне в библиотеке не понравилось – так это паркет.

Я подумала, что в моём будущем логове для тайных занятий пол будет каменный. Каменные тёсаные плиты, на которых легко рисовать мелом. А тут – паркет, наборный, с какими-то цветами, звёздами, спиралями… рисовать знаки Вызова поверх всего этого и неразумно, и рискованно.

Но Валор – особый случай, Валор – другое дело. Может, для начала сойдёт и так.

Все эти дни я не носила с собой нож – и сейчас при мне его не было. Я подумала, что сгодится и брошь на длинной игле, которой Вильма приколола шарф к моему воротнику. Хорошая брошь, я ею уже пользовалась, Валор обычно довольствовался несколькими каплями крови… но вообще в тот момент я подумала, что теперь нож надо носить. Мало ли что.

Я проколола ладонь – и оставила на полу, на гладкой паркетной плашке, кровавый отпечаток, а простую звёздочку, призыв друга, обвела вокруг просто пальцем. Самый примитивный способ призыва – и сработал он тут же, будто мой друг стоял рядом и ждал.

– Ох, деточка! – воскликнул Валор, выходя из густой тени между книжными шкафами. – Как же я рад видеть вас в добром здравии, и как импозантно вы выглядите!

Он сам тоже выглядел хорошо, даже прекрасно. Я не ожидала.

Вода с него уже не лилась. Теперь он был слегка мокрым, будто не восстал из глубин, а попал под моросящий дождик. Его бледное лицо как-то подтянулось, стало чётче и чище, а в глазах появился тёмный вишнёвый отсвет. И одежда казалась почти новой: даже кружева на воротнике и манжетах выглядели кружевами, а не кусками рассыпающихся водорослей.

Тяпка немедленно подсунулась, чтобы Валор её погладил, а я дала ему поцеловать руку – ладонь в крови – и удивилась собственным ощущениям. Шальной пьяный восторг, как в детстве, когда в жаркий день дашь высоченной морской волне окатить себя с головой.

– Ого! – вырвалось у меня. – Что с вами, Валор? Я вас не узнаю.

– Дорогая Карла, – сказал он, – прошу меня простить.

И отвесил старомодный глубокий поклон Виллемине, которая замечательно держала себя в руках.

– Ваше прекраснейшее высочество, – сказал Валор самым учтивым тоном, – целую ваши руки… но только фигурально. Мне не хотелось бы смутить или испугать вас, спаси Творец. Но я счастлив вас видеть, поверьте.

– Я очень рада знакомству, мессир Валор, – сказала моя принцесса и улыбнулась Валору, как живому. – Я слышала о вас лишь самое лучшее.

Валор благодарно и галантно склонил голову.

– Так вот, прекрасные леди, – продолжил он с таинственным видом, – теперь о делах. Я должен вам сказать, деточка, что моя признательность вам в связи с последними событиями возросла многократно. И вам, ваше высочество, потому что леди Карла, моя дорогая воспитанница, оказалась во Дворце ради вас. Я… кхм… взял на себя смелость последовать за нею… кхм… на всякий случай. Надеюсь, вы меня понимаете, дорогие дамы?

– Конечно, – сказала я. – Виллемина знает, что вы меня охраняете. Но вы же не об этом! К чему вы ведёте?

– Посетив Дворец, я завёл некоторые… кхм… светские знакомства, – чуть смущённо сказал Валор.

И тут я поняла.

Валор знал, что я побаиваюсь вампиров, – и ему было как-то неловко мне сообщить, что он не только ухитрился с ними познакомиться, но и сам уже в какой-то степени вампир. Ну конечно же! Столица! Дворец, который начали строить чуть не во времена Церла! Тут обязательно должны быть вампиры, бездна адова!

– Так, – сказала я. – Валор, а покажите мне клыки!

– Дорогая моя, – укоризненно сказал Валор, – это неловко. Я рад, что вы так спокойны, но меня огорчает ваша… э… чересчур прямолинейная трактовка сути Князей Вечности и проводников душ. Клыки – в некотором роде символ… как я уже пытался вам объяснить.

– Не обижайтесь, – сказала я. – Просто, вы же знаете, я никогда не видела вампиров. Неужели вы теперь…

Валор смущённо ухмыльнулся:

– Да. Князь сам… кхм… в общем, он сказал мне, что некромант – желанный гость в Сумерках. Что я принесу немало добра и пользы всем – и вам, деточка, – если приму тёмное посвящение. И я, конечно, принял… я слышу ночь, моей душе намного легче.

– Но вам по-прежнему негде приклонить голову, – сказала я. – И вы не жалуетесь… Ну ничего, теперь мы всё поправим. Склеп, гроб…

– Э… не беспокойтесь, дорогая, – сказал Валор. – У меня в некотором роде привилегированное положение: моё тело уже давным-давно принято морем, так что гроб на суше мне ни к чему… Конечно, необходимость возвращаться в воду – это некоторое… кхм… молодые вампиры считают, что я эксцентричен… но что ж поделаешь. У каждого свой, так сказать, способ существования. Те, кто старше, меня понимают.

Вильма слушала его и улыбалась, а Валору это льстило. Я отметила, что он стал гораздо спокойнее и веселее.

– Удивительно, – весело сказала моя принцесса. – Я думала, жители Сумерек страшные.

– Кто бы посмел вас испугать, будущая тёмная государыня! – удивился Валор. – Я вижу над вами отсвет короны, а значит, и обитатели Сумерек – ваши подданные.

– О… – Виллемина удивилась ещё больше. – Прекрасный мессир Валор, вы тоже думаете, что у меня есть Дар?

– Чуть-чуть, – улыбнулся Валор. – Но у вас отличная свита, ваше высочество. И всё… кхм… всё может быть… я вижу отсвет Судьбы… Но я ведь хотел задать важный вопрос – и вашему прекраснейшему высочеству, и Карле. Вы позволите?

– Конечно! – Виллемина просияла. – Какие могут быть сомнения!

– Так вот… кхм… адмирал Олгрен, старейший Князь Прибережья, просил вашего драгоценного позволения быть представленным вам. Но мессир… э… у него своеобразные манеры.

– Ах, дорогой мессир Валор! – рассмеялась Виллемина. – Я выросла при дворе, я жена принца Эгмонда – неужели вы предположили, что меня можно смутить манерами мессира адмирала?

Я подумала, что моя принцесса плоховато представляет себе адмиралов – среди них встречаются очень разные типы, – но Валор принял её любезности всерьёз.

И воззвал к своему наставнику в Сумерках, видимо.

Адмирал поразил нас обеих.

Порыв холодного ветра с моря распахнул окно – и в него влетел рыболов, седой и здоровенный, как гусь, с крючковатым хищным клювом и глазами будто гранатовые бусины. И в лунном луче обернулся громадным мужиком, седым, с волосами, перевязанными чёрной лентой, с бледной физиономией, которую крестом перечёркивали два тёмных сабельных шрама. Глаза его горели, как угли.

И носил он длинный камзол, какой видишь на старинных портретах, с пуговицами, за которые цеплялись петли из витого шнура. И штаны у него были заправлены в сапоги с отворотами выше колен высотой.

– Моё почтение, леди, – мурлыкнул он, как какая-то хищная зверюга кошачьей породы.

– Адмирал Олгрен, – выдохнула Виллемина, – я счастлива познакомиться с вами.

Адмирал ухмыльнулся, как демон.

– Ваш слуга, тёмная государыня, – сказал он ей и кивнул мне. – Наслышан, тёмная леди.

Я снова вытащила брошь из шарфа и хотела ещё раз проколоть ладонь, но адмирал меня остановил:

– Верните цацку на место, тёмная леди. Я слишком давно не целовал рук живым дамам, тем более – дамам с Даром. Такие штуки срывают паруса в пучину адову.

Он взглянул на меня – и мне стало жутко, по-настоящему жутко. Адмирал был чудовищно стар, чудовищно силён – и я тут же поняла: он, если что, может выпить меня как бокал вина. Небрежно. Его Сила, ледяная и острая, изморозью оседала вокруг. Меня затрясло от холода – и очень непросто было взять себя в руки.

Я не смогу защититься: просто не знаю как.

И тут между мной и адмиралом возник Валор.

– Ты ж понимаешь, Олгрен, – сказал он спокойно, – что не годится так знакомиться с некромантами?

Адмирал выпрямился и выдохнул.

– Тот Самый заморочил, леди, – сказал он с усмешкой несколько даже виноватой. – Вроде бы сам понимаю, что так не годится, а… Я как будто уже не мальчик, но за все эти годы в Сумерках не встречал женщину-некроманта с таким… с такой… амбицией. И если вдруг допустил бестактность, то исключительно с непривычки. Прямо-таки туман в голове от запаха вашей крови. Прошу меня простить, леди.

Но я уже опомнилась: Валор мне минуточку дал. Я опомнилась – и подумала: ах ты ж, старый бес! Это что, он решил поиграть со мной в страшное чудовище? Пугануть девочку? Показать, какие у нас в Прибережье сильные Сумерки?

– Валор, – сказала я, – дорогой, отойдите, пожалуйста. Я из-за вашего плеча не вижу Князя.

И воткнула острие брошки себе в ладонь с тыльной стороны, так что кровь брызнула, а руку протянула адмиралу. Как для поцелуя.

– Я вам, мессир Олгрен, очень сочувствую, – говорю. – Всей душой. Грустно видеть мужчину, отвыкшего от общества дам. Но я надеюсь, что вы привыкнете: вы Князь Прибережья, а я состою при тёмной государыне. Нам нужно поладить.

– Что ж, – сказал адмирал. – Храбро, леди.

Сделал ко мне шаг – мне показалось, что я покрылась инеем с головы до ног. Коснулся руки – меня тряхнуло, будто молния насквозь прошла. Но когда поднёс руку к губам – вся шелуха сошла, все попытки форсить: я почувствовала, как его Сила, этот самый ледяной холод смерти, потекла сквозь жар Дара. Это было блаженно.

Хотелось заорать от восторга – и этого чувства наполненности, и ощущения всемогущества. Но Олгрен смотрел мне прямо в лицо, и я удержалась, только вдохнула.

– Какая вы интересная… – протянул Олгрен с нестерпимой интонацией. – Вы невинная девица, тёмная леди?

Дар взметнулся во мне таким жаром, что вампир отшатнулся, – а я врезала ему клешнёй по физиономии. Наотмашь. Так, что чёрный отпечаток остался на его лунной коже.

– Пшёл отсюда за Межу! – рявкнула я. – Ты мёртвый, а я живая! Знай своё место!

Тяпка яростно щёлкнула клыками, но я отослала её к Вильме. А этот гад потёр щёку – и преклонил колено.

И сказал снизу вверх:

– Не держите зла, тёмная леди. Случай редкий, необыкновенный – мне надо было понять, с кем я имею дело. Я, простите, не привык к дамам с такой повадкой… даже в Сумерках леди… понежнее душой.

– Моя душа не из нежных, – говорю. – И, если ты хочешь пользы от нашего с тобой союза, вампир, забудь, какого я пола. Это не имеет смысла. Сумеешь – славно. Не сумеешь – я без тебя обойдусь. При мне будет Валор.

И взглянула на Валора краем глаза – а он чуть кивнул: да, не сомневайся.

А Олгрен вдруг вполне дружелюбно ухмыльнулся, так и глядя снизу вверх:

– У вас тяжёлая рука, тёмная леди. Неожиданно, я не защищался – теперь ведь буду мучиться от боли до заката… по мордам от некромантов я ещё не получал никогда.

– Новый полезный опыт, – сказала я. – Ну, я, положим, знаю, что приводит в чувство таких, как ты.

И проколола руку ещё раз, рядом.

Он коснулся губами без всяких выкрутасов. Дал мне почувствовать ещё раз этот обмен между моим огнём и ледяным холодом смерти, правильный обмен, честный, полную гармонию. Настоящее.

– Вам стоит позвать – я приду, – сказал Олгрен. – Можете на меня рассчитывать, тёмная леди. Вы чувствуете? Никаких недомолвок между нами.

Никаких. Мёртвые не лгут некроманту.

– Я позову, – сказала я. – Хочешь быть мне другом и союзником – будь. Но никакого паскудства я не потерплю. И никаких слюней. Я тебе не твоя посвящённая и не девка с пирса.

Он вздохнул:

– Просто я не привык. Мне нужно немного времени, тёмная леди. Всё проклятущая разница полов – сбивает с толку и мешает видеть суть.

– Ты же старый, – сказала я. – Старый, Князь Вечности, видел, полагаю, предостаточно женщин – так?

Он на меня внимательно посмотрел.

– Видите ли, тёмная леди… очень непросто разговаривать с женщиной… на равных условиях. В равном положении. Непросто, непривычно, неуютно, бездна адова…

– Учись, – сказала я. – И привыкай. Пока я жива, эта наука тебе пригодится. А может, и после моей смерти, как знать.

Олгрен покивал:

– Конечно, привыкну… куда ж мне деваться… но адское чрево же! Отчего вы не юноша, тёмная леди! Как это облегчило бы всё… и как это было бы спокойно и правильно…

– А ты представь, что я юноша.

Олгрен криво усмехнулся:

– Слабоватое у меня воображение. Я уж как-нибудь так, – и взглянул на Виллемину, которая молча и внимательно наблюдала за всем происходящим. – Скажите, тёмная государыня, вы тоже будете заставлять старого моряка считать вас юношей – или можно обращаться к вам как к леди?

Виллемина покачала головой и рассмеялась:

– Ох, мессир адмирал, даже и не знаю! Я вам сочувствую, поверьте. Нам, девушкам, это тоже страшно мешает. Но мы сумеем приноровиться, если будем стараться вместе, верно? А пока нам всем стоит немного остыть и передохнуть, не так ли?

Олгрен вздохнул, кивнул, раскланялся – и вылетел в виде седого рыболова в открытое окно.

Я села на паркет – и Тяпка тут же пришла сочувствовать.

– Вы устали, деточка? – тоже сочувственно спросил Валор. – Это ничего. Вы всё сделали правильно, дальше будет легче.

Я дала ему руку, всю в дырках, словно шумовка: ранки ещё не успели затянуться, кровоточили. От его поцелуя боль почти прошла.

– Вы меня всегда обнадёживаете, Валор, – сказала я. – Но я верю. Хорошо, что правильно. А вот что будет легче – это вы, кажется, заблуждаетесь.

– А я согласна с мессиром Валором, – сказала Виллемина. – И я восхищена тобой, Карла: ты ужасно храбрая.

Я мотнула головой: она сама на удивление здорово держалась для человека, впервые увидевшего создания Сумерек, да ещё и в такой неоднозначной ситуации. А мне больше всего на свете хотелось добраться до постели.

От нестерпимого желания заснуть не спасала даже Сила Князя вампиров, растворённая в моей крови.

* * *

Мы проспали бы до полудня, но Гелхард просыпался рано – и пришлось вставать чуть не на рассвете. Я еле разлепила веки – и слегка позавидовала Вильме: она казалась свежей, как роза.

– Я вчера меньше устала, – сказала Виллемина. – И ещё мне необычно хорошо в обществе мессира Валора. Если у меня и впрямь есть капля Дара, она на него реагирует.

– Ужасно здорово, что он остался поговорить, – сказала я. – Некстати же я заснула!

– Он просил тебе передать, что гордится тобой, – сказала Виллемина, поцеловала меня в щёку и ужасно этим смутила. – Что прекраснейший мессир Олгрен нежно любит тех, кому удалось его вздуть, и, скорее всего, вы сможете стать друзьями.

– Обнадёживающе звучит, – проворчала я. – Вот ещё я б любила тех, кого надо бить, потому что они не понимают слов…

– Мы девушки, – вздохнула Виллемина. – Пресветлый Боже, видишь ли эти цепи?! Как бы мне хотелось, чтобы мессир адмирал был в наших жизнях последним схлопотавшим затрещину за мерзкое поведение…

Меня это насмешило.

– Ничего, Вильма, – сказала я. – Может, чем дальше – тем больше нас будут бояться? Вот запугаем всех хорошенько – и начнут прислушиваться, я надеюсь.

Не успели мы одеться и выйти, как на наши бедные головы свалился Эгмонд. Остановился в дверях будуара Виллемины и сообщил, то ли злорадно, то ли с удовольствием, что прекраснейшая леди Фелисса с милостивого разрешения государыни и в её присутствии даёт большой осенний бал для всяческой золотой молодёжи столицы.

– А тебя не ждут, милочка, – сказал он, вложив в голос столько яда, что, будь в будуаре Вильмы мухи, они бы передохли.

– Конечно, ваше прекраснейшее высочество, – радостно улыбнулась Виллемина. – Вы, как всегда, предусмотрительны и разумны: я предпочту провести день в обществе государя. Возможно, мне удастся немного его развлечь.

Эгмонд покосился на меня – и всё-таки подошёл шагов на пять. И прошептал:

– Отец умирает, де-воч-ка. Ты молись, чтоб пережить его хоть на неделю: я, когда надену корону, тебя терпеть не стану.

Виллемина сложила ладони.

– Я давно вручила судьбу свою Творцу и его воле, ваше высочество, – сказала она кротко.

– В один котёл тебя и твою некромантку! – рявкнул Эгмонд. – Думаешь, я не найду на неё управу?

– Как вам будет угодно, – улыбнулась Виллемина.

Окончательно его взбесила – и он выскочил из будуара, шарахнув дверью. По Тяпке было очень заметно, как ей жаль, что нельзя облаять его вслед.

– Что это за Фелисса? – спросила я.

– Его любовница, – сказала Виллемина, пожав плечами. – Королева вызвала её из Перелесья, думаю, вполне намеренно: девица во вкусе Эгмонда. Бюстик, бёдра, локоны, глазки как у котёночка… Старательно изображает дурочку, но неглупа, хитра, пронырлива, шпионка. Надеется стать королевой, – Виллемина улыбнулась. – Эгмонд ей это пообещал. Забавно, правда?

– Почему забавно? – меня просто в жар кидало от таких вещей. – Гады же!

– Кто ж позволит принцу жениться на девке! – Вильма взяла меня за руку – за клешню – и погладила пальцы. – Карла, это же высший свет, тут всё не такое, каким кажется. Не принимай так близко к сердцу.

– Просто не могу слышать, как он… о тебе и о короле, – буркнула я.

Виллемина махнула рукой:

– А, вздор. Ты же сама слышала: Малый Совет принял решение. А у меня есть ты, – и вдруг обняла меня. – Мы всё сможем.

Уверенно сказала. Я ей поверила. И вообще… не слишком часто меня обнимали просто так.

Вильма была уже совсем моя принцесса.

Мы пришли в покои Гелхарда, а там – Броук! О чём-то беседовал с королём вполголоса – и поклонился нам:

– А у меня есть важный разговор, дорогие дамы! Особенно с вами, леди Карла. Ваше прекрасное высочество, вы позволите?

– Конечно, мессир, – сказала Виллемина. – А мне можно послушать?

Броук пододвинул нам кресла, а король наблюдал и чуть улыбался. Он ещё сдал за ночь, и я поняла, что все эти знаки защиты, которые я рисую, – это попытки справиться с пожаром, поливая водой остывающий пепел. Ничего уже не поделаешь.

– Тебе можно слушать всё, что ты захочешь, малютка, – тихо сказал король. Я чувствовала, что ему совсем плохо. – Я хочу, чтобы ты знала обо всём, что происходит в Прибережье. И ничего не боялась. Совсем ничего. Расскажи девочкам, Броук.

«Совсем ничего», – подумала я. Ну да. Он ведь умирает и знает об этом… и всё, конец нам.

А Броук тем временем обратился ко мне:

– Так вот, леди Карла, мы начинаем действовать по вашему с государыней плану. Но вот в чём беда: вы ведь единственная проклятая, простите, душа в пределах нашей досягаемости. Вы сами понимаете: я могу быть замечательным бойцом и ещё более замечательным шпионом, но не отличу проклятого от увечного… и любой из ваших… как бы сказать… товарищей по несчастью слишком легко может меня обмануть. Поэтому вам придётся, как это ни печально, волей-неволей побыть нашим экспертом.

– Экспертом? Ого…

Броук еле заметно улыбнулся:

– Ох, ну вы должны меня понять, прекрасная леди Карла. Мне доставили пачку секретных досье на… скажем так, на граждан, замеченных… в разного рода странных действиях, которые могут оказаться и магией. Но я не знаю, как без вашей помощи отделить собственно некромантов от простецов, которых оклеветали, от мошенников и от… скажем, безумцев.

– Не хочу покидать Дворец, – сказала я. – Хочу быть как можно ближе к Виллемине и государю. Потому что боюсь за них.

– Это неважно, – сказал Броук. – Это значит, что мы будем доставлять сомнительных сюда… не прямо, конечно, в покои государя, но во Дворце есть подходящие места. История Дворца помнит всякое… тут есть и казематы, если говорить откровенно.

– Да?! – обрадовалась я. – Я хочу посмотреть!

– На казематы? – поразился Гелхард.

– Сейчас? – спросил Броук. – Сейчас там довольно пыльно: давно не прибирали. Но приказать привести их в порядок – дело одной минуты.

– Пол там наверняка каменный, – сказала я мечтательно. – Ты понимаешь, Вильма, какую там можно соорудить дивную мастерскую и лабораторию? Восторг! Если ещё и ниже поверхности земли – так и вовсе идеально.

– У леди чернушки своеобразный подход, – улыбнулся король через силу. – Как это романтично и таинственно… в столице появятся необыкновенно интересные сплетни…

– Я распоряжусь всё приготовить, – сказал Броук. – Там вам будет удобно смотреть на… кандидатов?

– Конечно, – сказала я.

Честно говоря, мне было не до кандидатов: Гелхарду стало настолько хуже, что я не могла думать ни о чём больше. Кажется, Вильма тоже это чувствовала: она сидела на пуфике у кресла Гелхарда и тёрлась щекой о его руку.

– Приготовь всё, что надо, – сказал король Броуку. – Но не забирай их сегодня. Они мне нужны. Ты мне нужна, цветик, – сказал он, глядя на меня, и глаза у него были темны от боли. – Ты помнишь, что мне обещала? Не забыла?

– Всё сделаю, государь, – повторила я. Запнулась, потому что ком стоял в горле. – Так хорошо, как смогу.

– Её высочество также изволили говорить государю об учебных заведениях, где можно было бы обучать некромантии, – сказал Броук. – Вы всё ещё думаете об этом, леди?

– Конечно! – у Вильмы даже на миг оживилось лицо, хоть ей, кажется, было не до некромантских университетов.

– Похоже, у нас будет такая возможность, – сказал Броук. – Леди Карле очень повезло в жизни, у неё был любящий отец, она выросла в кругу семьи… но, что уж греха таить, от младенца с клеймом Тех Сил – или с увечьем, похожим на клеймо, обычно никто разницы не видит, – люди чаще всего пытаются избавиться. В деревнях… вы понимаете. Отнесут в лес… Но в больших городах в наш гуманный век есть дома призрения младенцев. В таких домах и в сиротских приютах хватает… странных деток. Не все они, конечно, доживают до совершенных лет… но, как я полагаю, студенты для вашего университета найдутся.

– Им, я думаю, для начала нужен будет не университет, а специальный приют, – кивнула Вильма. – В котором их не будут обижать за то, что они отличаются от сверстников…

– Ну да, ну да, – сказала я. – Не будут лупить и будут кормить хоть иногда.

Идея одновременно воодушевила и позабавила Гелхарда.

– Положительно, этот вопрос должен быть решён, – сказал он, чуть улыбаясь. – Броук, передай Рашу: требуются средства от казны и собственно дом, достаточно просторный и тёплый, в живописном месте. Где девочки воспитают будущих ведьмаков на службе короны.

Отослал Броука – и принялся обсуждать с нами важные детали, вроде того, что в такой дом очевиднейшим образом понадобятся хороший медик и знающий алхимик: такие детишки из-за клейма часто бывают хворыми и слабыми.

– Хочу сделать вам подарок, – говорил король. – И себе хочу сделать подарок напоследок – успеть порадовать существ, которым наверняка с рождения достаётся от жизни полной мерой… Так уж вышло – мне и в голову не приходило, что есть такие подданные. А ведь может выйти, что именно эти бедолаги спасут Прибережье… как говорят на Чёрном Юге, если так кости лягут.

– Кости? – удивилась я.

– Игральные кости, – пояснил Гелхард. – Тамошняя богиня всегда держит их в руках – и выбрасывает на них человеческие судьбы. Похоже, бедным сироткам выпали шестёрки, – и улыбнулся.

Честно говоря, сама не знаю, кто кого отвлекал от мыслей о близкой смерти – мы Гелхарда или он нас. Но он оживился, в глазах появились искорки… каждый раз, когда с ним случался такой приступ бодрости, у меня появлялась надежда. Видимо, у Вильмы тоже – и мы болтали всякие пустяки, пытались смешить короля. Вильма блистала познаниями, рассказывая о системе леди Эджебельды Яснолужской для развития слабых и заброшенных детей, а я – о том, как рано прорезается Дар и как важно сразу объяснить малышам, как с ним обходиться…

Я вспомнила, что хотела спросить о Броуке, когда мы вместе обсуждали морские купания.

– Государь, – сказала я, и мне захотелось кашлянуть, как Валору, – а мессир Броук состоит в министерстве? В каком?

Гелхард улыбнулся почти мечтательно:

– Броук – моё главное наследство для вас с Виллеминой, леди чернушка. Он глава Тайной Канцелярии, моя правая рука. Слышишь, малютка? Он, надеюсь, будет и твоей правой рукой тоже. Тебе понадобится учиться – Броук будет тебя учить. Править учить. Мой Малый Совет – и твой Малый Совет, девочка. Им можешь верить, остальным – нет.

– И Хальгару Ясномысскому? – спросила Вильма.

Гелхард вздохнул.

– Он тебе нужен, малютка. Он представляет дом Путеводной Звезды, родственников, которые на твоей стороне. Твою связь с Прибережьем… прости, дорогая, именно сейчас – очень плохо, что ты не беременна. Прости ещё раз, твоя добродетель сейчас… некстати. Хальгар – и защита, и угроза. Ребёнок был бы надёжнее.

Виллемина заглянула в лицо королю:

– Я вас правильно поняла, государь?

Гелхард привстал с кресла, взял её лицо в высохшие ладони:

– Малютка, забеременей. В ближайшее время. Уже некогда тянуть, я должен быть нелюбезным, грубым, гадким – мне жаль, но живот беременной дамы в твоём случае будет отлично смотреться с короной. Моя дурацкая галантность не позволила сказать это раньше – и не нашлось ни одной толковой бабы, которая сказала бы тебе… сейчас нам с тобой уже нечего терять, милая. Ребёнок будет тебе и защитой, и королевским патентом.

– И соперником, – кивнула Виллемина. – И козырем в руках партии Леноры, если меня захотят убить. Будь у меня сейчас младенец – его так легко могли бы короновать, сделав регентом кого-нибудь сговорчивого… да хоть герцога Хальгара… Только вот что, государь отец: к добру или к худу – мне негде взять младенца. Эгмонд изображает недовольство, когда я сбегаю из спальни, но не может, если я остаюсь…

– На нём свет клином не сошёлся, – сказал Гелхард. – Ты рассуждаешь здраво, но без младенца ты будешь для всего Прибережья чужеземкой на троне. Да, соперником, козырем врагов, но и идеальной охранной грамотой он бы тебе был…

– Значит, я беременна, – спокойно сказала Виллемина. – Раз надо – значит, надо.

Думаю, у нас с королём совершенно одинаково отвисли челюсти.

– Если у меня не получится забеременеть достаточно быстро, значит, несчастное дитя умрёт, – продолжала Виллемина. – Такое случается. Я траур поношу… хотя… дитя родится. Достать живого младенца – не такое уж сложное дело. Полагаю, прекрасный мессир Броук подскажет мне, как это сделать лучше и безопаснее.

Я попыталась удержать смешок и неприлично фыркнула – и Гелхард улыбнулся:

– Мне кажется, малютка, ты сможешь сделать всё, что надо. Я тебе доверяю. Эх… какая-то злая шутка Провидения: почему мой сын – Эгмонд, а не ты?

Виллемина опустила голову и принялась целовать его руки.

* * *

Мы просидели в кабинете Гелхарда допоздна – и я боялась до боли под ложечкой, что он вот-вот велит мне выставить Вильму и… помочь ему, как я пообещала. Но обошлось. Король был очень слаб, через силу выпил пару глотков какого-то травяного настоя, который принёс лейб-медик, но оживлён, весел и словно ждал чего-то.

Время шло, часы пробили одиннадцать, потом двенадцать – время клонилось за полночь, Дворец наполнили Сумерки, а Гелхард ждал и всё не отпускал нас. Только спросил пару раз, не устали ли мы.

Нет. Не устали.

Часы отсчитывали уже третью четверть первого часа, стояла глухая ночь, горел лишь один рожок, Вильма дремала, как котёнок, у Гелхарда на коленях, Тяпка лежала у моих ног, положив мне голову на туфли, я вполголоса рассказывала легенду о ревнивой деве вод и уже дошла до того, как она решила приковать сверх меры озабоченного смертного дружка золотой цепью к подводной скале, – как вдруг за дверью кабинета послышались быстрые негромкие шаги. И Тяпка тут же подняла голову.

Мы с ней посмотрели на дверь – и увидели, как входит Броук. Ничего от меленького-серенького в нём сейчас не было: типичная же сумеречная тварь на охоте!

– Ну? – спросил Гелхард.

– Лучше, чем планировали, – сказал Броук. – Устранили наглухо. Его прекрасное высочество доставлен в Орлиное Гнездо, с ним будут мои лучшие люди – до полной поправки его драгоценного здоровья.

Гелхард облегчённо и устало откинулся на спинку кресла.

– Что случилось, мессиры? – пробормотала Вильма, мотнув головой спросонья.

– Расскажи, – шепнул король Броуку.

– Мессир лейб-медик и мэтры Элжбер и Гай, специалисты по нервным болезням, – улыбаясь, как вампир, заговорил Броук, – давно отмечали, что его прекрасное высочество не вполне здоров душевно. За ним водились вспышки буйства и приступы беспамятства… в роду у государыни ведь был государь Хобер, жестокий безумец, в припадке ярости убивший собственную младшую дочь… наследственность… В общем, за его высочеством осторожно присматривали. Но природу не обманешь. Сегодня на балу у леди Фелиссы его высочество впал в буйство и бред, крушил зеркала, ловил демонов и попытался убить столовым ножом государыню. А на балу присутствовал весь столичный свет, газетёры, танцоры и музыканты из Королевской Музыкальной Комедии – и, к глубочайшему сожалению, видели…

Вильма слушала, прижав ладони к горящим щекам, и её глаза тоже горели. А у меня только гулко и страшно колотилось сердце.

Эгмонд допрыгался.

Он так злобно и демонстративно хоронил короля заживо… Гелхард его вышвырнул. Не знаю, как они это сделали. Опоили принца, наверное. Или прокляли. Впрочем, опоили: алхимики у них есть, а некромантов нет.

У нашего доброго государя до сих пор железная хватка.

Не успел Броук договорить, как мы услышали совершенно не ночной шум в анфиладе, ведущей к королевским покоям: шаги, галдёж, вопли… Я в полном ужасе взглянула на Гелхарда: Гелхард был спокоен и расслаблен, мне даже померещилась еле-еле заметная тень улыбки.

Вот тут-то они все и вломились.

Ленора со своей свитой. Лейб-медик со своей свитой – они все пытались удержать Ленору, но та рвалась, как цепной пёс с привязи. Прекрасный мессир Раш с блокнотом. Герцог Хальгар, который поднял брови трагическими запятыми. Святой наставник в балахоне из шитого золотом пурпура. Ещё какие-то люди. И вломились все толпой.

И, увидев Гелхарда – просто мёртвого короля, жизнь в котором теплилась каким-то чудом, только во взгляде, – на диво резко остановились и заткнулись.

– Малютка, – сказал Гелхард Вильме в полной тишине, – поправь подушку, мне надо сесть чуть повыше.

– Броук послал за мной, – сказал герцог Хальгар. – Сказал, что тебе совсем плохо… а тут ещё государыня…

– Ты! Ты! – заикнулась Ленора, но Гелхард остановил её, подняв руку:

– Тише, дорогая. Я умираю, и мне тяжело говорить.

Кто-то охнул или всхлипнул. По щеке Раша сползла настоящая слеза и капнула на лацкан.

Гелхард чуть улыбнулся ему – заметнее:

– Ты – мой душеприказчик, Раш. И правитель королевства. Прочти. Броук, дай ему завещание. Не беспокойтесь, я не умру, оставив дела в беспорядке.

Броук вынул из воздуха завещание в гербах дома Путеводной Звезды и государственных гербах, с королевскими печатями. На нём уже красовалась подпись Гелхарда. Раш поклонился, незаметно вытер глаза и принялся читать чётко и спокойно. О том, что государь Гелхард Прибережный из дома Путеводной Звезды, покидая мир сей, в заботе о подданных повелеть соизволил, – и список барахла, каких-то домов, угодий, земель… для Леноры, Хальгара, сына Хальгара, ещё каких-то родственников… И все ждали, затаив дыхание, а Раш читал, и голос у него стал ледяным.

– «В силу причин, не зависящих от нас, – читал Раш, – несчастных обстоятельств, связанных с родословным древом и кровью сына нашего Эгмонда, повергающих нас в пучину горя и безнадёжности, передать корону Прибережья и полноту власти упомянутому Эгмонду мы не можем. Скорбное состояние его тела и рассудка требует благословенного покоя, не омрачаемого делами государства. В сих прискорбных обстоятельствах мы передаём корону и власть снохе нашей Виллемине как государыне-регентше при Эгмонде. Буде в течение пяти ближайших лет здоровье Эгмонда волей Всевышнего не поправится, Виллемина должна быть признана законной и полновластной государыней Прибережья и коронована по установленным и древним канонам нашим».

– Да, – подтвердил Гелхард. – Нами собственноручно подписано и прочитано в присутствии мессиров Малого Совета и моего духовника.

Духовник смотрел на него во все глаза – и вид у него был человека, огретого пыльным мешком.

– Молитесь за мою бедную душу, святой отче, – сказал Гелхард таким тоном, будто пытался его подбодрить.

Духовник всхлипнул и запел «Вышнею волей утешь и прими». В стайке фрейлин рыдали в голос. Герцог Хальгар неприлично шмыгнул носом.

Вильма цеплялась за руки Гелхарда, будто удержать его хотела, и кусала губы – прокусила до крови, слизывала каплю, а капля снова появлялась.

Ленора стояла красная, как вишня, но не сплошь, а пятнами, и лицо у неё выглядело очень грубым. Удивительно, каким грубым. Даже не как у крестьянки, а как у девки или портовой воровки. Я не могла понять, как человек может настолько сильно измениться.

Что-то в ней было очень нехорошее. Тревожащее что-то, от чего я чувствовала жжение Дара. Я никогда раньше такого не чувствовала – и не могла это себе объяснить, и от этого мне было очень и очень не по себе.

Духовник допел и положил на стол рядом с креслом короля молитвенник, а на него поставил Око Света. И все преклонили колени, даже Малый Совет присягнул ещё по разику.

Но Ленора осталась стоять и упёрла руки в бёдра, как рыбачка.

– Ваше величество, – заикнулся наставник и сунул ей Око, а она оттолкнула его руку вместе с Оком, будто он ей дохлую крысу хотел всучить.

– Даже и не думай! – рявкнула она так, что услыхало бы каре солдат на площади Дворца. – Я этой междугорской сучке присягать не буду! Ты – подлец, предатель, предал меня, гад! В аду тебе гореть за моего мальчика! Куда ты его дел?!

– Броук, – сказал Гелхард тихо, – государыне дурно. Позаботься.

И мальчики в лакейской форме нежно взяли государыню под руки, фрейлинка из свиты поднесла ей флакончик с нюхательной солью – Ленора вдруг как-то обмякла, расслабилась, и я подумала, что тут точно без алхимии не обошлось.

Ей помогли выйти, будто ей и впрямь стало дурно от горя. И обряд довели до конца, своим чередом. Гелхард поцеловал Око и лёг в кресло: весь этот средневековый спектакль отнял у него последние силы.

Раш, видимо, сообразил, что делать, – и сказал, что государь желает покоя. Вся эта толпа потянулась к выходу. Хальгар обернулся раза четыре, но Гелхард одними глазами ему обозначил дружеский кивок, а остаться не пригласил.

Духовник взглянул вопросительно, но Гелхард сказал еле слышно:

– Спасибо, отче. Идите.

Он всех отпустил. Кроме нас.

И, когда шум в дальних покоях совсем утих, сказал мне:

– Помоги мне уснуть, леди чернушка. Я очень устал, мне очень больно… но не спится… а уснул бы… навсегда.

Вильма, которая уже на коленях стояла рядом с его креслом, посмотрела снизу вверх, вопросительно и умоляюще, но король сказал:

– Всё, малютка. Дальше – сама. И прости мне эту слабость: никому не нужно, чтобы мне было больно ещё два-три часа.

Вильма взглянула на меня, будто предлагала поспорить, но я видела: Гелхард прав.

Ждали его.

Я не видела, но чувствовала и Даром, и всем телом этот путь… этот светлый поток, который шёл от кресла Гелхарда вверх. И никаких кровавых обрядов я не проводила, я тоже запела «Вышнею волей утешь и прими», только добавила кое-что, что почему-то никогда не добавляют священники.

Гелхард просто встал. Вышел из тела, будто одежду скинул.

Я видела его светлым силуэтом – но почему-то подумала, что хорош он был в молодости. И взгляд чувствовала – уже души.

Добрый взгляд. Прощальное пожелание хорошего.

Вильма сидела на полу и смотрела прямо на него – не на тело, на него самого. Мы попрощались, как прощаются некроманты, не простецы, – и наш король покинул юдоль, как полагается королям. В свет.

Мы остались одни.

* * *

Виллемина горько рыдала с четверть часа. Потом умылась и вызвала Броука, Раша, лейб-медика и слуг.

– Мессир Сейл, – сказала она лейб-медику, – государь умер. Необходимо позаботиться о его теле… болезнь была жестока к нему, а гроб будет выставлен в храме Путеводной Звезды и Благих Вод. Я прошу вас, сделайте всё, что сможете, чтобы государь не выглядел в последние часы так страшно измождённым. Найдите специалистов. Я знаю, вы можете.

Сейл поклонился и поцеловал её руку. Лакеи принесли носилки и забрали на них тело Гелхарда. Забальзамировать, раскрасить, всё такое… одеть в парадный мундир с Путеводной Звездой и Оком Господним – и что там ещё полагается. Меня всегда немного раздражала эта суета вокруг пустой оболочки, я уже начала тосковать по его ушедшей душе – но Вильма, видно, знала, что делает.

Что у королей положено.

Оставшись с Броуком, Рашем и со мной, Вильма глубоко вдохнула и сказала:

– Мессиры, я приняла решение. После оглашения завещания государя необходимо будет сообщить, что я беременна ребёнком Эгмонда. По моим расчётам – идёт приблизительно четвёртый месяц. Так будет быстрее и надёжнее.

Раш, кажется, хотел присвистнуть, но кашлянул.

Броук покивал:

– Государь был бы доволен вашей решимостью, ваше прекрасное величество. Я заменю ваших медика и акушерку своими людьми, они будут подсказывать вам всё, что понадобится. Также мои люди с сегодняшнего дня займутся поисками подходящего ребёнка.

– Пока рано, – сказала Вильма. – Мессир Броук, я очень надеюсь, что, когда наследному принцу придёт пора родиться, в приют призрения подкидышей кто-нибудь принесёт дитя с клеймом Тех. Это будет идеальный случай, лучше, чем моя настоящая беременность. Потому что некроманта я, скорее всего, не рожу.

Броук как-то плотоядно улыбнулся и согласно склонил голову. Раш был глубоко потрясён, но не возражал, только делал пометки в блокноте.

– Мне жаль, что это вас шокировало, прекраснейший мессир Раш, – сказала Вильма канцлеру. – Но это будет идеально, поверьте. Перед тем как решиться, я советовалась с покойным государем, он одобрил мой план. Этот Дар будет хранить Прибережье, а этот ребёнок будет гарантией, что вдовствующая королева Ленора не предъявит свои права на престол. Если он успеет хоть немного подрасти – это будет щит.

Раш понял. Он поднял глаза от блокнота:

– А его… высочество, несчастный принц Эгмонд… Прикажете ли установить за ним особое наблюдение, ваше прекрасное величество? Он ведь… в помрачённом состоянии сознания… может перерезать себе горло или спрыгнуть со стены…

– Оборони Вседержитель, – вставил Броук. – Вполне может статься, что, узнав о завещании государя нашего Гелхарда, Эгмонд впадёт в тоску или буйство… а в этаком состоянии всё может случиться…

Ничего себе, подумала я. Вот так прямо и просто. Нормально…

Вильма вздохнула. Лицо у неё осунулось и выглядело ужасно усталым, а чёрные круги под глазами, по-моему, появились только что.

– Лишь бы его не убил какой-нибудь фанатик, – сказала она. – Из партии Леноры, из поклонников Фелиссы… Это было бы ужасно и… неправильно.

Раш и Броук переглянулись и склонились перед ней. Договорились. Сейчас Раш запишет в свой блокнотик – и мне уже не надо будет думать, стоит ли убить Эгмонда, подумала я. Гелхард оставил моей Вильме оружие, своё надёжное оружие…

Но как у них всё это просто делается… А ведь думал, дурачина, что без пяти минут король, однако.

– Вы, должно быть, смертельно устали, государыня, – сказал Броук нежно.

– Королева должна быть крепка телом, – сказала Вильма. – Как я понимаю, у нас ещё много дел?

– Поспите чуть-чуть, ваше прекрасное величество, – сказал Раш. – Вам придётся встать чуть свет, присутствовать на заупокойной службе, потом принимать соболезнования – день будет очень тяжёлым. У вас осталось три часа на сон.

Виллемина взглянула на него признательно.

– Вы очень добры, мессир Раш, – сказала она. – Но не уверена, что смогу уснуть. Я женщина, мне больно и тоскливо, у меня так болит душа, что я боюсь проплакать эти три часа… так что лучше – работа. Мессир Броук, я могу попросить вас о любезности?

– К вашим услугам, – поклонился Броук.

– Я рада, что вы замените акушерку. Было бы восхитительно, если бы мы с вами заменили и камеристку. Леди Оливия – человек Леноры, – сказала Виллемина. – Я ей не верю.

– Большинство придворных должностей сегодня будет пересмотрено, – сказал Броук. – А пока… леди Карла сможет вас одеть, государыня?

Вильма чуть улыбнулась мне, а я сказала:

– Я уже разобралась в придворной моде, моя государыня. Не только зашнурую, но и бантики завяжу там, где они положены.

– Без бантиков, дорогая, – сказала Вильма. – Глубокий траур. Гладкое платье, густая вуаль. Очень просто, совсем просто, как твои старые платья… Расскажите мне о церемониале, мессир Раш, я готова слушать.

Так у нас начались мрачные хлопоты, которые продлились целую неделю.

* * *

Я оценила заботу нашего умершего государя: он свою малютку вправду любил. И его Малый Совет её любил.

Я теперь была его членом. Малого Совета. У меня от ужаса ноги подкосились, когда Раш мне сказал, но – Вильма решила. В общем, правильно решила. У меня должно было быть право ходить за своей королевой везде – вот она мне и подписала официально это право.

Леди-адъютант. Мудро.

Потому что – ну какая из меня камеристка? И где мне найти время, чтобы возиться со всеми этими домашними делами: тряпками, щётками, лентами, постельным бельём, светильниками, пудрой и мастикой для губ? Я же не о том думаю! Забуду, перепутаю – а ведь тут тоже мелочей не бывает. Проклясть, навести порчу – через те же тряпки, через пудру, через свечи – пара пустяков, раз плюнуть, нужно только знать как… ну и не особо надеяться на доброе посмертие. А из подонков в принципе мало кто надеется.

И уже тем утром, сразу после смерти Гелхарда, Вильме представили леди Друзеллу.

Она была из каких-то дальних родственников мессира Раша, но не похожа на него вовсе. Постарше нас лет на пятнадцать, а взгляд – как у девочки. Большие, чистые, наивные глаза.

Глаза очень внимательной шпионки, очень-очень умелой лгуньи. Доброе, приятное лицо. Улыбка милая, как у деревенской кормилицы…

Я сразу поняла, как только увидела её: эта дама – каменная стена. Оказалась права.

Друзелла тоже вошла в Малый Совет. Доверенное лицо. Я с ней провела подробный инструктаж, она потом всё по три раза проверяла сама. Я только пожалела, что она совсем пустая, даже искорки Дара нет… но на этот счёт у меня уже были кое-какие планы.

Ей и не надо было, в сущности.

А мессир Лойноль, лейб-медик, специалист по дамскому здоровью, не столько слушал нас, сколько учил Виллемину. Учил беременность изображать, чтоб никому даже в голову не пришло, что она симулирует. Нам на руку оказалось, что Вильма по натуре ужасно целомудренная, – ни у кого не возникало никаких вопросов, почему её без одежды, кроме меня, Друзеллы и Лойноля, никто не видел.

Никто и не должен. Государыня сглаза боится.

А Виллемине теперь должны были делать специальные костюмы, в которых казалось бы, что она беременна, но зашнуровывается. Но в тот день она надела то самое, что собиралась: простое траурное платье, без украшений, без кринолина, белое, потому что королевский траур, и простую круглую шляпу с глухой белой вуалью, с одним-единственным белым пером королевского фазана. Под вуалью было не так видно, что глаза у неё заплаканы, а под ними чёрные полукружья.

В таком виде она и вышла – в храм Путеводной Звезды и Благих Вод, на оглашение завещания покойного государя и присягу, где уже ждали все придворные работяги: члены коллегий, министры, родня… Огромная толпа народу – присягу приносить. С Вильмой были я, Раш, Друзелла и Лойноль – и все сразу увидели, какой у моей королевы ближайший круг.

Вильма стояла у гроба государя, и я видела, как ей хочется завалиться на грудь мёртвого Гелхарда и плакать. А Гелхард среди белых роз, в белом с золотом мундире, укрытый синим с белым королевским штандартом Прибережья, был покрашен, напудрен, чуть не подрумянен – тело выглядело совсем чужим и пустым, как поношенное и брошенное платье.

Герцог Хальгар стоял с другой стороны, рядом со статуей крылатого вестника, шмыгал красным носом – и глаза у него тоже были красные. С ним пришли полненькая блондиночка с простеньким личиком, надо думать, леди герцогиня, и плотный высоченный красавчик, Орстен, наверное: вид, как будто у него зуб нестерпимо болит, а надо жрать на публике мороженое и как-то изображать печаль и спокойствие. Яркая дама рядом с Орстеном, жена из Перелесья, заведённая специально для перестраховки, всё время держала у лица платочек и чуть ли его не жевала, то ли с досады, то ли якобы рыдала в него.

Я думала, Ленора придёт в окружении своих дам и свиты Эгмонда и закатит в храме скандал, – но нет. Пришла в сопровождении каких-то печальных юношей и пары девушек в чёрном, сама слегка не в себе, будто полусонная. И я поняла, что опоили её душевно, не хуже, чем самого Эгмонда.

И что ужасно важно, как к тебе относятся эти самые мессиры миродержцы. К Виллемине – хорошо, а к Леноре – плохо. Леноре тут в ближайшее время будет здорово неуютно.

А так-то всё было очень благолепно. Торжественная церковная служба, Иерарх Прибережный в белом балахоне, что означает свет, с синей лентой, что означает, что душа была чиста, как вечные воды… Женщины сдавленно рыдают, у мужчин лица такие скорбные и суровые… руки целуют моей Вильме: всей душой с вами, ваше прекрасное величество, держитесь, ваше прекрасное величество, государыня, мы все на вас уповаем… и шелестят еле слышно: такая юная, такая тяжёлая ответственность, помоги ей Творец…

Сплошное благорастворение воздухов.

И когда мы уходили из храма, вокруг была невероятно громадная толпа печальных горожан. Многие впрямь плакали. Я сильно нервничала, потому что в этой толпе мог оказаться кто угодно, но всё обошлось, и Дар тихонько тлел под рёбрами, не вспыхивая.

Мы с Вильмой уже потом узнали, что в городе были кое-какие беспорядки. Кто-то там орал, что Эгмонда убили, кто-то – что он сам хотел убить королеву-мать, а государь, мол, умер от горя. В газетах обо всей этой истории на балу писали глухо, но слухи ходили просто чудовищные. А ещё – коронованные не вышивают. На эту тему тоже было всего…

Но мессиры миродержцы, похоже, всё предвидели заранее, потому что у храмов, где читали завещание и принимали присягу, совершенно случайно оказывались жандармские патрули. Если бы не они, пьяным ором и мелкими скандальчиками точно не ограничилось бы.

После присяги Виллемина принимала послов.

Пожилой мужик из Междугорья преклонил перед ней колена, как средневековый рыцарь, целовал ей руки, говорил: «Я верю, что Творец не оставит вас, белая государыня: мы все за вас молимся», а дипломаты помоложе принесли две корзины с прекрасными и грустными белоснежными хризантемами. В зале запахло тревожной осенью.

Островитяне выразили соболезнования, но ни то ни сё. Просто по этикету. Милый дедушка из страны Девяти Озёр расчувствовался и всплакнул, рассказывая, какая для девятиозерцев это тяжёлая утрата. Миссия из Святой Земли надеялась на лучшее и уповала на Вседержителя. Добрые и умные златолессцы догадались пожелать Виллемине здоровья и сил – и ей, и будущему принцу, который должен воплотить в себе все сокровища души. Вильма даже сумела улыбнуться.

Зато щеголеватый типчик из Перелесья, во фраке с такой же хризантемой в петлице, кудрявый и усатый, глядя на Виллемину томными глазами, сказал: «Прекрасный государь Рандольф шлёт свои глубочайшие соболезнования вам, леди, и пожелания скорейшего и полнейшего выздоровления его величеству Эгмонду, своему племяннику. Мы все надеемся сердечно, что вскоре он сможет избавить ваши хрупкие плечи от непосильного бремени власти, государыня-регентша».

Сукин сын.

К концу приёма я убедилась, что среди дипломатов нет ни одного даже с намёком на Дар и что я сама в дипломаты не гожусь. У меня язык чесался сказать что-нибудь доброе перелесскому усачу – и, если бы от меня ждали речей, я бы точно сказала. И не «очень признательна, мессир», как Вильма.

Дипломатов было много, потом был чудовищный траурный обед, на котором жевало слишком много всякого неприятного народу, но в конце концов всё кончается. Я надеялась, что Вильме можно будет пойти отдохнуть, но Раш спросил, не поможет ли государыня утвердить смету на похороны. Вильма еле заметно вздохнула и сказала, что считает необходимым уладить все дела как можно скорее.

Вот тут меня и поймал Броук. Сказал, что в обществе канцлера, в охраняемом рабочем кабинете государыне ничего не грозит, – и предложил мне взглянуть на казематы.

Ах ты ж, Отец наш Небесный, я же с детства обожаю казематы!

Как раз вовремя.

Но Броук здраво напомнил, что скоро похороны, что возможны любые провокации, беды и гадости – и если мы успеем найти надёжных людей и прикрыть возможно больше пространства, то честь нам и хвала.

Прозвучало очень здраво, я не нашлась что ответить.

И не разочаровалась, когда пошла с Броуком. Устроено было просто замечательно.

Из главного корпуса туда вела галерея, а потом узенькая потайная лесенка. Получилось, что казематы – с внутренней стороны служебного корпуса, вернее между ним и зданием Большого Совета, можно попасть и из Совета, и из Дворца. Под землёй. Каменный мешок: несколько камер, запирающихся решётками или стальными створами, выходят в круглый зал, который, наверное, использовался для пыток или просто допросов, а для моей мастерской подходил просто идеально. Тяпка, которая весь день изображала заводную игрушку, впервые радостно побегала, обнюхивая все углы: тоже устала от церемониалов, бедняжка.

И я в полном восторге продиктовала Броуку, что мне здесь нужно.

Не мелочась. Подробно описала, какое зеркало, какие стеллажи, какой рабочий стол, какое что. А под конец сказала:

– Если у вас есть на примете приличный механик – часовщик или кукольник, я бы с ним познакомилась. Мне может понадобиться помощь.

В общем, мы покончили с делами, когда уже совсем стемнело.

Ужин нам подали на двоих, в маленькую гостиную Вильмы. Наверное, вкусный, но я осилила только стакан подслащённого молока, а Вильма надкусила и отложила яблоко.

– Нам не повезло сильнее, чем я думала, – сказала она. – Нужно иметь силу тренированного бойца, чтобы всё это выдержать, а мы… Мне даже спать не хочется, мне хочется только реветь. И тошнит.

– Королева должна быть крепкой телом, – сказала я. – И я тоже привыкну.

Вильма кивнула ласково:

– Конечно, привыкнешь. И я привыкну: нам деваться некуда… зато расстановка сил при дворе у нас перед глазами, как разложенный пасьянс, правда?

– О чём ты? – спросила я.

– Перелесье не желает видеть меня на троне, – сказала Вильма и махнула рукой. – Ничего нового, но… откровенно так… От партии Леноры ничего доброго ждать не приходится, а партия сильная. И Хальгар – ненадёжный союзник… Зато благородный мессир Норф – ох, как я рада была его видеть! Он старый друг моего отца.

– Междугорец?

– Да. Он назвал меня белой королевой, – Вильма улыбнулась. – Меня нельзя так называть, Карла, дорогая: «белая королева» значит «вдова на троне». Думаешь, он ошибся случайно?

Меня это ужасно развеселило. Я даже выпила ещё молока.

– Не думаю, – сказала я. – Уверена, что нарочно.

– Девичьи мечты, девичьи мечты, – зевнула Вильма и потянулась. – Кажется, я всё-таки усну. Если рядом с тобой: так безопаснее.

А Тяпка устроилась у нас в ногах – как всегда.

* * *

На следующий день Виллемина спала долго – и я запретила её будить. Большой Совет назначили на три часа пополудни, времени ещё предостаточно, а на живых людях не годится ездить верхом, да ещё и пришпоривать, даже если они королевы. В конце концов, когда-то надо отдыхать.

Но я проснулась привычно рано – и день для меня начался очень бодро. Мне принесли кавойе со сливками, булочки с карамелью и целую пачку подшитых дел из жандармского управления и Тайной Канцелярии, под грифом «оставлен в подозрении».

Дела потенциальных некромантов. Чтобы я разобралась, кого приглашать в каземат побеседовать о совместной работе, кто мошенник, кто псих, а кого просто оклеветали.

– Ведь нет смысла тянуть всех подряд, верно? – сказал мне Броук. – А то мы и до Новогодья не управимся: кандидатов чересчур много.

– Я разберусь, – сказала я самонадеянно, и Броук ушёл, оставив меня с историями наших потенциальных союзников.

Уже через четверть часа я поняла две вещи: в Прибережье пишут невероятное количество доносов, а наш покойный государь был вовсе не тираном и не параноиком. Жандармерия не реагировала на все эти вопли негодующей общественности: их только аккуратно подшивали в стандартные папочки.

«Держит четырёх чёрных котов» – да хоть десять, при чём тут некромантия? «Замечен в склонности приходить с этюдником на кладбище и рисовать склепы и надгробные памятники» – вот какой некромант в здравом уме будет заниматься такой ерундой? Это же просто мода – как нарисованные под глазами синяки и черепушки на подоле… «Проклял соседа, и упомянутый сосед спустя месяц сломал ногу. Позднее открылась костоедица, и несчастный умер, не прожив и полугода после проклятия» – какой-то криворукий неудачник, а не некромант. Впрочем, это, я думаю, просто несчастная случайность. Совпадение.

Через час чтения у меня голова распухла от клеветы, вранья и глупостей. Среди доносов попадались красочные, как бульварные романы. Мне запомнился какой-то тип, к которому «приходила призрочная дама в вызовающем костюме, пошатовалась и хихикала». Откладывать для Броука было решительно нечего.

Проснулась Виллемина, пришла ко мне за стол в одной рубашке и нижней юбке, взяла булочку и заглянула в открытую папку:

– О! «Бормочет себе под нос на непонятном языке»! Прелесть какая!

– Всё это – просто мелкие гадости, которые кто-то пытается делать соседям, – сказала я с досадой. – Знаешь, не найдём мы тут некромантов. Представь: в детстве бедолаг с заметным клеймом бросают в лесу или в колодец. Чудом уцелевшие счастливцы ещё детство должны как-то пережить: между прочим, коклюш, тиф и корь действуют на некромантов так же, как и на всех других детей. Потом они подрастают, начинается всякая любовь-морковь – а у парней это сносит чердак вместе с гвоздями… Много ли после всего этого остаётся? В общем, уцелевшие делаются донельзя осторожными. Не шляются по кладбищам, не бормочут, не орут проклятия на всю улицу, не цепляют призрачных девиц лёгкого поведения, а если им хочется котика – заводят рыженького…

– Знаешь что? – улыбнулась Вильма. – Попроси Броука принести личные дела только тех, у кого есть заметное клеймо тьмы. Так будет и быстрее, и надёжнее.

– Прекрасная государыня, ваш светлый гений освещает мой тёмный жизненный путь, – хихикнула я. – Похоже, ты сейчас придумала единственный более или менее годный способ.

Я не иронизировала: такой подход и впрямь давал надежду.

Броук получил новые инструкции, а нас одели для участия в Большом Совете. В одинаковые траурные платья, но Вильму – в белое, меня – в чёрное, и выглядели мы рядом как ангел и смертный грех.

Впрочем, к этому я уже успела привыкнуть.

Раш написал для Вильмы речь. Её нужно было прочесть в Большом Совете перед всеми этими придворными работягами: министрами, чиновниками, дипломатами и ещё целой толпой всякого народа. После Совета планировались обед с роднёй, которая считалась ближним кругом, и встречи с делегациями из провинций, которым Раш предложил не читать речь, а пересказать своими словами, покороче.

– Признаться, прекрасный мессир канцлер, я не хочу читать и в Зале Совета, – сказала Вильма. – Мне кажется, что это неуважительно… и потом, мне будет очень неловко, если мессиры Совет решат, будто я такая дурочка, что даже говорить толком не умею. Как же они доверят мне управление страной?

Раш развёл руками:

– Не смею возразить, государыня. Только, молю вас, не забудьте отметить самые важные моменты: преемственность власти, заботу о долгом мире, неизменно дружелюбные и взаимовыгодные отношения с соседними государствами…

– Не беспокойтесь, пожалуйста, – улыбнулась Вильма. – У меня очень хорошая память.

Я свистнула Тяпку.

– В Зал Совета? – удивился Раш.

– Простите, мессир, – сказала я. – Тяпка – моя вторая пара глаз и ушей, мы охраняем королеву, поэтому – ага, в Зал Совета. Никому не помешает: она же не умеет лаять.

И он не стал спорить, только сделал в блокноте пометку.

* * *

Зал Совета, громадный и роскошный, в белом мраморе колонн и лазуритовой облицовке стен, под высоченным куполом, изображавшим райское позлащённое небо, был прямо-таки набит битком. В Большом Совете было триста человек, и все триста этих важных мессиров были здесь, смотрели на нас во все глаза – и не все дружелюбно. Кресла у них располагались по кругу, как в амфитеатре, а Виллемине полагался резной трон из тёмного, очень старого дерева, стоящий в центре, на возвышении, под балдахином из синего бархата.

Замечательный трон, надо сказать. Понравился мне: от него исходила сила, ощущаемая Даром, и я подумала, что очень кстати будет сказать о преемственности власти. Конечно, Церл на этом троне наверняка не сидел… но кое-кто из дома Путеводной Звезды, думаю, тоже кое-что представлял собой. Мне показалось, что древняя мощь окружает трон, как незримый щит.

За троном стояли полукругом несколько кресел – для ближайшего круга. Раш показал мне на одно из них. Я села, уложила Тяпку, приготовилась слушать, взглянула на Зал – и всё, что Вильма собиралась сказать, выдуло из моей головы.

Я смотрела в Зал – а в Зале, кроме трёхсот живых важных мессиров, был один мёртвый.

Призрак.

И не какой-либо, а призрак висельника!

Вильма поздоровалась с мессирами членами Совета, предложила им сесть и начала говорить о том, как на её душе тяжело от страшной потери. Говорила, что любила покойного Гелхарда как второго отца, что он был ей заступником, наставником и просто близким человеком и что она приложит все силы к тому, чтобы сделать всё, что Гелхарду обещала. Мессиры расчувствовались, кто-то даже всплакнул и полез за платочком – а над одним из них висел призрачный мертвяк!

Слишком короткая верёвка не доставала до свода, поэтому повешен он был просто за воздух. Он был одет в грязную рубаху, манишку и затасканные панталоны, его язык свешивался чуть не до груди, вдобавок у него не было левой руки по локоть. И какая-то призрачная дрянь, изображающая то ли мочу, то ли сукровицу, текла с него на холёного господина внизу.

И из обрубка руки тоже капало. Но господин, натурально, не замечал: он был член Совета, но простец.

Вильма говорила о том, как прекраснейший государь Гелхард ценил мир и спокойную честную жизнь в Прибережье и как для неё это тоже важно, – а я глаз от мертвяка не могла отвести.

Я даже представить себе не могла, что когда-нибудь увижу натуральное привидение не где-нибудь, а в одном из главных залов королевского Дворца, средь бела дня, когда вокруг множество людей. У меня в голове не укладывалось, что такое вообще возможно.

Я всегда очень спокойно относилась к привидениям, но всему же есть предел!

Вильма как раз говорила, что она слабая женщина, робкая, что, как все женщины, мечтает о душевном покое и нуждается в защите и думает, что Прибережье находится под надёжной защитой наших армии и флота, – и тут я заметила, что закатившиеся глаза висельника не так уж и закатились.

Он ухитрился встретиться со мной взглядом.

Ну конечно же!

Для кого же ещё устраивать такие представления! Сумерки знают: во Дворце – некромант. Ну, давайте, собирайтесь скорее, неприкаянные души! Приходите на некроманта посмотреть, себя показать – глядишь, получите шанс обрести покой…

И тут Тяпка толкнула меня носом в колено.

Я, не глядя, показала ей «лежать», но она ткнула меня ещё раз.

Я опустила глаза – и увидела, как ко мне, оставляя на благородном паркете призрачный след гнилой крови, ползёт отрезанная рука висельника. Тяпа смотрела на неё и подрагивала от беззвучного рычания.

Обалдеть, подумала я. Да ты совсем обнаглел, как тебя там… и тут озарение ударило в меня, как молния. Я содрогнулась от ужаса. Мысль была слишком чудовищная.

Я – дурёха. Без памяти, без разума.

Рука славы.

Умница удавленник не просто жалуется мне на горькую судьбинушку. Он предупреждает, прости ему Господи тяжёлые грехи и прими на лоно Своё! Показывает, что с ним сделали.

Рука славы – это не некромантия. Это чернокнижие.

Валор когда-то говорил мне: «Деточка, чернокнижие – опаснейшее искушение для души. Некоторые сделки таковы, что не в силах и власти человека потом за них сполна расплатиться, и плата растягивается на вечность. Для особенно мерзких обрядов не нужен талант, нужны лишь решимость, злоба, отчасти – глупость… и не стоит даже заглядывать в эту бездну».

Я выслушала. Согласилась с ним. Но потом прочла Узлы Душ, хоть и чувствовала, что становлюсь совсем пропащей. Ведь Церл… это скользкая дорожка, но Церл – мой предок…

Это может неожиданно пригодиться и мне.

И в один прекрасный момент оно мне пригодилось.

Тяпка.

И вот второй случай.

Я не должна была сообразить. Об этом лучше вообще не знать. Но если ты знаешь – ты вооружён. Я понимала, как может использоваться одна из самых мерзких сил.

Я смотрела в зал, на холёного мессира в благородной седине – и видела, как призрачная кровь стекает по этой седине на его невозмутимую физиономию. И эта кровь означала совсем другую кровь.

И другую смерть.

Я не слышала, как Виллемина закончила свою речь. Меня колотило мелкой противной дрожью: если я права – это как медленно действующий яд. И моя королева – следующая.

– Я хочу, чтобы вы запомнили, прекрасные мессиры, – сказала Вильма на прощанье, – я всегда рада выслушать любого из вас. И позвольте мне надеяться, что я могу попросить у вас помощи.

Члены Совета смотрели на неё влюблёнными глазами: моя государыня так здорово изображала беспомощную девочку, что все верили, даже прожжённые упыри политики.

Раш подал Вильме руку, чтобы она спустилась с трона, – и мы вышли из Зала Совета, сопровождаемые гораздо более дружелюбными взглядами, чем в начале. Но висельник был на своём месте, а под креслом холёного мессира натекла лужа призрачной крови.

– Прекраснейшая государыня, – восхищённо сказал Раш, – вы всё сделали правильно, лучше и ждать было нельзя. Просто отлично.

Виллемина рассеянно кивнула.

– Да, наверное, – сказала она, – но, знаете, мессир Раш, мне было… – и покосилась на меня. – Как-то очень неуютно было, я хочу сказать. Будто кто-то злобно смотрел мне в спину. Как будто я не понравилась Залу, – и рассмеялась коротким нервным смешком. – Я глупая, Карла, дорогая?

– Ты чуткая, – сказала я. – Раш, мне нужно поговорить с Броуком. Срочно. Государыня в опасности – и ещё я, кажется, нашла убийцу короля.

Вильма ахнула, Раш отшатнулся:

– Но, леди Карла… ведь государь умер от болезни…

– Теперь я уверена: от проклятия. Броука. Срочно.

Раш пропал давать распоряжения. Я взглянула на Вильму.

– Ты командуешь, как полководец, – сказала Вильма. – Ужасно… неужели это правда? Ты… учуяла?

– Мы с Тяпкой, – сказала я. – Мы – королевские сторожевые псы. Я тебе присягала – и я не дам причинить тебе вред. И мы выловим всех здешних гадов.

* * *

Надо отдать должное Броуку: он пренебрёг всеми мыслимыми приличиями и прибежал. Буквально. А с ним прибежали несколько юношей, чьи лакейские ливреи меня уже не обманывали: дворцовая стража.

– На вас лица нет, Карла, – сказал Броук. – Что случилось?

– Пойдёмте в Зал, – сказала я.

Я боялась, что не найду нужное кресло, но призрачная кровь так и стояла под ним, а от лужи вела размазанная дорожка почти до самого трона.

– Раш, – спросила я. – Вот тут – кто сидел?

– Барон Штарх, – сказал Раш удивлённо. – Смотритель Дворца и дворцовых служб. А что?

– Дворца и служб – значит, под его началом всякие ремонтники, строители… те, кто чинит поломанное и делает всякие разные штуки… чистит камины, латает крышу, вставляет стёкла… Так?

– Да. – Раш ещё больше удивился.

– Превосходно, – сказала я. – Мне нужно поговорить с камергером Гелхарда. Быстро.

Один из парней Броука сорвался бегом и пропал.

– Вильма, – сказала я, – можно ты останешься здесь? Здесь безопасно, я знаю. Посиди на троне, ладно? Почему-то трон тут – самое безопасное место. Мессир Раш останется с тобой и будет тебя охранять, а я должна разнюхать, где спрятали отраву.

– Ты меня восхищаешь, – сказала Вильма, садясь. – Но как ты узнала?

– Потом расскажу тебе, потом. Пока – просто посиди тут, пожалуйста.

Я бы оставила с ней и Тяпку, но мне казалось, что Тяпка с её сверхъестественным нюхом будет полезнее мне. И мы с ней вышли из Зала – как раз чуть не столкнулись с камергером.

Вид у него был совершенно измученный. Он, наверное, пытался уснуть: на него-то свалилось не меньше, чем на нас, подумала я. Мессир Дюшар ведь и короля хоронит – к которому относился с неслужебной симпатией, чисто дружеской, и готов был для больного наизнанку вывернуться, чтоб тому было полегче, – и оставляет придворную должность. Ему на похоронах придётся камергерский жезл ломать – тоже совершенно не радостно…

– Вы хотели меня видеть, леди Карла? – спросил он удивлённо и устало.

– Мессир Дюшар, вы хорошо помните, когда государь заболел? – спросила я.

Камергер задумался.

– Вот прямо заболел, начал жаловаться на боли – под Новогодье, – сказал он. – Но я вот что скажу… уже с конца лета государь мой стал быстрее уставать, перестал за работой сидеть допоздна… Осенью тоже недомогал, я думал, простужается…

– Спасибо, – сказала я. – Понятно. А теперь вспомните, не случилось ли в конце лета что-то такое чинить, перебирать… Для чего нужно бы было разбирать стены, пол, камин? Не во Дворце вообще, а в личных покоях государя? В его кабинете, в библиотеке, в спальне?

– В спальне, – кивнул камергер. – Государыня Ленора попросила государя ковёр снять с пола в спальне… там ковёр раньше был саранджибадский, палевого цвета, с голубыми цветами…

– Мессир! – да что ж он тянет! – Только ковёр?

– Так ведь, когда сняли ковёр, её величество огорчилась, что паркет исцарапанный.

– Сильно исцарапанный?

– Ну… – камергер смутился. – Государыня сказала, что исцарапанный, велела заменить. Государь тогда уезжал в Голубые Гавани, на верфи…

– И пол заменили?

– Конечно, – снова кивнул камергер. – Златолесской мозаикой, очень красивой.

– А больше ничего такого? – спросила я на всякий случай, хотя уже всё поняла, поняла даже, почему ничего не почувствовала: я ведь ни разу не была в спальне короля.

И он в последние дни старался остаться в кабинете или любимой маленькой гостиной, дремал в кресле… которое я изрисовала своей кровью… ох…

– Нет, больше ничего серьёзного, – сказал камергер. – Только по мелочам: бельё, посуда…

Я повернулась к Броуку, который слушал очень внимательно:

– Пойдёмте в спальню… а вам я благодарна, мессир Дюшар, идите отдыхать.

Мне хотелось бежать, я всё время ускоряла шаги. Броук подстроился к моему темпу:

– А что Штарх?

– Пока только подозреваю. Мне нужны улики, – сказала я. Мне было очень страшно. – В спальню за мной не входите, но и дверь не закрывайте: мне может понадобиться помощь.

Он ещё не понимал, но Тяпка с ходу поняла: она сделала стойку уже на пороге.

А когда я открыла дверь в спальню – отшатнулась: зло висело над постелью короля, как клубы чёрного дыма. Здесь нельзя было жить, нельзя было спать, сюда было опасно даже просто заходить. Меня снова начало трясти, как от холода.

– Ищи, – приказала я Тяпке.

Она сунулась под кровать – и тут же выскочила, заюлила вокруг меня, показывала «вот туда, вниз».

– Надо отодвинуть, – сказала я. – Но опасно. Кто храбрый?

Парни Броука отодвинули тяжеленную королевскую кровать под балдахином с пышными складками. Паркет из дерева цвета тёмного янтаря, со светлыми вставками в виде фантастических цветов, был впрямь красивый, но это уже не имело значения. Тяпка танцевала и скребла тёмную паркетную плашку.

– Дайте мне нож, кто-нибудь, – сказала я, ужасно досадуя на себя: элементарного при себе нет с этой придворной жизнью.

Они тут же протянули мне аж несколько штук – и я выбрала один… сама не знаю почему. Дар потянул.

– Всё, – сказала я. – Спасибо. Теперь уходите, здесь будет опасно.

Но они не ушли, только отодвинулись к стенам, а Броук остановился в дверном проёме – я была рада. Мне казалось, что они смогут помочь, если что-то пойдёт не так.

А ещё мне снова пригодилась Церлова метода!

Я порезала левую руку, чуть-чуть, капнула кровью на пол – и кровь вскипела, будто попала на раскалённое железо. Дар взметнулся во мне так, что, казалось, оставшаяся в жилах кровь тоже вот-вот вскипит. Я запела Слово Защиты и принялась выцарапывать вокруг нужного куска паркета двойную звезду, чтобы зло не хлынуло наружу потоком, – и в царапинах вспыхивало остро-зелёное пламя, будто я поджигала яд.

Паркет был подогнан очень старательно и плотно, плашка к плашке – у меня не вышло подцепить лезвием щель. Я стала бить ножом наискосок, отрывая щепки. Раз, два – и нестерпимая вонь тухлого мяса. Дым, чёрный и кровавый, потёк в трещины и повис тяжёлыми клубами, не поднимаясь вверх.

Я выломала плашку.

Мёртвая рука была завёрнута в штандарт дома Путеводной Звезды. Я содрогнулась от ледяного ужаса и полоснула запястье и ладонь – кровь брызнула струёй, выжигая мерзкие чары.

Я пела, резала себя и почти не чувствовала боли. Уничтожала. Заклинала чёрное зло развернуть остриё на чёрное сердце, в котором зародилась ненависть. Найди, найди это чёрное сердце, вернись туда и останься там именем… и про себя перечислила пяток имён… Оттуда. Тех.

На секундочку мне стало легче дышать. Я подняла глаза – и увидела знакомого висельника. Бедолага смотрел на меня с надеждой, несчастный безумец, из которого сделали орудие ада, – и я вернула ему руку, а для верности попросила за него Господа.

Он ушёл туда, где ему быть надлежит, а я ещё пела, выжигая остатки проклятия кровью и Даром, пока не поняла, что – всё.

Что я просто сижу на полу, а рядом полусгнившая рука мертвеца и несчастный штандарт, запылённый и пропитанный гнилой кровью. Меня тошнит и качает. Я вся в крови, клешня болит нестерпимо – но порезы уже начали закрываться.

– Леди Карла, – хрипло окликнул Броук от двери, – вам нужна помощь? Позвать медиков? Мне показалось, что вы вскрыли себе вены.

– Я в порядке, – сказала я. – Пить хочу. Воды.

Мне притащили воды в кувшине. Начали искать чашку, но я отняла у них кувшин и, обливаясь, выпила почти всю воду. Дар постепенно ложился, но всё внутри ещё горело.

– Слушайте инструкции, Броук, – сказала я. – Руку надо будет похоронить на кладбище Бедных Ангелов, в братской могиле… ну, конца прошедшего лета, точнее я не скажу, да и не важно. Без памятника, только номер, кажется, семнадцать. В ней безродный самоубийца, в общем. Можете могилу не вскрывать, просто закопать руку в ней или рядом. Штандарт надо вычистить и положить в гроб государя, под цветы. Это вообще-то ничего не изменит, даже, подозреваю, наоборот… но пусть мой король улыбнётся, когда справедливость исполнится… дальше… Штарх принёс сюда вот это, он предатель и убийца. А тот, кто ему платил… он и так заплатит, без вашей помощи…

– Леди Карла, а вы? – спросил кто-то из парней Броука. – Вы что-то бледная…

– Бледная – красиво, – улыбнулась я, отъезжая в сон, как в туман. – Спать.

Кто-то подхватил меня – но я так и не поняла кто.

* * *

Я проснулась оттого, что меня осторожно потрясли за плечо.

Открыла глаза – и довольно мутно увидела милое и встревоженное лицо Вильмы.

Зажмурилась и помотала головой. Всё тело ломило, саднили порезы, а в голове будто кружились какие-то серые перья. Сил не было вообще, хотелось лежать на мягком, бездумно, не шевеля даже пальцем, молча… но просто так не стала бы меня будить моя королева.

– Чёчилось? – спросила я.

– Дорогая, нужна твоя помощь, – сказала Вильма. – Леноре худо, до такой степени худо, что лейб-медики в ужасе. И Броук сказал, что это может быть… следствие. Ты ведь сможешь понять, так это или нет? Ведь если это… откат… значит, сама Ленора как минимум заказчик?

Я вздохнула и попыталась сесть. Вышло не очень. Вильма подала мне руку, поддержала спину, я села – и увидела себя чистой, в белой сорочке. Видимо, так удивилась, что Вильма улыбнулась.

– Мы с Друзеллой тебя помыли и переодели, – сказала она. – Я побоялась звать фрейлин. Сейчас возможно всё что угодно – я уже ничего не понимаю и почти никому не верю.

– Мне бы встряхнуться, – сказала я хмуро. – Это был не такой уж и простой обряд.

Друзелла принесла кувшин с водой и таз, я умылась – стало немного легче.

– Есть ещё кое-что алхимическое, леди Карла, – сказала Друзелла. – Вам передал мессир Сейл, сказал, что это придаст вам сил.

Я задумалась, верю ли я лейб-медику покойного Гелхарда, – и в конце концов решила, что пить не буду. Сама как-нибудь очухаюсь.

Тяпка полезла обниматься – и я её обняла и потрепала, потому что Тяпка была молодец и храбрая собака. Я окончательно уверилась в мысли, что надо непременно брать её с собой при любой возможности. От собачьих нежностей мне ещё немного полегчало – и я принялась одеваться.

– Очень тяжело? – сочувственно спросила Вильма. – Стражи говорили, что это выглядело… как тяжёлый бой.

– Прямо рада, что ты не видела, – сказала я. – Они тебе сказали, что руку славы эти уроды завернули в штандарт королевского дома?

– Я тоже под ударом? – спросила Вильма на диво спокойно.

– Нет, – сказала я. – Ты Вильма Междугорская, у тебя кровной связи с домом Путеводной Звезды нет, – нагнула её голову и шепнула в ухо: – Вот будь ты впрямь беременна от Эгмонда – прилетело бы и тебе. Но так – нет. Зато под ударом Эгмонд.

– Ничего себе… – поразилась Вильма. – И ты думаешь?..

– Ничего пока не думаю, – сказала я, влезая в туфли. – Надо посмотреть, что там с Ленорой: проклятие Гелхарда отрикошетило или впрямь откат от чернокнижия… кстати, а откуда ты знаешь про откат?

– Из Узлов Душ, – сказала Вильма, глядя на меня ангельскими глазами.

– Ты впрямь росла в своеобразной обстановке, – сказала я.

– Во всяком случае, в нашем доме никто не боялся некромантов, – сказала Вильма задумчиво. – И я сейчас думаю… что, возможно, очень многого не знала о нашем доме… Я ведь была принцесса-невеста. Меня не посвящали… во всякое такое…

– Междугорье никогда ожиданий не обманывало, – сказала я. Ухмыльнулась, с удовольствием чувствуя, что ухмылка вышла довольно-таки ужасная. И взяла нож, тот самый. Нож пришёлся мне по руке – после такого обряда уже согрелся об меня, о Дар. Я думала, что он хорошо сработает.

И ещё я подумала, что надо будет ножны заказать. И улыбнулась уже мечтательно.

Вильма улыбнулась в ответ:

– Пойдём?

– Так, – сказала я. – А тебя звали?

– Ты не хочешь меня взять? – огорчилась моя королева.

– Это интересно, но опасно, – сказала я. – Прости. Я всё до мелочей расскажу тебе потом.

Она вздохнула. Но я знала, чем её утешить. У меня был истинно драгоценный друг – и я приказала:

– Тяпка, охраняй нашу Вильму.

Виллемина была умница, умница, всё понимающая с первого слова. Она осталась без споров, обнимая за шею мою собаку. Я пошла одна, только пара стражей в ливреях и фрейлинка из подчинённых Друзеллы меня сопровождали.

– Леди Карла, – сказал по дороге один из стражей, такой же чёрный, как и я. Он тщательно брил бороду – и физиономия у него казалась синевато-смуглой. – Я бы хотел поговорить с вами после… ну, после всего этого поговорить. По секрету.

Он помогал двигать королевскую кровать, вспомнила я. Какие-то интересные выводы сделал?

– Хорошо, – сказала я. – Поговорим. У меня очень много важных дел, так что вы напомните, если я забуду.

Он обрадовался и кивнул.

Мы перешли в галерею, ведущую в покои Леноры, – и я услышала, как…

Чрево адово, надо было бы сказать «как она кричит», но это были не крики. Ленора выла, скулила, как раненое животное, – у меня по коже дёрнул мороз от этих звуков.

Я не могла себе представить, что человеческое существо может так выть – и что оно должно при этом чувствовать.

Я побежала.

* * *

В будуаре Леноры народу было – как тюльки в рыбацкой похлёбке. Сейл, ещё медики, духовник Гелхарда, родственницы Леноры, фрейлины… Но они все не могли к королеве-матери даже подступиться. Она лежала на ковре – и я даже представить себе не могла, чтоб человека могло сводить такими судорогами. Её лицо, руки, шея, ступни – двигались каким-то кошмарным образом, будто под кожей протягивали узловатый канат. Ленора была багровая от напряжения, глаза вылезали из орбит… я только удивилась, что у неё хватает сил так громко кричать.

О рикошете речь не шла.

Откат. Чёрное зло нашло чёрное сердце. Это она приказала Штарху замуровать в пол руку славы – и более того: похоже, обряд провела тоже она, иначе откат зацепил бы её слегка, далеко не в такой степени.

– Леди Карла, – взмолилась Оливия, вся в поту от ужаса, – мессир Броук сказал, что именно вы можете помочь…

Сам Броук стоял в стороне, незаметный такой, тихий – наблюдал. Чуть кивнул мне, будто хотел сказать, что мне можно работать дальше.

– Помочь всерьёз не могу, – сказала я. – Если я правильно думаю, могу только облегчить, чуть-чуть. Но мне надо знать. Уберите отсюда всех лишних. И ковёр из-под Леноры уберите, я не смогу на ковре рисовать ножом.

Как они поднимали Ленору с ковра…

Ей, наверное, было нестерпимо больно от прикосновений, потому что она перестала скулить и начала пронзительно орать и выдёргиваться из чужих рук. У неё вздулись вены на висках, на руках и ногах они вообще были похожи на узловатые верёвки, распирали чулки, рукава, шевелились – и я уже думала, что лучше б ей сейчас и помереть, но Те, видимо, решили, что так было бы слишком просто.

И я думала: зачем она туда полезла? Кто её надоумил? Кто научил этому кошмарному обряду, который получится у любого простеца – но последствия будут совершенно катастрофическими для всех, кого зацепит?

Ленору положили на паркет. Слава Творцу, здесь он был гладкий, гладкий и блестящий, как зеркало, удобный. И я так поняла, что в сложившейся ситуации я могу только одно: прикрыть Ленору от Тех на некоторое время. Больше ничего не сделаешь: это уже её дела – и с Теми, и с Творцом. А мне наука: не лезь в чернокнижие, не лезь!

Надо было разрезать ладонь – и я разрезала клешню, а потом ею, кровью по этому сияющему паркету, нарисовала контур гроба вокруг Леноры. Видимо, кровь сработала сразу, потому что она перестала кричать, только стонала.

Я резанула ещё раз, для Тех – и принялась выцарапывать окровавленным ножом те самые священные трилистнички, которые рисовала на спинке кресла Гелхарда: раз сработало тогда – сработает и сейчас.

Сработало лучше, чем я могла себе представить: я видела, как у Леноры расслаблялись, разжимались скрученные судорогой мышцы. Она даже посмотрела на меня с благодарностью – не понимала, что происходит.

Прошептала:

– Дайте воды…

Оливия тут же протянула, но я забрала у неё и передала сама.

– Леди Ленора, – сказала я, – пейте, но лежите спокойно. У вас есть немного времени – если не будете пересекать линии, нарисованные кровью.

Благодарность из её взгляда испарилась, взгляд стал подозрительным:

– Немного?

– Броук, – сказала я, – всех надо убрать из комнаты. Тут, как я понимаю, речь сейчас пойдёт о довольно-таки тайных вещах.

Люди Броука немедленно всех выставили. Минаринда пыталась что-то возразить, но её просто вывели под руки. В будуаре задержались только Броук, Сейл – всё-таки он был член Малого Совета, ясно – и я. И то, что осталось от Леноры.

– Жёстко лежать, – пожаловалась она.

– Меньшая из ваших бед, леди, – сказала я. – Сейчас я буду задавать вопросы, а вы будете отвечать. Исключительно правдиво. Потому что, если вы скажете правду, у вас может появиться призрачный шанс на… ну, на лёгкую смерть хотя бы. И на сравнительно светлое посмертие. Но ложь этого шанса лишит с гарантией.

Ленора прищурилась – и я снова поразилась, каким грубым может выглядеть её лицо.

– Это ты устроила, ведьма? – прошипела она.

– Нет, – сказала я. – Это ты устроила. Гелхард умирал несколько месяцев, а ты, видимо, всю его боль ощутишь в лучшем случае за несколько часов. В худшем – за несколько дней. Те, кто учил тебя чернокнижию, рассказывали, что адским силам нужно платить? А рассказывали, что проклятие может откатиться к проклинавшему?

– Я ничего не понимаю в этом, – злобно сказала Ленора. – Я ничего не знаю.

– Я даже не буду стирать защитные знаки, – сказала я. – Это ничего не изменит. Либо кровь свернётся, либо ты сама сотрёшь: человек же не может лежать неподвижно. И всё вернётся.

– Собираешься меня пытать, гадина? – сказала Ленора, как сплюнула.

– Пытаюсь тебе помочь. Но ты, кажется, не хочешь.

Ленора усмехнулась и вытянула руку за линию – и тут же вдёрнула её обратно, задохнувшись и всхлипывая.

– Ленора, – сказала я снова, – кто учил тебя чернокнижию?

– Какая разница, – прошептала она, пытаясь лечь удобнее: ей было не расслабиться. – Это неважно… Его уже нет…

– Ты учила наизусть или есть записи?

Ленора молчала, глядя в потолок.

– Я поняла. Где записи?

– Не помню. Не знаю.

– Пойду я, пожалуй… Потом поищет моя собака.

– В трюмо! – взвизгнула Ленора с болью и злобой. – Под часами с фазаном есть ящичек. Часы… поставить на полдень…

Броук моментально оказался рядом с трюмо, перевёл часы, прелестные часы перелесской работы с бронзовой фигуркой фазана среди цветов. Ящик выскочил, и Броук протянул руку…

– Нет! – приказала я. – Не трогайте, опасно.

Он отшатнулся. К чести Броука, у него была отличная реакция – и он даже не думал спорить. А я испортила этот гримуар ко всем псам адским! Смочила нож в своей крови – и глубокими разрезами начертила на кожаном чёрном переплёте знак развоплощения.

Убила защиту.

Аж зелёный дым повалил – но только на пару минут. И когда он рассеялся, мне стало гораздо легче дышать в этом адовом будуаре.

Я взяла опустевшую книжку, где остались только буквы и прочее, что можно увидеть глазом. Придвинула стул ногой – и стала листать.

Писал некромант, ясно. С мозгами, сдвинутыми набекрень настолько жестоко, что меня замутило.

Это был учебник чернокнижия для простецов. Совершенно кромешные обряды: узнать тайну, вызвать или уничтожить влечение, убить. Обряды подобрали простые, безотказные и вызывающие неотвратимый распад души у того, кто ими пользуется, даже если речь не шла о порче на смерть.

Такой учебник точно составляли не для королевы.

– Откуда? – спросила я, поднося гримуар к лицу Леноры.

– Это моей няни, – сказала Ленора устало. – Она давно умерла. Я нашла его случайно… в её вещах.

Меня передёрнуло.

– А ты знала, что твоя няня – чернокнижница?

– Я всегда знала, что она может, – сказала Ленора. – И мать сказала мне: Тайса может, она защитит тебя и поможет в сложной ситуации. Она помогала.

– Только прожила недолго, – кивнула я. Нашла текст про руку славы, открыла на нём, показала Леноре. – Ты убила Гелхарда этим?

Лицо Леноры исказилось так, будто у неё снова начались судороги. И я вдруг поняла, что происходит с её лицом в такие моменты: с душой уже было совсем худо. Сколько же раз она использовала эту дрянь…

– Этим, – сказала Ленора и ухмыльнулась, как упырь.

– Проклят и уничтожен род, – кивнула я. – Я всё поняла. Эгмонду тоже не жить.

Ленора рванулась ко мне так, что села. Сморщилась от боли, но, видимо, пока терпимой:

– Чушь! Я сделала это для него! Для принца Перелесского! Если бы не междугорская девка…

– Ленора, – сказала я, – ты проговорила слова «проклят и уничтожен род», а Эгмонд – тоже из дома Путеводной Звезды. Он же законнорождённый? Сын Гелхарда?

Вот тут до неё и дошло. Она снова завыла, раздирая ногтями лицо, – зрелище было кошмарное, но я поняла, что мне тут уже ничего не поправить.

– Штарх знал, зачем делает то, что делает? – спросила я. – Ты ему заплатила?

Ленора взглянула на меня, как мертвец из могилы, – глазом, в который натекла кровь:

– Знал! Обещала ему замок в Малиновых Садах, Дом-на-Озере – и восемьдесят тысяч сверху. Половину заплатила.

– Откуда деньги?

– Прислал брат… У, будь всё проклято! Чрево адово!

Я посмотрела на Броука:

– Я забираю книжку, мессир. Попытаюсь в ней разобраться. А здесь я ведь не нужна больше?

– Я понял, Карла, дорогая, – сказал Броук. – Истинно вам цены нет.

Я устало кивнула. Ленора подвывала и скулила, но, думаю, от тоски и злобы: пока ещё моя кровь на чертеже была достаточно свежа, чтобы держать защиту. В окна уже глядела глубокая пасмурная ночь – поспать бы…

– А что посоветуете мне? – спросил Сейл. – Что делать с Ленорой? Вы говорили правду, леди Карла? Она безнадёжна?

– Можно помочь ей умереть, – сказала я. – Но я не умею. Может оказаться, что до отведённого срока, пока Те не возьмут с неё всё, что она задолжала при жизни, её нельзя будет убить ни ядом, ни петлёй, ни железом. Сжечь только, а это… ну… не легче.

– Она вправду прокляла Эгмонда заодно с государем? – спросил Броук.

– Думаю, он из-за этого слетел с нарезки в последние месяцы, – сказала я. – Вы же видели, мессир: она завернула руку славы в королевский штандарт. Скорее всего, Эгмонд умер бы после коронации, медленно и больно, как Гелхард. Ему, можно сказать, повезло: теперь он умрёт быстрее. Думаю, одним ударом – после похорон государя. Вы ведь положили в гроб штандарт?

Броук кивнул.

– Ну вот, – сказала я. – Умрёт, когда гроб покроет земля. Надеюсь, не очень страшной смертью. Спасти от такого проклятия нельзя – иначе я бы всё сделала, но спасла бы Гелхарда.

Сейл понимающе и печально покачал головой.

Броук внезапно жутко усмехнулся.

– Нет в нашем государстве некромантии, – сказал он саркастически. – А уж перелесцы и вовсе перестали верить в этот средневековый вздор: внушают нам, отсталым, что и некромантия, и чернокнижие – салонные игрушки экзальтированных дамочек, со скуки. Ну и дураки верят, глупые мужики строчат доносы про чёрных котов и прогулки по кладбищам… Ах, Карла, Карла… в какую бездну я смотрю! Руки вам целовать – ничего больше не остаётся.

– Виллемина уже давно смотрит в эту бездну, – сказала я. – Не беспокойтесь, мессир Броук. Теперь вы знаете – а значит, можно будет придумать защиту. А пока мне отдохнуть бы чуточку… сюда уже всех можно, фрейлин, кого угодно… тут чисто.

– Идите, дорогая, – сказал Броук. – Лачерс вас проводит.

– Не надо, я сама, – сказала я и кончиком лезвия, оставляя белые полоски на окровавленной клешне, нацарапала маленькую звёздочку вызова друга.

Валор встретил меня за дверью.

– Мы все поражены, деточка, – сказал он. – Ужасно.

– Валор, – сказала я и протянула окровавленную руку, – поцелуйте меня, пожалуйста. У меня будет немного сил – и я смогу спать без кошмаров. А потом я вам всё расскажу. Обсудим… в деталях…

До спальни он меня донёс. Как в детстве.

* * *

С утра я сидела на постели в рубашке, придвинув поближе ночной столик, на котором стоял поднос с завтраком, и жрала. Жрала! Виллемина смотрела потрясённо и весело, а я мела всё подряд: булочки с карамелью, сыр, ломтики запечённой ветчины, да ещё ухитрилась с набитым ртом сказать Друзелле:

– Леди Друзелла, скажите, пожалуйста, на кухне, пусть дадут ещё мяса. Очень нужно.

– Карла, милая, что с тобой? – удивилась Вильма. – Ты здорова?

– Угу, – промычала я, выпила глоток кавойе, проглотила сыр и объяснила: – Я просто ужасно голодная. Я вчера почти ничего не ела, не успела, а сил потратила много. И крови из меня вытекло не меньше пивной кружки. Надо же это как-то восполнить!

Нам принесли нарезанный окорок с пряностями – и я впилась в него, как ласка в мышь. Вильма рассмеялась и тоже взяла кусочек, хотя по утрам она никогда не ела мяса:

– Ты так ешь, будто это вкусно до невероятия. Я тоже хочу.

Тяпка смотрела на меня и виляла хвостом. Мне было её ужасно жаль: она не могла даже облизнуться. Я только гладила её по голове между делом.

Я слопала ужасно много – и это было блаженно. Стало теплее, мир прояснился, можно жить – и всё окружающее уже не казалось сплошным кошмаром. Мы одевались – и я удивилась, что Друзелла сама меня затянула: я думала, что после такого завтрака для приведения в порядок моей талии потребуется пара солдат.

– Славно, что вы хорошо кушаете, леди Карла, – сказала Друзелла. – Может, чуточку поправитесь, а то тоненькие, как соломинка.

Не чувствовала я себя соломинкой. Я чувствовала себя львицей, не меньше. И видимо, это у меня на лице отразилось, потому что Вильма хихикнула:

– Некроманту полагается быть большим и страшным, да, Карла?

– Конечно, – сказала я с досадой. – Соломинка, а? Привидениям на смех…

Вильма поцеловала меня в щёку:

– Не огорчайся, дорогая. Ястребёнок был очень сильным – просто лёгким.

Хорошо мне было в спальне и будуаре – не хотелось выходить. За стенами – гораздо хуже. Кажется, Вильма тоже об этом думала – мы обе тянули время, болтали о пустяках, шарф не закалывался, волосы топорщились… В конце концов Друзелла заметила, что государыню ожидают в гостиной, и пришлось нам идти как миленьким.

И Тяпка печально потрусила за нами – удивительно чувствовала моё настроение.

В гостиной нас ожидали Раш, Броук и Сейл – и я сразу всё поняла. И Вильма, кажется, тоже.

– Я приветствую вас всех, – сказала она вместо «доброго утра»: какое уж оно доброе! – Скажите, мессиры, каково состояние леди Леноры?

– Она ещё жива, – сказал Сейл. – К сожалению. Мы оставили её на полу, в вашем рисунке, леди Карла, он как будто немного облегчает боль, но она всё равно страшно мучается… я перепробовал все алхимические средства, помогающие бороться с болью, но её не берёт даже опиум…

– Государю тоже плохо помогал опиум, – сказала я. – И напрасно вы её там оставили. Агонию затягиваете.

– Я приказал… – начал Раш и замялся.

Вильма вопросительно подняла на него глаза.

– Мессир канцлер приказал мне составить быстро действующий яд, – тихо сказал Сейл. – Ночью я дал его леди Леноре, она выпила как воду, но агония всё длится. Мы хотели позвать святого наставника, но при нём ей много хуже… мы вынесли святые символы… всё очень плохо, государыня.

– Ужасно, – прошептала Виллемина.

– Ужасно, – согласилась я. – Но нам надо сделать из случившегося несколько важных выводов. Первый: в Перелесье практикуют чернокнижие – и у леди Леноры в свите была чернокнижница.

– Боевое чернокнижие, – заметил Броук. – И как знать, для чего они ещё могли его использовать.

– Да, – сказала я. – Отсюда второй вывод: нам надо самым тщательным образом проверить Дворец. И входящих проверять… Ну что мне делать?! Разорваться?

– Карла, дорогая, – тихонько сказала Вильма, – делай, пожалуйста, всё, что необходимо.

– Да он же такой адово большой! – взмолилась я. – Ну как?!

Виллемина задумалась – и через минуту просияла:

– Я, кажется, знаю. Я думаю, решение необходимо отложить до вечера.

И до меня тут же дошло! Вот даже как?! Ну а почему бы и нет?

– Да, – сказала я. – Прекрасная государыня права, как всегда.

Наши государственные мужи переглянулись.

– Вы собираетесь общаться с существами из Сумерек? – спросил Броук. – Просить помощи? Это не опасно?

– Не опасно, – сказала я. – Я знаю, что для нас опасно. Не это. Если всё выйдет хорошо, завтра же Дворец будет под полным контролем. А пока что – пусть святой наставник обойдёт Дворец с Оком Господним и попоёт… ну, например, «Защити и очисти милостью Своей» пусть попоёт. Не помешает.

– Как же это выходит? – удивлённо спросил Раш. – Вы, дружественные нам существа из Сумерек – и тут же наставник Божий с молитвами… Простите, дорогая леди Карла, у меня не вмещается в голове.

– Так… – и мне, как Валору, захотелось сказать «э-э…», зато не хотелось прямо упоминать вампиров, но я придумала понятную формулировку. – В общем, многие из сумеречных существ служат Предопределённости, Промыслу. Судьбе. А тех, кто не служит, нам и не надо.

Раш понял и кивнул, как поклонился.

– Одной проблемой меньше, – облегчённо вздохнул Броук. – Вторая: мы решаем, как сообщить об этом народу. Умер государь – и сразу же тяжело заболевает его вдова… а когда умрёт и Эгмонд – народ точно решит, что происходит что-то ужасное…

– Оно и происходит, – сказала Виллемина печально. – И мы даже не можем объявить, что государь и Ленора стали жертвой проклятия… Как получилось, что наши люди верят в Творца, но не верят в Сумерки и вообще в тёмную сторону? Вроде бы в Писании рассказывается и о людях, имеющих в Сумерках голос и силу, то есть о некромантах, и о слабых душах, отданных злу, то есть о чернокнижниках. Но люди не верят…

– В Творца верить приятнее, – сказала я. – И не так обременительно.

– В столице уже болтают невесть что, – сказал Броук. – Диву дашься, чего навыдумывали… Ленора кричит, это тяжело скрыть…

– Я прикажу дать объявление о внезапной тяжёлой болезни королевы-вдовы, – сказал Раш.

– Нет, – вдруг сказала Вильма. – О тяжёлой болезни королевы-вдовы, вызванной теми же причинами, что и болезнь и гибель государя нашего Гелхарда. Диверсией и предательством. И предателя наша служба внутренних дел уже раскрыла и назвала: это барон Штарх. Он ведь арестован?

– В крепости со вчерашнего вечера, – сказал Броук с готовностью. – Под особым присмотром.

– Вот и отлично, – сказала Вильма. – Наши спецы получили прямые и чёткие доказательства его вины, а также показания свидетелей. Из-за следов, ведущих за границу, мы не можем провести открытый процесс, поэтому суд будет закрытым. Это подойдёт?

– Отлично! – воскликнул Раш. – Это впрямь отлично, государыня!

– Отметьте также, – продолжала Виллемина, – что горестное состояние моего несчастного супруга тоже может оказаться следствием применения… тайного оружия, пусть будет так. Которое мы пока не можем назвать. И наши специалисты пытаются спасти его жизнь как могут, но прогноз ужасен. Мы все должны молиться и уповать. Так хорошо?

Раш поцеловал её руку.

– Между прочим, мессиры, – сказала Виллемина, – я оценила отсутствие здесь герцога Хальгара. Не знаю, кто подал Леноре мысль, что хорошо бы навести порчу на государя, только мессиру Хальгару это положение выгоднее всего.

– Назовите меня мистиком, но я просто вижу, как государь, глядя на вас, улыбается с небес, ваше прекрасное величество, – сказал Броук. – Вы умница. Спецслужбам Перелесья хватило бы Гелхарда – а если под ударом и Эгмонд, то в выигрыше Хальгар. Вас никто не замечал, дорогая государыня. Мой любимый государь и мы с вами спутали кому-то карты.

А Раш вдруг побелел, как его накрахмаленный воротник.

– Государыня, – прошептал он, – а я ведь посылал за Хальгаром. И он написал мне записку, что дурно себя чувствует…

И меня упущенная мысль как шарахнет!

– Хальгару последствия не пригодятся, – сказала я. – Он сам под ударом. Потому что идиотка Ленора сказала «проклят род». А Хальгар – это тоже дом Путеводной Звезды, он брат Гелхарда. И его сын, кстати, тоже под ударом. Она завернула руку славы в королевский штандарт – то есть, предположу, рука смерти должна забрать того, кто потенциально может оказаться под этим штандартом. Думаю, Эгмонду сейчас тоже не сладко… если он жив вообще. Вы пошлите гонца в Орлиное Гнездо, мессир Броук. А Хальгара по-настоящему жестоко скрутит, когда Эгмонд умрёт.

На меня смотрели расширившимися от ужаса глазами. Виллемина прижала ладони к щекам.

– Кошмар… – прошептал Броук. – Прибережье ещё не знало такого ужаса… боевое чернокнижие…

– Не боевое, а идиотское, – сказала я. – Ленора этого точно не планировала. Она сама обалдела и впала в тоску, когда поняла, что убила Эгмонда своими руками. Погодите, мессиры, я хочу почитать её гримуар повнимательнее. Пока отправьте человека к Хальгару, пусть он немедленно приедет. И сына пусть прихватит. У Орстена дети есть?

– Три года сыну, – сказал Раш.

– И ребёнка. А я сейчас.

Я сходила за гримуаром и принялась читать. Было очень тяжело сосредоточиться под взглядами, но минуты через три я успокоилась, а через пять начала нормально думать.

Обряд был простой и прямой, как осиновый кол, вбитый в гроб.

Если бы Ленора ничего не добавила от себя, он убил бы всех родственников Гелхарда до седьмого колена. Но она оказалась дамочкой с фантазией и завернула руку славы в королевский штандарт.

Ограничила действие проклятия чётко и строго, во времени и положении дел.

«Проклят род под штандартом» – наследники престола. С претензиями на престол.

Поэтому Эгмонд – точно. Без вопросов. Он не коронован только условно – и может быть коронован в любую минуту, по логике завещания Гелхарда. Стал хорошо себя вести – вернули трон. Так что он уже под штандартом – и умрёт после похорон Гелхарда.

А вот Хальгар…

Да и вообще…

Под штандартом…

И меня осенило ещё разок.

– Вильма, – сказала я своей королеве, которая смотрела на меня, чуть не плача, – кого из родни Гелхарда ты хочешь спасти? В принципе можно. Я даже знаю как. Это очень просто. Мы можем даже Эгмонда вытащить. Более того: мы сделаем его абсолютно безопасным во всех смыслах.

– Вот как? – поразилась Виллемина. – Что ты задумала, дорогая?

– Понимаешь, – сказала я, – Ленора прокляла только тех представителей дома Путеводной Звезды, которые «под штандартом». То есть – претендентов на престол. Официальное публичное отречение, в храме, перед Всевидящим Оком Господним – и всё, живи дальше.

– Ого, – Виллемина покачала головой. – Даже не знаю, как им об этом сказать…

– Неважно, – сказала я. – В общем, я могу вытащить их из могилы. Вытаскивать? Или пусть мрут?

– Я думаю, – сказала моя королева, – у каждого из них должен быть выбор.

* * *

Весело это было ужасно.

Именно потому, что они это не могли в голове уложить.

Хальгар приехал в шубе, хоть погода стояла ещё осенняя, снял её и тут же укутался в шерстяной плед: его знобило.

– Простите, прекраснейшая государыня, – сказал он Виллемине, ухитрившись галантно улыбнуться. – Кажется, я простудился, лихорадит…

Орстен, щеголеватый, с равнодушной красивой физиономией, раскланялся молча. Ему было хорошо: он был здорово дальше по очереди. А малыш просто очаровался Тяпкой, лаял на неё: «Аф! Аф!» – и хохотал. Ему все эти проклятия были побоку: шансы на престол у него были призрачные.

– Я позвала вас, мессиры, чтобы сообщить об опасности, – сказала Виллемина. – Ты можешь доступно объяснить, Карла?

– А зачем долго болтать, – сказала я. – Вас, мессиры, как и государя Гелхарда, прокляла леди Ленора. Смертельным проклятием. Смысл проклятия таков: корона вас убивает быстро, потенциальные права на корону – медленно. Вы, мессир Хальгар, не простужены: это могильный холод. Наверное, с мессиром Эгмондом что-то случилось. А у вас есть права на престол.

Хальгар изменился в лице, но тут же взял себя в руки и улыбнулся:

– Милые леди, это очень остроумно придумано – и забавно. Я почти поверил. Чтобы уцелеть, я должен отречься от всех прав, верно? Государыня, душа моя, вы не верите моей присяге? Решили так забавно подстраховаться? Хе-хе, это очень забавно… у вас государственный разум…

– Я так и думала, – сказала Виллемина. – Я была почти уверена, что нам с тобой не поверят, Карла. Думаю, мессирам Броуку и Рашу тоже: они ведь Малый Совет, мои люди… Ну что ж, я понимаю. Я сделала всё, что в моих силах: я сообщила вам о беде, в которую вы попали. Вы верно догадались, как её избежать. Я выполнила свой долг и перед вами, мессир Хальгар, и перед Творцом. А вы вправе делать с этой информацией что захотите. Я вовсе не собираюсь вас принуждать, и убеждать вас не стану. Каждый вправе жить и умереть так, как ему хочется.

– Сказано веско, – улыбнулся Хальгар.

– А государь говорил, что вы очень умны, – сказала я мрачно. – Хальгар, если бы государыня Виллемина хотела от вас избавиться, она бы вам этого просто не сказала. Нет человека – нет проблемы.

– Вы пытаетесь меня оскорбить, Карла? – удивился Хальгар.

– Спасти, бездна адова, – буркнула я. – Государыня вас зачем-то спасает – и я заодно. Вы к Леноре сходите, побеседуйте, если сможете…

Хальгар растерялся, взглянул на Виллемину, а она кивнула:

– Конечно, прекрасный мессир. Было бы очень милосердно и благородно посетить королеву-вдову перед смертью.

Хальгара передёрнуло.

– Всё это какой-то адский спектакль, – пробормотал Орстен, хмурясь. – Смерти, ужас… Провокации… Так не бывает.

Умный мальчик, подумала я. Холодный разум. Я тут просто время теряю.

– Государыня, дорогая, – сказала я, – прости меня, я больше не могу. У меня дико много дел, мне нужно как-то попытаться обеспечить твою безопасность – и я не могу вместо этого слушать пустой трёп. Родственники – простецы, никаких опасных артефактов у них нет, давай ты договоришься с ними сама, а? Я тебе Тяпку оставлю, зови меня, если она забеспокоится, хорошо? Ну и мессир Раш будет тут, на всякий случай. Отпусти меня, пожалуйста…

Вильма устало улыбнулась:

– Кажется, ты права. Каждый должен заниматься своим делом. Только скажи: можем ли мы с дядюшкой Хальгаром навестить Ленору?

– С Тяпой, – сказала я. – Если Тяпка не захочет войти куда-то – и ты не входи.

Тяпка сидела у моих ног и шевелила игрушечными ушами.

– Охраняй нашу Вильму, – сказала я. – Охраняй, милая, – и присела, чтобы поцеловать её в нос, а потом поцеловала Вильму в щёку.

В ответ она пригладила мои волосы.

Мне не очень хотелось её оставлять, но я заметила, что Броук смотрит на меня, – и вышла уже для того, чтобы с ним поговорить. А в галерее нас с ним дожидались двое парней-стражей: тот самый, чёрный, до синевы бритый, а с ним белобрысый красавчик с квадратным подбородком, похожий на междугорца – ну или просто на северянина. Броук по своему обыкновению остановился поодаль, наблюдать.

– Леди Карла! – радостно заорал чёрный. – Вот как славно, я вам и свидетеля нашёл, чтоб вы точно мне поверили!

– Ну что, – сказала я, – ты серьёзно подходишь к делу. Говори, только быстро: меня ждёт мессир Броук – и дел по самую макушку.

– Ну так вот, – сказал чёрный. – Мессир Броук говорил, что мы ищем проклятых. А я знал одного проклятого, точно проклятого, леди.

– Интересно, – сказала я. – Расскажи.

– Когда мы с Бартом были кадетами, – сказал он, – в увольнительные нам было некуда ходить. Он сирота, а у меня отец болел, я его раздражал со страшной силой… и мы, в общем, с ним ходили в кабачок на соседнюю улицу. Приятельствовали с сыном хозяйки. Вот он и…

– Ага, – сказал белобрысый. – Хромой Клай. У собственной матери был за весь персонал сразу, но в святые дни она ему давала подышать. И он нас пивом угощал… а иногда по городу вместе шлялись.

– Очень тихий парень, очень сильно хромал, – сказал чёрный. – Одна нога короче другой, и пальцы на ней все сросшиеся. Он как-то вечером, когда никого, кроме нас, не было и мать его ушла, немного выпил… ну и того. Достал дохлую мышь, хихикал, говорит: смотрите, корнет Пискун… и того…

– Дал ей щепочку – и муштровал её на столе, – сказал белобрысый. – Как солдата. На задних лапах маршировала. Дохлая.

– Мы всё бросили и смылись, – сказал чёрный как-то даже виновато. – И не приходили больше. А на днях, в увольнительной, я его видел. Я почему-то думал, что он давно умер… а он живой, похудел очень, морда осунувшаяся, ходит с трудом. Но живой. Я не подошёл. Сейчас жалею.

– Да, – сказала я. – Похоже, парни, вы всё верно поняли. Мессир Броук, можете доставить сюда этого Клая? Только, пожалуйста, не надо его в каземат тащить, а то он, ясное дело, подумает, что его в тюрьму, а не на службу…

– Не беспокойтесь, леди Карла, – улыбнулся Броук, и, по-моему, всё равно вышло зловеще. – Всё с ним будет в порядке. Дорин и Барт сейчас же отправятся в гости к своему товарищу и пригласят его побеседовать с леди-адъютантом.

Отпустил людей и сказал мне:

– А я вам пока покажу деточек, дорогая Карла. Вы же любите детей? Способ отбора личных дел вы предложили прекрасный, им сейчас занимается наша Канцелярия, а вот деточек сегодня с утра посмотрели мои собственные люди. Кое-кого из них привезли.

Честно говоря, я разволновалась. Нет, детей я люблю, но… дети – существа совершенно непредсказуемые, не особо умные и совсем не послушные. Я как-то сомневалась, что у меня получится с ними договориться.

Вот у Вильмы бы получилось.

С другой стороны, мне же надо только взглянуть на них. Посмотреть, нужны нам или нет.

– Я приказал отвести их в малую приёмную при Тайной Канцелярии, – сказал Броук. – Чтобы они не испугались каземата.

Я подумала, что очень вряд ли юный некромант испугается каземата, но тут же себя одёрнула: кто ж знает, во что выросли эти приютские бедолаги.

Всё-таки надо идти туда с Вильмой, решила я, – и Вильма будто услышала мои мысли. Она вышла в галерею, а за ней семенила Тяпка.

Увидев меня, Вильма заметно обрадовалась.

– Как же здорово, что ты здесь! – воскликнула она, и Тяпка заскакала вокруг. – Добрый дядюшка Хальгар недоверчив, как бродячий кот. Пошёл к Леноре… уж не знаю, какое решение он потом примет. Орстен его сопровождает. А ещё я велела Друзелле присмотреть за малышом – вот кто мил в этом семействе!

– А ты не хочешь взглянуть и на других детей? – спросила я. – Мессир Броук привёз потенциальных юных некромантов из приюта.

Вильма не колебалась ни секунды:

– Конечно, хочу! А Тяпка будет главным экзаменатором.

– Тяпа? – удивился Броук. – Мёртвая собачка?

– Идеальный экзаменатор, – сказала я.

У меня от души отлегло.

* * *

Детей люди Броука привезли шестерых. Дети сидели в служебном корпусе Дворца, в малой приёмной, которая выглядела не так уж и парадно. За ними присматривала улыбчивая фрейлина из людей Броука, источавшая вкрадчивую опасность, которую дети, я думаю, чуяли.

Ну и ожидаемо это была очень-очень мрачная компания детей. Мальчиков, конечно. В серых казённых мундирчиках, изрядно потрёпанных и залатанных на локтях, в серых панталонах и тяжёлых башмаках. Чтоб сразу было видно: приютские сироты.

С Даром. Никаких экзаменов не надо: я почувствовала.

Пятеро маленьких на нас посмотрели хмуро. Шестой сидел в кресле у окна, к нам спиной – и не обернулся. По-моему, обозначал, что он тут самый старший.

Маленькие были совсем маленькие. С ходу мне показалось, что им лет по десять или около того.

Самый младший и маленький – просто ужасно хорошенький, прелесть какой хорошенький, лапочка. Белый, как снег: волосы белые, худенькое личико белое, как молоко, белые ресницы – длиннющие, прикрывающие громадные глазищи, тёмно-красные, гранатового цвета. В тени. Ну классическое клеймо: таким ребятам свет неприятен до физической боли.

Но хорошенький, как совёнок какой-нибудь. Хотелось поцеловать его в макушку.

Никогда не понимала, почему эта дивная потусторонняя белизна считается безобразной. Вдобавок у него был сильный Дар, в резонанс моему – и он, по-моему, прислушивался к себе.

Рядом с ним сидел плотный парень, у которого часть лица, от виска до верхней губы, всю щёку, закрывал тёмный нарост, покрытый, я бы сказала, мехом. Мне подумалось, что этот мех, наверное, мягче, чем его волосы, – ну, в общем, подружки будут гладить его по этой щеке, когда подрастёт. Взгляд у него был хороший: холодный, прямой и разумный.

А горбун ни на кого не смотрел. В пол смотрел. Ему было неприятно и неуютно – и он не знал, чего от нас ждать. И с ним на одном стуле сидел… неужели слепой? По крайней мере, с ходу я подумала так: у него были тусклые глаза, мутные, как залитые молоком.

Слепой некромант – находка. Если правда то, что о них болтают. Как же он там выжил?

Хотя друзья – это серьёзный шанс, а они, наверное, дружили, горбун и слепой, раз умещались на одном стуле вместо того, чтобы сесть удобно.

Пятый поражённо смотрел на меня. Я уже привыкла ходить по Дворцу без муфты – и он уставился на мою клешню. Всё понятно: странные у него были руки. Очень крупные ладони, а большие пальцы – такой же длины, как указательные, тоже с тремя фалангами. Небось простецов берёт оторопь не хуже, чем от клешни: слишком чудно́ это выглядит.

Они не встали, а мы и не настаивали. Тяпа подошла к слепому, виляя хвостом, – и я поняла, что он не слепой или не совсем слепой, потому что он протянул ей руку понюхать, точно к морде. Тяпа ткнулась ему в ладони, и он погладил её, как живую собаку.

– Рада вас всех видеть, мэтры некроманты, – сказала Вильма. – Думаю, прежде бесед всем нужно пообедать? А познакомимся за столом.

– Они не знают этикета, – сказал тот, кто сидел к нам спиной, у окна.

– Ну и что? – сказала я. – Теперь не есть, что ли?

Я к нему подошла и развернула его кресло.

Он был тут самый старший, точно. Лет пятнадцать или больше. Чёрный, как я. Под длинной чёлкой – удивительно, как её сохранил, – длинный нос и презрительный прищур.

Без рук. Вообще. Болтались пустые рукава застёгнутого мундира.

– Это проблема, леди, – сказал он мне. – Если жрать ногами – это, наверное, вас шокирует.

– Не попался ты мне раньше, – сказала я. – Просто-таки ты время терял в своём этом приюте. А так-то мы бы могли шикарный номер сделать в балагане уродов: я травлю дохлых котов мёртвой собакой, а ты ногами жрёшь. Не меньше десятки в неделю, я думаю. Серебром.

Он не ожидал. Аж подавился от неожиданности – и все остальные будто выдохнули, чуть расслабились, а беленький совёнок, по-моему, хихикнул.

– После балагана уродов ты шикарно устроилась, – сказал парень без рук.

– Дар – полезная вещь, – сказала я.

– Не спорю, – сказал он. – Если б не Дар, я бы давно сдох.

– Покажешь, как жрёшь ногами? – спросила я. – Интересно.

– Если дашь пожрать – куда я денусь, – хмыкнул он.

– Я – Карла, – сказала я.

– А я – Райнор, – сказал он. Стянул одной ногой с другой ботинок – и подал мне босую ступню, небрежным аристократическим жестом.

Грязную. У него на ноге были до странности длинные гибкие пальцы.

– Баран, – сказала я. – Сначала дама должна подать руку, неуч.

И пожала его ступню.

Здорово же нас с ним тряхнуло! У нас с Вильмой был резонанс, я уже знала это ощущение, но с Райнором оно было куда сильнее. Сильный Дар: я почувствовала, как Райнор полыхнул изнутри, тем самым знакомым неосязаемым жаром проклятой души.

И он попытался удержать мою руку – ногой.

А я не отняла.

– Обалдеть, какой Дар, – сказала я. – Вильма, ты видишь?

Вильма отослала фрейлину распорядиться насчёт обеда – и обернулась.

– Простите, – сказала она. – Я отвлеклась.

И протянула Райнору руку – а он на несколько мгновений растерялся, замешкался.

– Вот теперь правильно, – сказала я. – Тебе дама руку подаёт – ты берёшь. Не спи, светский лев.

Он снова хмыкнул, но в этот раз было больше похоже на смешок. Взял ногой руку Вильмы – и удивился:

– Ты тоже? Клейма не видно…

– Ставить негде, мэтр, – улыбнулась Вильма. – Рада познакомиться, Виллемина Междугорская.

Он отшатнулся, у него глаза раскрылись втрое больше, чем были:

– Королева?!

А Вильма накрыла его стопу ладонью, как обычно делают с рукой друга, когда хотят её удержать:

– Зову вас на службу, Райнор. Пойдёте?

Он не знал, что сказать, я видела. Только кивнул.

Всё это время парни помладше смотрели на нас во все глаза. И я подошла к ним, протянув руки. Клешню, ага. Чтобы рассмотрели.

До того, как дежурный лакей нам сказал, что стол накрыт в столовой Тайной Канцелярии, мы успели познакомиться со всеми. Белого совёнка звали Ларс, ему было всего восемь лет. Горбуна – Байр, и ему оказалось почти тринадцать, он просто был маленького роста, почти квадратный. Жейнар со странными руками был выше Байра, но младше, всего одиннадцать. Норвуду с мохнатым пятном на лице – тоже одиннадцать, а Алену – десять, и он мне сказал:

– Я не слепой, Карла. Я вижу. Только, кажется, не так, как все люди. Мне тоже можно на королевскую службу?

– Вы меня видите, мэтр Ален? – спросила Вильма.

– Вы кивнули, – сказал Ален. – Значит, да?

– Значит, вы очень ценны для короны, – сказала Вильма.

Ещё до того, как сесть за стол, мы всех подержали за руки. И я погладила Ларса по голове, а Норвуда – по щеке. И сказала:

– Прости, у тебя клеймо такое чудесное – просто позавидуешь. Тянет дотронуться.

– А если я начну тебя хватать? – фыркнул Норвуд.

Я дала ему клешню:

– Начинай. Не так интересно.

Но он ожидаемо взял мою руку, чтобы послушать, как его Дар отреагирует. Нам всем хотелось друг к другу прикасаться.

В общем, когда мы пришли в столовую, вся наша компания уже была в резонансе. Ничего даже близко подобного я не чувствовала никогда и даже представить себе не могла: Дар казался мне бушующей стихией, стеной огня или сгустком молний, опасной силой. Чувства обострились. Парням было не до разговоров: они слушали себя и окружающий мир.

Они были привычно голодные, только им было не до еды. Как и нам.

– А ведь мы – как армия… – задумчиво сказал Райнор, держа вилку ногой.

Зрелище было из ряда вон выходящее, и это почему-то никого особенно не смущало.

– Да, – сказала я.

– Убивать… или…

– И убивать. И «или», – сказала Виллемина. – Научиться использовать эту мощь. Стать самыми могущественными людьми в стране. Интересно: кто-нибудь делал такое – или мы первые?

– Ты будешь всех учить, Карла? – спросил Байр. – По книгам?

– Не только я, – сказала я. – Будут ещё учителя. Все готовы?

– Ты же сама чувствуешь, – сказал Райнор.

Я чувствовала. Они дорвались.

На Виллемину они все глазели как на диво – и не только потому, что тянуло смотреть на королеву. Мне тоже казалось…

В общем, я поняла, что имел в виду Валор, когда говорил, что видит над Виллеминой тёмный венец. Я тоже видела – и, кажется, не одна я.

Во всяком случае, присягнуть пришло в голову Райнору – и совершенно диким способом.

– Вас же можно назвать тёмной государыней, да, леди Виллемина? – спросил он вдруг.

– Предка звали тёмным государем, – улыбнулась она.

И Райнор отжёг. Выкинул фокус.

Ножа он не носил: ему тяжело, наверное, было нож доставать и держать. И ногу он себе прокусил, с наружной стороны, выше пальцев, на подъёме – я поняла, что это у него там за странные шрамы.

До крови. Я бы так не смогла. А Дар взметнулся стеной огня: этот тип верно чуял, что надо делать.

– Нас к присяге не приводили, – сказал он. – Я клянусь так.

– Мне и Прибережью, – сказала Виллемина тут же, будто предчувствовала эту странную клятву. – В жизни и посмертии. Проклятой кровью. Осознай, что отдаёшь себя.

Райнор хмыкнул – и в глазах у него горел отчётливый красный отсвет:

– Отдаю. Я уже понял, что получу взамен.

– Может, и смерть, – сказала Виллемина. В её голосе звучал металл.

– Напугали некроманта смертью…

– Принимаю, – кивнула Виллемина. – Ты! – приказала она Байру.

Байр моргнул, в его руках появилась странная штучка, похожая на заточенный напильник, – и он воткнул эту маленькую пику в ладонь:

– Проклятой кровью. Государыне и Прибережью.

– Ты! – приказала Виллемина Жейнару.

У Жейнара был нож, тщательно ухоженный перочинный, с костяной рукоятью. Он сделал аккуратный маленький разрез на запястье:

– Проклятой кровью. Государыне и Прибережью.

– Ты! – Виллемина обернулась к Норвуду.

Норвуд носил фруктовый ножик, лезвие которого заточил до состояния боевого клинка. Зажмурился, резанул запястье сбоку:

– Проклятой кровью, государыне и Прибережью.

Ален вытащил из кармана осколок тёмного стекла, резанул ладонь привычно и спокойно:

– И я. Проклятой кровью клянусь государыне и Прибережью.

– А у меня нож спёрли… украли, – сказал Ларс, чуть не плача.

– И зубы выбили? – спросил Райнор.

– Зубами я не умею, – сказал Ларс. Ему ужасно хотелось провалиться сквозь землю.

– Возьми, – сказала я и дала ему свой нож. С некоторыми далеко идущими целями: он был трогательный совёнок, мне хотелось передать этому малышу каплю моей силы.

Он просиял и порезал палец:

– Вот! Я тоже клянусь! Государыне и Прибережью!

Виллемина кивнула. Тёмный и жаркий, невидимый глазом ореол вокруг неё стал ещё жарче – и я чувствовала, как Дар поднимается и в ней. Он стал заметнее, здорово заметнее, чем раньше.

– Я надеюсь на вас, мэтры армия, – сказала она.

Историческая клятва некромантов, о которой потом, наверное, будут писать учёные мужи, случилась в столовой Тайной Канцелярии – довольно тёмной комнатушке, освещённой парой газовых рожков, со стенами, выкрашенными в жёлтый цвет с белой полосочкой, рядом со столом, на котором стояла почти нетронутая еда.

А за окном был осенний день, похожий на сумерки.

* * *

Броуку было, кажется, даже слегка не по себе, хоть он здорово держал себя в руках.

В столовую он не вошёл, остановился у самой двери – и поклонился Виллемине старомодно, всем корпусом:

– Государыню ожидают герцог Ясномысский с сыном.

Виллемине было жаль уходить. Она улыбнулась нашей юной армии:

– Мы вскоре увидимся, мэтры некроманты, – и подошла к Броуку с заметной мне неохотой. Но уже через миг настроила себя на деловой лад. – Прекрасный мессир, этих молодых людей надо разместить. Они нуждаются в еде, нормальной одежде, месте, где можно будет привести себя в порядок. Я бы хотела отметить, что молодые люди – важное и ценное достояние короны, их необходимо устроить как можно лучше.

– Я впечатлён, государыня, – сказал Броук.

– Вы сделали всё идеально, мессир, – сказала Виллемина. – Было бы замечательно продолжать в том же духе.

Я свистнула Тяпку – и Ален печально проводил её незрячим взглядом. Мы вышли из столовой и направились из служебного корпуса Дворца в официальный. Далеко; Дворец всё ещё поражал меня размерами.

– За каждого из этих мальчиков вы отвечаете лично, – сказала Вильма на ходу. – Их бы отмыть, переодеть в чистое, тёплое и целое… особенно мэтра Райнора: его ботинки, полагаю, доставляют ему много мук. Ему очень нужна удобная обувь, какие-нибудь мягкие туфли, которые бы легко снимались и надевались. Ещё я хотела бы, чтобы на мальчиков взглянул мессир Сейл: они не выглядят особенно здоровыми. Как думаешь, Карла, их ведь лучше поселить во Дворце?

– Да, – сказала я. – Определённо здесь, а не в живописной местности. Потому что пока я вижу поблизости только одного серьёзного наставника – Валора. А как, хотела бы я знать, Валор попадёт куда-нибудь туда, далеко?

– Валора и Олгрена, – улыбнулась Виллемина. – Очень надеюсь, что мы сумеем договориться с мессиром адмиралом: как-то ведь он обучает своих посвящённых.

– Как юнг на флоте, – съязвила я. – Куском просмолённого каната между лопаток.

Вильма рассмеялась:

– Как сурово! Надеюсь, мессир Валор предложит своему товарищу-вампиру более гуманную методу. Кажется, мессир адмирал склонен к нему прислушиваться. Мне не хотелось бы, чтобы кто-нибудь обижал этих мальчиков… Ты тоже чувствуешь, что это особый случай, Карла?

– Угу, – сказала я. – У тебя собирается некромантская свита. Как ты и хотела. Ночной кошмар Перелесья.

Виллемина посерьёзнела.

– Ох, Карла, дорогая… знаешь, что меня пугает? Что кто-то в Перелесье ведь написал тот гримуар, который ты прочла… инструкцию по чернокнижию для няни Леноры… представляешь себе человека, который пишет для простеца такую инструкцию? Зная, к чему может привести не только ошибка, но и точное следование всем пунктам?

– Человек для него – мусор, – сказала я. – И тело, и душа. То есть это какой-то конченый, я такого вообразить не могу. Знаешь, мясо для меня играет сравнительно небольшую роль, это – ну, преходяще, как ты понимаешь… но как можно заведомо убивать душу, я не могу себе представить.

– Вот, – сказала Виллемина. – Держи в уме: среди наших врагов могут быть такие, которым убить чужую душу – легко. Я даже подумала: они могут не иметь собственной.

– Позвольте вам пообещать, прекраснейшая государыня, – вдруг заговорил Броук, – что этих мальчиков я прикажу разместить как баронов. Сам прослежу, чтобы они ни в чём не нуждались. Я сейчас понял, насколько мы, возможно, от них зависим.

– Продолжайте поиски людей с Даром, мессир, – сказала Виллемина. – Это будет новая гвардия, не только опора трона, но и гарантия того, что выживет Прибережье. Мы вступаем в новое время, в очень беспокойное и страшное время.

Говорила и сжимала мою руку.

* * *

В гостиной нас ждали не только Хальгар с сыном, но и Раш. И всем троим было плохо, причём Рашу и Орстену – морально плохо, страшно до трясучки, а Хальгару – физически. Он был зеленовато бледен, а пот тёк с него, с лица, со лба, крупными каплями.

– Господи, простите меня, государыня, – сказал он, вскакивая с кресла, как только мы вошли. – Ужасно, Боже мой, я и предположить не мог!

– Государыня, – сказал Раш, кусая губы, – мы получили телеграмму из Орлиного Гнезда. Эгмонд умер сегодня утром, чудовищно глупо: он просто подавился! Подавился кусочком холодного мяса за завтраком и задохнулся. Никто из наших людей не мог предположить…

– Мессир Хальгар, – сказала Виллемина, – вы видите. Нам необходимо действовать быстро.

– Господи, – снова пробормотал Хальгар. – Государыня, неужели я буду умирать как Ленора?

В его глазах стоял такой дикий ужас, что мне даже стало его жалко.

– Отец, не волнуйтесь так, – сказал Орстен, пытаясь говорить сочувственно. – Надеюсь, всё обойдётся.

Я так и не поняла, почему он настолько деревянно вёл себя: то ли не так уж любил своего папашу, то ли не мог спокойно пережить окончательную и бесповоротную потерю всяких шансов на корону.

– Зовите духовника, – сказала Виллемина. – Пусть собирают причт храма Путеводной Звезды и Благих Вод, быстро. И приглашают в храм всех желающих: мне кажется, что важны свидетели. Я иду с вами, мессир Хальгар. Надеюсь, всё обойдётся. Мне жаль, жаль, что так вышло, но я помню, как любил вас государь Гелхард, я делаю всё, что могу, ради того, чтобы вас спасти.

Хальгар взял её руку и стал целовать – и я видела, как трясутся его собственные пальцы. Как у горького пьяницы.

Церемонию отречения духовник и причт организовали буквально за четверть часа.

Я тоже пошла в храм – и меня поразило действие обряда на Хальгара. Когда он вошёл в храм, то здорово смахивал на неудачно поднятого и несвежего мертвеца, даже глаза ввалились, он трясся и потел, а у алтаря разрыдался. Но когда духовник подсказал ему слова и Хальгар начал отрекаться, на него будто благодать сошла. Буквально краска вернулась на лицо.

Когда он выговорил: «Отдаю все свои права и права моих потомков на честный и высокий престол Прибережья», его перестало колотить. Хальгар выпрямился и вздохнул. Слёзы у него всё ещё текли, но это уже были простые слёзы, не признак какого-то телесного кошмара.

– Вам легче, прекрасный мессир? – ласково спросила Виллемина.

Хальгар поднял на неё замученные глаза – и бледно улыбнулся:

– Слава Вседержителю, государыня… кажется, я всё это переживу, – и потёр грудь. – Вот здесь отпустило, будто могильную плиту сняли. Я понял… понял, милая моя государыня… вы можете рассчитывать на меня. Я никогда этого не забуду.

Виллемина кивала, Хальгар снова целовал её руки, а Орстен смотрел на них – и какие-то процессы у него в голове происходили, судя по взгляду. Какая-то бурная алхимическая реакция, которая не слишком-то мне нравилась.

Мне показалось, Орстен в глубине души остался уверенным, что всё это подстроено. Вот прямо всё-всё: и агония Леноры, и приступ мучений его отца, и то, что Эгмонд подавился своим завтраком, – и всё это подстроено исключительно ради того, чтоб над Орстеном поиздеваться.

Я даже подумала, что здесь тоже не без чернокнижия: на детях государя и Хальгара природа так явно отдохнула, что это прямо напоминает сглаз, проклятие или что-то в этом роде.

Может, Орстен, конечно, и бывал когда-нибудь разумным и рациональным, но лично я как-то не заставала такие моменты.

Между тем Виллемина говорила:

– Вы тоже можете мне очень серьёзно помочь, дорогой мессир Хальгар. В организации похорон, в церемониалах… государь считал вас знатоком придворных церемоний, а я – дилетантка, мне неуютно и страшновато. Но, конечно, прежде нужно убедиться, что ваше здоровье не потерпело никакого ущерба, и впоследствии я попросила бы вас не утомляться, прекрасный мессир.

– Дорогая государыня, – отвечал Хальгар прочувствованно, – о соблюдении церемониалов можете не беспокоиться. Это самое малое, что я могу сделать для вас: мы с мессиром Рашем справимся с организацией… трёх похорон, Боже мой… какое горе… Прибережье не помнит такого кошмара.

– Могло быть хуже, – сказала Виллемина и погладила его руку. – Слава Творцу, живы вы и в порядке ваша семья.

Хальгар, кажется, впрямь был благодарен и тронут. Но Орстен даже не делал вид, что эти замечательные чувства разделяет. Он стоял и слушал, как Хальгар рассказывает моей королеве о древних церемониалах, о белых лентах на штандартах, о белых лошадях для траурного шествия, – и думал о чём-то своём, невесёлом и даже раздражающем.

А Виллемина пригласила Хальгара к себе в кабинет, послала за Рашем, Раш пришёл со своим блокнотом – и они принялись составлять новую смету на будущие похороны: прежняя пошла к тритонам на дно. На троих, кошмар… Я поняла только, что денег должно уйти неприлично много. Но – государственные церемонии, ничего не поделаешь.

Мне, в общем, нечего было делать в этой компании государственных мужей, которые совещались с моей королевой по денежным вопросам. Я шепнула Вильме на ухо, что хочу доделать кое-какие сегодняшние дела, свистнула Тяпку и отправилась на поиски Броука.

Дворцовые стражи нашли мне Броука быстро – ради меня, как я поняла, он оставил какое-то своё дело. Лестно, подумала я, но не будем мешать мессиру миродержцу.

– Я на одну секундочку, – сказала я. – Спросить, привели ли ваши люди этого Клая с его хромой ногой.

– Ах да! – вспомнил Броук и приказал своему человеку меня проводить.

В ту самую приёмную, откуда уже забрали наших юных некромантов.

* * *

Клай там сидел, сгорбившись и опустив руки, в том самом кресле у окна, где был Райнор. И вскочил, когда я вошла: неуклюже, и на лицо будто тень легла от боли. Одет бедненько, но чистенько, а причёсывался, похоже, с неделю назад: лохмы дыбом.

Он был намного старше наших маленьких некромантов, но намного, намного хуже выглядел – и взгляд у него казался затравленным. И Дар он как-то зажал в себя, спрятал: я почти не чувствовала резонанса, только блик какой-то, отсвет.

– Леди? – и Тяпку увидел.

Глаза у него расширились, и рот приоткрылся.

– Тяпа, – сказала я, – познакомься с дядей, дай дяде «здрасьте».

И моя собака готовно подбежала, виляя хвостом, уселась напротив и протянула лапу.

Клай лапу взял, погладил и стал рассматривать. Здорово сделано, конечно: там сложная система рычажков и подшипников, чтоб собачья лапа верно сгибалась, – бронза и косточки в одной системе.

Клай стал рассматривать, как крепятся пальцы с бронзовыми коготками, а Тяпке, наверное, стало щекотно, и лапу она отняла.

– Какое диво… – сказал Клай мне, а Тяпку стал гладить по голове – и она подсунулась поближе. – Невозможное диво, леди.

Тяпка тянулась и блаженствовала – а Клай отпустил себя, Дар отпустил. Чтоб моя собака грелась – ну и она, конечно, грелась от души. Даже подставила ему шею около уха – почесать.

А Клай посмотрел на меня. Красивые глаза: бледно-серые, почти без цвета, октябрьский лёд. Взгляд грустный.

– Понравилась собака? – спросила я.

– Я же почти ничего не могу, леди, – ляпнул он невпопад. – Я же жил как мышь под веником… чтоб лишний раз не дёрнуться… чтоб не… – и закашлялся.

– Чтоб не убить кого-нибудь случайно? – спросила я. – Сильно хотелось?

Вот тут-то в нём и полыхнуло! Я ему словами в Дар плеснула, как керосином – на еле тлеющие угли: жар изнутри высветил и глаза, и щёки, и спину выпрямил. Красиво, на самом деле.

Клай попытался его уложить, но не вышло – и он резанул правду-матку:

– Сильно, да, леди! Если я нужен за этим – так я просто идеальная кандидатура! Я могу – и нигде не дрогнет. Я десять лет пытаюсь не убить свою мать! А ещё года три – её мужа. Здорово, да? Какая выдержка, ха-ха! Законопослушный трус…

Я слушала и любовалась. Не часто увидишь, как кто-то превращается из слизняка в бойца: так красиво, что прелесть просто.

– А ты умеешь убивать? – спросила я. – Или так только, если проклясть сгоряча?

– До вас мне далеко, – сказал Клай. – Не могу себе представить, как можно было сделать такую собачку. Это какие-то высшие ступени, да?

Тяпка только виляла хвостом – и мне тоже польстило. Но я ему не дала свернуть с темы:

– Я тебя не про собачку спрашивала, а про твои возможности.

Он пожал плечами:

– Убивать – просто. Если кого-то ненавидишь, то не убить труднее, чем убить… ну и ещё я нашёл у букиниста ерундовую книжку… не гримуар, а так… переписанный лет семьдесят назад и изданный кусок гримуара. С издательским предисловием в духе: посмотрите, любезные обыватели, какими омерзительными вещами занимаются эти холуи тьмы…

– Ничего себе! – удивилась я. – И такое бывает?

Клай снова пожал плечами:

– Во времена Благочестивого Илара – бывало. Тогда в проповедях прямо призывали к кострам, а книжек о том, что зло не дремлет, было просто валом. Вы же знаете: в нашем благочестивом Прибережье когда-то правил натуральный чернокнижник… наверное, капелька проклятой крови в роду государей, если она там чудом осталась, ужасно беспокоит Святой Орден – вот то и дело и случаются чистки. То в самом Святом Ордене, то среди обычных мещан… охота на ведьм. Призрак Церла им покоя не даёт…

– Ты хорошо знаешь историю…

– Интересовался, – Клай завёлся, начал говорить живее. – Денег мне всегда не хватало, но я иногда крал пиво для букиниста. И рылся в его коробках со всяким старьём… Знаете, леди, там иногда можно найти что-нибудь совершенно удивительное. У меня, например, жизнеописание Магдалы Прибережной есть, представляете? Междугорцы в своё время издали, к нам попало, я думаю, обходными путями. Историю эту запрещали даже во времена Илара, а потом просто как-то упустили из виду, вот книжка и уцелела… история-то страшненькая, леди, если вдуматься. Но, Господи, леди, какая красивая история!

– Погоди ты, – я даже головой потрясла. Я не так уж хорошо знала историю, а что за государыня Магдала Прибережная, как-то не сразу сообразила. – Это та Магдала, которая хотела сбежать с Некромантом?

Единственная Магдала, которую я вспомнила: Валор когда-то рассказывал.

– Да, – сказал Клай. – Это была последняя принцесса Прибережья, которую выдали замуж в Перелесье: о таких браках больше вообще никогда не заговаривали. Считается, что с тех пор начался раскол между королевскими домами Путеводной Звезды и Парящей Птицы, но это неправда. На самом деле государи Перелесья издавна считали, что Прибережье – их земля.

– С чего бы? – фыркнула я.

– Ну, леди… надо смотреть с самого начала тогда, – сказал Клай. – У вас время есть?

Не было у меня времени – во всяком случае, не слишком много его было: за окнами уже сгущались сумерки. Но я плохо знала историю, она меня как-то не занимала, а Клай знал хорошо – и мне вдруг пришло в голову, что всё это может мне неожиданно понадобиться.

Что из-за своего невежества я могу пропустить что-то важное в разговоре, да и вообще… Я решила, что расспрошу и Валора, и адмирала, если только удастся разговорить его на эту тему, – вообще-то это вампирам полагалось бы учить некромантов истории! Но почему бы не начать с Клая?

– Если сумеешь покороче, время есть, – сказала я.

– Покороче, наверное, не получится, – сказал Клай. – Надо залезать в совсем уж седую древность. Когда была Битва Богов, потом Великий Раскол – когда появился нерукотворный образ в храме Сердца Мира и Святой Розы, который выстроил тогдашний благой король Лугоземья… а потом Лугоземье стало Святой Землёй…

– Тогда вправду, что ли, была эпоха благих королей? – спросила я.

Честно говоря, не верилось ни на грош.

– Если верить летописям, благие встречались, – сказал Клай. – И до сих пор встречаются иногда. Эральд Странник, между прочим, был благой. И вполне правил.

– Это же недавно, – сказала я. – Лет сто назад, не больше?

– Восемьдесят.

– Ладно, не важно. Лугоземье стало Святой Землёй – и?

Клай мечтательно вздохнул.

– Вы ж понимаете, леди: и мир был юным, и то, что потом стало королевствами, было… ну так… клочками земли, где жили довольно-таки варварские племена. В Лугоземье – в Святой Земле то бишь – на перекрёстке всех дорог, в Сердце Мира, всегда было самое благое место. Считается, что язык Северо-Запада, более или менее общий для всех, кто верует в Творца, тоже пошёл из Святой Земли… но это неточно. Главное – Творец дал знак, ну и окрестные владыки немедленно принялись решать, кому владеть и знаком, и землями, и Божьей милостью… В Союз Света сначала входили Святая Земля, Златолесье и Перелесье – в общем, все обитатели великих лесов и равнин на западе от нас.

– А Междугорье и мы?

– Междугорцы опоздали к знамению, – сказал Клай. – Северные варвары, всё такое… К ним послали гонцов, когда с благодатью уже всё определилось, и сейчас считается, что Междугорье тогда осталось без благодати. И междугорские государи решили, что будут справляться своими силами, хотя все, в общем, ждали, что они придут признавать Союз Света и власть нового Иерарха Святого Ордена. Не пришли. У них там Иерарх Междугорский – и власть церкви Святой Земли они не слишком-то признают даже сейчас, когда считается, что Святой Орден везде един. Само собой, принято считать, что Междугорье – не самое благое место на Северо-Западе.

– А мы?

Клай улыбнулся:

– А наш государь, Риэль Чайка, сообщил гонцам, что Прибережье отмечено Господом особо. Что в храме Благих Вод в ночь на Новогодье того же года было видение и причту, и прихожанам – и теперь он храм Благих Вод и Путеводной Звезды, а путь у Прибережья свой, указанный лично Творцом… как-то так.

– Красиво… – сказала я.

– Красиво, леди, – сказал Клай. – С тех пор считается, что Святая Земля, Златолесье и Перелесье – основа Союза Света, все страны послабее признали власть Иерарха Святой Земли и стали их братьями по вере в полной мере… А Междугорье и Прибережье – особняком. Междугорье – варвары, которые наплевали на благодать, от них всего можно ожидать, а мы – еретики.

– Мы ведь тоже верим в Творца, – удивилась я. – И у нас тоже Святой Орден. Почему еретики-то?

– А потому что дом Путеводной Звезды вообразил, что Господь дал ему свой собственный путь, – улыбнулся Клай. – И чудесное положение на перекрёстке морских путей. Это же нехорошо, а?

– Почему?

– Потому что в Перелесье так думают, – сказал Клай. – С тех пор утекло очень много воды, леди. Интересно, насколько Святая Земля сохранила свою благодать… Думаю, что не в полной мере, хотя благие короли там до сих пор встречаются. Златолесье… там есть… но что от него осталось! А Перелесье – дело другое. Они сейчас сильнее Святой Земли. И богаче… Считается, что Рандольф Перелесский – благой король, но это звон… а вот что в Перелесье ещё со времён Союза Света мечтают объединить весь Северо-Запад под перелесской короной – это так.

Я слушала и думала, насколько Клай может быть полезен лично мне. Ему удавалось рассказывать понятно и просто… в пересказе Валора история выглядела как-то иначе. Более запутанно.

А историю в пересказе Клая я понимала. Я даже подумала, что он, может быть, поможет мне распутаться и разобраться – и я не буду чувствовать себя деревенской девчонкой при дворе.

Хотя – всё равно буду.

Но в меньшей степени.

* * *

Я как раз хотела спросить Клая, правда ли, что благие короли ни убивать, ни даже приказывать убить не могут, потому что на них смотрит Творец. Мне было ужасно интересно, как кто-то в Перелесье, пусть даже с тяжёлого похмелья, может считать Рандольфа благим. Но спросить я не успела.

В приёмную без стука быстро вошёл один из стражей Броука – как солдат к генералу. И сказал, как солдат:

– Позвольте обратиться, леди Карла?

С ходу мне показалось, что он запыхался, – но я тут же поняла, что ошиблась. Он нервничал, чтоб не сказать был сильно испуган.

– Что случилось? – спросила я.

– Вас зовёт леди Ленора, – сказал он. – Срочно.

Я тут же поняла, что плохо дело. Раз меня зовёт – совсем плохо. Паршиво.

Я взглянула на Клая. Он гладил по голове настороженную, встревоженную Тяпку, а глаза у него были как блюдца:

– Господи, леди, что тут происходит?

– Не знаю ещё, – сказала я. – Мне нужно идти.

– Возьмите меня, – сказал Клай. – Возьмёте мой Дар, если будет надо.

Я посмотрела внимательнее. Тяпа сидела у его ноги и повиливала хвостом. Он нравился моей собаке, это никак не меньше, чем моему Дару… И я решилась.

– Ладно, – сказала я. – Можешь идти быстро?

Клай вздохнул, как охнул:

– Попробую я, леди.

Демона лысого он мог.

Он пытался бежать за мной, припадал на ногу, дивлюсь, как не падал. Страж подставил ему плечо, Клай уцепился – кое-как получалось идти чуть быстрее. Я его тогда очень сильно жалела – думала, как же ему не повезло с клеймом. Как тяжко, когда клеймо мешает тебе нормально жить… а его ещё заставляли подавать пиво всяким лохам в этом гадском кабаке…

И он не убил своих замечательных родственников.

Удивительной выдержки человек.

За окнами уже стояла глухая ночь – темень поздней осени, но дворцовые часы только что пробили десять раз. До настоящей власти Сумерек оставалось ещё два часа. Тем ужаснее мне показалось то, что происходило.

Мне померещились полупрозрачные чёрные бабочки, порхающие и бьющиеся вокруг газовых рожков. Я даже замедлила шаги, чтобы рассмотреть, – и тут же услышала Даром беззвучное и злобное рычание Тяпки.

И Клай за моей спиной всхлипнул:

– Ох, леди…

Страж удивлённо взглянул на голубой матовый шарик – но Клай видел, я поняла. И что это было, я поняла.

Никаких бабочек. Эти непонятно чем движимые чёрные ошмётки, похожие на одушевлённые клочки сажи, меня напугали не на шутку, до ледяного озноба. Я резанула ладонь в галерее, не доходя до покоев королевы-вдовы, и, кажется, пискнула, как прибитая кошка:

– Валор! Валор!

Кровь брызнула на паркет, но мне было всё равно.

Из ближайшего зеркала вышла светлая фигура, тоненький юноша-вампир с длинными локонами, в старинной рубахе с большим кружевным воротником, в атласных штанишках с кружевами и туфельках – страж аж шарахнулся, но Клай толкнул его плечом, успокаивающе.

А вампирчик отвесил смешной глубокий поклон, девичий какой-то или театральный – как, видимо, раскланивались с дамами в его времена.

– Тёмная леди, – сказал он, – мессир Валор просит его простить: он отправился охранять тёмную государыню и не может прийти на ваш зов.

И меня сразу отпустило, просто отлегло от сердца. Я подала посланцу руку.

– Умница он, – сказала я. – Догадливый умница. Скажите ему, что он чудесный, я его люблю, и пусть он остаётся у государыни, мессир. Вы все молодцы.

– Адмирал Олгрен передаёт леди наилучшие…

– И я ему, – кивнула я. Я тут же заторопилась снова.

Дворец был полон вкрадчивого зла – и у меня не было лишней минуты на политесы. Валор с моей королевой, она его знает, послушается – я могу пока не думать об этом.

Я должна думать об этой неживой порхающей тьме.

Клай тихо сказал:

– Знаете, что это, леди? – и продолжил, когда я вопросительно обернулась: – Здесь посланцы ада.

Тяпка лязгнула клыками у моего бедра – и я трепанула её по шее.

– Выясним, что им надо, – сказала я и ей, и Клаю. – А потом затолкнём обратно.

Клай смотрел на меня, и в его зрачках сгущался светящийся багровый туман транса.

– Ничего так было написано в той книжке времён Илара, – хмыкнула я.

– Я и ещё кое-что читал, леди, – сказал Клай шёпотом. – Пойдёмте, ради Бога, я уже отдохнул.

У покоев Леноры меня встретил Броук. В галерее и большой гостиной толпились перепуганные фрейлины, бледные лакеи, лейб-медики… Войти к своей госпоже они, похоже, не смели. И я снова слышала…

Ленора уже не просто выла. Я могла расслышать в её вое и воплях: «Карла! Ведьма! Карла!» И у лакея, который держал кувшин, по белому лицу пот тёк крупными каплями, а девчонка-фрейлина, моя ровесница, кажется, еле держалась на ногах.

В гостиной было холодно: рама в окне была по-летнему выставлена, и с площади Дворца врывался ледяной ветер. И всё равно воздух казался спёртым и неживым.

Невидимые мотыльки-сажа порхали над головами людей. Зло висело как моросящий дождь.

– Уже с четверть часа зовёт вас, – сказал Броук, пытаясь мне улыбнуться.

Я переглянулась с Клаем. Сказать по чести, мне не хотелось туда идти. Я понимала, почему оттуда сбежали дворцовые простецы: зло ощущалось кожей, а не Даром. Его было слишком много. Дар полыхал во мне так, что нервы казались раскалённой проволокой: там было опасно, опасно, опасно…

Но надо.

Я вздохнула, мотнула головой и пошла к дверям в будуар Леноры, а Тяпка побежала за мной. И тут Клай удержал меня за локоть:

– Погодите, леди. На вас никакой защиты.

– Я не умею, – сказала я мрачно. – Даже не представляю как. Я читала, слышала про некоторые артефакты, про амулеты, но у меня ничего нет, я даже не знаю, где взять.

– Так сожрут вас, – сказал Клай. – Давайте я попробую.

– Ты тоже не знаешь толком? – спросил Броук.

– Я знаю хоть что-то, – сказал Клай и вытащил свой нож.

Странную вещичку, успела заметить я. Сточенное лезвие, ручка из вытертой и словно изъеденной чем-то жёлтой кости. Чем-то интересным тянуло от этого ножа, но я не могла ничего разобрать: зло забивало мне чутьё.

Клай резанул запястье сбоку тем жестом, какой обычно рисуют в книжках, когда хотят изобразить некроманта за работой, макнул пальцы в кровь и принялся рисовать на мне. На моей груди, по корсажу – как на деревянной кукле, стараясь только, чтобы линии не прерывались, потом – на лбу. И прохладный покой вдруг сошёл на мою душу.

– Работает, – сказала я. – Я чувствую.

– Отлично, – выдохнул Броук. Его очень ощутимо отпустило.

Тяпа смотрела на меня, виляя хвостом, – кажется, она тоже решила, что работает. И я пошла к дверям.

Клай дёрнулся за мной – и я его остановила:

– А на тебе защиты нет.

У него хватило ума не спорить.

* * *

Они стояли в самом сумрачном углу.

Будуар Леноры освещали два газовых рожка – и я хорошо всё рассмотрела.

Ленора за два дня успела высохнуть, как Гелхард за целый год, только он был живой и больной, а Ленора выглядела как движимый злой силой труп. Не представляю, откуда в её выкрученном, истерзанном теле брались силы на этот вой.

Её, видимо, пытались положить на кушетку, но она скатывалась на пол: весь будуар пропах мочой, рвотой и кровью, сукровица размазалась по полу, а нижняя рубаха Леноры выглядела заскорузлой бурой тряпкой, будто её тело кровоточило от шеи до лодыжек.

А они втроём, куски непроницаемого мрака в форме искажённых человеческих тел, стояли и смотрели на неё безглазыми лицами. Забрать её пришли. Я давным-давно слышала байки о гончих Ада, но впервые их видела. Оказывается, они бывают и человекоподобными, подумала я и содрогнулась.

Ленора увидела меня и взвизгнула:

– Убери их, ведьма! Убери!

Я бы с радостью.

Тяпка прижалась к моей ноге – и я чувствовала, как она дрожит. Меня тоже мелко трясло – и я никак не могла понять, как вообще ко всему этому подступиться.

А они уставились на меня.

– Вы пришли за ней? – спросила я. – Ждёте, когда её время иссякнет?

Их ответ прошёл по мне тёмной волной – затошнило.

– Убери их! – истошно завизжала Ленора.

Будуар с мутным светом поплыл у меня перед глазами – и я с размаху врезала клешнёй себе по щеке. Мир стал чётким.

– Кайся, – сказала я.

Ленора замолчала, яростно глядя на меня. А Те незаметно придвинулись ближе – будто решили, что я могу отобрать у них добычу.

Я сомневалась, что могу. Но и Ленора была человеком… её обманули и лишили шанса на милость Небес. Этот последний шанс я решила ей вернуть. А уж примет Ленора или нет, никак от меня не зависит.

– Покаешься – быть может, мне удастся отпустить тебя к престолу Творца, – сказала я. – Не ручаюсь, но попробую. О чём сожалеешь?

Ленора покосилась на Тех и попыталась сосредоточиться. Мне показалось, что она меня поняла и услышала, – правда, вряд ли в её полусгнившей душе хватило бы сил на раскаяние.

Но какое-то движение в Леноре всё-таки произошло. Даже мерзкая маска лица стала чуть мягче.

– Эгмонд… – прошептала Ленора. – Больно…

Те придвинулись ещё на шажок.

– Ты убила его случайно, – сказала я. – Это невольный грех.

И тогда Ленора вдруг рванулась вперёд, скребя пальцами грязный пол. Лицо у неё ужасно исказилось.

– Будь оно всё проклято! – выдохнула она, и её лицо свела ужасная судорога. – Я каюсь! Каюсь! Каюсь, что слушала отца! Каюсь, что слушала брата! Это они, они, они! Добренькие, светленькие! И их прихвостни!

Она села, её глаза горели красным, как у некроманта в глубоком трансе, а всё лицо искажалось и кривилось, будто его что-то дёргало изнутри. Ничего человеческого в ней не осталось – и я поняла, что снова не могу помочь вообще ничем.

Меня только поразило, сколько у неё ещё сил.

А Ленора смотрела на меня – и призрачная чернота текла из её перекошенного рта и ноздрей.

– Я не как ты! – выговорила она с жутким смешком. – Ты проклятая, а я – дитя света! На мне нет клейма! Это не некромантия, это древние знания! Просто древние знания! Обращение к силам природы, понимаешь ты, ведьма?! Почти молитва! – и закатилась рыдающим хохотом, всхлипывала и хохотала.

Вот в этот-то момент Те и протянули к ней руки, теневые щупальца черноты. Ленора не видела, она визжала, хохотала и так скребла ногтями паркет, что на нём оставались царапины, будто от стальных лезвий. Я ошиблась: это был не некромантский транс – это был экстаз чернокнижницы, кошмар, о котором я знала только мельком и вовсе не горела желанием узнать больше. Последний выплеск купленной за душу силы.

Его Те и ждали.

Они рвали из Леноры душу, а Ленора извивалась, хохотала и блевала бесплотной чернотой. Мне показалось, что это продолжалось немыслимо долго.

И у меня в мозгу тоненько выла Тяпка.

А когда труп Леноры наконец упал на пол, разлагаясь на глазах – от вони гнилого мяса дух перехватило, – Те, держащие в призрачных руках клок содрогающегося мрака, посмотрели на меня.

Я глубоко полоснула по клешне, по ладони – вообще не ощутив боли:

– Забирайте и уходите. Над этим домом и его обитателями нет вашей власти.

Но они так и стояли, над ними вились неживые адские мотыльки, сажа из Того пламени – и я вдруг поняла: это намёк.

Просто и прямо: ты – чернокнижница. Ты тоже запросто можешь через некоторое время пойти с нами.

– Ну уж нет, – сказала я. – Я служу Творцу и Судьбе, как могу.

Они колыхнулись, как столбы дыма под ветром, но устояли. Ах так, подумала я – и запела «Защити и очисти милостью Своей». Пусть знают, что я Святого Слова не боюсь – и доверяю Промыслу.

Я пела, мне казалось, что Дар светит сквозь меня, как сквозь матовое стекло, – и меня колотило, как от сильного озноба. Я не очень надеялась, что меня услышат из Света, но, кажется, услышали – или на Тех просто произвела впечатление моя наглость. Они ушли бы в зеркало, но зеркало было у меня за спиной – не рискнули. Попытались войти в стену, но мне это не понравилось – и я нарисовала на стене своей кровью защитный знак, двойную звезду, а потом швырнула какой-то тяжёлый хрустальный флакон в оконное стекло. Звезда на стене аж задымилась – Те вытекли из стены в разбитое окно, осели тяжёлыми каплями и впитались в землю.

Стало немного легче дышать, но я видела, что следы зла ещё повсюду, – и мне пришлось сразу приняться за уборку.

Я приоткрыла дверь и позвала Клая. Оказалось, что он в соседней зале один, честно ждёт – но все остальные даже в галерею зайти боятся. Впрочем, это было неважно.

Вместе с Клаем мы нарисовали вокруг трупа знак очищения – тоже двойной, двумя ножами. Меня очень порадовало, что Клай сразу понял, о чём речь.

– Да, – сказал он. – То, что тут осталось, в ней. Добьём, леди, а то она встанет упырём или что-то хуже.

Мы замкнули восьмиугольную звёздочку – и из трупа полезло такое, что мне немедленно захотелось отбежать и проблеваться. Штуки четыре мы закололи окровавленными ножами, пятую удушила Тяпка. Мне и в голову не приходило, что она это может, – но моя милая собака схватила это, как крысу, и размотала сгусток тьмы в растаявшие клочья.

А когда труп Леноры наконец перестал корчиться и содрогаться – и у меня появилась надежда, что мы её с грехом пополам упокоили, – из зеркала вышел адмирал Олгрен.

– Тёмная леди, – сказал он неожиданно почтительно, – я просто восхищён. Это вы правильно и хорошо. Дайте руку.

И тут я почувствовала, что еле стою на ногах.

– А здороваться тебя не учили, пират? – буркнула я, но руку ему протянула. Правую.

А он взял левую – и поцеловал мою клешню, со всей галантностью, честно поцеловал. Без всяких особых эффектов: я просто почувствовала, как меня наполняет его Сила, будто ледяной морской ветер. И поняла, что, похоже, не рухну спать вот прямо здесь, а, наверное, смогу дойти до нашей с Вильмой спальни.

– Вы нашли корень зла, леди, – сказал Олгрен. – У меня такое чувство, что вы выдернули осиновый кол из моей могильной насыпи. Ушло то, что душило меня уже много лет. Я у вас в долгу.

– В долгу, вот как? – обрадовалась я. – Ну что ж. Я расскажу, как ты можешь мне отплатить.

И тут что-то грохнулось у меня за спиной.

Я обернулась и увидела Клая, спящего рядом с трупом Леноры мёртвым сном.

– Гад ты, вампир, – сказала я адмиралу. – Мог бы дать каплю Силы и моему помощнику.

Олгрен взглянул на Клая, приподняв бровь.

– Сойдёт и так, – сказал он. – Остальное обсудим позже, тёмная леди: кажется, сюда идут.

И вплыл в зеркало струёй тумана. Видимо, решил, что и так слишком много сделал.

*** ***

часть II

*** *** ***

этой-то ночи, когда ужасно умерла Ленора и когда Вильма дожидалась нас с Клаем в своём будуаре, впервые одна в обществе Валора и адмирала Олгрена, наша жизнь пошла совсем иначе.

Намного быстрее. Хотя, казалось бы, куда уж ещё быстрее.

И, кажется, именно в ту ночь мы окончательно поняли, что в Вильме просыпается Дар. По-настоящему. Недаром же Олгрен, старый морской демон, с ходу обратился к ней как к тёмной государыне: чутьё, как у акулы на кровь. Понял раньше всех.

А Валор даже ничего ни с кем и не обсуждал. Он просто взялся присматривать за Вильмой, как присматривал за мной, – только вёл себя гораздо церемоннее.

Вильма тогда вскочила мне навстречу, обняла, положила голову на моё плечо и шепнула:

– Ты – лучшая. Ты не только мой защитник – ты, кажется, уже защищаешь Прибережье. А мы все – такая сила, какой никогда раньше не было.

Была права. В ту ночь мы начали Большую Уборку.

Ну, знаете, как хозяйки перед Новогодьем и Летним Солнцеворотом устраивают Большую Уборку. Драят пол, вытряхивают ковры, моют стёкла, выгребают накопившуюся дрянь из всех углов, гоняют тараканов, блох, клопов и прочую нечисть – и, в общем, весь тот свинарник, который накапливался целых полгода, постепенно превращается в уютное человеческое жильё.

Пока государь Гелхард болел и у него не было сил разгребать всё это дочиста – набралось… А некоторые вещи он просто не мог очистить – потому что их не видел.

Пришлось нам.

Ещё до утра мы всё решили с нашими детками: оказывается, кое у кого из них уже были наставники. У Байра и Алена, например, была просто тёмная приёмная матушка, леди Элика, белоснежная дама-вампир, которая навещала их чуть не с младенчества: её привлекал странный Дар Алена. Элика сказала, что родился он совсем слепым, но смесь Дара с вампирской Силой заменила ему обычное человеческое зрение чем-то очень странным. Элика считала, что со временем это свойство может развиться в ясновидение или во что-то настолько же ценное. Тот самый вампир с кудрями – мессир Гольер, на самом деле достаточно серьёзный и старый вампир, несмотря на внешность кавалерчика с маргаритками из детской песенки, – дружил с Норвудом. А за Райнором приглядывал сам адмирал: Райнор был таким отменным хамлом, что годился Олгрену в юнги.

Так у нас образовалась Сумеречная школа – и потом именно туда мы и забирали детей с клеймом и задатками… но это уже позже.

Пока надо сказать, что среди некромантской мелюзги Райнор не остался. Он заявил, что собирается вместе с Клаем заняться изучением дворцовой библиотеки – и кое-какими экспериментами.

– Чтение Трактата Межи, дохлые крысы и прочие пелёночки уже не для меня, тёмная леди, – сказал он мне. – Я кое-что умею, и мной вы уже можете располагать.

– Тёмная гвардия – неплохое название? – задумчиво спросила Вильма.

– Пафос, пафос, государыня, – скривился Райнор.

– Быть по сему, – улыбнулась моя королева. – Мне нравится пафос.

Я лично считаю, что нашим первым настоящим тёмным гвардейцем стал Клай: на тот момент я уже видела его в деле и доверяла. Бывают такие обстоятельства, в которых о человеке понимаешь почти всё за какие-то полчаса. Вот Клаю-то я и поручила нашу будущую лабораторию, а Райнора отправила ему помогать, раз уж он так рвётся что-то делать – и может делать это ногами.

А потом я попросила Броука показать мне самых искусных кукольников, часовщиков и слесарей: у меня появилась кое-какая идея. Сам Райнор, правда, по обыкновению фыркал и морщился, но я настояла: я решила попробовать.

В любом случае – специалисты могли очень понадобиться нам в будущем, решила я. Как в воду глядела.

Всю неделю похорон Вильма с Рашем, священниками и Хальгаром были заняты чередой траурных церемоний, поэтому мне одной в свободные от охраны часы пришлось заниматься отбором кадров. Я не знала, что этим людям придётся делать, но допускала, что задания могут оказаться и очень необычными, и очень неприятными. Поэтому проверяла людей так: спрашивала, насколько возможно сделать протезы для Райнора – максимально подвижные – и готов ли кандидат вставить крохотный органчик в глотку моей собаки.

На протезы с ходу соглашались почти все, правда, эти серьёзные мужики, взглянув на довольно-таки странную фигуру Райнора, говорили, что бесполезны ему будут протезы-то. У него отроду не было рук, вообще, культей тоже не было, вообще ничего не было, только хрупкие косточки ключиц – и как же он сможет двигать эти протезы? На что сам Райнор, привычно хмыкнув, отвечал, что – вот ваще не вопрос: пара старых костей из какой-нибудь безымянной могилы – и он будет двигать протезы не хуже, чем собственные руки. Тут они и ломались.

А Тяпочка большинство работяг просто ужасала. Мастера-то были не глупые фрейлинки и не аристократы, которые не особо понимали, на что способна, а на что в принципе не способна заводная игрушка. Мастера сразу соображали, что Тяпа – чернокнижная собака. И Тяпа понимала, что её считают чернокнижной собакой, и щёлкала клыками около пальцев самых смелых.

В общем, методы у нас были те ещё.

Но таким образом подходящих людей мы нашли. А главное – мы нашли мэтра Фогеля.

Мне тогда показалось, что он стар и сед, – волосы цветом как ртуть, – но ему было не больше сорока пяти: лицо обветренное и жёсткое, не как у работяги, а как у моряка, взгляд цепкий. И руки у него мне очень понравились: чуткие пальцы, как у музыканта.

Когда он услышал, чего мы от него хотим, – только головой покачал:

– А повсюду трубят, что время чудес давно прошло… Железный век. Крепко стоим на земле, делаем простые вещи, какие уж тут чудеса, когда на королевские броненосцы ставят пушки не менее чем десятого калибра… Интересную работёнку вы мне даёте, леди с собачкой.

– Это, – сказала я, – не разовая работёнка, мэтр Фогель. И предсказать, что нам ещё может понадобиться, не берусь. И не думайте о чудесах. Думайте, что вы так и работаете на военное ведомство.

Он погладил Тяпку, которая удивилась, и усмехнулся странно:

– Ну да… В конце концов, не страшнее же, чем современное оружие… Ваша, пожалуй, правда.

И именно мэтр Фогель стал нашим старшим мастером. У него потом была толпа учеников и подмастерьев, но он сам гораздо быстрее, чем мы могли предположить, стал нашим доверенным лицом. А потом вошёл в Малый Совет.

Простой работяга. Мастер с завода. Вместе с высшей знатью.

Это очень странно звучит. Но я как чувствовала, что такого рода мастерство нам может понадобиться до зарезу, – и оно таки понадобилось.

Чего Фогель стоит, я поняла, когда он научил Тяпку лаять. Более того: он научил её и лизаться.

Схему того органчика, который мы с отцом обычно монтировали в говорящих и поющих кукол, я ему нарисовала. Но мэтру Фогелю этого было мало: он умел работать не только руками, но и головой. И этот органчик он потом довёл до настоящего совершенства.

И Тяпка вытерпела три часа сложных манипуляций, только подёргивала задней лапой, когда ей уж совсем надоедало лежать. Зато после этого моя собака звонко лаяла – так натурально, что у меня слёзы наворачивались на глаза, – рычала, скулила, визжала, посвистывала и даже издавала тот хахающий звук, который издают все псы, когда им жарко.

А в Тяпкину пасть над органчиком Фогель вставил язык из великолепно выделанной тонкой розовой замши. Не просто для красоты – для дела.

Язык мы склеили из двух кусочков кожи, а между ними вставили несколько тонюсеньких костных пластинок. Ровно так же, как отец уши ей сделал. Просто кожу ей двигать тяжело, а с косточками – замечательно выходит.

Язык, конечно, оставался сухим. Но это не помешало Тяпке на радостях вылизать всё и всех, кто попадался ей на пути, а потом, на досуге, лизать себе лапы и изображать выкусывание блошек.

Фогель осчастливил мою Тяпку. Уже за это я была ему очень благодарна. Знать бы тогда, что будет потом…

Впрочем, до этого «потом» мне не было дела. Меня увлекла мысль сделать руки для Райнора, что было совсем не просто по многим причинам. Главная – кости.

Это мы с Райнором только так небрежно говорили: да пустяки, ерунда, одна-две кости – и рыбка на крючке. Ничего подобного: эта рыбка плавала в море, даже не приближаясь к нашему берегу.

Мы же понимали, что кости нужны человеческие. Трупы зверей легко двигать, но если заменять собственную руку, если хочется её ощущать как собственную руку… Я профессионально умела двигать тушки животных, и я хорошо знала: как ни настраивайся – будешь ощущать крыло, лапу, копыто. Не кусок человеческой плоти.

А человеческие кости нам были запретны под страхом тюрьмы и освящённого серебряного колье на шее пожизненно. По закону это считалось как раз осквернением могил грязными чарами.

И я только вечером смогла поговорить об этом с Виллеминой.

– Представляешь? – сказала я и отпила тёплого молока. – Это же действующий закон, меня когда-то чуть не арестовали даже за чаячьи кости…

Виллемина не сразу ответила: она щекотала Тяпке нос, потому что Тяпка научилась чихать. Уморительно, я понимаю. И даёт время подумать.

– Аф! – сказала Тяпка.

– Совершенно верно, – сказала Вильма. – Закон действует, но есть поправка, разрешающая использование тел несчастных, не признанных и не погребённых родственниками, тел самоубийц и тел казнённых злодеев и злодеев, умерших в тюрьме, для обучения медиков.

– Мы же не медики, – напомнила я.

Виллемина пожала плечами:

– Какие пустяки! Вы же не собираетесь в действительности осквернять могилы! Сделаем одну крохотную поправочку: напишем, что использование разрешается в научных целях. Почему лишь для обучения медиков? Мало ли кому ещё может понадобиться?

– Хорошо, медикам и некромантам, но ещё-то кому?

Вильма потянулась:

– Ах, душа моя, на всех этих скорбных посиделках родственники и добрые подданные выпили у меня ведро крови, я устала и думаю плохо и медленно… но, быть может, жандармам? Уголовному сыску?

Я удивилась:

– А этим-то зачем?

– Учиться отличать тела несчастных, умерших от болезней, от тел убитых. Или, например, самоубийц от жертв злодеев… да мало ли! Надо посоветоваться с шефом жандармского корпуса. Но это пока не важно. Может, и ещё кому-то потребуется. В общем, мы разрешим всем учёным. В научных и лечебных целях, в специальных местах, при свидетелях… может, ещё при святом наставнике?

– Может, без святош обойдёмся? – спросила я.

– Обойтись можно, но хорошо бы их упомянуть… – Виллемина задумалась. – Пусть так: по возможности – в присутствии святого наставника. Ты права: не всякий святой человек захочет смотреть, как медики вынимают из мертвеца кишки или как некромант поднимает труп. Оставим им путь к отступлению.

В тот момент и мне, и Виллемине это казалось простой болтовнёй. Намёками, мыслями на тему… Некроманты не могут предвидеть будущее, иначе мы отнеслись бы к этой болтовне серьёзнее.

Это была судьбоносная, пафосно говоря, поправка. Если бы Вильма не придумала её тем вечером, история, скорее всего, пошла бы совсем другим путём…

* * *

Наши мессиры миродержцы даже не усомнились ни на секунду. Броук даже улыбнулся сладенько, а Раш записал в блокнот. Просто поняли, что – да, это вправду нужно.

И мы сразу получили ворох рабочего материала.

Пока Виллемина вместе с Малым Советом разбиралась с государственным бюджетом и изыскивала средства для армии, мы с детками и мэтром Фогелем разбирались в старых костях с кладбища Бедных Ангелов. Из безымянных могил, где за государственный счёт хоронили самоубийц, бездомных бродяг и прочих несчастных, у которых не оказывалось родни. Мы с Клаем и Райнором вообще слегка привели это кладбище в порядок. Отвязали от могил и отпустили нескольких страдающих грешников, для чьих душ казённой заупокойной службы оказалось маловато, потопали на мелкую кладбищенскую нечисть, завели дружбу с парочкой симпатичных привидений, которые держались за мир подлунный по доброй воле. Ну и целую кучу костей, на которых остался только смутный, почти незаметный след прошедшей жизни, нагрузили на телегу под парусину и увезли в наш каземат под Дворцом.

Мы собирались двигать науку на свой лад.

Мысли у меня бродили ещё не до конца определённые, но интересные и ужасные. И первая из них была – протезы для Райнора.

Мэтр Фогель мне подсказал очень дельную вещь – и кроме лаборатории с зеркалами, книжными стеллажами и подсвечниками мы устроили в наших казематах небольшой такой заводской цех. Три токарных станка, один – по металлу, два – по дереву, к ним – три громадных стеллажа с резцами и прочим токарным инструментом. Верстаки. Фрезерный станок. Тигель, где можно греть и отливать всякое. А в камере пыток, где была прямо-таки отличная вытяжка, мы установили горн и печь для обжига фарфора: древние строили отлично, нам оставалось только умеючи использовать их помещения. Теперь нам никакая работа была не страшна, можно было построить хоть сказочный летучий корабль, зная, как подойти к этому делу. Протезы, хоть и требовали изрядной технической базы, всё-таки были попроще. Но я уже думала, что протезы – только шаг в нужном направлении. Я собиралась связать древние методы некромантов с современными технологиями двойным морским узлом.

В создании протезов для Райнора поучаствовали все. Общее ощущение: мы делаем что-то очень важное, надо научиться это делать, пригодится, и не раз пригодится. Мы с мэтром Фогелем чертили и переделывали чертежи снова, сам Райнор крутился рядом и давал советы, Вильма приходила, как только освободится, оставалась и давала советы, мессир Сейл притащил несколько анатомических атласов – наш, междугорский, ассурийский и из Святой Земли – и тоже давал советы. Тяпка вставала у нашего рабочего стола на ножки и заглядывала: только что не говорила, а то и она дала бы дельный совет. И в конце концов кое-что у нас получилось.

Крепилась эта конструкция ремнями. Состояла, как и тельце Тяпки, из бронзы, костей и дерева: для удобства Райнора мы взяли плечевые, локтевые и лучевые кости из одного скелета, а суставы устроили в точности как в Тяпкиных лапах – на шарнирах. Фогель показал нам удивительный новейший материал каучук, очень упругий – и мы сделали из него прокладки, чтобы ход сустава был как можно естественнее и чтобы трение уменьшить.

Самое трудное, конечно, было – сделать хорошие кисти. Но я знала, как делаются руки у больших автоматонов, – и мы собрали каждую кисть из мелких деталей, соорудив крохотные шарниры на каждом пальце. Идеально было бы, конечно, из косточек их собрать, только у того скелета, который мы разобрали для протеза, половины мелких косточек просто не было: потерялись. Поэтому мы распилили его же ребро на тоненькие костяные стерженьки, вставили их в каждую фалангу каждого пальца, а на подушечки наклеили каучуковые прокладки.

Руки вышли совершенно фантастические – Тяпка оценила, всё их обнюхивала, тыкала носом, лизала и даже попробовала на зуб. Райнор их даже на рабочем столе очень легко двигал, а когда мы их на него надели, а сверху – куртку с рукавами, издали оказалось вообще не заметно, что с ним что-то не так.

– Мои! – объявил Райнор, сияя, как надраенный медный таз. – Как свои! Мужик упокоился на лоне Господнем, царство ему небесное, за его такое благодеяние ему сорок грехов простится.

– Самоубийца? – спросила Вильма.

– Пропойца, – сказал Райнор, крутя искусственными пальцами деревянный шарик. – Три года назад упал и замёрз. Слабый, беззлобный, безвольный лентяй… Это не он мне сказал, просто чувствую. Без меня правильно ушёл, но я ещё сказал ему доброе слово. Благодарен ему очень.

– А ты их чувствуешь? – спросил мэтр Фогель. – Деревяшки?

– Деревяшки – нет, – сказал Райнор. – А кости – да. Как любое поднятое мясо. Как… как продолжение… как… не знаю, как описать.

Некроманты, даже Вильма, покивали понимающе. А вот мэтр Фогель как-то странно задумался. И ровно ничего тогда не сказал, дал нам обкатывать нашу новую диковинку.

– Это в балагане показывать – даже круче, чем жрать ногами, как подумаешь! – ржал Райнор и пытался писать, держа перо искусственной рукой. Перо выскальзывало, он морщил нос. – С непривычки. Ещё научусь. Забавно!

Наигрались мы от души.

А мэтр Фогель на следующий день пригласил к нам в каземат маршала. И, что показательно, мессир Лиэр пришёл.

На нём был новый мундир того самого непонятного цвета, который они с Виллеминой считали особенно подходящим. То ли сероватого, то ли бурого, то ли грязно-зелёного – в общем, цвета болота. Для парада это впрямь было не особенно роскошно, даже золотые эполеты и ордена маршала не слишком-то украшали такой мундир. Но где-нибудь в лесу или в поле, среди зелени и в пыли, солдат, одетый в такую зеленоватую муть, скорее всего, просто растворился бы в окружающей обстановке, этого не отнять.

Хотя, честно говоря, смотреть на королевскую гвардию в ярко-голубом, на синих гренадеров и пурпурных с алыми выпушками кавалеристов было гораздо приятнее.

И я подумала, что солдатам придётся отвыкать красоваться формой. Но ничего не сказала.

А Виллемина была настроена совершенно иначе.

– Прекраснейший мессир Лиэр, как я рада видеть вас! – воскликнула она и протянула руку, не для поцелуя, а для рукопожатия. – Мы с вами были правы, мессир маршал. Мундир выглядит прекрасно, ваш портной достоин всяческих похвал. В общем – строго и сурово, но ведь так и должно быть, не правда ли? Современная война – не театральное представление.

Лиэр ей руку пожал – а потом поцеловал.

– Даст Бог, мы сумеем внушить такое представление всем, прекраснейшая государыня, – сказал он. – Вы позволите взглянуть на работу… ваших…

– Ведьмаков? – закончила Вильма, смеясь. – Конечно.

А смотрел он на Райнора. Именно и конкретно на него. И отметил, вслух, но как бы про себя:

– Это вы – юноша без рук. Позвольте рассмотреть поближе.

Райнор подошёл и стал снимать рубашку. Лиэр дёрнулся: вроде парень раздевается чуть не догола при королеве и при мне, тоже леди, хоть и ведьме, – но мы спокойно отнеслись, и он спокойно отнёсся. Видимо, сообразил, что тут, среди костей, смешно думать о чьей-то там голой спине.

– Выходит, вообще не соединяется с телом? – спросил Лиэр, разглядывая наши ремённые крепления.

– Как деревянная нога, мессир маршал, – хмыкнул Райнор и протянул ему искусственную ладонь. – Только намного удобнее, знаете ли. Я уже привык.

Лиэр взял его за искусственную руку, как за живую, поднёс его ладонь к глазам, наблюдал, как Райнор сгибает и разгибает пальцы. По лицу было видно, насколько удивлён.

– Сказка, фантастика, – бормотал он. – Не поверил бы, если бы услышал, и даже глазам с трудом верю. Не понимаю, как это возможно.

– Некроманты, мессир, – сказала Вильма, – очень своеобразно ощущают мёртвую плоть. В некотором смысле, поднимая мертвеца, некромант чувствует его как продолжение себя.

– Звучит жутко, – сказал Лиэр, хмурясь.

– Да ничего жуткого, – сказала я. – Как кукольник в балагане чувствует свою куклу – хоть на руку её надень, хоть води на шнурках. Это как раз очень просто: кусок трупа – и мы можем заставить его двигаться. Вот видите: кости…

Взгляд Лиэра скользнул по слушающей Тяпке – она даже одно ухо приподняла, как живая собака.

– Но собачку вы не так…

– Собачку – не так, – сказала я. – Как собачку – я не буду вам, мессир, рассказывать. Не надо вам это.

Лиэр как-то очень понимающе на меня посмотрел – и не стал настаивать, снова обратился к Райнору:

– А прикосновения вы ими чувствуете?

Райнор ухмыльнулся откровеннее:

– Мессир маршал, вас во сне когда-нибудь били?

Лиэр поднял бровь:

– Во сне?

– Наяву – не то, – уточнил Райнор с совершенно наглой мордой.

Лиэр чуть улыбнулся:

– Допустим.

– Тогда, значит, вы знаете. Я, простите, не особо умею всё это описывать… Но в общем, – поправьте, если я не прав, – такое ощущение, что вы тюк ваты и ватным кулаком вас лупят. Удар осознаётся, а боли нет.

Лиэр задумался на минуту.

– Пожалуй, – сказал он после некоторой паузы. – Или выстрел… как в вату, вы говорите? Да, пожалуй.

– Ну вот так я и чувствую, – сказал Райнор. – Как через толстенный слой ваты. Как во сне.

– Очень занятно, – пробормотал Лиэр, продолжая о чём-то думать. – Даже очень занятно. Но… снимите-ка их.

Райнор расстегнул пару крючков – и Клай помог ему, перехватив протез. Лиэр удовлетворённо кивнул:

– Кладите на стол, – и когда протез положили, продолжил: – Теперь сожмите пальцы в кулак.

Райнор фыркнул – и обе искусственных кисти сжались в кулаки с чуть слышным деревянным стуком.

– Отойдите немного назад… – начал Лиэр.

И тут Райнор фыркнул уже совершенно откровенно:

– Мессир маршал, вы что ж, думаете, что я, отойдя хоть на десять шагов, их двигать не смогу? После того, как я их поносил? Да бру-ха-ха! Леди, мессиры, фокус-покус!

С этими словами он развернулся на каблуках и вышел из нашего главного зала, толкнув дверь плечом.

Лиэр проводил его удивлённым взглядом – но Вильма воскликнула:

– Мессир, обернитесь! И я очень прошу вас, не сердитесь на него, пожалуйста: он просто не успел обжиться при дворе!

Лиэр оглянулся – и внезапно расхохотался.

Левая искусственная рука Райнора помахивала в воздухе указующим перстом, а правая сложилась в совершенно хамский портовый жест, значение которого и растолковать-то неприлично. А маршал ржал, хлопая себя по коленям, – и резко прекратил смех, сообразив, что на него смотрят леди.

Испугался, что Виллемина рассердится, но она тоже улыбалась. Вправду смешно вышло, если честно, – и хохотал маршал заразительно.

– Пойди сюда, хамло! – крикнул Лиэр, совершенно беззлобно, скорее даже дружелюбно.

Мэтр Фогель отворил дверь – и Райнор вошёл, словно актёр Королевской Оперы на сцену.

– Убедились, прекрасный мессир? – сказал он самодовольно.

– Восхитился, – сказал Лиэр, становясь серьёзным. – Ты хоть понимаешь, насколько твои возможности могут быть полезны в армии? Такие руки… На расстоянии взорвать запал, вести огонь из такого укрытия, где…

Райнор демонстративно покашлял.

– Мессир маршал, – сказал он, – я очень извиняюсь, а зачем такие чрезвычайности? Протезы мои? Добрый мэтр Фогель с Карлой их сооружали вместе две недели! Штучка-то сложная, недешёвая, ценная. Чтоб её какой-нибудь дерьмовой, простите, дамы, бомбой в клочья разнесло? И за каким демоном, я б спросил?

Посмотрел на Клая – и Клай ему подал его сбрую, а застегнул он уже сам, искусственными пальцами.

А маршал смотрел на него во все глаза – и не понимал, бедняга.

– Но твои возможности… – начал он снова.

– Мессир, я извиняюсь, – перебил Райнор. – Я, конечно, человек сильно гражданский и, может, не знаю, как там у вас в армии положено. Вы, быть может, книжками печку топите или каминными часами гвозди забиваете. Но у меня здравый смысл пока есть. Мы же о войне говорим, так?

– Так, – кивнул окончательно сбитый с толку Лиэр.

– Так на войне кого-нибудь убивают, наверное, нет?

На маршала смотреть было жалко: он всё ещё не понимал.

– Прекраснейший мессир Лиэр, – сказала Виллемина, которая, похоже, не выдержала. – Простите мой крайний цинизм, но, мне кажется, Райнор считает, что того же самого эффекта на войне можно достигнуть много дешевле.

И маршал повернулся к ней, с таким чистым детским взглядом, будто и не маршал.

– Да обнюханный-то клоп! – и Райнор воздел искусственные руки таким естественным жестом, будто специально его репетировал. – Ну поле боя, дык? Там же мясо! Ну нужна вам мёртвая рука, хоть бы и нога, хоть и голова – там же мясо! Убитые, мессир, чтоб я сам сдох!

Лиэр изменился в лице, но овладел собой. И повернулся к Вильме.

А Вильма печально так, сочувственно кивнула:

– Увы, мессир Лиэр. Они ведь некроманты. «Мясо» – это, конечно, звучит ужасно, но это… как бы… технический язык, дорогой маршал. Мой предок именно это и практиковал, да. Поднять… тела павших врагов. И отправить в бой. Любил говорить, что в его стране нет лишних живых на убой…

Вот тут-то я по лицу Лиэра и поняла, что ему стало окончательно ясно, до самого донышка.

– Вот это Раш и Броук считают потенциальным супероружием? – спросил этот бедолага, которого, похоже, уже начала грызть его офицерская честь.

– Да, – сказала Виллемина просто. – Потому что в нашей стране тоже нет лишних живых на убой. Потому что обстановка неспокойная – и мы должны быть готовы. Мы готовимся. Если настанет настолько ужасный момент, что нам понадобится с оружием защищать Прибережье, – простите. Мы поднимем.

Вот в этот-то момент наша доблестная армия и получила шикарную тему для приватных разговоров, которая вытеснила собой форму защитного цвета напрочь. Я подумала, что теперь-то солдат можно было уже хоть в кринолины, хоть в мешки из-под муки одевать – это было неудобство мелкое и странность мелкая, и нечего тут было обсуждать по большому счёту.

Потому что в тот же день, вечером, Виллемина и Лиэр подписали совершенно секретную директиву по армии. Теперь мы все – нас называли «носителями “особых способностей”», чтоб в официальной бумаге не светило слово «Дар», – так вот, мы все теперь считались военнообязанными. И нам полагалось приготовиться защищать наш дом, если что.

Не как солдатам.

Как медикам и алхимикам.

Особая Секретная Часть.

* * *

А пока мы сидели в своих казематах и делали там опыты, тот Дворец, который сверху, изменился очень сильно.

Я как-то вдруг это увидела.

Сказала об этом Виллемине – а она рассмеялась и погладила меня по щеке:

– Дорогая моя Карла, ты, как истинный учёный, решая задачу, ничего не видишь и не слышишь! А между тем я тоже успела кое-что сделать. Ты ведь помнишь про Большую Уборку, правда?

Я, конечно, помнила. Я только не думала, что до такой степени.

Королевская гвардия теперь носила эту защитную форму. Вся.

И в караулах они так стояли.

И самое поразительное – это было даже красиво. Смотрелось. Когда на нескольких гвардейцах сразу – смотрелось даже здорово, я не ожидала.

Виллемина была права: не театрально, а строго и серьёзно. И очень круто и сурово выглядели теперь их эполеты и значки с Путеводной Звездой и Оком Божьим. На пуговицах красовались чеканные якоря, а на пряжке – морской дракончик, символ Благих Вод. Береты теперь тоже были защитного цвета, с тёмно-синим околышем – цвета морского флага Прибережья. А сидела эта форма просто чудесно. На удивление чудесно. Как влитая.

– Нравится? – спросила Вильма, когда я уставилась на парней, замерших в карауле перед тронным залом.

– Неужели это придумала ты? – спросила я восхищённо.

– Ну что ты! – улыбнулась Вильма. – У меня совсем нет вкуса к таким вещам. Когда ты не вылезала из подземелий сутками, я пригласила на завтрак леди Морану Златолесскую.

Я присвистнула – Тяпка удивилась.

– Морану из салона «Счастливый союз»?! – спросила я поражённо. – Которая шьёт на заказ шикарные шмотки для аристократов на свадьбу? Ты шутишь…

Виллемина, улыбаясь, покачала головой:

– И не думаю. Я угостила её корзиночками с заварным кремом и кавойе со сливками, предложила кусочек нашей сметы на переобмундирование армии – и попросила создать эскиз такой военной формы, чтобы юноше не стыдно было идти с барышней в храм прямо с парада.

– Ты сущая демоница! – выдохнула я.

Вильма явно наслаждалась эффектом.

– Я – демоница. А наши мужчины будут одеты в форму, сшитую по лекалам самой Мораны. И я велела Броуку рассказать об этом газетёрам. Самая храбрая и модная армия на всём северном континенте.

– Сильно, – одобрила я. – Так точно никто не мяукнет.

– Конечно, – сказала Виллемина, – качество ткани и мелких деталей будет отличаться. Рядовой пехотный Жеан или простой матрос Обри такими лучезарными не будут, у нас не так много денег. Но и им будет красиво, тепло и удобно, об этом мы позаботились. Да чему ты удивляешься, ты ведь уже видела на Лиэре…

– Маршалу Бог велел выглядеть грозно, – сказала я. – Но я точно не думала, что ты так легко заставишь этих франтов из гвардии переодеться и не роптать. Или офицеров: мне казалось, что они будут стоять насмерть.

– О! – хихикнула Вильма. – Офицеры теперь ещё прекраснее. Мы с Мораной придумали вышитые нарукавные нашивки для офицеров разных родов войск. Волк – для пехоты, сокол – для кавалерии, лис – для разведки, бобр – для инженерных войск, бык – для моторизированных, артиллеристам – огнедышащий дракон, гвардии – королевская гончая, ты заметила? А флоту – акула, золотая, серебряная и бронзовая, по рангам. Им страшно понравилось. Броук рассказывал, что они даже поменяли эмблемы офицерских клубов.

– Вильма, ты меня снова поражаешь, – сказала я. – Как это пришло тебе в голову?

Вильма махнула рукой:

– Эгмонд обучался в королевском кадетском корпусе, вышел в чине поручика гвардии. И как-то в развесёлом настроении рассказывал при мне приятелям, что у них на курсе был тайный союз гончих псов короны. Это считалось страшно крутым – и они даже заказывали себе личные печатки с мордой гончей и девизом «Верен до смерти». Мужчины страшно любят всякие героические символы. Я подумала, что грех такое не использовать.

Мы шли по парадным залам – и нас приветствовали какие-то совершенно не те люди. Молодые офицеры в новой форме, штатские господа с неглупыми лицами, девушки с синими бантами фрейлинского шифра – я их точно раньше не видела. Никаких сальных морд, никаких надменных взглядов: они все были искренне рады видеть мою Вильму и даже на меня не косились с неприязнью. Сплошь приличные люди!

– Кажется, – сказала я, – мы просидели в подвале всё на свете. Куда делся гадюшник?

– Да, в общем, никуда, – улыбнулась моя хитрющая королева. – Уползли только самые жирные гадюки, Карла. Свита Леноры после её похорон не посещает Дворец, свита Эгмонда, как ты понимаешь, тоже. Не обольщайся: они расползлись шипеть по своим норам – и теперь будут накапливать яд, даже не сомневаюсь в этом. Многие перелесцы после похорон вернулись домой: тётушка Минаринда, Элай Заболотский, герцог Лунных Полей, дядюшка Никс, герцог Белохолмья… Не могу сказать, чтобы это мне нравилось.

– Почему? – удивилась я. – Ведь они – наши враги, вот пусть и валят в своё Перелесье на лёгком катере! То-то во Дворце легче дышится!

– Мне было спокойнее, когда они крутились на глазах, – сказала Вильма. – При дворе они болтали, это слышали нужные люди, а что эти типы замышляют сейчас – мы не знаем. Меня радует, что хоть дипломаты ещё живут в Столице… надеюсь, Рандольф не собирается на нас нападать в ближайшее время. Но наше посольство не слишком-то привечают при том дворе – и болтают очень нехорошие вещи.

– О тебе? – спросила я. Мне стало очень тревожно.

– Да. – Вильма грустно улыбнулась. – Коронованные не вышивают. Но это ещё полбеды. Я ведь принцесса Междугорская, варварка, еретичка, чужая здесь всем, кому только можно: и Прибережному двору, и Перелесскому двору. Может, и ведьма. Даже наверное ведьма: я же потомок Дольфа Некроманта по прямой линии. Это сейчас всё Перелесье обсуждает – и очень многие, очень многие наши, Карла. Поэтому я подлизываюсь к армии: еретичка, чужачка и ведьма должна ведь опираться на штыки, правда?

– Кромешно звучит! – охнула я.

– Но это правда, милая Карла. – Вильма вздохнула. – Ко мне приезжает Хальгар, он всё ещё признателен нам за спасение, а Орстен ни разу не нанёс визит. Это почти невежливо, ведь его отец – видный член Малого Совета. В столице масса групп и группочек аристократов, которые болтают всякое… Я так рада, что ты освободилась, Карла! Я не хотела мешать вашим изысканиям, они важные, но меня так и тянуло тебя отвлечь, потому что с тобой я могу быть слабой девочкой…

– Надо было сказать мне раньше, – попыталась вставить я.

– Но ты поднималась в нашу спальню за полночь и падала на постель, – ласково сказала Вильма. – Ты даже ела всухомятку вместе со своей командой. Нам надо попробовать лучше координировать нашу работу, дорогая. Чтобы у нас оставалось время хотя бы на беседу перед сном.

– Знаешь, – сказала я, – теперь у нас с тобой будет гораздо больше времени. Мы с мэтром Фогелем уже сработались – и он понял принцип. Мой принцип, в общем. Насчёт того, как лучше работать с костями – для наших целей. Он понял суть, а остальное ему объяснят, если что, Клай и Райнор. Они очень дельные парни, хоть и с небольшим крабом в черепушке каждый, но этот краб в голове у любого некроманта, я так думаю.

– А я за это время ближе познакомилась с благороднейшим мессиром Валором, – сказала Вильма. – Он невероятно мил, очень предупредителен и галантен, как было принято при его жизни. Наши современники так уже не умеют. И в последней беседе мессир Валор подал мне великолепную идею. Ты говорила о кладбищенских привидениях, помнишь? О тех, что остались, решив не покидать юдоль…

– Было дело, – кивнула я. – Тётка, которая умерла довольно молодой и решила не уходить, потому что присматривает за своими детьми, и один старый чудак, который при жизни был любопытен сверх всякой меры. Вдобавок, мне кажется, он любил всякие сомнительные хохмы – и сейчас получил возможность охать и стонать, чтобы спугнуть какую-нибудь возлюбленную парочку… А на что тебе они?

Вильма потупилась и принялась ласкать Тяпку. И сказала, помолчав, скромным-скромным голоском благонравной девицы:

– Мы с мессиром Валором обсуждали моего великого предка… и вспомнили Тайную Канцелярию призраков. И я подумала… Мой предок мог попросить духа послушать, что говорят в каком-нибудь доме… чьи обитатели подозреваются в государственной измене…

Я сделала очень серьёзное усилие, чтоб не прыснуть.

– Государыня! – сказала я возмущённо. – Подслушивать – нехорошо, фи!

Вильма взглянула на меня – и даже сдерживаться не стала.

– Ах, спаси Господь мою грешную душу! – сказала она, хихикнув, и тут же стала серьёзной. – Но, Карла, дорогая, я же хочу это узнать не из любопытства! Мне неспокойно, даже нервно. Скажи, что я сумасшедшая! Я такой же безумный параноик, как государь Дольф, да? Мне мерещится измена, до которой не добраться спецслужбам. Это всё оттого, что они ведь убили государя Гелхарда, который отчасти заменил мне отца, и блистательный мессир Броук, и вся дворцовая охрана, и вся жандармерия королевства ничего не смогли сделать! – Вильма схватила меня за руку. – Я убеждена… ах, как я могу говорить о собственных добрых подданных дурно, если они мне присягали… но, милая Карла, я всё равно убеждена… я так боюсь!

– Тебя охраняют надёжнее, чем Гелхарда, – сказала я.

– Нимало не сомневаюсь в тебе. – Виллемина уставилась в окно, за которым порошил снег, а я подумала, что как-то прозевала начало зимы. – Но мало ли какой удар нам могут нанести. Время рыцарства прошло… а может, его никогда и не было.

– Моих знакомых призраков на Канцелярию не хватит, – сказала я. – А вызывать духов… ну, вот так, по-настоящему, целенаправленно, да ещё убеждать их поступить на службу… Я даже не знаю, как к этому подступиться.

– Может, ты попробуешь с ними поговорить? – спросила Вильма. – Убедить как-нибудь, а? Та несчастная дама всё равно присматривает за детьми…

– Это да, – сказала я. – Но дети-то её, она из-за них отказалась от царствия небесного. Они, кстати, как я поняла, нормально живут, их взяла её сестра, но матери всё равно беспокойно…

– Вот видишь, – сказала Вильма. – У дамы же есть время…

– Да времени-то у них – вечность, – я махнула рукой. – Просто… ну как я ей скажу? Мэтресса Эрла, а вы не могли бы подслушать, о чём трындят в салоне у герцога Беловодского? Она же глубоко порядочная женщина… а я её, получается, буду вербовать в жандармы?

– Ну хорошо, – сдалась Вильма. – А чудак?

– А чудаку бы я гнутый медяк не доверила, не то что государственную тайну, – сказала я. – Ты его просто не видела. Он согласится, даже с радостью! А потом послушает-послушает да и начнёт завывать за портьерами. Или шкаф уронит, просто забавы ради. А в процессе дуракаваляния всё позабудет, перепутает и переврёт.

– Значит, нет у нас защиты, – сказала Виллемина медленно.

– Недооцениваешь нас с Броуком, – сказала я. Огорчилась, вообще говоря.

– У вас с Броуком тоже нет защиты, – с горечью сказала моя королева. – Милая моя Карла, я так многого не знаю… и наступает железное, динамитное, электрическое время, перед которым я чувствую себя такой беспомощной… Мы с Рашем раздали субсидии суконщикам, металлургам, на верфи, на алхимические производства – и у меня снова пустые карманы… и ощущение ползучего зла… Мне кажется, я не успеваю – и не понимаю, с какой стороны меня ударят.

Стояла, смотрела, как падает снег, – казалась бледной в этом холодном свете, бледной, уставшей и даже безнадёжной какой-то. Резануло меня по сердцу.

– Может, и не ударят, – сказала я. – Не огорчайся раньше времени. У тебя такой вид, будто нам уже объявили войну.

– Эгмонд умер, – сказала Вильма. – Они очень на него надеялись, ни секунды не сомневаюсь. Он был их человеком, они бы взяли Прибережье голыми руками. Эгмонд бы сам им отдал. Ты ведь не знакома с его свитой… исключительно детки высшей знати Перелесья. Дядюшке Рандольфу в рот смотрел, обожал рассказывать, какая дивная столица в Перелесье, как прекрасен Городской Дворец, какая охота, какой климат – ни тебе штормов, ни тебе тумана. Храм Святой Розы – не нашему чета, служба – истинное благолепие, а не прибережное варварство. Аристократов Прибережья в этой компании за глаза звали рыбоедами… дядюшкин племянничек!

– Если бы не просчёт Леноры, – сказала я, – после смерти Гелхарда тут стало бы очень противно. До нестерпимости.

– Предположу, что мой возлюбленный супруг быстро превратил бы Прибережье в морскую резиденцию Рандольфа, – сказала Вильма, и её лицо сделалось жестоким. Настолько жестоким, что мне было странно видеть его таким. – Наши порты. Южный и Юго-Восточный морской путь. Наши торговые связи. Еретиков, рыбоедов… кровную аристократию Прибережья они считают людьми второго сорта – представь, кто для них простые мужики, рыбаки и матросы. А ещё мне интересно, что станет с церковью Благих Вод и Путеводной Звезды. Святой Орден считает её еретической.

Я слушала – и у меня горели щёки. Меня они тоже считали рыбоедом. Не знаю, что в этом такого уж плохого. Да, мы тут, у моря, едим рыбу, она очень хороша. Если рыбакам удаётся выловить несколько громадных горбаток, почти в рост человека, рыб, у которых жемчужно-розовое и невероятно вкусное мясо, – они гуляют несколько месяцев. Да что горбатки! Обыкновенная серебрушка – такая вкуснятина… в нашей провинции её кладут в пластинку черепицы да так и ставят на жаровню, только посолив и сбрызнув лимонным соком. Она так здорово запекается! Когда серебрушка косяками идёт на нерест – приморские города пахнут жареной рыбой и дымом. И что?

– Виллемина, – сказала я, – а почему это так обидно звучит? Рыбоед…

– Потому что это клеймо, – сказала Виллемина. – Человека второго сорта. Об этом я и говорю.

– Я всё равно не понимаю…

Вильма заглянула мне в лицо:

– Карла, я сама – из других мест. У нас на севере тоже едят мясо. Ты понимаешь: охота, дичь, суровые мужчины загоняют оленя в суровом лесу. Ваши южные прелести вроде вяленых винных ягод, засахаренных персиков, медовики – привозят, они дорогие. А речная рыба – совсем не то, что морская. У меня тоже не было привычки.

– Но ты привыкла?

– Да ещё как! – рассмеялась моя королева. – Молодая жена наследного принца – на городском празднике в день молодого вина… Груды мелкой копчёной рыбёшки, которую тут же рядом и коптили. Юные аристократы едят её с наслаждением, даже девицы, это так мило, я тоже беру, рыбёшка ужасно вкусная. С тех пор от одного запаха вашей серебрушки мне хочется облизываться, как кошке.

– И что в этом плохого? – спросила я.

– А то, что поодаль стоит компания Эгмонда, которая не участвует. Настоящие аристократы, истинные господа из Перелесья – и принц, который хочет соответствовать. И смотрят эти блистательные особы на веселящуюся толпу презрительно, почти брезгливо. – Вильма сжала веер так, что он хрустнул. – Они обсуждают, как «местные» жрут эту мусорную рыбёшку, кошачью мелочь, будто портовые работяги. Нищие рыбоеды… а если и не нищие, то с ухватками нищих. И титул, и состояние сделали на рыбе…

И я поняла, что, будь у меня веер, я бы его вообще сломала. А Виллемина продолжала:

– Мои фрейлинки обсуждали молодых аристократов приблизительно в таких же словах. «От него же рыбой несёт!» Знаешь, Карла, мне это ненавистно. Очевидно, я недостаточно аристократична. А может, я просто хочу быть принцессой Прибережья. Рыбоедкой. Не такой, как эти.

– Ну да, – сказала я хмуро. – Прибережье кормит море и обогащает море. Ясно, что наша знать – из флотских, из моряков, а кто-то и из рыбаков, как герцоги Светлоостровские. Законно, логично: да, на рыбе, и хорошо, что на рыбе. Кого не устраивает – пусть валит, но ведь перелесские же сами зарятся на наше море! Ты ведь говорила о морских путях.

Виллемина принялась разглаживать скомканное кружево.

– Это сложно, милая Карла, – сказала она со вздохом. – Наше море им нужно, да. А мы – нет… ну или как прислуга, которая преданно заглядывает в глаза, ни на что особенно не претендуя. Я о знати говорю, об аристократии, простолюдины вообще не идут в счёт. И я хочу, чтобы ты поняла всё до конца: так перелесская аристократия относится не только к обитателям Прибережья. К моим прежним согражданам – не лучше.

– Ха, междугорцы знатно им навешали! – улыбнулась я. – Наверное, они до сих пор помнят.

– Обитатели Винной Долины тоже до сих пор помнят, – сказала Виллемина. – Моя няня была Аделанда, герцогиня Виннодольская, я её называла Деличек-Леденчик, – и улыбнулась. – Самая добрая дама на свете. Маменька долго болела после родов, леди Аделанда выкормила меня, её старшая дочь Нерика – моя молочная сестрица… Прости, дорогая, я говорю не о том. Я хотела сказать, леди Деличек, когда мы с Нерикой подросли, часто рассказывала сказки и легенды своего рода. И о государе Дольфе… Рассказывала, что мёртвая армия вошла в город, когда младший сын герцога Виннодольского стоял на площади, привязанный к столбу, а на следующий день, на рассвете, перелесцы собирались его повесить. Прадед леди Аделанды в его пятнадцать лет был отважен и горд, он назвал наместника короля Ричарда Золотого Сокола в глаза вором и негодяем – и за это с ним обошлись как с пойманным воришкой. Легенда говорит, что мертвецы отвязали его – и он подошёл вместе с ними к Дольфу, который, верхом на адском коне, был как Тот Самый… – Виллемина снова улыбнулась мечтательно. – Мой предок пожал ему руку.

– Ничего себе! – вырвалось у меня. – Я думала, Дольфа стараются забыть, как и Церла!

– Только не на юге Междугорья, – сказала Виллемина. – Там его память чтят едва ли не истовее, чем в Столице. Есть даже знаменитый памятник, где государь изображён верхом на коне-демоне, с черепом в руке. И каждый год, в тот день, когда в главный город герцогства вошли мертвецы, во всех храмах служат древнюю поминальную службу по государю и всем честным мертвецам, что защитили Винную Долину своими телами.

– Здорово ж перелесцы должны были допечь предков твоей няни, если страшный государь им до сих пор кажется добрым избавителем! – хихикнула я. – Они ведь даже, кажется, не пытаются ничего скрыть. Вот так и увековечили: государь – ужас и кошмар.

– Да, – сказала Виллемина. Мне показалось, что её мечтательная улыбка стала гордой. – Они до сих пор говорят: великий государь Дольф поднял силы ада, чтобы защитить свой народ. Рискнул ради подданных спасением души. В Столице об этом не говорят так откровенно, но многие думают… и в нашей дворцовой часовне, между прочим, тоже служили поминальную по государю и честным мертвецам, сколько я себя помню.

– Поэтому тебе не запрещали рыться в дворцовой библиотеке вдоволь? – спросила я с невинным видом. Я радовалась: моя королева так редко рассказывала о себе, что этот день мне тоже было впору записать для благодарственных молитв.

– Не запрещали, – кивнула Виллемина. – Даже поощряли. А братец Хеорг всегда завидовал моей памяти: наши учителя считали, что история и словесность даются мне не в пример легче… Однако я болтушка, – спохватилась и огорчилась она. – Я ведь хотела всего-навсего рассказать, что перелесцы творили на землях, которые считали своей военной добычей. Их интересовали богатства чужой земли, а с её жителями они поступали как с отребьем.

– Междугорцы между тем не рыбоеды, – сказала я.

– О, какая разница! – Виллемина махнула рукой. – Ну варвары. Еретики. Какая разница… Видишь, милая Карла: я вдвойне враг им. Принцесса Междугорская, королева Прибережная.

Не знаю, хотела ли она произвести на меня особенно сильное впечатление, – но произвела. Я всерьёз задумалась о том, как хоть попытаться предотвратить беду.

У меня, думала я, было слишком спокойное и лёгкое детство. Я на удивление благополучно жила, даже будучи некроманткой. И только сейчас я начинаю что-то понимать… хоть отчасти.

И вдруг выясняется, что мир вокруг гораздо жесточе, чем я ожидала. Оказалось, что это возможно.

* * *

В ту ночь Виллемина допоздна писала письмо. А я пыталась уложить её спать.

– Нет-нет, – отмахивалась она. – Понимаешь, милая Карла, я ведь потеряю мысль или уверенность в себе – и потом не посмею, а пока у меня вдохновение. От злости, наверное. И от любви. И я вот допишу.

– Кому? – спросила я.

– Отцу. – Виллемина вздохнула. – Мне, знаешь, ужас как неловко. Я бы с радостью писала папеньке как частное лицо… а придётся отправить это послание с дипломатической почтой. И оно до тоски и досады не личное… Королева Виллемина Прибережная – великому государю Людвигу Третьему Междугорскому: «Папенька, мне одиноко и страшно – и не на кого рассчитывать, кроме Вас». И я не знаю, как он воспримет моё письмо.

– А как он к тебе относится? – спросила я, боясь её ответа.

Виллемина задумалась.

– Настолько хорошо, насколько ему позволяют статус и воспитание, – ответила она после долгой паузы. – Я сейчас думаю, что меня безупречно воспитывали. Как принцессу Междугорскую, дипломатическую ноту для Прибережья. Из меня рано выбили все девичьи глупости, Карла, дорогая. Я не умею влюбляться, мечтать, грезить. Костюмы, украшения, причёски для меня – рабочие инструменты, меня учили ими пользоваться, но и только. Я недоверчивая, злая, циничная.

– Я не заметила, чтоб недоверчивая…

– Ах, Карла! – грустно улыбнулась моя королева. – Ты исключение из всех правил. Можешь считать, что тебя я чую той искоркой Дара, которая осталась от моего великого предка. Мне вообще легче доверять некромантам и существам из Сумерек, чем обычным, так сказать, людям. Мне было тяжело заводить дружбу с другими девушками даже дома, а здесь… Да что говорить! Ты же видишь…

– Ты лиса, – улыбнулась я.

– Я – змея, – качнула головой Вильма. – Хладнокровная, хищная и скользкая. И это даёт мне некоторую надежду. А теперь – позволь мне закончить, пожалуйста. Ты меня убедила. Я думаю, отец прислушается ко мне. У меня дурные предчувствия, дорогая моя, и так я буду чувствовать себя хоть немного увереннее.

Утром она впрямь отправила это письмо с дипломатической почтой. К междугорским дипломатам Виллемина относилась особенно тепло, а они – к ней. Зато принимать послов из других мест ей, кажется, бывало просто мучительно.

Она всё время ждала от них подвоха, хоть и ни единым словом или жестом не подавала вида, моя королева. Но я знала, что ей тревожно: со мной Вильма была абсолютно откровенна.

И когда ожидался посол из Святой Земли, Преосвященный наставник из свиты Иерарха, Виллемина обняла меня и спросила:

– Скажи, дорогая, как ты думаешь: стоит ли мне беседовать со святошей наедине – или набраться нахальства и показать тебя?

– Всё зависит от того, хочешь ли ты, чтобы бедолага потом всю жизнь прудил в постель, – хихикнула я.

– Не могу решить, полезно ли нам будет, если он начнёт туда прудить, – улыбнулась Вильма. – Скоро Новогодье, я уже второй месяц официальная королева Прибережья – без короны. И ни малейшего представления не имею, что делать дальше. Было бы очень красиво короноваться в святой день… но кто возложит венец на меня? Наш батюшка, Иерарх Прибережный под Путеводной Звездой, или Иерарх Святой Земли, или хоть его посол? Тянуть дальше – не просто некрасиво, но ещё и опасно.

– Иерарх Агриэл наденет на тебя корону хоть прямо сейчас, – сказала я. – Он, по-моему, нормальный мужик.

Вильма кивнула:

– Он замечательный. Но скажут, что я подчёркиваю… да просто усугубляю церковный раскол! И оспорить моё право на корону при таком положении дел будет гораздо проще… надо подумать.

Почему-то она очень не любила сидеть за столом в зале Малого Совета. Собирала мессиров миродержцев в любимой гостиной, сидела на диване, рядом с ней – я, Тяпка – у нас на ногах, мессиры – в креслах напротив. Так Виллемине казалось уютнее и лучше думалось – а мессиры, само собой, и не думали возражать.

Мы пили кавойе. Мы добавили сливок вдоволь, а мужчины почему-то завели моду пить вообще без сливок. Я замечала, что маршал Лиэр даже сахар не клал. И я невольно думала: неужели им вкусно? Ведь горчит!

Правда, в этот раз маршал не пришёл: у нас были гражданские дела.

– Всё окружение Иерарха Святой Земли – нам не союзники и не друзья, государыня, дитя моё, – сказал наставник Элия, духовник государя Гелхарда, который перешёл Виллемине по наследству, а я наконец запомнила, как его зовут. – Никто из нас, грешных, не ждёт от этого визита ничего доброго – и это не просто опаска и кривое толкование. Декреталии Иерарха за прошедший год уж слишком сурово громят еретиков и раскольников – я и не припомню, чтобы раньше о расколе говорилось в таких словах.

– Перелесские наставники живут в резиденции Иерарха круглый год, – заметил Раш. – А дважды в год, на Новогодье и в день своего святого, дядюшка Рандольф тоже навещает Иерарха. Исповедуется, быть может. В храм Сердца Мира и Святой Розы ходит. Пропитывается святостью с головы до пят.

– Никак не пойму, мессиры, отчего так происходит, – ухмыльнулся Броук. – Благие короли в истории Святой Земли попадались, даже, говорят, не раз… но ни единого же благого Иерарха! Хотя, казалось бы, логично ведь? Нет?

– Не вам об этом судить, – выдал Элия неожиданно резко.

– Со стороны, говорят, виднее, – ответил Броук якобы кротко, но я почувствовала какой-то непонятный шип в его словах, некую изнанку.

– Отец наставник, – спросила Вильма, которая, кажется, тоже почувствовала эту колючку, – отчего вы отказываете прекрасному мессиру Броуку в праве на суждения?

– Я уже многократно пытался доказать мессиру Броуку… – начал Элия раздражённо.

Вильма качнула головой: не хотела, чтобы бранились при ней.

– Прекрасный мессир, – спросила она у Броука, – вы не в ладах со Святым Орденом? Это, безусловно, не моё дело, и любой ваш ответ не изменит моего к вам отношения. Я помню ваши заслуги и перед покойным государем, и передо мной. Но мне важно знать – чтобы у нас не было уязвимых мест.

– Добрались до порочных тайн моего рода, прекраснейшая государыня, – усмехнулся Броук. – Как я могу скрывать от вас… Я ведь из дома Русалочьей Отмели. Очень древний род. Наш родовой храм – без Путеводной Звезды ещё.

– Мало им защиты небес, – тихо сказал Элия, поджимая губы. – По всему побережью и у моря просят…

– На Белых островах всегда верили в Отца Благих Вод, – сказал Броук, становясь серьёзным. – И что? К старому символу добавили новый – но не отрекаться же от веры предков и от них самих.

– По святым праздникам – в храм Вседержителя, а по языческим дням – фонарики за борт, – уточнил Элия. – Две веры, два Бога – широко живёте…

– Наш родоначальник погребён в море, – сказал Броук. – Во имя Благих Вод, задолго до того, как Звезда взошла. Этого не изменить. Да и символ веры – не одна Звезда, Благие Воды тоже.

– Вот видите, государыня, дитя моё, – сказал Элия. – Даже высшую знать порасспроси – и увидишь: они не в единого Бога веруют. И Иерарх Святой Земли знает, и все знают. Нас не только оттого называют еретиками, что при Риэле Чайке случился раскол. Ещё и оттого, что Благие Воды так в символе веры и остались. И дракончик этот морской – это ж не просто пустячок.

– Конечно, нет, – улыбнулся Раш. – Это память наших предков и душа нашего моря, которую и Господь-Вседержитель нам не запретил.

Элия взглянул на него неодобрительно.

– А меня так учили, что Путеводная Звезда взошла над Благими Водами и что они в её лучах тоже святы, – сказала я. – У нас на Светлом Мысу все так считают. Я думала, так и положено.

– Вот видите, государыня, – сказал Элия. – Говорят, что Прибережье, как и Междугорье, просто иначе молится по канону Сердца Мира и Святой Розы. Это не так. Для веры Святой Земли Благие Воды в лучшем случае – остатки язычества. В худшем – злая ересь. И… Тех… обитателей Благих Вод…

– Полегче, батюшка наставник, – перебил Броук. – Те – это Те. А Отец Благих Вод хранит наших моряков и души, ушедшие в море.

– Ни Эгмонд, ни покойный государь мне такого не рассказывали, – задумчиво сказала Виллемина.

– Государь наш Гелхард веровал по канону Святой Земли, – сказал Элия. – По классическому чину, во имя Сердца Мира и Святой Розы. Несчастный мессир Эгмонд был не слишком крепок в вере, но если уж вспоминал, то следовал каноническим обрядам. Покойная государыня Ленора, выйдя замуж за государя, была очень набожна, но потом…

– Предала веру потом, – жёстко закончил Броук. – Ушла в темноту.

– И даже ты веруешь в силы Благих Вод, дорогая Карла? – уточнила Виллемина.

– Конечно, – сказала я. – Если Отец Благих Вод дал уцелеть душе Валора, как я могу в него не верить.

Элия посмотрел на меня с такой укоризной, которая – почти отчаяние:

– Милое дитя, хоть при наставнике Святого Ордена не поминайте сумеречные силы во имя Господа!

– Хорошо, – сказала Виллемина. – Я поняла. На каждом из вас, драгоценные мессиры, и на тебе, милая Карла, нарисованы мишени. Вы все – наполовину язычники. С точки зрения Святой Земли и Перелесья, это ведь повод для преследования, верно?

– Не стоит обсуждать это с Преосвященным, прекраснейшая государыня, – сказал Раш.

Виллемина мило улыбнулась и подняла на него детские глаза:

– Но, драгоценный мессир Раш, я ведь об этом ничего не знаю! Мне никто не рассказывал. Все во Дворце соблюдают канон, я не знаю ни единого язычника. Покойный государь, покойная государыня и мой несчастный супруг были крепки в вере. Прочее – дань истории нашей страны и легенды, которые бытуют в народе.

Броук откровенно любовался ею, а Раш чуть-чуть одобрительно кивнул. Элия хмурился, но не спорил.

– Так вот, – продолжала Виллемина. – Как бы то ни было, я попытаюсь убедить Преосвященного, что… что не нужна мне коронация в резиденции Иерарха, – вдруг сделала она вывод. Неожиданно резко. – Я напишу письмо святейшему отцу нашему Иерарху Агриэлу, он следует канону Путеводной Звезды и Благих вод. В этом каноне, во имя Господа и всех светлых сил Прибережья, меня и коронуют. Я решила.

– Это нам любви Иерарха Святой Земли не добавит, – рискнул возразить Элия.

– Да, – сказала Виллемина. – Но любовь Прибережья мне важнее, чем любовь Святой Земли, которой мне, еретичке, всё равно не видать. Я благодарна вам всем, дорогие друзья, вы помогли мне решить правильно.

Элия явно не думал, что правильно, но Броук и Раш улыбались и переглядывались. Они были совершенно согласны со своей государыней, видно без подзорной трубы.

– Следовательно, – продолжала Виллемина, – я приму Преосвященного как частное лицо, просто гостя. И ты, дорогая Карла, будешь со мной. Если нас незаслуженно считают адептами тёмных сил – возможно, заслужить это звание было бы самым верным решением.

– Рискованно, – сказал Раш.

– А в какие дни полагается пускать в море фонарики, прекрасный мессир? – спросила Вильма самым невинным тоном. – Мне так хотелось бы посмотреть! Ах, весной… ну что ж. Подождём до весны.

И больше уже никто не возразил.

* * *

Преосвященный наставник оказался не старым ещё типом. В балахоне из драгоценного пурпурного бархата, Око Господне – громадный сияющий бриллиант, размером с настоящий человеческий глаз, в оправе из белого золота, тоже засыпанного бриллиантами. И на руках куча сияющих перстней: во имя Сердца Мира – рубин, во имя Святой Розы – топаз, во имя Отца Небесного – сапфир, синий, как вечернее небо. В общем, нехило он был экипирован.

Монашеское рубище у него стоило как небольшой, я думаю, приморский город.

А физиономию он имел как у ушлого лоха. Такую кроткую, гладкую, сытую, чистенькую рожицу, бровки домиком – и какая-то за ней ощущалась неприятная изнанка. С такой рожей хорошо уговаривать прихожанок, что со святым наставником – Господь простит.

Свита у него была – два юных ангелочка-писца, в белых балахончиках и светлых локонах, а кроме того, несколько братцев с совершенно не монашеской выправкой. Но охрана, конечно, с ним по покоям Виллемины не рассекала, охрана была для дороги, наверное.

И я подумала, что Преосвященный не слишком крепок в вере – ну или не думает, что Господу так уж нужна его земная жизнь.

А гостиная, где Виллемина его принимала, была девчоночья-девчоночья. Голубенькая и розовенькая: от такого сочетания цветов у любого сурового мужчины глаза начинают слезиться. Стены в голубом шёлке, вышитом морскими дракончиками, зеркало поддерживают две фарфоровых русалочки с дельфиньими хвостиками, шторки розовенькие с голубыми фестончиками… Девчоночья гостиная – и вся сплошь в языческих символах, если этих русалочек, дельфинчиков, дракончиков и прочие фарфоровые штучки принимать всерьёз.

А Вильма в белом платьице казалась не белой королевой в трауре, а девочкой, которая и выезжать-то ещё не начала. Такая чистенькая, простенькая… Разве что в этот раз фасон её платьица слегка подчёркивал, что «беременна» она уже на шестом месяце – и особенно не затягивает живот.

Меня Те Самые во все места толкали надеть глухой траур. Мне казалось, что будет очень забавно. Но Виллемина хихикала, просила меня пощадить Преосвященного – и в итоге уговорила на серое платье с чёрным крепом. А Тяпа всегда была с нами, Тяпа даже не обсуждалась.

И Преосвященный уже на пороге этой гостиной-игрушечки запнулся. Вымученно улыбнулся, но всё равно у него был такой вид, будто его пригласили прямо в логово Тех. И на его лице просто борьба отразилась – двух мыслей: намёк или не намёк?

Дурочка Виллемина или стерва?

А она встала, легонько поклонилась, улыбнулась ему навстречу, как солнышко:

– Здравствуйте, Преосвященный наставник Дэгель! Как я рада вас видеть! Хорошо ли вы доехали? Молока, вина, кавойе?

Преосвященный и расслабился: дурочка. Вошёл, и писцы просочились следом.

Но тут увидел меня, а Тяпка лежала рядом со мной на диване, свернувшись колечком. Подняла голову посмотреть – и тихонько зарычала. Совсем тихонько, шёпотом.

Вильма улыбнулась:

– Тихо, Тяпочка! Гости!

Тяпка замолчала, но не расслабилась и слезла с дивана для верности. А Преосвященный изменился в лице, ему уже хотелось просто удрать, он смотреть не мог на меня и мою собаку.

Еле выжал из себя:

– Здравствуйте, леди Виллемина.

Вильма прощебетала:

– Преосвященный наставник, пожалуйста, присядьте. Мы все будем рады вас выслушать. Здоров ли его святейшество Иерарх?

В руки он себя всё-таки взял. И сел. Пытался смотреть на Виллемину, но его голова сама собой поворачивалась в мою сторону.

– Это моя подруга, – сказала Вильма. – Карла из дома Полуночного Костра, леди-адъютант. Она очень поддерживает меня в горе.

Преосвященный сообразил, что соболезновать же надо, – и выдавил из себя:

– Вся Святая Земля сочувствует вам, леди Виллемина, а Иерарх и причт каждое полнолуние служат поминальную по душам вашей семьи, безвременно покинувшим сей мир.

– Я очень благодарна вам, – сказала Виллемина. – Прекраснейший государь Гелхард – тяжёлое горе и огромная потеря, потомки запомнят его как доброго отца народа…

– Смерть вашего супруга, очевидно, легла на ваши плечи непосильным бременем? – сочувственно прогнусил Преосвященный, пытаясь не перекашивать морду уж очень заметно.

Виллемина вздохнула:

– Да, он слишком рано покинул юдоль, но его душа давно была смятенна и больна – и я всем сердцем надеюсь, что она получила исцеление и покой на лоне Господнем.

– Весь просвещённый мир под Оком Господним возлагал на него огромные надежды, – назидательно выдал Преосвященный.

Вильма промокнула глазки сухим белоснежным платочком:

– Мы все скорбим: разбитые надежды всегда вызывают душевную боль. Но, Преосвященный наставник, я надеялась, что вы привезли слово наставления и утешения?

– Мы все молимся за здравие ожидаемого всеми нами младенца. – Голос Преосвященного окреп. – Иерарх Святого Ордена шлёт ему своё заочное благословение. Он поручил мне заверить вас, что младенец будет коронован Иерархом лично по достижении девяти дней от роду. Это избавит вас от обязанностей, противных вашей природе.

Виллемина понимающе улыбнулась:

– Я знаю, отец Преосвященный: на троне Святой Земли однажды сидели двое, помазанных и коронованных по всем правилам – по благословению и соизволению самого Вседержителя. Но вы забываете, что Прибережье – не Святая Земля. Никто из причта храма Путеводной Звезды и Благих Вод не говорил о знамениях, предвещавших двоих на троне.

– Иерарх Святой Земли не готов короновать вас, дитя моё, – резанул Преосвященный сплеча. – Коронованные не вышивают, это древний принцип, освящённый Всевышним.

Виллемина улыбнулась радостной девичьей улыбкой:

– Я не умею вышивать, Преосвященный наставник. И быть дамой-регентшей при собственном сыне, если Бог даст сына, – как-то нелепо, верно?

– Регентшей? – удивился Преосвященный. – Белая королева? О нет, полагаю, регентом стал бы кто-то из близких родственников принца Эгмонда. Мужчина королевской крови.

– Вот как? – удивилась Виллемина.

– Дом Ясного Мыса – побочная ветвь королевского дома, – сказал Преосвященный. – Прямое родство.

– Как интересно вы всё это видите, отец Преосвященный, – улыбнулась Виллемина. – Только этого не будет. Иерарх Прибережный, святейший отец Агриэл коронует меня на Новогодье. Представьте себе, он так трогательно интересуется прогрессом, что сообщил об этом по телеграфу! Вы видели телеграфные столбы? Эти линии теперь связывают всё побережье до самой Янтарной Гавани. Никак не могу привыкнуть, просто чудо какое-то…

Она щебетала, как юная светская девица, а Преосвященный потихоньку багровел. Ему было очень плохо – но что ж тут поделаешь! Блюдя этикет, он даже перебить Виллемину не мог.

– Вообще-то, – продолжала Виллемина, – коронация – лишь дань традиции. Аристократы, в том числе и герцоги Ясномысские, равно как и народ Прибережья, уже принесли присягу. Просто мне хочется блюсти преемственность власти – и меня восхищают древние традиции моей дивной страны.

И положила на столик напротив Преосвященного простенький белый веер. А к вееру на тонкой серебряной цепочке был подвешен беленький бархатный морской дракончик, не больше пальца размером.

– Не все аристократы Прибережья в восторге от создавшегося положения, – сказал Преосвященный, с отвращением глядя на веер. – Вы, леди, вряд ли способны заменить Прибережью принца Эгмонда.

– Несомненно! – рассмеялась Виллемина. – Я же не пью вина, и меня не интересуют любовные интриги. А аристократы Прибережья выражали своё неудовольствие лично вам или его святейшеству? Может, вы расскажете мне, кто именно?

– Женщина не может править страной! – не выдержал Преосвященный.

– На троне Прибережья когда-то сидели Кроткая Лия и Аннелиза Рыжая, – возразила Виллемина. – И за время их правления страна не провалилась сквозь землю. Впрочем, это неважно. Вопрос давно решён, присяга принесена, коронация состоится. Вы, если желаете, можете на ней присутствовать.

– Леди Виллемина, – Преосвященный попытался вдохнуть раздражение, – вы хорошо это обдумали?

– Даже обсудила с членами Совета, – сообщила Виллемина, улыбаясь. – Вы, очевидно, вступили в Орден ещё мальчиком, отец Преосвященный?

– Э… – он сделал паузу, а я подумала, что Вильма окончательно сбила его с толку. – Да, в восемь лет. А отчего вы спросили, леди?

– Сан, принятый в таком раннем детстве, безусловно, помешал вам приобрести опыт общения с дамами, – невинно прощебетала Виллемина. – Вы забыли, что к королеве полагается обращаться «государыня» или «ваше величество», отец Преосвященный. И злитесь. Дам обычно очень огорчает, когда мужчина сердится.

Преосвященный, меняясь в лице, с отвращением поднял веер со стола:

– Вы ведь нарочно принесли сюда это?!

– Нарочно? – поразилась Вильма. – Это подарок покойной государыни, я ношу его в память…

– Мессир! – не выдержала я. – Может, хватит уже раздражаться и злиться в присутствии беременной дамы? У вас нет на такой тон ни малейшего права.

– Аф! – звонко подытожила Тяпка.

– Чудовищная игрушка! – рявкнул Преосвященный.

– Я встретила вас как гостя, – сказала Виллемина. – И вот уже битый час слушаю, как вы пытаетесь меня оскорбить. Я слышала, когда-то Святая Земля вела дела иначе. Не как захватчик, который приходит в чужой дом, оскорбляет хозяев и настаивает на своих порядках.

Преосвященный задохнулся.

– Да это всё! – еле выдохнул он, разводя руками. – Всё это! Вот это всё – оскорбительно!

– Боже милостивый, – махнула ресницами Вильма. – И занавески?

Виновата: это я расхохоталась первая. Писцы Преосвященного, которые вели себя как мышки, – уже потом.

Преосвященный подхватил полу балахона, как юбку.

– Это безбожно! – еле выговорил он.

Вильма всплеснула руками:

– О! Кажется, я поняла… вы нездоровы, отец Преосвященный? Не стоит ли позвать лейб-медика?

Преосвященный с топотом кинулся вон из гостиной. Тяпка ещё пару раз гавкнула ему вслед. Писцы переглянулись.

– Вы всё записали, мессиры? – спросила Виллемина.

Они одинаково кивнули – и бросились догонять своего святого наставника.

– Вот же баранище, – сказала я, когда топот смолк в анфиладе дворцовых покоев.

– Не ожидал и нарезался, – сказала Вильма. – Раскрыл все карты, сдал сообщников. Герцог Ясномысский – не Хальгар, я уверена. Орстен. Метил в регенты, надо же… нашли лазейку в проклятии. Забавно… – и тронула сонетку. – Броука ко мне, – приказала она лакею.

* * *

Герцог Хальгар потом рыдал и целовал Виллемине руки.

– Господи, бесценная государыня, я знал, что всё это закончится просто чудовищно! – говорил он, всхлипывая. – Я говорил ему, я предупреждал… я говорил, что слышать не хочу обо всех этих диких фантазиях, которые граничат с государственной изменой! Мне и в голову не приходило, что он может ввязаться в заговор за моей спиной!

От Хальгара, с тех пор как умерла Ленора, осталась половина. Он так похудел, что уже хотелось сказать «отощал», и глаза у него ввалились, и седая прядь появилась в шевелюре. Без всякой порчи: это его так доели сынок и сноха из Перелесья.

– Я вас не виню, – сказала Виллемина. – Я знаю, что до определённых событий и покойный государь допускал, что Орстен унаследует престол. Допускал… но скрепя сердце, насколько я понимаю. Орстен был слишком близок к Эгмонду, верно?

Хальгар просто говорить не мог: его душили слёзы и ужас. На него за последние месяцы слишком много свалилось.

– Не убивайтесь так, мессир, – сказала Виллемина. – У вас останется внук. Я надеюсь, что он поможет исправить все ошибки.

А Броук стоял за её плечом, как Божий суд.

У Хальгара просто сил не было ни оправдываться, ни благодарить. Но против него Виллемина не принимала никаких мер: он был братом и другом покойного Гелхарда, тщеславным кренделем и хитрованом, но не подонком и не клятвопреступником. И вряд ли кто-то мог сделать ему больнее, чем собственная родня.

Его даже под домашний арест не закрыли. Он сам уехал в замок на Ясном Мысе, с женой и внуком. Вроде как в изгнание – а я думаю, что ему было нестерпимо смотреть на родню и всю эту светскую шайку. И участвовать в закрытом судебном процессе.

А Виллемина и не настаивала. Кажется, пожалела.

– Помнишь, как он собирался уехать в деревню, когда узнал, что ты некромантка? – сказала она мне. – И Орстена забрать. Напрасно не уехал… хотя, боюсь, это бы его не спасло.

– От проклятия Леноры умерли бы оба, – проворчала я. – И сколько проблем бы с плеч долой.

Вильма чуть пожала плечами:

– Ну… мой великий предок тоже давал шанс… Но если уж не взяли…

До самого Новогодья весь двор стоял на ушах.

Мы готовились к коронации Виллемины – явно и гласно. Превознесли и облили елеем Иерарха Прибережного Агриэла, ждали его в столице – мало того, что газеты сообщили об этом загодя, так с подачи Броука ещё и брошюрку мы заказали, «Изречения пресвятого отца Иерарха Прибережного Агриэла для спасения души». С его гравированным портретом на обложке. В храмовых лавчонках довольно бодро продавалась, вместе с молитвенниками.

А чтобы было ещё веселее, люди Броука посвятили газетёров в некоторые придворные тайны. И на следующий день газеты просто из рук рвали: «От нашего источника в кулуарах: Преосвященного посла Иерарха Святой Земли оскорбили занавески государыни!» Миссию превратили в ходячий анекдот, Преосвященный отбыл уже на следующий день, а ему только вслед не свистели. Агентура и ещё кое-что шепнула – по кондитерским и пивнушкам столицы: в порту и доках ржали, что Преосвященного возмутила юная королева, потому что по мальчикам они там, в клире Святой Земли. В общем, злобно мы оттоптались. И окончательно.

А вот неявно и тихо спецслужбы вычистили тех, кто участвовал в заговоре. Без особого шума и суеты, без огласки.

– Не надо нам до коронации рассказывать людям о государственной измене, – сказала на Совете Виллемина. – Верно, прекраснейший мессир Броук? Люди должны отдохнуть и успокоиться. Понять, что жизнь потихоньку налаживается. А потом хорошенько повеселиться – мы должны устроить хороший праздник.

С ней снова все согласились.

Раш вздыхал, листал блокнотик и, видимо, уже горевал, прикидывая, сколько денег уйдёт на коронацию, торжественный парад, шествие на Новогодье и большую службу под звёздами во имя Взора Господня, – и тут на нас внезапно свалилась буквально Божья благодать. До Агриэла дошли слухи, брошюрки и газеты. Видимо, он понял, что мы укрепляем влияние Прибережной церкви Путеводной Звезды и Благих Вод, как только можем, – и сообщил: церковь выделяет на коронацию прекрасной и благословенной Господом государыни Виллемины ничего такие средства. Святоши всегда богаты и очень заботятся о своём добром имени. Если это имя окружают такими восторгами и любезностями – можно и денег дать.

И у Раша, конечно, просто гора свалилась с плеч.

Столицу к Новогодью превратили в какое-то сказочное место. Весь центр города теперь был в фонариках, а площадь Дворца освещала диковинка – электрические фонарики в пять свечей, голубые, в виде стеклянных звёздочек. Повсюду развесили венки из заиндевелых хвойных веточек, украшенные стеклянными ракушками, дракончиками и звёздочками, покрытыми сусальным золотом. Ещё и погода выдалась хорошая, порошил лёгкий снежок – будто на картинке.

А в это время люди Броука перетряхнули, не привлекая к тому особого внимания, всю столичную изнанку.

Они пробивали все связи, поднимали агентурные сведения и доносы, подозреваю, что даже читали личную переписку, – и потихоньку разматывали клубок, связывающий кое-кого из аристократии с высшим светом Перелесья. И к некоторым прекрасным мессирам не менее прекрасными молочно-голубыми и снежными вечерами заходили предельно корректные молодые люди в штатском. «О! У вас гости, мессир Гилан? К сожалению, мы вынуждены пригласить вас проследовать с нами. Просим прощения, мессиры и леди, продолжайте, пожалуйста, веселиться».

С вежливыми юношами ездили наши деточки. Просто на всякий случай, потому что Валор намекнул, а Виллемина согласилась. И дельно: Байр, который сопровождал спецов, тормознул их у ворот одного о-очень роскошного особняка.

– Мессиры, – сказал он, как мне потом рассказывали, – у меня под рёбрами горит. Вы тут постойте, а я гляну.

Спецы были предупреждены, что у деточек особые полномочия, – никто не стал спорить. И Байр своей знаменитой заточкой отлично заколол… ну вот это вот. Что заводится от неумелых, но очень искренних проклятий, направленных на врагов сего дома. Спецы были простые ребята и не особо чувствительные, но тряхнуло и их, хоть они и увидели только самую малость. Зато хозяина дома выводили, заломив ему руки за спину и крайне тщательно обшарив одежду, а Байр потом очень серьёзно и внимательно осмотрел особняк, хоть расфранчённые лакеи и шипели вслед: «Горбун поганый!»

Осмотрел – и нашёл тетрадочку. С рецептами.

Что делать с такими тетрадками, Клай детишкам очень подробно рассказывал, так что в мои руки тетрадка попала совсем пустой. Но выводы делались легко.

Сам принцип был здорово похож.

Мы ещё и поэтому не слишком распространялись для широкой общественности. Никого не хотели пугать – хотя, конечно, слухи пошли. Правильные такие слухи: что те аристократы, у которых особенно крепкие родственные связи с Перелесьем, замышляли что-то дурное против ея прекраснейшего величества.

Методы дознания у людей Броука были… не средневековыми, нет. И не теми, что использовала древняя церковь. Потому что в давние времена церковники использовали совсем другие принципы. Мы с самого начала решили выбивать подобное подобным – поэтому вместе со спецами в допросах участвовали Райнор и Клай. Иногда и я, но чаще – парни.

Они меня убедили, что справятся, – и таки справлялись неплохо. Когда Иерарх уже ехал в столицу, а к празднику было готово всё, даже сотня ящиков с карамельными рыбками в подарок городской детворе, – на рабочий стол Виллемины легли очень неприятные бумаги.

Моя королева читала и кусала губы.

– Прекрасный мессир Раш, – сказала она жалобно, дочитав, – что же делать с банкирским домом «Тритон»? С Вардом? Даже если исключить всякие тёмные сделки – сколько же это информации… Наши кредиты, ценные бумаги…

Раш даже не листал блокнот, а только крутил его в руках. Думал.

– Нажать на него? – спросил Броук.

– Не знаю, – вздохнула Виллемина. – Не уверена. Ах, дорогой мессир Броук, я такая дурочка… и так боюсь уронить экономику… Мне страшно предположить, какие у Варда могут быть связи… где угодно.

– Мне кажется, вы правы, государыня, – медленно сказал Раш. – И я не уверен, что мы чего-нибудь добьёмся насилием. Совершенно не тот масштаб фигуры… И мне очень импонирует ваша осторожность. Я предложил бы сначала перепроверить и ещё раз проверить информацию – а потом внимательно отследить финансовые потоки. Возможно, перенаправить. Не спешить, не волноваться. Пока я не вижу признаков катастрофы. Будем наблюдать.

Глаза Виллемины повлажнели.

– Дорогие мессиры, – сказала она нежно, – я надеюсь на вас всем сердцем.

И мессиры миродержцы тоже повлажнели очами. Государыня на них надеется, ясное дело. Обожали они Виллемину – и она могла вить из них верёвки. Сейчас, спустя два месяца после смерти Гелхарда, они не просто к ней привыкли – они уже успели понять, что государыня у них самая настоящая, а не фарфоровая куколка на троне.

Политическая сила.

Я слышала краем уха, как Раш говорил Лиэру: какое счастье, что государыня – не по годам разумная девочка. Нам всем её Господь послал; я покрываюсь холодным потом, думая, что на троне мог оказаться упрямый дурак. Худшее из мыслимого – когда с государем не договориться, а ситуация могла так повернуться…

Они все знали, что ситуация могла так повернуться. Поэтому искренне ценили Виллемину – как коллегу.

– Как вы думаете, дорогой мессир Раш, – спросила Вильма, вздыхая, – я могу попытаться побеседовать с Вардом? Лично? Как-то разведать обстановку?

Раш чуть улыбнулся:

– Другому бы сказал «нет», но вам – не смею, государыня. Можете. И я прошу вас поделиться со мной результатами наблюдений.

– Конечно, – кивнула Вильма и взглянула на нас с Броуком. – Теперь о наших бедах с вашей стороны, дорогие друзья.

Броук ухмыльнулся, как дракон:

– Орстен может встречаться хоть с газетёрами, хоть с духовником. Он расскажет то, что надо, и так, как надо. С остальной мразью мы можем устроить хоть покаянное шествие после Новогодья. Придут к храмовым вратам босиком, с верёвками на шее – и будут каяться перед народом в чём угодно. Слякоть. Ломаются в щепки, стоит чуть нажать.

– Хорошо, – сказала Вильма. – Спасибо, драгоценный мессир Броук, я буду иметь в виду и подумаю, как сделать лучше. Но больше меня интересует не это.

– Чернокнижие? – спросила я.

Вильма кивнула чуть заметно.

– Очень глупо, – сказала я. – Они вообще не знают, что это чернокнижие. Они свято уверены, что это какие-то древние светлые обряды, чуть ли не молитвы… Та гадина, которая составляла эти подборки в тетрадочки – у нас их ещё две штуки, – использовала и священные символы. Адские чары.

Раш прижал свободную руку к груди, и я поняла, что он Око-то носил, хоть и ужасно вольнодумствовал в присутствии Элии. А Броук добавил:

– Я вообще не представлял, что люди могут заниматься такой лютой мерзостью. Растапливать огарки храмовых свечей, государыня, смешивать с могильной землёй… – и содрогнулся.

Вильма приподняла бровь:

– Ничего себе – светлый обряд…

– Боевые заклинания, – сказала я. – То ли языческие, то ли даже вообще имеющие отношение к обрядам Сердца Мира и Святой Розы. Они очень искренне в это верят. У них в Перелесье развелось множество каких-то бабушек, дедушек… лекарей, знахарей… При дворе Рандольфа тоже есть такие: астролог, алхимик и пожилая дама якобы из какого-то лесного скита. Рассказывают о чудесных исцелениях… в общем, у них там много интересного. Может, я сильно ошибаюсь, Вильма, но, по-моему, это что-то вроде диверсии.

– Рандольф тоже собирает и использует тайное знание, – кивнула Вильма. – Только сделал ставку не на некромантов… дельно… некромантия – редкость, от простецов некроманты стараются скрываться. А он, я думаю, сам простец, он не знает, как подобраться к обитателям Сумерек. Вот и решил использовать то, что при известной беспринципности доступно всем. Интересно, сколько можно играть с адом в такие игры?

– Знаешь, дорогая, – сказала я, – Рандольф должен сейчас прекрасно себя чувствовать. И очень возможно, что будет дивно чувствовать себя много лет… если он впрямь знает, как обращаться с такими вещами.

– Но ты же говорила, что чернокнижие быстро убивает душу? – удивилась Вильма.

– Да, – сказала я. – Если только Рандольф не пошёл дальше и не заключил договор с Теми, пообещав кровавые жертвы. Мне уже кажется, что он подкармливает ад душами наших аристократов. Те сожрали королеву, представляешь? Представляешь, что именно он может за это получить?

Взгляд Виллемины сделался прозрачным, а лицо – страшно спокойным.

– Значит, война ему очень выгодна… – сказала она, еле шевеля белыми губами. – А ещё это означает, что, останься Эгмонд в живых, Рандольф претендовал бы не только на наши порты… он имел в виду ещё и души жителей Прибережья… Эти тетрадки – эксперимент, да, Карла?

– Я уверена, что так, – сказала я.

– Как интересно, – заметил Броук. – Почему-то именно там, где хозяйничает Святая Земля, чаще всего заигрывают с адом.

– Закономерно, – сказала я. – Демоны легче всего прячутся в храмовой тени. И искушения там самые сильные. Церковь может помочь, да что – спасти… но при условии, что её адепты не поддаются на эти самые искушения. А они – тоже люди. К тому же с них особенно много спрашивается. Аскеза, самопожертвование… а не хватило духу – и всё, ад слишком близко.

Раш смотрел на нас широко раскрытыми детскими глазами. Как Лиэр, когда мы рассказывали ему о некромантии на поле боя… Даже мессиры миродержцы поражаются и ужасаются самым трогательным образом, подумала я, что уж говорить о простых людях, которые прекрасно живут на светлой стороне, без всяких Сумерек, и знать не знают ничего, кроме молитв, выученных ещё в детстве…

Но Броук уже много слышал. Он вёл себя очень спокойно.

– Прекраснейшая государыня, – сказал он, – мы приложим все силы к поиску врагов. Детей придётся включить в работу… ну что ж делать, если мало у нас взрослых специалистов. Придётся серьёзно готовиться. Самое главное – мы теперь знаем…

– Да, – сказала Виллемина. – Все сведения – засекретить. Продолжайте искать одарённых. Попробуйте подключить дельных святых наставников, – и вдруг улыбнулась. – А как же я надеюсь, что на Новогодье у нас будет капелька благодати!

– Мы непременно организуем благодать, прекрасная государыня, – сказал Раш, сделав себе очередную пометку. Он даже слегка улыбнулся в ответ.

А я пыталась уложить в голове то, что услышала, совместить с тем, что успела раскопать сама, – и понимала, что мы уже внутри войны.

Ещё никто и границ не переходил, и не стрелял в наших солдат – а война уже идёт.

И Дар горел в моих венах, будто по ним тёк огонь.

* * *

То Новогодье должно было запомниться жителям столицы надолго… и, конечно, запомнилось. Со всего побережья люди съехались, в гостиницах и на постоялых дворах народу было, как серебрушки в нерест. И город в те дни стал невероятно красив – и добр невероятно.

Коронацию мы устроили не просто как политическое событие, а как сказочное чудо. Ещё с рассвета оркестр Королевской Оперы в украшенном заснеженными ветвями и фонариками павильоне на площади Дворца играл мелодии из «Хрустального сердца» и «Дочери вод». Детей угощали карамельными рыбками и булочками со звёздочкой из фольги, а взрослым наливали пунша – и всем дарили открытки с гравированным портретом Виллемины, очаровательной, как вестник небесный. А к началу службы оркестр сменили певчие из храма Путеводной Звезды и Благих Вод – и Виллемина прошла до храма по коврам, расстеленным прямо на снегу, как дивное видение, вся белоснежная: в средневековых робах, в кружевах, как в инее, в бриллиантовом огне… Её сопровождали белые фрейлины с синими бантами и наши младшие мальчики в белых и голубых костюмах средневековых пажей. Даже я в этом белом облаке кружев и парчи выглядела настолько роскошно, что сама удивилась, а на Тяпку мы надели белоснежную курточку, белые штанишки и пинетки – она смотрелась почти обычной собакой, обряженной в забавные одёжки. Только нервно хахала и разок попыталась снять пинетку – ну она вообще редкая умница.

Толпа народу, пришедшая смотреть на коронацию, аж замерла, когда Вильма появилась. Уже потом начали орать: «Да здравствует королева!» – и орали, мне показалось, с таким энтузиазмом, который тяжело подделать искусственно. Хотя наши люди в толпе, конечно, были. На всякий пожарный случай.

У входа в храм Виллемина улыбнулась своим подданным, и её запечатлели для потомков операторы модной и удивительной новинки – светописца. Тоже красиво ведь: пых! пых! – ослепительные вспышки – и ребята утащили с дороги свои громоздкие машины. Мы ещё загодя пообещали газетёрам: будут светописные изображения, а не рисунки какие-то там, как обычно.

А в храме, когда Иерарх Агриэл, высоченный прямой старик, белоснежно-седой, как Отец Благих Вод на древних изображениях, возлагал на Вильму аквамариновый венец Прибережья, случилось совершенно неожиданное и незапланированное чудо.

Видимо, настоящая благодать.

С утра день стоял довольно пасмурный, порошил снежок, – но когда Виллемина вышла из Дворца, тучи начали потихоньку расходиться. И во время коронации откуда-то сверху, со свода, прямо на Вильму упал солнечный луч. На удивление: будто в небесах навели прожектор.

И все, кто смотрел в храме, ахнули – совершенно естественно.

И светописец, который был в свите, пыхнул и щёлкнул ещё несколько раз, хоть сильно подкованный в технике совёнок Ларс шепнул мне: «Вряд ли получится такой свет на карточке».

А я ему ответила еле слышно: «Не получится – художники поправят».

После службы Виллемина пошла из храма, а на площадь уже подали белую с серебром карету, и лошадки, шестёрка, тоже были белые: коронуем белую королеву – наш чистый свет. И шествие вышло хоть куда: карета государыни, открытый экипаж, с которого Иерарх Прибережный раздавал всем благословения, королевский кавалерийский полк с трубачами и барабанщиками, гарцующие верхом молодые аристократы… Весь народ валил за нами на гвардейский плац, где уже было построено каре гвардейцев, а прочие готовились к параду, – и Виллемина поднялась на помост в хвойных ветках и звёздочках, чтобы приветствовать войска.

Мы сделали настолько красивый праздник, насколько вообще возможно. Городские гуляния продолжались до полуночи: повсюду в городе играли оркестры и горели фонари, повсюду продавались горячий пунш, сладости и пирожки с рыбой, и на всех площадях, где можно было устроить танцы, мы устроили танцы. И никто не расходился, потому что люди ждали гвоздя программы – а гвоздь программы наступил в полночь, на набережной за Дворцом, когда все фонари погасили, оставили только свечи, и стали видны звёзды, потому что к ночи слегка подморозило, как по заказу.

Звёзды осыпали всё небо – и, в общем, никто бы не усомнился, что Господь и впрямь глядит на наш мир, а с ним все ангельские сонмы. Море, спящее подо льдом, казалось парчовым белым покровом на мире – и снег поблёскивал, как крохотные бриллианты на этом покрове.

Взору Божьему отслужил сам Иерарх, голос у него был о-го-го, профессионально поставленный, не просто громкий, но и проникновенный, трогательный – в общем, правильный голос. И после традиционного обращения «Узри, Отче Небесный, чада свои» Агриэл ещё добавил молитву во здравие и славу государыни – а потом уже хор запел.

А Виллемина стояла рядом с помостом для причта, как прихожанка, – в окружении нас всех, в шубке из драгоценных междугорских лис, совершенно серебряной, со свечой, – и я думаю, что очень и очень многие её такой запомнили навсегда. Юная государыня, которая вместе со своим народом молится под звёздным небом.

Лучше и выдумать было нельзя.

И уже в третьем часу пополуночи, в любимой гостиной, озябшие, как бродячие кошки, потому что невозможно было, конечно, одеться по-настоящему тепло, мы с ней сидели на диване, укутавшись в один пушистый плед, отогревались – и она выдохнула:

– Мы хорошо отработали сегодня, дорогая Карла. Хорошо. Я даже не буду пока звать Броука – о том, что сегодня было плохо, мы узнаем завтра.

– Ого, – удивилась я. – А почему ты думаешь, что где-то было плохо?

Виллемина чуть-чуть усмехнулась:

– Иначе просто быть не может.

Тяпка положила ей голову на колени, и Вильма гладила её между ушей. А мне стало слегка не по себе:

– Но ведь прошло настолько здорово… Знаешь, я даже не ожидала, что выйдет так здорово.

– Благодать, наверное, – печально улыбнулась Виллемина. – Или везение. В любом случае – возблагодарим Господа, как сможем, милая Карла: завтра у нас будет непростой день.

Именно так и получилось.

На следующий день мы проснулись рано. Оказывается, Вильма тоже любила это милое время: раннее утро после Новогодья, когда все гуляли всю ночь, город спит, стоит просвеченная сонная тишина, а в мире такая нежная благодать, будто Господь после вчерашних молитв на него хорошенько посмотрел – и отряхнул от зла, как от пыли.

И мы сидели на широком подоконнике в одних рубашках и нижних юбках, улыбались непонятно чему, пили подслащённое молоко и смотрели на сонную площадь Дворца. Её чуть-чуть припорошил снег – и на том снегу ещё следов не было.

– Начало дня – просто хорошее, – сказала я.

– Поглядим, – улыбнулась Виллемина и позвала камеристку.

Леди Друзелла пришла тут же, совершенно свежая, с тщательнейшей причёской, с ясной улыбочкой, будто и не легла уже основательно после нас. Принялась помогать Вильме надевать её особый корсет.

– Просто жаль, что это подделка под ребёнка, – хихикнула Виллемина, подтягивая шнурки. – Если бы он был настоящий, я знала бы, за что страдаю.

– Мы облегчили его, насколько возможно, – сказала Друзелла. – Но уж совсем невесомым делать нельзя, государыня: станет заметно, насколько вы резво порхаете. Дамы в положении – и неторопливые, и чуточку неуклюжие.

– Я неторопливая и неуклюжая даже не чуточку, – сказала Вильма. – Не слишком приятно. Если бы было возможно, я бы родила дитя раньше срока.

– А почему невозможно? – спросила я. – Так ведь бывает, некоторые младенцы даже остаются живы.

Виллемина качнула головой:

– Нет! Принц должен родиться точно в срок, идеально здоровым. Это же наследник, дорогая! Если уж мы взялись это играть – оно должно быть сыграно как следует.

Когда Друзелла заканчивала укладывать Вильме волосы, одна из наших новых фрейлин заглянула сообщить, что государыню ожидают в гостиной.

– Мессир Броук.

– Который не дал государыне даже позавтракать, – укоризненно сказала Друзелла. – Государыня и так питается только благочестием, молоком и крошками печенья – в её-то положении!

– Пригласите мессира Броука на завтрак, – улыбнулась Виллемина. – Мы побеседуем в столовой.

– Дивно! – обрадовалась я. – Я одним благочестием не могу.

– Ты хочешь ветчины, – предположила Вильма.

– У меня есть забавная гипотеза, почему я иногда нестерпимо хочу ветчины, – сказала я. – Или другого мяса. Это из-за Тяпки.

И Тяпка немедленно сделала самый умильный вид, будто она вообще ни при чём.

– Не перекладывай на Тяпку! – рассмеялась Виллемина.

– Даже не думаю, – хмыкнула я. – Просто когда я вязала Узел, то – через моё собственное тело. И Тяпка, мне кажется, через меня чувствует вкус еды – иначе с чего бы ей виться под столом, как все живые собаки делают?

– Быть может, просто по привычке? – предположила Друзелла.

– Когда я ем ветчину или жареного цыплёнка – у неё привычка, а когда мы с Вильмой едим фрукты или пьём кавойе – привычка сама собой проходит?

Вильма приподняла Тяпкину морду:

– Ты чуешь через Карлу ветчину, хорошая собака?

И Тяпка немедленно облизалась, застучала по полу хвостом, захахала и отвернулась – а мы поняли, что она поняла: мы о ней говорим. Но подтвердила ли мою гипотезу – это вопрос.

– В любом случае, – сказала Друзелла, – кроме кавойе и мусса с фруктами будет ветчина.

Тяпка выслушала вместе с нами – и решительно направилась в столовую. Так что, по-моему, отчасти гипотеза подтвердилась.

А в столовой нас ожидал не только суровый и уставший Броук. Ещё и Норис, которого я уже давным-давно не видела. Норис больше не носил ливрею – на нём была форма городского жандарма.

– Доброе утро, мессир Броук, – весело сказала Виллемина. – Мессир Норис, рада. Неожиданно. Угощайтесь, пожалуйста. Кавойе? Вы теперь защищаете столицу?

– Охраной Дворца нынче занимаются другие, – сказал Норис, улыбнувшись.

– Мы используем все таланты наилучшим образом, – сказал Броук. – Я не посмел вчера беспокоить вас докладом, прекрасная государыня. Вы позволите сделать это сейчас?

– Даже буду настаивать, – кивнула Вильма. – Карла, возьми, пожалуйста, кусочек ветчины: Тяпа определённо заждалась, облизывается и жалеет, что не может что-нибудь проглотить… Зато Тяпа, видите ли, мессиры, может ощущать вкус пищи, которую ест Карла. Взгляните, забавно!

Моя королева умела мгновенно превратить любой доклад в непринуждённую беседу. Во всяком случае, Броук заметно перестал нервничать – и начал рассказывать много спокойнее:

– Праздник удался на славу, государыня. Мы все просто счастливы: на волоске удержались. И благодарить надо детей. Конкретно слепого, ему просто цены нет. Вы позволите, Карла, забрать их у вас, Байра и Алена? Мальчишки – настоящие ищейки, только нюх у них особый.

– Детей мы отблагодарим, – сказала Виллемина. – Расскажите: от чего они нас спасли?

– От взрыва на верфях, – сказал Броук. – Сорок стандартных динамитных патронов. Цель – наш новый броненосец, государыня, но вообще – я даже не берусь предположить, каковы были бы последствия. Мощный взрыв бы вышел, мягко говоря.

– И вы думаете, что должно было шарахнуть именно вчера? – спросила я.

– Застали диверсантов за работой, – сказал Броук. – Перед самым молебном под звёздным небом, буквально без четверти полночь. Взяли пятерых гадов, все в крепости, ведётся дознание.

– Как удивительно! – Виллемина поставила чашку на стол. – Я понимаю… если бы им удался такой ужасный взрыв на верфях… наверное, на набережной не обошлось бы лишь грохотом и заревом, да? Жест. Подарок на коронацию. Это мне понятно, мессиры. Но я не понимаю, как некромант может предотвратить диверсию. Ведь, насколько я знаю, ни у кого из некромантов нет никаких задатков ясновидения…

– Никакого ясновидения, государыня, – сказал Броук. – Он не совсем слепой, как-то по-своему видит – и видит он… Что он сказал вам, Норис?

– Мы с ним присматривали за порядком на набережной, – сказал Норис. – И он болтал, что видит цвета, только придумал им свои названия. Это, мол, не обычные цвета. Иерарх, мол, остро-белый, как сильный мороз. А государыня белая, как луна. Леди Карла – цвета ожога. У меня, если ему верить, цвета вообще нет: «Ты, – говорит, – серый, как вечер, Норис». Дворец, мол, цвета свечи, море – железного цвета… И вдруг выдал: а над верфями горит смерть! Там – дыра цвета смертельной раны! Надо, говорит, срочно туда.

Я слушала и поражалась. Ну да, слепые, говорят, учатся чем-то заменять себе зрение – то обонянием, то слухом… А Ален себе его Даром заменил. Слепой некромант – очень редкая вещь, но если уж вдруг объявляется – у него вырабатывается уникальный талант. Для легенд.

– Он по этому «цвету смерти» меня как по компасу привёл, – сказал Норис. – Прямо к ним. Я одного подстрелил, а остальным малыш сказал, что они сейчас все умрут, если не пойдут с нами. Глазища у него горели, как у демона, ладонь он себе разрезал, кровь светилась, будто расплавленный металл, – никто, вы понимаете, не усомнился… такой страшный маленький котёнок…

– С ним всё хорошо, мессиры? – спросила Виллемина. Вдруг встревожилась.

– Да, государыня, – улыбнулся Броук. – Спит. Как все некроманты: после своего транса, когда они с Норисом проводили гадов до жандармерии, присел на стул в уголке и уснул мёртвым сном. Ребёнок же ещё… парни принесли его во Дворец – он так и не проснулся. Мы решили дать ему отдохнуть.

– А Байр, государыня, удивил, – продолжал Норис. – Он сказал: «Ален ведь не видит беду, он, мессиры, не ясновидящий. Он увидел там что-то другое», – и да, оказалось, что прав. Мы обыскали гадов, Байр присматривал – и нашли… это самое.

– Тетрадку, – уточнил Броук.

– Байр проколол её своим шилом, – сказал Норис. – Из неё какие-то… – и запнулся.

– Не говори! – тут же вставила я. – Я представляю, что оттуда ползло. Не надо при государыне, она и так ест как птичка.

– Неправда! – возмутилась Виллемина и надкусила пирожное со сливками. – Я просто заслушалась. И я думаю: этим-то, с их динамитом, зачем тетрадка?

– У Байра, государыня, таких вопросов не было, – сказал Норис. – Мы с ним вернулись на верфи и всё там обшарили… Он в основном шарил, мы с парнями присматривали, чтоб его никто не обидел и не помешал. Так вот. Байр нашёл у складов, под кучей угля, свёрточек. Когда протыкал, из свёртка лезло хуже, чем из тетрадки.

– Дети выдержали бой и спят, – сказала я, – так и должно быть, но вот на дрянь, которую вы обнаружили, я хочу посмотреть сама. И хочу, чтобы ещё глянули Райнор и Клай, у ребят хороший глаз. Есть у меня подозрение, что одними верфями бы не ограничилось. Может, динамит вообще должен был только начать веселье.

Виллемина слушала, крутя в пальцах ложечку, и кивала:

– Да, конечно, эти артефакты необходимо рассмотреть. Я считаю, что это… знак для нас это. Мы вступаем в войну. Нас продолжают проверять на прочность. Возможно, это вторая серьёзная атака.

– А первая? – ляпнул Норис.

– Государыня Ленора, – сказала Виллемина. – С нами воюют. И мы все должны быть настороже, мы должны быть готовыми ко всему. Сведения – засекретить. Панику – пресекать. Продолжайте искать людей хотя бы с тенью, хотя бы с каплей Дара: они будут необходимы. Ко мне – мессира Раша. Вы, мессиры, пока свободны. Карла, тебя проводят и покажут, буду ждать от тебя точных данных.

– Оставить тебе Тяпку? – спросила я.

Вильма грустно качнула головой:

– Тебе нужнее. Не беспокойся, дорогая: я буду сверять счета и заниматься прочими хозяйственными пустяками, – и улыбнулась.

* * *

Когда я пришла в наше подземелье, там уже целый консилиум собрался. И им хотелось развернуть свёрток, было очень заметно, – но они меня дружно дождались.

И поздоровались более радостно, чем было бы нормально в связи с текущими событиями.

– Леди Карла, гвардейцы говорят, что мы – настоящие воины государыни! – заявил Ален. – А можно я уйду? Нас с Байром ждут патрульные, мы хотели осмотреть окрестности Дворца. Может, где-то ещё есть тайники?

– Вы не просто воины, но ещё и герои, – сказала я. – Как же ты не побоялся пятерых взрослых злодеев?

Ален лихо махнул рукой. Его незрячие глаза сияли, как белые опалы.

– Да что там, леди Карла! Они простецы, а я – некромант. Меня прекрасный мессир Олгрен хвалил.

– Мы заглянули в тетрадь, – сказал Байр. – Там странные штуки, леди Карла. Похоже на призывы, но прямых обращений к Тем нет. Непонятно как-то. Но тетрадка была очень грязная.

– Надо думать, если она для Алена светилась злом сильнее, чем артефакт, – сказала я. – Хорошо. Идите, ребята. Мы сейчас будем разбираться.

– А что в свёртке? – спросил Ларс.

– Ладно, – сказала я. – Остановитесь на минутку. Сейчас посмотрим вместе, а потом все разойдутся по своим постам.

Мы открыли свёрток – и я удивилась безмерно. Потому что там были какая-то металлическая штуковина, вроде трубки с набалдашником, и кусок обыкновенной штукатурки.

Кто-то из детей разочарованно свистнул.

– Я-то думал… – протянул Жейнар.

– Чудно, – сказала я.

– А между прочим, мессиры-леди, знаете, что это такое? – выдал Райнор, поднимая железяку. – Это, между прочим, даже интереснее, чем руки славы и прочие средневековые ужасти. Потому что это… как бы сформулировать… корректировка удара.

И все подвинулись поближе.

– Не понял? – удивился Клай.

Я тоже не поняла.

– Вот эта штучка, мой несведущий в технике друг, – это заклёпка, – сказал Райнор. – Корабельная заклёпка. Такую стырить на верфи – вопрос ловкости рук и пяти минут. Этими заклёпками броневые листы крепятся к бортам. А штукатурка, по-моему, с морского фасада Дворца. Ну, просто отбили кусочек.

– Ты хочешь сказать, что этими вещицами нечто наводится на цель? – спросила я. – Всё равно что дать псу понюхать чью-то вещь? Чтобы потом его натравить?

– А динамит тогда зачем? – спросил Байр.

– Э, нет, – возразил Клай. – Ничего в этой тетрадке не было про Тех. Ни слова. Очень странные тексты, это есть, но – ну я вас прошу, леди и мессиры! Вызвать Того – надо быть очень несредним некромантом, а эти поганцы – простецы.

– Дайте тетрадку, – сказала я.

Что поражало воображение – это ощущение общего тона, общего стиля в этих тетрадках, хотя и тетрадки были разные, и почерки в них. Но… эта педантичность, аккуратность примерных учеников… а то и монахов, переписывающих от руки сакральные тексты…

Но при этом совсем другая была тетрадка. Другой посыл.

Если в двух первых обряды были простецкие, я бы сказала – бытовые, житейские, при всей их мерзости: навести порчу, отвадить, приворожить, защитить вещи от воров, вызвать болезнь, – то в этой чувствовалось то самое боевое чернокнижие, о котором мы столько говорили в последнее время. Просто и прямо.

– Вызвать ужас в сердцах многих людей, – прочитала я. – На крылья погибели. Кормить огонь. Смертная хворь людей и скотины… Справочник диверсанта.

– Дайте мне. – Райнор протянул руку, и я отметила непринуждённость жеста, будто он не протез использовал, а живое тело. – Так. А что ты об этом думаешь, леди? Вот: «На боли, на крови, на смертной тоске – велю, приказываю и зову». Для этого им нужен свежий труп и фаза луны. И никаких знаков вообще: ни призыва, ни защиты. Скажи: кого так можно вызвать?

– Так зовут из ада, – сказала я.

– Тот Самый на такое не пойдёт, – сказал Клай.

А у меня в голове начали появляться какие-то проблески.

– Не пойдёт демон, – сказала я. – Если уж звать вещи своими именами. А вот… Клай, помнишь тех мотыльков? Сажу?

Клай кивнул и содрогнулся:

– Адские гончие?

– Они, – сказала я. – И тогда становится ясно, зачем нужны штукатурка и железяка. «Пройди через огонь, железо, камень и кровь», потом – взрыв, а через слова и взрыв они вошли бы в мир. И для этого им оставили… подачку эту. Обнюхать.

– Да, – сказал Райнор. – Привада. Кажется, охотники так это зовут.

– Я решила, – сказала я. – Ребята, вы хотели отправиться с патрульными жандармами? Все идут с патрульными жандармами и ищут места, откуда… Слушайте, это все ощущают по-разному. Я почти не чувствую, зато чует Тяпка. Ален видит там рану цвета смерти, – правильно? – у Байра под рёбрами горит… В общем, прислушивайтесь к Дару. И если он как-то особенно отзовётся – обыщите всё вокруг. Место, людей… Подозрительных – в крепость, разберёмся по ходу. Неизвестно, где ещё может шарахнуть, а чистить место, куда выпустили адских гончих, дело трудное, болезненное, и нет никаких гарантий, что никто не пострадает.

– Идут все? – спросил Клай.

– Кроме тебя, – сказала я. – Мы с тобой обшарим сам Дворец. Вампиры за этим присматривают, но – на всякий случай. Тяпка, пойдём!

Мы разошлись – и я уже думала, что мы ведём себя как люди на королевской службе. Как некроманты на королевской службе.

Я ещё подумала: совершенно невозможное дело. Никогда и нигде такого не было.

Ошиблась, что ж делать.

* * *

День был очень суматошный, нервный и всё такое, но по-настоящему интересное началось к вечеру.

Мы обыскали Дворец так тщательно, как смогли, но в самом Дворце и рядом было чисто. Я зря волновалась – но всё равно очень успокоилась, когда убедилась сама, своим Даром и своими глазами. Мы закончили, когда за окнами начала сгущаться чернильная синева, а во Дворце зажигали лампы, – и присели выпить глоточек кавойе в нашем каземате, в камере, где мы устроили что-то вроде маленькой гостиной для отдыха.

Но я сделала только один глоток, а Клай не успел вообще.

Тяпка, которая бродила где-то по казематам, торжественно втащила в нашу камеру здоровенную крысу.

Клай присвистнул:

– Ничего себе! Молодец, Тяпочка, охотница… Смотрите, живую поймала, не придушила…

– Как-то она странно дёргается, – сказала я. – Тяпка, неси сюда.

Моя милая собака гордо сунула мне крысу прямо в руки. Крыса судорожно дёргала лапами, будто пыталась бежать, но живой её нельзя было назвать даже с натяжкой: крысиная голова болталась на шее, перебитой дужкой крысоловки.

– Реквизит, – пробормотала я, забирая из пасти собаки шевелящийся крысиный труп. – Уже довольно давно дохлая. Окоченение сошло.

– Ребята дурят? – хмыкнул Клай.

Я привычно потянула из крысы следы чужого Дара, чтобы уложить тушку, – но пошло до странности туго: будто кто-то не просто поднял крысиное тельце, но и замкнул в нём каплю Дара, чтобы тельце не прекратило двигаться само собой. Я с таким ещё не сталкивалась.

Крыса упокоилась только с третьего раза.

Клай сдвинул со стола посуду, откинул скатерть – и мы принялись рассматривать тушку.

– Смотрите-ка, леди, – Клай приподнял лезвием ножа крысиную шерсть на боку. – Тут надрез… кажется, в нём что-то есть.

– Не лезь руками, – сказала я. – Если там артефакт, ты его испортишь. Есть же инструменты для вскрытий. Сейчас.

С пинцетом пошло куда проще. Я подцепила уголок артефакта и вытащила его наружу. Кто-то всунул в надрез маленькую плоскую коробочку, вроде тех, в каких светские извращенцы хранят порошок чёрной орхидеи. Мы с Клаем немедленно вскрыли коробочку. В ней обнаружился не порошок, а записка.

Карандашом на листке тонкой бумаги кто-то написал – довольно изящным почерком образованного человека: «Драгоценная Мина! Простите мне нелепый способ сообщить о себе, но никак не могу придумать лучший. Я прибыл в город нынче утром и буду ждать вестей от вас, дорогая племянница, в маленьком отеле на улице Капитанов. Отель называется “Весёлая сардинка”, номер девять. С нежной любовью – дядя Гунтар».

– Какое странное письмо… – задумчиво сказал Клай. – И почерк странный: верхушки заглавных букв – как хвостики семёрок, вы заметили?

– И «отель», – сказала я. – Кто ж назовёт маленький постоялый двор «отелем»?

– Иностранец? – предположил Клай.

– Из Перелесья, например, – предположила я.

– Вы думаете, Тяпка перехватила шпионское донесение? – Клай только головой мотнул. – От некроманта, так? Кому-то при нашем дворе?

– А кто у нас при дворе Мина? – Я попыталась вспомнить имена всей толпы фрейлин, но ни одной Мины среди них как будто не было.

– А может, это не полное имя? – сказал Клай. – А как Лина – это Аделина…

– А Мина – это Виллемина?! – вдруг вырвалось у меня. – Ад и пламя! Да быть не может! Бери крысу, пойдём.

– С крысой – неловко, – сказал Клай. – Может, возьмём только письмо?

– Ладно, бери письмо, – у меня горели щёки и уши. – Смотри: хвостики в виде семёрок, слово «отель», иностранец… а если это иностранец из Междугорья?

– Гунтар, между прочим, не перелесское имя, – сказал Клай. – А междугорское – запросто.

– Но кто ж так пересылает письма королеве? – фыркнула я. – Просто безумие какое-то.

– Тот, кто многое знает про нашу государыню, – улыбнулся Клай. – Пойдёмте.

А Вильма, развернув письмо, задумалась.

– Похоже, дорогие друзья, – сказала она после долгой паузы, – мой дорогой дядюшка Гунтар решил, что бедняжка Мина уже достаточно взрослая и самостоятельная, чтобы говорить с ней серьёзно. Отлично. Его приезд – большая радость. Дорогой Клай, распорядитесь, пожалуйста, чтобы в этот отель послали людей. Не называйте его посланцам: я прошу пригласить мессира Гунтара ко двору. И ещё: было бы неплохо, если бы вы вообще не обсуждали имя, титул и степени родства мессира Гунтара с посторонними. Излишняя огласка может ему повредить.

– Конечно, государыня, – поклонился Клай. – Пожалуйста, не сомневайтесь: я – могила.

Вильма улыбнулась этой профессиональной шуточке, Клай ушёл, а моя королева остановилась у окна, чтобы смотреть на тёмное небо над площадью.

То ли ей было грустно, то ли…

– Он очень сильный некромант? – спросила я. – Из твоего рода?

Вильма неопределённо покрутила в воздухе пальцами:

– Я очень мало с ним знакома. И не знаю, каков он в деле. Видишь ли, дядюшка всегда жил очень замкнуто, почти никогда не бывал при дворе… и при мне о нём не разговаривали. Я помню, как меня представили ему, когда мне исполнилось десять лет… дядюшка пытался быть со мной милым, но довольно сильно меня испугал… и огорчил… Тогда я не знала, что они все ожидали увидеть. Сейчас предполагаю, что след Дара.

– Не увидели, – кивнула я.

– Да. Дядюшка сказал: бедная Мина, а впрочем, это скорее удача, – усмехнулась Вильма. – Наверное, мы с братцем разочаровали его… А может, папеньку и дядюшку, напротив, устраивало такое положение вещей: на троне – блистательный государь, а те, кто хранит трон, – в тени… Предполагаю, что дядюшку и папеньку связывали очень тесные узы… но дядюшку никогда не обсуждали публично. Насколько я знаю, он жил далеко за городом – и говорят, что в его доме, где-то в Тёмной Долине, одна из самых больших в Междугорье библиотек.

– И никто не сказал тебе, что он некромант? – спросила я.

– В какой-то момент я догадалась сама, – сказала Виллемина. – Но не посмела расспрашивать старших: они слишком явно дали мне понять, что не намерены обсуждать со мной эту тему. Маменька вообще считала, что существуют темы, обсуждать которые публично – предельно вульгарно. Для получения серьёзных знаний, говорила она, есть библиотеки и наставники.

– Держали без знаний? – огорчилась я.

Виллемина рассмеялась:

– Ну что ты, дорогая! Напротив: получение знаний приветствовалось. Мне был разрешён вход в дворцовый архив, я ходила в Междугорскую Королевскую Библиотеку… знала больше, чем в принципе можно двенадцати-тринадцатилетней девочке. И моё увлечение любой наукой поощрялось. Но вот обсуждение результатов – неважно, с родственниками, друзьями или просто знакомыми, – было мне прямо запрещено. Поэтому я наслаждаюсь, беседуя с тобой: это так помогает мыслить, милая Карла!

– Кажется, я понимаю, – сказала я. – Чтобы ты не сболтнула лишнего перед женихом, не дай Бог?

– Именно так, – сказала Виллемина. – Перед Эгмондом – да и вообще перед новыми родственниками, особенно перед мужчинами. Впрочем, особенно умничать перед женщинами мне тоже не рекомендовали. Моя наставница по этикету была категорична: порядочная девица не должна быть остроумной, эрудированной и самостоятельной. Мне всё это позволялось потому, что я принцесса, но с тем, чтобы я скрывала эти чудовищные недостатки своего характера от мужчин, особенно – от будущего мужа.

– Ты скрывала от Эгмонда? – улыбнулась я.

Вильма вздохнула:

– Сколько могла. Он догадался – и с ходу меня возненавидел. Моя наставница была права: остроумные, эрудированные и самостоятельные девицы – и женщины тоже – не просто возмущают так называемых порядочных мужчин. Они их ещё и пугают. Именно поэтому ребёнком я обожала образ великого государя… ну, ты понимаешь, о ком речь. Обожала его и завидовала ему. О, милая Карла, как-то дядюшка станет разговаривать со мной теперь… Я честно пытаюсь прикинуться нежной, безвольной и милой дурочкой, но с умными и сильными мужчинами это получается плохо.

Заглянула Друзелла:

– Государыню ожидают в малой гостиной. Мессир Броук.

– Спасибо, дорогая, – сказала Виллемина. – Очень хорошо, мы сейчас выйдем.

Броук дожидался в кресле у окна – и встал нам навстречу. Он был на нервном взводе, но в недурном, как мне показалось, расположении. Хорошо поохотился.

– Прекрасная государыня, – сказал он, – у нас занятные новости. В крепости за сегодняшний день собралась интересная компания. Кроме давешних диверсантов, есть ещё. Парень совершенно бесноватый. Ребята взяли его с отрезанным человеческим ухом, проткнутым гвоздём, и пачкой непристойных открыток. Все эти штуки, как говорят детки, испачканные и опасные. Но тетрадки при нём не было.

– Хорошо бы узнать, где он живёт, – сказала я. – Он тетрадку может дома прятать.

– Выясняем, – согласился Броук. – А кроме того, наши люди задержали очень странного парня. С головой у него, мне кажется, тоже плоховато, но главное – он урод, леди. Детки предполагают, что он некромант.

– Но не уверены? – удивилась Вильма.

– Не уверены, государыня, – ухмыльнулся Броук. – По нему сейчас ничего нельзя сказать толком: то ли он мертвецки пьян, то ли накидался какой-то алхимической дури. От него тянет спиртным, но не похож на обычного пропойцу. Несёт всякий вздор… Завтра с утра, когда очухается, его посмотрят медики. В общем, публика в столице попадается забавная. Но новых артефактов мы не обнаружили. Правда, Норвуд уверяет, что учуял пару мест, где артефакты были, но их нет, уже не проверишь. На всякий случай я усилил там патруль.

– Где это? – спросила Виллемина.

– Один – у дома Раша, – сказал Броук. – Меня это насторожило, я подумал, что тайная слежка не помешает. А второй – у банка «Тритон», что на улице Ветров. Тоже место такое…

– Усилив патруль и разместив тайную стражу, вы поступили совершенно правильно, мессир, – сказала Виллемина. – Пожалуйста, продолжайте наблюдать. Меня беспокоит, что в ваш список попал дом мессира Раша… у него есть серьёзнейшие враги. Пожалуйста, удвойте бдительность. Не забывайте, пожалуйста, что его жизнь – и ваша, прекрасный мессир Броук, – это драгоценности короны. Они должны быть в безопасности.

– Не сомневайтесь, государыня, – сказал Броук. По-моему, это ему сильно польстило. – Всё будет в порядке. И – да, мессир, что остановился в «Весёлой сардинке», будет во Дворце с минуты на минуту.

– Я вам очень признательна, дорогой мессир Броук, – сказала Виллемина. – Мессир прибыл из Междугорья по моему личному приглашению. Хотелось бы, чтобы он был в покое и безопасности, к тому же мне необходимо с ним побеседовать.

Броук улыбнулся, поклонился, выражая и согласие, и готовность действовать, – и Вильма отпустила его. Взяла из вазочки ломтик засахаренной дыни и откусила.

– Город под контролем, – сказала я. – Но полный контроль невозможен, поэтому может случиться что угодно.

– Меня удивляет происходящее, – сказала Вильма и взяла ещё кусочек. – Удивляет и тревожит. Очень надеюсь, что нам удастся побеседовать с дядюшкой до полуночи. Не знаю, обрадуются ли друг другу мой дядюшка и наши вампиры.

В гостиную заглянула Друзелла:

– Государыня, мессир Гунтар в зеркальной приёмной.

– Спасибо, дорогая, – сказала Вильма. – Пригласите его, пожалуйста, сюда.

Она уже не казалась печальной и встревоженной, моя королева. Только спокойной и приветливой. Великолепно держала себя в руках. А вот я была как-то не особо рада этому Гунтару, хоть, конечно, он и был великолепным некромантом.

Дядюшка Гунтар вошёл и очень выразительно поклонился. Глубже, чем этикет требовал, в общем. Особо почтительно поклонился. Я оценила.

И его самого оценила: Тяпка застучала по ножке стола хвостом, как палкой, а меня накрыло резонансом Дара, как тёплой парной волной. Как из холодного погреба выйти в жаркий летний вечер – очень похожее ощущение.

Приятное, надо сказать.

Гунтар был высокий, худой и седой, в отлично сидящем фраке. И в громадных, просто громадных синих очках: смотреть сквозь такие – как сквозь крышки от кастрюль. За этими очками лица было почти не видно, только длинный острый нос и такой же острый подбородок. И волосы у него были не по возрасту седые: он ведь был младше папеньки Виллемины – ну точно не древний старик. Интересно, в общем.

– Я очень рада видеть вас, дядюшка! – улыбаясь, прощебетала Вильма. – Пожалуйста, садитесь. Свет для вас слишком ярок, не так ли?

– Спасибо, милая Мина, – сказал Гунтар. – Как же вы выросли… похудели, стали жёстче… И мне кажется, что… о нет, свет уменьшать не надо, дорогая. Он не режет мне глаза. Но я не хочу вас смущать.

Не злой он был мужик. Усталый, напряжённый, встревоженный. Не злой.

И хорошо относился к моей государыне. Лучше, чем я ожидала. И даже, кажется, лучше, чем она ожидала.

– Вы никого не смутите здесь, дядюшка, – сказала Вильма чуть другим тоном. Более настоящим. Она успокоилась, я думаю. – Если вам не мешает свет, вы можете отдохнуть от очков. Пожалуйста, чувствуйте себя свободно. Я очень признательна вам за визит. Я понимаю, чего это стоило.

Тогда Гунтар сел в кресло и снял очки. И я немедленно поняла, почему храбрая Вильма испугалась его в детстве. Всё-таки это было очень жутко.

В его глазах было по два зрачка. По два ярко-голубых райка и по два зрачка, и общий вид – будто четыре глаза. От его взгляда озноб продирал: совершенно нечеловеческие были глаза, будто у какого-то насекомого.

Определённо добрый человек, подумала я. Очки носит из милосердия.

Тяпка была со мной совершенно согласна: стучала хвостом, припадала на передние лапы – показывала, что не прочь бы познакомиться, но неловко ей.

– Какая у вас милая собака, леди, – сказал Гунтар. – Любопытная. Ей нельзя подходить к чужим?

– Вообще – можно, – сказала я. – Стесняется только.

– Тяпа, дай дядюшке «здрасьте!» – рассмеялась Вильма.

Тяпка чинно села и лапку дала. Гунтар взял – и стал гладить её лапку, а потом – по голове её. Наверное, ещё и Даром погрел, потому что Тяпка голову ему положила на колено, как своему.

– Между прочим, мессир, – сказала я, – это Тяпка поймала вашу почтовую крысу.

– Глупая, конечно, была затея, – сказал Гунтар, – но я был уверен, что кто-нибудь из свиты Мины непременно получит это послание. Людвиг показывал мне светописную картинку с коронации Мины. Это, право слово, очаровательно. Для внимательного глаза – более серьёзная демонстрация силы короны, чем большой парад. И вы, дорогая Карла. И ваша очаровательная собака. А вы, дорогая Мина… вы всерьёз меня поразили.

– Чем? – удивилась Вильма.

– Вы меня греете, – сказал Гунтар. – Когда вы были малы, я ощущал лишь еле заметный отсвет вашего Дара, дорогая племянница. Я подумал: хватит для того, чтобы испортить девушке жизнь, но не хватит… на… Это вампиры, дитя моё?

– В какой-то степени – возможно, – сказала Вильма. – Но больше – живые люди. Карла.

– Я о чём-то таком догадывался, – сказал Гунтар. – Увидев леди Карлу с собачкой на той светописной картинке. Мы с Людвигом решили, что обмен информацией будет очень полезен в данном случае… а лично я подумал… что государь наш Дольф был бы в истинном восторге, если бы ему показали такую собачку.

– А крыса, – сказала я, – вот та самая крыса с письмом – это метод Дольфа? Мне вот тоже интересно.

– Вы восхитительны! – рассмеялась Виллемина. – Я очень прошу меня простить, дорогие некроманты: я нарушу вашу учёную беседу обычной болтовнёй. Дорогой дядюшка, я хотела спросить, как чувствует себя матушка, как отец, – в общем, меня интересуют семейные банальности. Но я обещаю и клянусь, что у нас будет возможность обсудить любые технические вопросы. Я даже буду настаивать на том, чтоб вы их обсудили.

Гунтар улыбнулся:

– Тогда велите подать капельку тёплого вина и сыр. Для обычной болтовни.

Болтовня, впрочем, удерживалась в светских рамках не больше четверти часа. И за эту четверть часа я ощущала присутствие поблизости кого-нибудь из наших сумеречных друзей раз пять. А Гунтар только улыбнулся и сказал:

– У вас невероятно уютно, милые леди.

И у меня хватило ума ответить:

– Это вы ещё казематов в подвале не видели.

* * *

В ту ночь мы не спали до самого утра.

Мы перебрались из гостиной в каземат: ну такая уж собралась компания, что всем там казалось уютно. На огонёк заглянул Олгрен, без всяких эффектных штучек: просто вышел из зеркала, и Валор вышел за ним, хоть ему, кажется, не очень нравился такой способ. Виллемина убеждала их присесть, но Олгрен заявил, что в его время мужчины не сидели в присутствии леди, да ещё и государыни, а Валор улыбался и отговаривался тем, что намочит кресло. Гунтар предложил адмиралу выпить – и они очень церемонно выпили вина, но ни один ничем не показал, что хотел бы более тесного контакта.

– Я слышал о Князе Междугорья, – сказал адмирал. – Мой ровесник, говорят…

И это как-то расставило все необходимые знаки препинания. Такие старые князья Сумерек не лезут вон из кожи и не целуют некромантам рук за каплю крови или Дара. И вообще – у вампирских кланов своя политика, не особенно пересекающаяся с человеческой.

Впрочем, Гунтара больше интересовал Валор. Кажется, королевский дядюшка догадался, что Валор не совсем вампир, он всё пытался задавать наводящие вопросы – но Валор выскальзывал из темы, как угорь из сетей, безупречно вежливо и на диво ловко. Я даже удивилась, какой он скрытный, – пока не вспомнила, что Гунтар не только из другого королевского дома, но и слегка другой веры. Пожалуй, впрямь не надо ему знать, что у нас тут возможны такие чудеса, как Валор: ещё для Междугорья мы не были еретиками.

В общем, представились, обменялись дежурными любезностями, ничего такого не демонстрируя, кроме самого важного: что Виллемина – тёмная государыня и её в Сумерках признают. А закончив демонстрацию, сослались на неотложные дела и удалились. Кто-то совсем юный поблизости ошивался, быть может, просто тихонечко стоял по ту сторону зеркала, – но к нему ни мы, ни Гунтар не привлекали внимания. Просто – наши Сумерки нас берегут. На всякий случай.

Детки тоже проявили редкостную сдержанность и даже не попытались обсудить свои дневные приключения. Не верю, что Клай не объяснил Райнору положение в тонких частностях, – и, видимо, Райнор решил, что не стоит выносить сор из избы и рассказывать брату иностранного государя о наших внутренних делах. Остальные ребята просто моментально поняли, что нужно помалкивать. Поэтому беседовали мы о книгах.

Клай рассказал о библиографических редкостях в нашей коллекции. Между прочим, упомянул и Узлы Душ, мою драгоценность, которая давно переехала в нашу тщательно и особо охраняемую библиотеку. Гунтар понял, что за существо моя Тяпка, и содрогнулся, как ни пытался это скрыть. По всему выходило, что он намного серьёзнее предубеждён, чем моя Вильма: глубоко вникать в методу Церла и вообще развивать эту тему королевский дядюшка поостерёгся.

Зато Гунтар привёз и подарил Вильме копии рабочих записок Дольфа Междугорского – а вот это было уже ценнейшей помощью.

– В детстве я не смогла понять эти записки должным образом, – сказала Виллемина. – Для этого нужно хоть подобие Дара. Но сейчас… быть может, даже я разберусь. В любом случае – мы очень вам признательны, дорогой дядюшка. И сами готовы помочь, чем сможем.

– Вот как? – улыбнулся Гунтар несколько даже скептически. – Тогда, быть может, среди вас найдутся специалисты по такому?

И вытащил из саквояжа свёрточек, обвязанный тонкой бечёвкой и запечатанный парочкой сургучных печатей. От печатей явственно тянуло Даром Гунтара: он хорошо закрыл содержимое свёртка, перестраховывался.

А я догадалась, что внутри. Отчасти – по форме свёртка, но больше – по последним событиям.

– Тетрадка? – спросила я. – Там у вас тетрадка?

– Если можно так сказать, – удивился Гунтар. – Дамский блокнот. Вы встречались с чем-то подобным?

– Откройте, – сказала я. – Посмотрим.

Не то что тетрадки, конечно: вещица дорогая, красивая. Переплёт из позолоченной бронзовой сеточки с эмалевым медальоном, с райскими птичками, позолоченный бронзовый карандашик. Шёлковая бумага. Блокнот на треть исписан карандашом, всякой дамской ерундой: «Отдать модистке за три мотка пушистой тесьмы, десяток пуговиц и пару подвязок. Поздравить Биби с днём её святого», и только на предпоследней странице – бледно-коричневые буквы. Явно не карандашом писано. И след зла на блокноте поднимал дыбом волоски на руках.

– «Вырви и брось. Вся кровь – тебе», – прочла Вильма и посмотрела на меня.

– Слова – это, как Райнор говорит, привада, – сказала я. – Главное – обряд какой-то был. Вы ведь что-то выбивали из этого блокнота? Ползла какая-нибудь дрянь?

– Нет, – сказал Гунтар. – В нём не было ничего, что нужно выбивать. Я ощущаю на нём следы чего-то редкостно мерзкого, но сама мерзость, очевидно, ушла… отработав.

– Как работала? – спросила я.

– У одного важного для нас человека умерла жена, скинув мёртвого ребёнка, – сказал Гунтар. – С этим человеком сейчас почти невозможно вести дела. И он всюду носил с собой этот блокнот, в память о жене. Он ей и купил, из Винной Долины привёз – она не расставалась с безделушкой.

– Ничего так спланировано, – сказала я. – Никаких концов не найдёшь. И хорошо, что вы забрали блокнотик, а то он и мужа бы потихоньку свёл с ума или в могилу.

– Надпись была сделана симпатическими чернилами, – сказал Гунтар. – И я не могу понять, что это такое, хоть тресни. Я никогда с таким не сталкивался.

– Это мы называем «боевым чернокнижием», прекрасный мессир, – тихонько сказал Клай. – За этим важным человеком следили, именно в Винной Долине и следили… и, наверное, нужно расспросить продавца, который продал ему эту вещицу. А эту надпись сделал простец, человек без Дара – и расплатился с адом куском своей души. Мы такое часто видим.

– Невозможно, – сказал Гунтар. – Кто же будет платить душой? Соваться туда при жизни? Как можно заставить человека скормить себя аду? Нереально, любезный. Я читал, конечно… вскользь, не вдаваясь в технические подробности… но я понимаю, что это надо делать строго добровольно. Или вы говорите о смертной вражде? О ненависти, которая так глаза застит…

– Дядюшка, – вздохнула Вильма, – Клай говорит о рутине. О диверсии, обычной для… у меня есть основания считать, что в Перелесье существует школа, секта, ложа, не знаю, как это назвать, готовящая чернокнижников-диверсантов.

Гунтар улыбнулся необыкновенно обаятельно для человека с такой демонской физиономией:

– Мина, дорогая, это, конечно, чудесно ложится на некоторые последние события… но звучит уж слишком… непримиримо. И я бы связал эту историю с Перелесьем через Винную Долину… но вы приписываете перелесцам какие-то уж совсем нечеловеческие представления и взгляды. Продажу душ оптом и в розницу? Да ещё, как я понимаю, с ведома и даже с подачи каких-то правительственных структур?

Хороший дядюшка у Вильмы. Вот просто – хороший. Удивительно, как уцелел при дворе. Впрочем – ну принц, без амбиций, книжный червяк, всё понятно. Весь в своей науке. И ведь какой же некромант! Как старинная легенда: простое мясо заставить выполнить сложную последовательность действий, не контролируя взглядом, – это ж какое нужно мастерство, это воля какая нужна, какое понимание того, как Дар работает… Я же просто глупая девчонка, которая гоняла таких крыс по балагану, по взгляду, как марионеток на верёвочке, а он заставил дохлую тварь, обыкновенное рабочее мясо, доползти от постоялого двора до Дворца, да ещё и найти меня! Так делал Дольф, да, – но я ж была уверена, что его методы полностью потеряны. И вдруг Гунтар привозит практически учебник!

И при этом тёмный принц смотрит на меня и на Вильму своими дико страшными и совершенно детскими глазами и не понимает: как это – душу продать? Как это – чернокнижие? Как это – одержимые простецы? А рыцарство-то? А честь? А вера, наконец?

И на нас глядит с искренним недоумением: как же это мы можем подозревать благородных соседей в таких ужасных вещах? А между тем благородным соседям благородные предки его высочества благородную коллективную морду набили поленом, да. И методы у благородных предков были, несомненно, благородные, но малость всё же необычные – и этого благородные соседи Междугорью не простят никогда. И Винной Долины не простят, будьте благонадёжны.

Всегда тяжело на душе, когда кому-то приходится объяснять, что рыцарские времена уже в прошлом, да и тогда, бывало, люди вели себя не только по-рыцарски, а абсолютно по-всякому. Виллемина как-то легче объясняет такие вещи – она и говорила.

А Гунтар пытался уложить в голове, что девочка его учит видеть наш лучший из миров таким, каков он есть.

Мы проговорили до рассвета. Показали Гунтару тетрадки и артефакты-приваду. Мы с Клаем описали адских гончих и бабочек-сажу настолько подробно, насколько смогли. И за эту ночь тёмный принц, королевский дядюшка, кажется, состарился лет на десять.

– Мы предполагали, что затевается нечто нехорошее, – говорил он, и его щёку дёргала судорога. – Что Перелесье заключает военные союзы, что железные дороги между Перелесьем и Святой Землёй забиты составами и они обмениваются не только невинными товарами… Вы знаете, драгоценная племянница: практически всё побережье принадлежит вам, лишь Старый Порт на юге Винной Долины даёт возможность выйти в море междугорской короне… но нам не высунуть и носа из залива: броненосцы Трёх Островов маячат в пределах видимости, провожают даже торговые суда.

Меня это здорово дёрнуло, деток, кажется, тоже, но Виллемина только печально кивнула:

– Три Острова тоже входят в альянс. Корона Прибережья на море сильна, островитянам с нами не тягаться, но они то и дело оказываются в неприятной близости от наших берегов.

– Я слышал, – сказал Гунтар, – об особых судах Прибережья…

– Пустая болтовня. – Виллемина печально махнула рукой. – Вы ведь о подводных судах? Прекрасны в проекте, но ненадёжны. Я запретила ходовые испытания: не могу рисковать жизнями моряков, пока не будут исправлены все технические изъяны.

Гунтар заметно огорчился:

– Ох, вот как… я надеялся, что ваши корабли-невидимки прикроют всё побережье от нападения с моря. И ваш батюшка надеялся, милая Мина.

Вильма вдруг улыбнулась:

– Ах, дорогой дядюшка, какие пустяки! Расскажите папеньке обо всём – и предложите ему побеседовать с газетёрами. Пусть они опишут чудовищный подводный флот Прибережья, – и весело рассмеялась. – Все репортёры любят приукрасить свои слова – пусть папенька намекнёт, что они могут не стесняться в фантазиях. Дурочка Мина случайно разболтала военные тайны! У Прибережья десять… о, пустяки – десять, пусть – пятнадцать подводных судов! Огромных – водоизмещение как у дредноута. Несут особые, дальнобойные, подводные пушки: один залп ниже ватерлинии может потопить эсминец. И торпеды, торпеды! Ужасающие торпеды. Пять подводных судов одновременно – на боевом дежурстве. Страшно, дядюшка?

Деточки изо всех сил старались не ржать уж совсем неприлично. Гунтар грустно улыбнулся:

– Очень страшно, дорогая… Недурно было бы иметь их наяву.

– Как знать, – сказала Виллемина. – Наши инженеры усердно работают над этим проектом. Подводное судно – давняя мечта Прибережья. Я уверена: мы построим подводный флот первыми. Так что – пусть островитяне и перелесцы боятся заранее.

– Дорогая Мина, – улыбаясь, сказал Гунтар, – очевидно, ваши подданные не смеют сказать вам, что вы совершенно бессовестная девочка? И беспринципная.

– Прекрасные качества, дядюшка, – весело ответила Вильма. – Пусть нас боятся, пусть опасаются. А мы будем искать способы остановить диверсии. Боевое чернокнижие – гораздо более подлое оружие, чем выдуманный подводный флот.

Тёмный междугорский принц не стал спорить.

* * *

Мы разошлись в шестом часу утра.

Я подумывала о том, что хорошо бы малость вздремнуть, – с утра мне понадобится в крепость, – но у Вильмы были другие планы. Она остановила меня, Клая и Райнора.

Мы присели на диван в её будуаре.

– Я понимаю, что вы устали, – сказала Вильма, – и не задержу вас надолго. Райнор, как ваши руки?

– Превосходно, государыня, – сказал Райнор удивлённо. – Да отлично просто, вы же видите! Как свои. А что?

– Шарниры ходят хорошо? – спросила Вильма. – Удобно? Прокладки не стёрлись?

– Да всё чудесно, не сомневайтесь… – Райнор выглядел несколько сбитым с толку.

– Отлично, – сказала Вильма. – А тот несчастный, кому принадлежали кости, он ведь упокоился на лоне Господнем?

Тут согласно кивнули мы все.

– Очень хорошо, – сказала Вильма. – Тогда для вас, мои дорогие, у меня есть задание государственной важности. Я знаю, что наш любимый мэтр Фогель экспериментирует с шарнирами для суставов, но вынуждена прервать его работу. У меня есть для всех вас особая миссия, совершенно секретная.

Вступление прозвучало ничего себе – у нас троих слегка отвисли челюсти.

– Дорогой Клай, – начала Вильма. – Вы разберёте кости, сваленные в вашей кладовой, на скелеты и очистите их как можно тщательнее. Важно, очень важно, чтобы это были совершенно безличные кости. Если вам понадобится помощь священника – зовите Элию, пусть отпевает. Мне нужно, чтобы это были даже более чистые кости, чем пошедшие на протезы для Райнора.

Клай поклонился – и вид у него был слегка ошалевший.

– Теперь вы, Райнор, друг мой, – продолжала Вильма. – Вы будете помогать мэтру Фогелю собирать скелеты. Опыт использования такой конструкции есть только у вас и у Тяпы, но Тяпа не сможет – нет, дорогая, прости, ты впрямь не сможешь – объяснить, как сделать удобно. А нужно, чтобы было максимально удобно. И максимально подвижно.

– Вильма, – сказала я, – ты меня пугаешь. Ты считаешь, что мы должны осваивать методу Дольфа прямо сразу на человеческих скелетах? Да ещё таких… как железная гвардия твоего предка, что ли?

Виллемина притянула меня к себе и поцеловала в висок:

– Дорогая Карла, вы непременно будете практиковаться по запискам Дольфа, это я вам обещаю. Но скелеты нужны не за этим. Послушай, что нужно будет сделать тебе. Во-первых, скрыть кости под слоем фарфора – по крайней мере там, где это не уменьшит подвижности и будет сильно заметно. Лицо, руки… И подумай, как оставить подвижной челюсть: Тяпе определённо важно уметь раскрывать пасть, а человеку…

– Вильма! – очухалась я. – Зачем, во имя всего святого?!

– Милая моя, – остановила меня Вильма, – не перебивай, я и так собьюсь. Это должны быть мужские скелеты – и это должны быть мужские лица. Красивые и суровые мужские лица. Париков и усов не надо – это мы решим по ходу…

– Ой-ой, – протянул Райнор. – Государыня, я б сказал…

– Вы скажете, только чуть позже, – кивнула Вильма. – Так вот. Глаза тоже не нужно вставлять, но нужно будет сделать. И звуковой механизм – как у твоих автоматонов, Карла. Дать возможность говорить.

– Они не смогут говорить, – сказал Клай тихо. – Мёртвые не могут говорить… Ну то есть, наверное… нет. Не смогут говорить. Потому что не могут думать. Можно только научить их запускать валик в органчике в какой-то момент, а на валике записать конкретную фразу…

– Нет, дорогой, – сказала Вильма твёрдо. – Не надо конкретную. Надо – как мы сделали для Тяпки.

– Даже не думай, – сказала я. – Я туда больше не полезу.

Вильма обняла меня и заглянула в лицо:

– Нам это нужно. Необходимо. И я продумала всё для того, чтобы свести зло и ад к минимуму. Послушай, дорогая моя Карла… мы ведь сделали протезы для Райнора – и это не причинило никому зла, верно? Вот и я… я, золотая моя, думаю всего лишь о протезах… о протезах, только более серьёзных, чем протезы рук. Понимаешь?

– Чокнутая, – сказала я. – Ты чокнутая.

И Клай с Райнором, похоже, были полностью со мной согласны.

– Вязать через огонь преисподней, через свою кровь и жар Дара. Когда захочу – и когда понадобится, – прошептала Виллемина. – Это уже понадобилось. И теперь ты должна захотеть. Ты ведь за это уже заплатила.

– Вседержитель карающий и милосердный, – взмолилась я. – В какие лапы я попала!

Парни смотрели на меня как на выходца с того света.

– Ты понимаешь, что можешь просто привязать? – шепнула Вильма, белая, как фарфоровая модель для автоматона. – Не обращаясь к аду непосредственно, не принося жертву, не обещая плату? Ты ведь сама рассказала, что использовала ту самую формулу Церла, которой он надул ад, и она снова сработала, потому что она безупречна. Всё уже готово. Тебе нужно просто захотеть – и ты проведёшь обряд так же легко, как крабов по столу двигаешь.

– В этом что-то есть, Карла, – подал голос Райнор. – Прах побери, леди, вы абсолютно безумны! Я не понимаю, как женщина может решиться на такую штуку, но уж если решилась… Кто говорил, что Гунтар крут? В нашей команде есть… Церл в юбке.

Клай только головой качал.

– Гады, – сказала я. – И психи ненормальные. Связать – и под холодную воду, чтобы мозги охладить. Ну ладно, ладно… я понимаю. Протез. Для духа. Который войдёт, если захочет. И я его привяжу, если захочу. Но духа-то где взять? И какого духа? Среди духов, знаете, тоже…

– Духа… – задумчиво сказала Виллемина. – Какой попало нам не подойдёт. Но это уже не ваша забота, дорогие. Дух – это не ваша забота.

– Ничего себе! – поразилась я. – А чья?

Вильма встала, подошла к своему рабочему столу и взяла тонкий обсидиановый нож для разрезания писем. И я даже пикнуть не успела, как моя безумная королева приподняла рукав и резанула руку изрядно выше запястья. Неглубоко – но до крови.

– Мессир Валор, – сказала она сипло. – Очень надеюсь, что не оторву вас от дел. Мне необходимо с вами поговорить. Ещё не слишком светло?

Валор вышел из тени, будто там и стоял, – и Вильма протянула ему окровавленную руку. И впервые он поцеловал ей руку, как полагается вампиру, – и остановил текущую кровь.

Бледные щёки Виллемины вспыхнули отсветом Дара – и я подумала, что сейчас она уже вполне некромантка. Настоящая. Без скидок. И силы у неё ещё появятся, если она будет продолжать в том же духе.

– К вашим услугам, тёмная государыня, – сказал Валор с глубочайшим старинным поклоном. – Зима, прекраснейшая государыня: светает поздно. К вашим услугам по крайней мере на пару часов.

Похоже, он тоже почувствовал.

Виллемина кашлянула – и продолжала уже совершенно чистым голосом:

– Прекраснейший мессир Валор… насколько я понимаю, ваша душа ведь более принадлежит не Сумеркам, а морю, не так ли?

– Верно. – Валор снова поклонился. – Погиб в море, прекрасная государыня, и никто не отслужил по мне поминальную службу. Такое случается. Тогда о душе заботится Владыка Вод… только… э… если мне будет позволено так сказать, это не самое приятное посмертие.

– Вы тосковали по земле? – сочувственно спросила Виллемина.

– Нет слов у голосов моря, – печально сказал Валор. – Они – вой ветра в снастях, горестный стон по оставленному миру… Когда люди вспоминают о них, пуская фонарики по волнам, душам чуть веселее, но в иное время… э… они сами существуют только немой памятью. С вашего позволения, тёмная государыня, я тосковал не столько по земле, сколько по людям. Порой мне казалось, что я всё отдал бы за беседу с живым человеком, да только Судьба долго не слышала меня. Но в одну прекраснейшую ночь мне явлен был драгоценный дар – малютка Карла.

Виллемина взглянула ему в лицо:

– То есть погибший в море и неотпетый матрос будет признателен, если дать ему возможность ещё немного побыть среди живых? Наверное, не получится хлебнуть рому, но уж точно выйдет от души поговорить…

Валор поразился:

– О чём вы говорите, государыня, во имя всех неприкаянных душ?

Виллемина чуть улыбнулась:

– Я хочу позвать души моря на службу – и отпустить на лоно Господне тех, кто не пожелает ступить на берег.

Клянусь всем на свете: в этот момент мне уже не казалось, что это совсем уж безумная идея. Валор смотрел на Виллемину как на Божьего вестника, его глаза повлажнели и светились, он еле выговорил:

– Прекрасней вас, тёмная государыня, я не могу себе представить.

Потом я довольно сбивчиво объясняла ему подробности, а он слушал с тем же восхищением. У Валора, во всяком случае, не возникло ни тени сомнения – а он, конечно, знал, о чём идёт речь. Он сам был душой моря – и я помнила, насколько ему было несладко.

– Деточка, – сказал Валор нежно, когда я закончила, – я найду для вас тех, кто пожелает уйти из моря в небеса, и тех, кто пожелает служить тёмной государыне. Моряки – люди чести. Я предполагаю… э… что многим из них может до дна души понравиться эта идея.

В то утро мы прикинули всё – и договорились, что совершим обряд в ближайшее полнолуние. Валор собрался уходить, когда ночная темнота за окнами начала сереть, а перед этим спросил меня:

– Скажите, деточка, а это благодеяние с плотским телом должно распространяться непременно на моряков? Или вдруг, для эксперимента, для того, чтобы всё до конца проверить, вам сгодится и старый некромант?

– О мессир Валор! – поразилась Вильма. – Неужели?

– И вы оставите Сумерки ради такой сомнительной радости, как этот… протез, мессир? – ещё больше поразился Клай.

Валор печально улыбнулся:

– Я уже говорил, друзья мои: моя душа более принадлежит морю, а не Сумеркам. И мессиру Олгрену, и леди Карле я буду много полезнее как некромант… а вам я попросту предоставлю себя прежде всяческих строптивых призраков. Вы сможете примерить эту одёжку на меня – и я расскажу, где она жмёт. Простецу будет легче освоить новое тело, если оно будет устроено удобно.

– Хотите охранять меня и днём? – спросила я. – И Виллемину?

– Вы очень догадливы, деточка, – и Валор раскланялся снова. – Я буду с вами и с государыней в любое время дня и ночи – и я буду настолько свободен, насколько это вообще возможно для моей бедной души, так и не усвоившей, как услышать вампирский Зов.

– Это до демоновой матери самоотверженно, – сказал Райнор.

– Кто-то должен начать, – сказал Валор, чуть пожав плечами.

И это окончательно убедило меня в том, насколько удачна идея Виллемины.

* * *

Виллемине в то утро удалось немного поспать, мне – не знаю, наверное, тоже. Мне показалось, что я только на минутку закрыла глаза, а когда открыла – наша спальня была уже полна сероватым белёсым светом зимнего утра.

И я встала потихоньку, чтобы не разбудить свою королеву. Позвала Друзеллу уже из будуара – и мы с ней вместе решили, что будить государыню не будем.

Я завтракала одна и на ходу, поэтому – холодным мясом. Некоторые из нас, тонкие впечатлительные натуры, не едят мяса в принципе, – Клай как-то уверял, что его Дар не принимает никакой убоины вообще, – но я, видимо, не тонкая и не впечатлительная. У меня ни тело, ни Дар на святой травке не держатся, за что зараза Райнор обозвал меня хищницей.

Мелкий хищник, точно.

Но я кусаюсь.

К парадному подъезду Дворца подали не карету, а мотор – удивительную штуковину, к которой я никак не могу привыкнуть. Тянет называть «самобеглой повозкой», но детки считают, что это уже устарело и звучит вульгарно. Впрямь очень быстрая штуковина, но запах пережжённого горючего нестерпим. И меня всегда безмерно поражало, что мотор и железная дорога страшно нравились Тяпке. Она запрыгивала на сиденье быстрее меня, с удобством там размещалась и всем своим видом показывала, как ей интересно и приятно так быстро ехать.

И её тонкое чутьё бензиновая вонь ничуть не тревожила. Она только чихала и пофыркивала иногда.

Старая крепость была предельно мрачным местом. Насколько я помню, её никогда не использовали по прямому назначению: в незапамятные времена она началась с форта и маяка, с которого жители столицы наблюдали за морем, потом её долго достраивали – и в конце концов она превратилась в тюремный замок. Маяк выглядел как сторожевая башня. Маленький тюремный храм, такой же мрачный, как и все крепостные постройки, из дикого тёмно-бурого камня, особенно не радовал – и надежду местным обитателям давал разве что на загробное прощение. Картину дополнял дым с верфей и сталепрокатного завода, но заводской грохот надёжно глушили толстенные крепостные стены.

Но Тяпке в крепости очень нравилось. Её прямо очаровывали запахи: и караул она тщательно обнюхивала каждый раз, и нюхала воздух, и тыкалась носом в щели. И принялась внимательно исследовать сапог Нориса.

– Крысу пнул, – сказал Норис и потрепал её по шее: к Тяпке он уже совсем привык. – Крысу чует, видимо.

Может, и крысу, подумала я. Вообще тут достаточно всякого разного, что может заинтересовать мою собаку.

– Хорошо, что вы рано приехали, леди Карла, – продолжал Норис. – Сегодня у всех много работы, мессир Броук забрал детишек, Клай с Райнором куда-то провалились – а мне нервно. Знаете, не люблю я всё это… происки ада, кровавые руки, змеящиеся в тумане…

– Клай и Райнор будут очень заняты, – сказала я. – У них особое задание. А детишки работают вместе с патрульными. Так что кровавыми руками будем заниматься мы с вами, Норис.

– Были бы нормальные диверсанты – не пришлось бы заставлять леди мести тюремный двор юбками, – грустно сказал Норис. – Гады эти перелесцы.

– А они перелесцы? – спросила я. – Арестованные?

– Нет, – сказал Норис. – Все наши. Кроме этого полудурка весёлого. Наставник Лейф велел заковать его в серебро на всякий случай. Он, мне кажется, впрямь перелесский.

– С него и начнём, – сказала я. – А почему он весёлый полудурок?

– А потому что он с мостовой цветочки собирал и чуть не попал под лошадь, – улыбнулся Норис. – Одетый в шинель и дамскую шляпку, простенькую – как швейки носят. А к жандарму, который его задержал, целоваться лез. Лапочка, говорил, я твоя муза… И акцент перелесский, жёсткий.

– Странное поведение, правда, – сказала я. – На чёрную орхидею похоже, да?

– На орхидею, – согласился Норис, – или даже на драконий корень. Целоваться лезут и всех любят под корнем, скорее. Но никакой алхимии мы при нём не нашли, документов тоже, а шмонило от него сивухой.

– Для обычного шмурдяка он слишком изобретательно ошалел, да? – сказала я. – Ладно, попробуем разобраться вместе.

– Вроде бы он проспался, – сказал Норис.

Мы прошли по тюремному коридору, и охранник отпер дверь в камеру. Арестованный и впрямь проспался и теперь сидел на койке и хохлился, как какая-то растрёпанная птица, – настолько тощий и несуразный, что даже одежда не скрадывала худобы.

Шляпки, положим, на нём уже не было – и во все стороны торчали буровато-рыжие волосы. И такой странной физиономии, как у этого парня, я в жизни не видела. Впрочем, он весь был такой.

Не знаю, что можно было назвать клеймом Тьмы. Он весь. Вот прямо так: целиком.

Надо было видеть его бледную треугольную физиономию, усыпанную веснушками сплошь! И на руках у него были веснушки. Видимо, если бы он разделся догола, оказался бы усыпанным веснушками, как рогалик – сахарной пудрой. Уши у него торчали как крылышки, глазищи громадные, жёлто-зелёные, нос кнопкой и широкий рот с тонкими губами. Так иногда рисуют обитателей болот: этакая помесь эльфа с лягушкой, только блуждающего огонька на макушке не хватает.

Увидев меня, он поразился.

– Господи Вседержитель, леди? – и попал взглядом на Тяпку. – Неужели леди Карла?

Хм, подумала я и сказала:

– Я-то Карла, а ты вот кто?

А Тяпка потянулась понюхать ему башмак. И тут парень резко изменился: посмотрел на Тяпку, посмотрел на меня – и на его лягушачьей физиономии нарисовался дикий ужас. Нестерпимый. Он подался назад, в стенку спиной, сглотнул и пробормотал:

– Да что я… я никто… я зря… я, понимаете, ошибся… чуток ошибся в дозе…

– Ты что? – удивилась я. – Тебе ничего не грозит.

А он затряс головой:

– Нет, леди, нет. Этого – не буду, не могу, не умею, не приказывайте, лучше убейте.

– Чего ты не можешь? – спросила я, а Тяпка попыталась подпихнуть нос ему под руку и лизала между пальцами, как могла.

Он руку убрал – и на Тяпку смотрел как на выходца с самого дна преисподней, когда вокруг никакой защиты нет:

– Это я, простите, понимаю, леди. Это не механическая собачка, леди, это и без очков видно. И про… в общем… это нельзя, простите.

Тут у меня в голове появились проблески понимания.

– Ага, – сказала я. – Это собачка с живой душой. А в чём ужас? Это была честная сделка, я за неё расплатилась. И тебя повторять что-то подобное заставлять не собираюсь, баранище.

Он выслушал внимательно и слегка успокоился. Потрогал серебряный ошейник, как тесный воротник, подумал. А я ему клешню сунула под нос:

– Не знаю, что ты сейчас себе вообразил, но мы тут живыми душами не торгуем. Это моя собачка, ясно? Моя собачка, которую убили. Я выкупила её у Тех на время, заплатила куском судьбы. Ты о Церле-Чернокнижнике слышал?

– То-то и оно, – сказал он печально, – что слышал, леди. Слышал, какие жуткие у него были формулы. Я ещё не понял, как в Прибережье, но вот дома у меня о Церле в последнее время вспоминают часто.

– В какой связи? – спросила я.

Он тяжело вздохнул.

– Да всё в той же, леди. Что Прибережье и Междугорье всегда были, мол, прибежищем еретиков и ведьмаков – и короли под стать. Что ещё могут говорить… В газетах писали о вас. Вы же в курсе, да?

– Обо мне?! – удивил.

– О вас, если вы – леди Карла из дома Полуночного Костра. А по всему – вы, – и он вдруг усмехнулся. – Вас любят рисовать, леди.

У меня и вовсе отвисла челюсть:

– Ого…

– А вот, – чудак сполз с койки и, пошатываясь, подошёл к маленькому столу, застеленному старой газетой. – Осталась, понимаете, в кармане…

На столе стояли пустая кружка и миска с нетронутой кашей. Арестант сдвинул посуду, снял газету, листанул – и показал мне.

Газета была перелесская, называлась «Новое время» – и у заголовка красовался герб дома Рандольфа, хищная птица на щите. И от картинки у меня Дар взметнулся костром, в который плеснули горючки.

Там была нарисована весело улыбающаяся Виллемина, хорошенькая, как кукла, вся в белом, – окружённая толпой отборных уродов во фраках и костюмах пажей. А у неё за плечом маячила я в виде ведьмы с побережья, чёрная и косматая, с горбатым носом – и обнимала Вильму тщательно прорисованной клешнёй, а в другой руке у меня была страшная, как грех, Тяпка из костей и шестерён. И подписан этот нарисованный пасквиль был так: «Ангелочек Виллемина и её советчики из ада».

Статейка под картинкой была вполне соответствующая. Там говорилось, что хорошенькая куколка Вильма – просто кукла на троне, марионетка демонических сил, которые захватили власть в Прибережье. Что нечисть, которая свила гнездо в Малом Совете Прибережья, открыла портал в ад, что ад уже поглотил достойнейшего государя, несчастную государыню и принца во цвете лет – и теперь красивенький призрак дурит народ Прибережья, чтобы пить его кровь. И с Междугорьем у Прибережья традиционные дипломатические отношения: старый демон – один из тех, кто управляет ангелочком: она ж его дочь! Яблочко от яблоньки, кошмарное наследство древних владык, поднимавших неисчислимые легионы мертвецов ради захвата и порабощения чужих земель…

Я еле оторвалась от газеты и, видимо, выглядела очень страшно, потому что арестант отшатнулся.

– Леди Карла, – сказал он, – не берите близко к сердцу. Просто имейте в виду. У нас там сейчас тоже задерживают всех, кто хоть с тенью Дара. Народ доносит, всех уже до смерти перепугали – и якобы всех некромантов отправляют в Святую Землю, на покаяние. Только это, леди, ложь… Ладно, вот. Я – Ольгер, граф Заболотский, из дома Тумана.

Скажи он, что он падишах с Чёрного Юга, – и то б меньше удивило:

– Ты?.. Вы?

– Последний из рода, – сказал Ольгер. – И беглый. За мной шли адские гончие, леди. Знаете, что это за звери?

– Доводилось видеть, – сказала я. – И вы ещё живы? Дивлюсь.

Ольгер неожиданно ухмыльнулся – и стал совсем похож на лягушку:

– Я отличный алхимик, леди. Поэтому меня и хотели заполучить там, – и ткнул длиннющим тощим пальцем в газету. – Например, я умею сбивать адовых тварей со следа. Но в последний приём слегка ошибся с дозой… Вода в Прибережье немного другая, леди. Жёстче. А в эликсир входит драконов корень. Я, кажется, немного накуролесил вчера… помню плохо, голова трещит. Вот подснежники помню, прямо на мостовой, – и ухмыльнулся ещё шире. – С похмелья вообразил вас чернокнижницей на службе у Рандольфа… Я всё расскажу, леди. Мне кажется, это важно для всех нас.

– Погоди минутку, – сказала я, высунулась за дверь и заорала караульному: – Эй! Зови Нориса и наставника Лейфа: тут ошейник надо снять, мне не справиться.

А Ольгер у меня за спиной сказал:

– Прекраснейшая леди Карла, я прошу меня простить, но пусть ещё водички принесут. Ужасно сушит.

– Конечно, – сказала я. – Ольгер, а где ты шляпку взял?

– Шляпку? – удивился он. – А, шляпку… наверное, той девчонки… Вот это поразвлёкся вчера! – и хихикнул, как наши детки. – Леди Карла, велите, сделайте милость, послать людей в маленький отель неподалёку от площади Капитанов. Развалюшка такая дешёвая, под названием «Дикая медуза». Там в пятом номере – мои вещи, впрямь ценные, они и мне понадобятся, и вам, быть может, тоже. Большой чемодан, обшитый тканью в клеточку, и саквояж. Только велите вашим людям их не открывать и не обыскивать. Я вам всё и сам покажу, а простецы… ну, вдруг случайно нюхнут чего… Лучше не рисковать.

* * *

Ольгер, выхлебав целый кувшин воды, без ошейника, довольный, как сытый кот, мне говорил, что он может и тут поспать, что вообще-то он эту ночь в камере отлично проспал, тихо так, – но я его и слушать не стала. Тут сыро, холодно, крысы – не хватало ему ещё простудить поясницу или схватить грудную жабу. Велела Норису дать ему сопровождающих и отвезти во Дворец. И черкнула записку Клаю, чтобы прекрасного мессира Ольгера, графа Заболотского, устроили на отдых по-человечески, а то он после вчерашнего плохо себя чувствует.

Он смотрел на меня, улыбался во всю лягушачью физиономию – и был мне мил ужасно. Даже удивительно, как быстро иные люди становятся своими.

И Тяпка к нему ласкалась: собаки вообще добрых людей чуют. А до Ольгера, похоже, дошло, что она просто бедная псинка, а не чернокнижный ужас: он даже присел её погладить – а она ему от чувств чуть глаз не выбила носом.

– Я тоже собак люблю, – сказал Ольгер перед тем, как уйти с ребятами Нориса. – Всегда жалел, что они нас боятся.

– А где твоё клеймо, Ольгер? – спросила я.

– Везде, – радостно сказал он. – Поэтому я до сих пор ещё жив.

Я пока не стала его расспрашивать дальше, хоть и очень хотелось. У меня ещё куча дел была в крепости – а там люди уж намного менее симпатичные, чем Ольгер. Но сведения я рассчитывала добыть ценные, поэтому идти пришлось, делать нечего.

Бесноватый, у которого нашли проткнутое ухо и непристойные карточки, оказывается, с другой стороны сидел, хоть и в том же бастионе. Наставник Лейф, молодой и толковый мужик, там создал отличные условия: очень грамотно вышиб молитвами всю мелкую погань, поставил у входа в ту часть, где разместили диверсантов, пресвятое Око Господне, а на стене снаружи нарисовал Святую Розу и знаки против Приходящих в Ночи. Дельно: вампирам там всё равно делать нечего, а кроме них в ночи приходят всякие разные, не всегда приятные.

– Ничего себе, – сказала я, рассматривая его чертежи. – Отличная квалифицированная работа, святой наставник. Просто восхищаюсь.

– Я учёный, дитя моё, – улыбнулся Лейф. – Закончил столичное духовное училище во имя Святой Розы и Путеводной Звезды. А отец-наставник, что читал священную историю, рассказывал немало о том, каковы бывают пути зла и как надлежит защищаться от них. И особо напоминал, что кроме святого слова есть и святые символы.

– Это здорово, – сказала я. – Вот бы все наставники это помнили! Наставник Лейф, вы только велите, пожалуй, обвести знаки масляной краской, а то сотрётся мел. Нам ведь эти казематы могут ещё пригодиться: видите, с какими гадами воюем.

Лейф кивнул согласно и пошёл распоряжаться – а я подумала, что крепость в надёжных руках. Хорошо, когда наставник с ходу понимает, кто на чьей стороне: на меня он смотрел как на свою, даже Тяпка его не особенно смутила. И Ольгера он не обижал: перестраховались с ошейником дельно – мало ли какой фортель одуревший некромант может выкинуть, – но раз пришёл в себя, значит, уже можно и не применять силу. Мы тоже боремся со злом, только с другой стороны.

Кажется, именно тогда я окончательно поняла, что, будь на мне хоть ещё три клейма Тьмы, всё равно я солдат Света. Так уж почему-то ложатся карты. Ведь если стоять перед судом Всевышнего, то я – явно на той же стороне, где Лейф. Не там ведь, где гады с динамитом или отрезанными ушами.

Я пошла обратно в бастион. На дворе было холодно, а всё равно уютнее, чем внутри. Диву дашься, как Ольгер ухитрился там расположиться с удобствами: камеры – как коробки, стены серые, окошки под самым потолком, свет еле сочится, железные койки, прикрученные к полу… Честно говоря, тяжело отделаться от мысли, что до казни тут Церл сидел, – только не знаю, в каком каземате точно. Может, и ещё интересные узники были – ну тайные узники, все ж понимают… Никто отсюда не бежал никогда. Некромант, чернокнижник, алхимик – всё равно…

Мне показали артефакты. Интересно.

Я очень надеялась на ухо, но ухо мне ничего не дало: его отрезали у живой женщины. Бедняжку ужасно жаль, но лучше бы они потрошили труп: по такому мясу я ничего не могла понять, кроме того, что его нашпиговали злом, как жареную рыбу пряными травками. На гвозде, которым ухо было проткнуто, виднелись какие-то царапины, но я не поняла, знаки это – или просто ржавчину с гвоздя сцарапали, когда выдёргивали его из гроба. Гвоздь был из гроба – без вопросов. Но смысла всей этой дикости я не могла уловить.

И карточки были редкостно мерзкие: все девки – жалкие, худые и то ли больные, то ли одурманенные. От каждой карточки тянуло не столько настоящим злом, сколько тоской, унылой мутью. Чтобы в этом разобраться, надо было быть экспертом именно по чернокнижию – а я уж точно экспертом не была.

Я решила потом расспросить Ольгера и приказала показать, где держат арестантов.

Ольгера в камере оставили в его собственной одежде, а вот диверсантов переодели, как полагается по уставу, в полотняные штаны и рубахи без завязок. Очень дельно: кто знает, какая дрянь могла оказаться в их тряпье – и что они умели делать с нею. Но когда караульный мне открыл глазок камеры, задержанный гад сидел в этих штанах и завязывал в узлы рукав рубахи – а второй уже был закручен в какой-то клубок из узлов.

– Что вы за остолопы! – сказала я караульному. – А если бы этот ненормальный повесился?

– Не на чем, леди, – заикнулся караульный.

Не слишком опытный ещё, подумала я. Сюда лучше тех, кто служит давно и знает, как это делается.

– Привязать рукав к койке, петлю на шею – и удушить себя, – сказала я. – Ты не сможешь, а такие – запросто. Скажи надзирателю, что смотреть надо внимательнее.

И вошла. Гад на меня уставился. Взгляд у него был злобный и совершенно безумный – и рубаху свою он держал как оружие.

Совершенно напрасно, между прочим. Может, узлы и были какими-то особенными, но связь с адом мы в бастионе перекрыли намертво, поэтому он мог хоть сам завязаться в узел – адских гончих призвать бы не удалось.

Только он этого не понимал и не чувствовал, что держит в руках пустую тряпку.

– Ладно, – сказала я. – Расскажи, чьё это ухо.

Он смотрел на меня и ухмылялся, гадко, будто это я стояла перед ним голая, а не наоборот.

– Слушай, – сказала я, – лучше говори, пока я спрашиваю, а не прошу охрану выбить это из тебя. Я, конечно, леди, мне порой жаль и таракана раздавить, но ты не таракан, если тебя будут жечь – я на огонь даже не плюну, чтоб слабее горело.

Он смерил меня сальным взглядом:

– Ты до сих пор жива, ведьма, пока я тебе разрешаю.

– Ничего себе, – говорю. – Ты не только наглец, а ещё и дурак?

Он снова ухмыльнулся, снисходительно:

– Да ты знаешь ли, девка, что вот здесь – твоя страшная смерть? – и тряхнул своим завязанным в три узла рукавом. – Стоит только мне сказать пару слов…

– Так скажи, – фыркнула я. – Давай, говори. Напугал кошку рыбьей головой…

От него несло таким, что я понимала: если бы не святые символы везде, по всему бастиону кружились бы бабочки-сажа. Но вот что интересно: он явно совершенно не понимал, что происходит. Он был спокоен, самоуверен и злораден, явно думал, что ситуация у него в руках, и не торопился. Он был простец, совсем простец: не видел, не ощущал, что делает своими узлами и словами. С его точки зрения, я думаю, результат просто появлялся из ниоткуда. И он тут же подтвердил эту мою гипотезу:

– Я скажу, когда захочу. Я белый маг, меня любит Господь, и мне подчиняются древние силы земли. У меня древнее знание и власть над такими тварями, как ты, – и вот тут он заметил Тяпку. – Смотри! – заорал злобно и радостно. – Сейчас я упокою эту нежить!

– Р-рр, – тихонько сказала Тяпка и села у моей ноги.

А гад затряс узлом и завыл:

– Через три узла, и два узла, и сердце совы, и рога козла – убирайся из мира, тварь!

Тяпка выслушала с интересом, я тоже. По-моему, он нёс какую-то нелепую нескладуху – и я подумала, что гончие, видимо, натасканы на определённые слова, как настоящие псы – на команду. Разумеется, ровно ничего не произошло – и гад завыл на все лады, понёс болезненную ахинею, призвал на наши головы силы солнца и луны, проклял нас именем Господним – и чем дальше, тем было жутче, потому что он распалил себя до пены на губах.

И в конце концов я сказала:

– Хватит кривляться.

Вот это его удивило. Не просто удивило даже, а ошарашило. Гад вправду ждал немедленной реакции, ясно было, что ждал, – и я подумала, что у него такое уже получалось. Он уже убивал кого-то таким образом, вот что.

Он так поразился, что принялся проверять узлы – и морда у него на миг даже стала похожа на лицо от потрясения. Но на меня он взглянул с яростной ненавистью: не будь у двери караульных – кинулся бы с кулаками, а так только шипел:

– Ведьма! Проклятая!

– Силы нет, а? – спросила я.

И вот тут злодей меня удивил. Он прямо-таки почти вежливо и, пожалуй, жалобно сказал:

– Вправду нет. А почему?

Я поняла, что тут у нас появился какой-то шанс на разговор, и сказала:

– Будешь откровенно говорить – я объясню. А попытаешься крутить и вилять – конец тебе, так и знай. Если хочешь хоть как-то уцелеть – представь, что ты на исповеди.

Он скривился, но не возразил. Вообще как-то обмяк, присмирел, как прибитый: то ли оттого, что решил, будто его магическая сила покинула, то ли начали действовать знаки наставника Лейфа, и без ощущения ада поблизости гаду в конце концов стало тоскливо и беспокойно. Как пьянице без бутылки.

Я велела принести ему нормальную рубаху и приказала, чтобы надел. Мерзко было смотреть на голого, всё равно что на дохлую лягушку. А почему – я и сама не могла понять: никогда меня нагота особенно не смущала. Но рубаху он надел – и начал говорить.

И говорил, и говорил, и говорил… понесло его.

А в моей голове весь этот поток омерзительного трёпа, хвастовства, сальностей и прочей дряни сам собой укладывался в схему. Я очень многое поняла тогда.

Это был очень тяжёлый способ обучения.

Но ценный.

* * *

Тем вечером у нас был очень расширенный совет.

Там были Виллемина, все детки, Клай и Райнор, Ольгер – а ещё Броук, Норис, наставник Лейф и наставник Элия. Я собиралась до всех донести: вот с чем мы, дорогие мои, имеем дело.

И артефакты я им разложила на столе.

Все рассматривали, только Элия убежал блевать – но это он с непривычки, я не обиделась. Тут ничего не поделаешь: во‑первых, не у всех крепкий желудок, а во‑вторых, Элия всё-таки был духовник покойного государя и прожил слишком уж спокойную и благополучную жизнь. И я просто подождала, пока он приведёт себя в порядок.

Он пришёл зелёный, но пришёл. Уже очень хорошо.

– Ну так вот, – сказала я. – Вот это ухо – оно когда-то принадлежало несчастной девке, которую эти твари разрезали на части заживо. Уверенные, что делают абсолютно богоугодное и благое дело, потому что на такое их инструктор брал только тех, кем уже ад завладел по самые ноздри. В какой-то момент, насколько я понимаю, они просто переставали отличать добро от зла. Ад врёт, врёт всем, тем и живёт, но почву готовили люди.

– Перелесцы? – спросил Клай.

– В данном случае – наши сограждане, – сказала я. – Но руководили ими из Перелесья, не сомневаюсь. Оттуда присылали инструкции – и там назначали мишени. Это ухо – по вашу душу, Броук. В идеале – вы должны были перестать понимать, «слышать», то, что вам говорят. Рассудком повредиться, в общем. В худшем случае – вы бы оглохли.

– То есть о моей роли они в курсе, – сказал Броук. Не спросил, а, скорее, сам себе подтвердил.

– Да, – сказала я. – Вы сейчас больше на виду, чем были при государе Гелхарде. Пара открыток тоже предназначалась вам, но вообще – они для всех членов Большого Совета, до кого можно будет дотянуться. Они все были заговорены на апатию и тоску. Наверное, несколько смертей сразу могли бы вызвать подозрение – поэтому мессиров работяг решили просто выключить из работы. И всё это, как я понимаю, должно было дополнить эффект от взрыва на верфи. Потому что они все собирались вернуть Прибережье в лоно истинной веры, понимаете? В объятия Перелесья и Святой Земли. Уничтожить слуг тьмы при дворе – и пусть бы регентом для младенца Вильмы был его дядюшка Рандольф. Под стягом Сердца Мира и Святой Розы объединились бы все северные земли – вот тут бы и наступил золотой век.

– А меня разве не собирались убить? – удивилась Вильма. – Это ведь как-то несправедливо!

– Нет, государыня, – сказала я. – Если, конечно, ты бы не выкинула младенца во время коронации, когда верфи взлетят на воздух, ну или тебя не ушибло бы камнем. Но специально они не собирались. Ты же просто девочка, да ещё и беременная. С их точки зрения – не фигура. Наоборот, в определённом смысле ты была бы даже полезна: вот родишь, а ребёнок – родственник Рандольфа.

– Я молодец, – удовлетворённо сказала Вильма. – Славно вру, правда? Но, между прочим, Людвиг Междугорский этому младенцу тоже не чужой.

– Молодец, – сказала я. – Только дедушка, государь Людвиг, не считается. Вернее, его довольно демонстративно не принимают в расчёт. Наверное, потому, что Междугорье на наши земли и не думает претендовать. В общем, тебя они трогать не будут. Но твоя свита, особенно ближний круг, под ударом.

– Буду принимать чрезвычайные меры, – сказал Броук.

– Вы и Раш – мишени номер один, – сказала я. – Потом идём мы с Райнором и Клаем, но они не очень понимают, как к нам подобраться. Поэтому я думаю так: вас, мессир, и Раша они попытаются проклясть, а нас – это ко всем некромантам относится – будут взрывать или стрелять в нас. По крайней мере, очень похоже на то.

– Мессир Броук, – сказал Ален, – возьмите меня с собой, пожалуйста. Можно я поживу в вашем доме? Я вижу угрозу дальше всех.

– Нет, – сказал Броук. – Ты будешь жить у мессира Раша. Он правитель, его обязательно надо прикрыть. Я возьму Ларса.

Ларс просиял.

– Он ещё мелкий, – сказал Райнор.

– Он достаточно чуткий, – сказал Броук. – А ребята постарше понадобятся в патруле. Командует Норис.

Виллемина слушала и кивала:

– Верно, верно. А ты установила связи, Карла? Кто их инструктор?

– А вот это самое интересное, государыня, – сказал Броук. – Это леди Карла сообщила нам сразу, как закончила с допросом. На них работал, представьте, святой наставник. Храм Святой Розы на Водах, это за городом, на побережье, около Розовых Скал. Мы уже установили наблюдение, связи раскрутим. Но – наставник… это крайне неприятно.

– А чему удивляться, дети мои? – грустно сказал Лейф. – С давних времён говорят, что злобная нежить легко прячется в храмовой тени. Жизнь наставника не так легка, как считают миряне. В какой-то момент он может решить, что блага земные ему куда милее спасения души. Ад страшен, но это потом… да к тому же адепты ада нашёптывают падшему, что и после смерти позаботятся о нём. Видимо, в какой-то момент падший начинает этому верить.

– Именно так, наставник, – сказал Ольгер. – Среди этих полно священников… по крайней мере, в Перелесье. Они же считают себя истинно верующими, а это дивная лазейка. Их покупают на чудеса… В храмах Перелесья чудеса творятся то и дело, об этом в газетах пишут. Благодать, благодать… чудеса делать до смешного легко. И все ведутся на чудеса.

Элия, который всё это время сидел, закрыв лицо руками, посмотрел на него глазами замученной собаки:

– Я не могу поверить. Не могу поверить, чтобы дети Божьи, забывши заповеди и Писание, сами себя ввергали в страшный грех и уверены были, что творят благо. Внутри каждого из нас – нравственный закон, он указует…

– А когда в древности какой-нибудь пророк с огнём в очах вещал, что сам Господь призывает с небеси уничтожить язычников или еретиков, – хоть кто-то сомневался? – спросил Ольгер. – Но всегда ли через него говорил Творец? Эх, наставник Элия, Святая Земля совсем недавно по историческим меркам поверила лжепророку. Ста лет не прошло, верно?

– Простите, отцы наставники, – сказал Броук. – Не думал, что когда-нибудь это скажу, но… Я намерен жёстко проверить Святой Орден. Ветвь Сердца Мира и Святой Розы – особенно, потому что эта братия очень прислушивается к Иерарху Святой Земли. Ветвь Святой Розы и Путеводной Звезды к нам ближе – значит, для них опасности меньше. А ветвь Путеводной Звезды и Благих Вод, похоже, практически вне подозрений: они на нашей стороне, тоже еретики и тоже под ударом. Сегодня же я отправлю письмо Иерарху Прибережному. Мне кажется, он тоже в опасности.

– Господь его защитит, – пролепетал Элия.

– Не думаю, – вздохнул Лейф. – Господу угодны мученики во имя Его, Господь примет, коль злодейство случится, пречистую душу Иерарха на лоно своё, но до той поры – будет взирать, не вмешиваясь. Поэтому охрану Иерарха я б усилил.

– Боюсь, что не будет отец Агриэл усиливать охрану, – грустно сказала Виллемина. – Я беседовала с ним накануне коронации. Он крепок в вере – и судьбу вручит Господу. Поэтому не ему, а нам придётся заботиться о его безопасности.

– А как вы думаете, государыня, Агриэл – благой? – тихонько спросил Клай.

– Не знаю, – вздохнула Виллемина. – Но он хороший.

– А Перелесье уже кажется каким-то преддверьем ада без всяких скидок, – усмехнулся Норис. – Просто Те Самые там по улицам ходят в обнимку с наставниками Святого Ордена. Как-то не очень верится… слишком уж мрачно звучит. На самом деле наверняка есть конченые мрази на службе у правительства – и есть добрые обыватели, которые обо всём этом знать не знают, живут себе мирно, работают, детей растят…

– Ага, в газетах карикатуры рассматривают на государыню и на нас всех, – подхватила я. – Проповеди слушают, про золотой век…

– Мало кто совсем ничего не знает, – сказал Ольгер серьёзно. – Потому что все болтают. Про золотой век – точно все болтают, практически поголовно. Про благого короля, который объединит под одной короной как минимум Златолесье, Девятиозерье, Острова… Святая Земля и так уже практически входит в союз, а государства поменьше и послабее, вроде Запроливья и Горного княжества, даже и спрашивать не будут. Ходят и такие разговоры.

– Боюсь, что горцы красиво разочаруют этих мечтателей, – улыбнулась Виллемина. – Папеньку они терпят, потому что междугорцы испокон веков вели с ними честную торговлю, но чужаков, которые попытаются что-то им навязать, встретят отнюдь не своим знаменитым вином. К тому же они одной веры с моими бывшими согражданами – и издавна недолюбливали ветвь Сердца Мира и Святой Розы.

– Кто в Горном княжестве живёт – в Перелесье знать не знают, – сказал Ольгер. – Живут, мол, какие-то… Скорее, варвары, которые, может, и писать-то не умеют, но истины уж точно не знают.

– Хотя, насколько я помню, древнее письмо Горного княжества возникло даже раньше, чем пришедшее со Святой Земли, – сказала Виллемина. – И горцы предпочитают использовать свой алфавит, делая исключение только для международной переписки… И если в Перелесье обо всех соседях судят так же, как о горцах, дела печальны.

– Печальны, – согласился Ольгер. – Потому что перелесцы готовы нести истину всем без разбора. И, мне кажется, уверены, что будущий золотой век всех только обрадует. И короля Рандольфа считают благим: почти все, с кем я об этом говорил, просто уверены, что он благой государь. Вот, воскрешает истинную веру, древние знания, прежнюю силу… Исконные земли собирается вернуть.

– Винную Долину? – спросила Виллемина.

– Её – само собой. Вашему досточтимому предку той победы так и не простили, прекраснейшая государыня, – сказал Ольгер. – Но предполагается, что всё Прибережье – это тоже исконные земли. Есть же легенда, что в незапамятные времена Прибережье, Винная Долина и Перелесье принадлежали великому государю Дойгу-Завоевателю… а уже потом его потомки разделили его наследие.

– Это же просто сказка! – не выдержал Клай. – Впрямь легенда! И она кончается тем, что Дойг на смертном одре воззвал к Творцу и стал Король-Горой, а его дети расселились у ног отца. Чистая правда, да?

– У нас рассказывают, – сказал Ольгер, – что младшие сыновья сговорились и обманули старшего. И обманом отделили Перелесье от побережья – чтобы править волнами самим.

– Да хоть бы и так, – хмыкнул Райнор. – Какая разница, что говорится в сказках!

– В Перелесье теперь в чести древняя мудрость, – грустно сказала Виллемина. – И если сказка оправдывает желание Рандольфа объединить весь Север под своей рукой – тем лучше, эту сказку будут считать историческим фактом.

Это всем было тяжело уместить в голове. Но пришлось – и мне показалось, что Виллемина особенно не удивлена. Об этом я спросила её уже потом, когда мы закончили совет и собирались лечь спать.

Вильма устало улыбнулась:

– Я ведь беседую и с нашими дипломатами, которые работают в Перелесье, дорогая моя Карла. И с… тебя ведь не смутит то, что некоторые светские бездельники, у которых есть родня в Перелесье, возвращаются домой и делают визит благородному мессиру Ирдингу, графу Синеостровскому, верно?

– Да не смутит, конечно, – сказала я. – Какое мне дело… Может, конечно, я уже плоховато соображаю и наполовину сплю, но мне кажется, что этот Ирдинг – такой себе человек… нелепый какой-то. Кружевные жабо носит, как мой дедушка, как-то глупо хихикает, треплется про певичек и про балерин… Как раз бездельникам к нему и шляться.

– Благороднейший мессир Ирдинг, – улыбнулась Вильма, – бывает у меня на малых приёмах, для личных бесед. На Синем полуострове добывают свинец, предполагается, что мы улаживаем вопрос с поставками. Но кроме того мессир Ирдинг – координатор контрразведки. И он обобщает сведения, которые светские бездельники привозят из Перелесья. Поэтому мы более или менее представляем себе, что там пишут в газетах, какие рисуют картинки и какие в моде сказки. Мы не представляем другого: что происходит там, куда не дотягивается взгляд нашего агента. Эти милые и отчаянные парни – простецы. Все. И сам Ирдинг не очень хорошо представляет себе, на что надо обращать внимание, но даже если бы представлял – всё равно не помог бы. Они не увидят.

– Ничего себе, – сказала я. – Я как-то не думала…

– Чудесная Карла, – сказала Виллемина, обнимая меня, – тебе и не надо. На тебе и так громадная ответственность. А ещё ты сделала потрясающий подарок короне – и министерству внешних отношений особенно. Наш премилый новый друг Ольгер – сокровище. Я уже говорила ему, что дам всё необходимое для жизни и работы. Он до изумления равнодушен к деньгам, как и ты: среди особо одарённых некромантов встречаются такие. Но у него будут лаборатория, особняк и люди, если ему понадобится. Он знает такое, чего с нашей стороны границы не знает никто.

Я погладила её по голове:

– Прекраснейшая государыня, как же ты всё успеваешь? И как в твоей голове умещается столько всего? Мне иногда кажется, что у тебя в сутках часов на десять больше, чем у простых смертных. Ещё и таскаешь искусственного младенца – всё равно что всюду ходить с мешком угля… меня ужас берёт, когда я думаю о том, как ты устаёшь. Удивительно, что ты ещё болтаешь со мной, а не падаешь в постель и не засыпаешь мёртвым сном.

– Я устаю, верно, – сказала Вильма. – Настолько, что бывает тяжело заснуть. А наша болтовня меня убаюкивает, дорогая. А ещё я ужасно боюсь не успеть. Боюсь, что мы не успеем, и боюсь, что я, лично я, не успею. Порой мне делается холодно от ужаса – и я ускоряюсь.

– Не замерзай, пожалуйста, – сказала я. – Мы успеем.

– Услышь тебя небо, – прошептала Вильма – и всё-таки заснула у меня на плече.

* * *

Я хотела на следующий день поговорить с Ольгером, но не получилось: мэтр Фогель послал за мной, потому что у него были новости, а новости у него были такие, что требовалось именно моё присутствие.

Во-первых, потому что Валор был именно моим старым другом. Во-вторых, потому что вся эта безумная затея с обрядом и мёртвыми моряками оказалась именно на мне. И обряд мой, и возможности мои, и моряки мои.

– Я должен с вами серьёзно поговорить, леди Карла, – сказал Фогель. – Если масштаб мыслится такой, как запланировано, менять подход надо. И ставить на совсем другие рельсы.

Я только улыбнулась, представив, как он поставит подход на рельсы, как паровоз. Но шутки шутками, а идеи у мэтра Фогеля были, пожалуй, порадикальнее моих.

И прогресс у него за последние месяцы оказался вполне ничего такой. Я была потрясена. Начать с того, что он пригласил меня на верфь.

– Зачем? – удивилась я.

– А затем, милая леди, что ваш заказ – это заводской заказ, – сказал он. – Мы с вами вдвоём будем собирать ваших кадавров, пока ад не замёрзнет, а нам дано время до полнолуния. А я, вы меня простите, человек очень простой, я всегда работал на оборону – и я хорошо понимаю: до полнолуния – значит, ляг и умри, но уже когда заказ будет выполнен, а луна пойдёт на ущерб.

– Но ведь нет людей, – заикнулась я.

– Это почему? – удивился Фогель. – Люди уже есть.

– Вы набрали?! – поразилась я. – А к нам люди не шли.

– Так я знаю, как разговаривать с рабочими, – сказал Фогель. – Работать вместе с некромантами – это одно, а работать на королевский оборонный заказ – немного другое. А потом я сам им всё объяснил. Вы – леди, вы не знаете, насколько понимающие люди есть среди работяг. Я вам покажу – а уж вы скажете, подходит ли вам то, что мы уже успели устроить.

И я с ним поехала на верфь. Первый раз в жизни там была.

Честно говоря, даже немного трусила. Тяпке тоже было страшновато – она жалась к моим ногам, и я её отлично понимала. Верфь мне казалась логовом железного морского змея, который с грохотом раскручивал могучие кольца своего тела и дышал дымом: даже у проходной был слышен грохот работающих цехов и пахло раскалённым железом.

Потом мы шли по стальным мосткам, а вокруг творились мрачные технологические чудеса. Я чувствовала себя, предположу, так же, как любой из здешних почувствовал бы себя на кладбище, где я провожу сложный обряд: мне было неуютно до жути. Высоченные цеха напоминали чертоги мрачных великанов. Над моей головой проехал мост с громадным крюком, на котором на стальных тросах висел кусок корабельной брони. Паровой молот бухал так, что у меня звенело в ушах, в сумраке цеха что-то непонятное кружилось и надсадно гудело со стонущим воем, рассыпая рыжие искры.

А посреди всего этого на стапелях, как громадный металлический кит, лежал подводный корабль. Я догадалась, что это именно он: настолько он казался непривычным, не похожим на обычные военные суда и странно одушевлённым. Мне показалось, что он уже почти готов, – и я поняла, что рабочие верфей заканчивают и другой заказ Виллемины.

Некоторые из рабочих кланялись мне – или, наверное, скорее Фогелю, – но большей частью, занятые своей магией, не обращали на нас внимания. Фогель пытался что-то объяснять мне, но грохот мешал разобрать даже отдельные слова.

Потом мостки пошли вверх и вбок. Мы поднялись по лестнице на галерею, соединявшую заводские цеха, а по ней попали на второй этаж другого корпуса. Тут было тише – и нам пришлось пройти ещё один турникет, где дежурил жандарм.

Вот он-то приветствовал меня, будто я была проверяющим генералом.

– Здесь – особая зона, леди Карла, – сказал жандарм. – И вход разрешён по особым пропускам, только тем, кто допущен к секретному проекту.

Даже более секретная зона, чем та, где строится подводный корабль, подумала я. Ну да. Логично.

Мы вошли в цех, где стоял постоянный приглушённый шум, – и нас совершенно внезапно встретили Райнор и незнакомый мне молодой наставник, совсем юный, видимо, только что закончивший духовное училище. У святого человека даже борода ещё толком не росла, а на подбородке торчала совершенно уморительная щетинка. Про таких в моей провинции говорили, что «юноше идёт борода, но ещё не дошла».

– Ага! – закричал Райнор. – Добралась, наконец! Смотри, что мы тут соорудили за вчера!

Цех «за вчера» – это было сильно.

– Ладно-ладно, – сказал Фогель. – Вчера с утра только перекрыли доступ и поставили турникеты, а цех тут и раньше был. И людей я сюда начал потихоньку набирать далеко не вчера. Просто вчера мы поставили им задачу.

– А ты… вы, наставник, откуда взялись? – спросила я.

– А я – наставник Фрейн, – сказал этот чудик с не дошедшей бородкой. – Меня пригласили пресвятой наставник Лейф и мэтр Райнор. Теперь мы с мэтром Райнором заняты… так сказать… этической стороной. Следим, чтобы никто из рабочих не обращался с останками неуважительно, и за состоянием самих останков. Мы ведь считаем, что все эти несчастные в какой-то мере искупили грехи, что привели их на кладбище Бедных Ангелов, верно?

– Ого, – сказала я. – Откуда же вы такой современный и вольно мыслящий?

Он забавно улыбнулся:

– Из храма Благих Вод на Камешках, леди. Портовый храм. И прихожане – моряки и рыбаки, так что я слегка представляю себе, что именно вы затеяли. И одобряю, прости мне Господь. Но вы ведь не надеетесь, леди, что одобрит всё духовенство?

– Я надеюсь, что всё так уж скоро об этом не узнает, – сказала я, и Райнор фыркнул.

– Леди Карла, – окликнул Фогель, – вы лучше взгляните сюда!

На станках несколько работяг точили бронзовые детали для шарниров – и я поняла: Фогель отыскал специалистов на совесть. Рядом с суровым пожилым мужиком, который вытачивал на маленьком станке крохотные шарниры для фаланг пальцев, на стене висел чертёж. Я посмотрела – и у меня растаяло сердце.

– Я как чувствовал, что это понадобится, – сказал Фогель. – Начал его делать вместе с протезами для Райнора… не знаю, что на меня нашло. Подумал: ну мало ли… да и интересно было, признаться. Ведь человек – такая совершенная машина… Знаете, леди, я раньше никогда не задумывался, пока не увидел вашу Тяпу. А вот когда делали протезы, когда вы вспоминали чертежи вашего батюшки – просто как заворожил меня кто. И я подумал: небось, ещё никто не собирал… – и запнулся.

Ну да, подумала я. Бывает. Увлёкся человек. И собрал скелет.

Молодой рабочий показал мне собранную ступню. Это было дивно, но этого было мало: к нам подошла девица чуть старше нас с Вильмой, рыжая, бледная, очень решительного вида. И она принесла голову.

Не череп, нет! Законченную фарфоровую голову со строгим и красивым юным лицом. В глазницах стояли крепления для стеклянных глаз с противовесами: отец ставил такие, когда хотел, чтобы автоматон умел моргать. Челюсть крепилась на незаметном шарнире с очень плавным и точным ходом.

– Потрясающая работа, – сказала я. – Но когда вы успели? Модель-то какая… а глазки…

– Спасибо, леди Карла, – сказала девица. – Вы простите, мы с вами заочно знакомы. Я Глена, я работала в кукольной мастерской «Дингл и сыновья», и мэтр Дингл, мой дядя, когда-то переписывался с вашим отцом. Эти глазки разработал ваш отец, а шарнир для рта – мой дядя. У него была кукла-певица…

– Да вы просто клад! – радостно закричала я. – А ваш дядюшка…

– Вот, – сказала Глена. – Делает пальцы.

– Мэтр Дингл! – заорала я ещё громче. – Я в восхищении! Я благодарна! Я очень рада, что вы участвуете! Я очень рада с вами познакомиться!

Суровый мужик выключил станок, повернулся ко мне и степенно поклонился.

– Рад и я, – сказал он. – Вот, значит, в чём ваш секрет… Ну да, после этого заказа у нас будут лучшие куклы в стране… если, конечно, не случится ещё чего-нибудь и если Господь позволит.

– Эта модель, – сказала Глена, – вообще-то для манекена была. В модный салон мужского платья. Но заказчице не понравилась, ей хотелось чего-нибудь помягче. А размер-то натуральный – и я подумала, что он как раз подойдёт для опыта. Ну и вот, пришлось немного обточить кости, чтобы на них хорошо и плотно села фарфоровая маска. Приклеиваем её лучшим клеем, водостойким, с тройной гарантией. Затылок тоже покрываем фарфоровой крышкой, чтобы нормально надеть парик. Ведь неплохо?

Я слушала, видела, как рабочие рассматривают и оглаживают повеселевшую Тяпку, как Райнор задрал рукав и что-то объясняет другим работягам, показывая шарнир локтя, как Фогель раскладывает позвонки и шарнирные прокладки между ними, – и мне было как-то странно.

Немного не по себе.

Я думала, как трудно было Дольфу в давние века найти человека, готового сделать кадавра из лошадиного скелета… и как сравнительно легко взялись за совершенно безумный проект мои современники. И как Фогель говорил про тело человека, которое – совершенная машина… как сказал бы и некромант. Железный век, динамитный век, безумное время…

Хорошо ли то, что мы делаем?

За станками на стеллаже стояли несколько длинных деревянных ящиков вполне характерного вида. В них лежали вычищенные скелеты, а над ними висело Пречестное Око Господне. В изголовье ящиков, под черепа, наставник Фрейн положил листки бумаги со святым напутствием, будто мы их заново отпели, – надо отдать ребятам должное, скелеты были совершенно чистые. И я не знала, радоваться мне до полного восторга тому, что теперь не будет ни малейших проблем с заказом, или всё-таки слегка ужасаться…

– Нервничаешь? – спросил Райнор, подойдя.

– Непривычно, – сказала я. – Не чаячьи кости всё-таки.

– Никто чужой не придёт, – сказал Райнор. – Не дрейфь. Здесь засекреченная зона. И на верфь-то в этот сектор чужих не пускают. С тех пор как тут поймали злодеев, весь периметр охраняют не заводские сторожа, а жандармы.

– Леди Карла, – окликнула Глена, – а не могли бы вы нарисовать лицо мессира Валора? Если вы это сделаете, мы можем попробовать создать некое портретное сходство… Мессиру Валору, вероятно, это было бы приятно, не так ли?

Об этом я не подумала, но идея и впрямь показалась занимательной.

И потом мы с Гленой сперва рисовали голову Валора, потом вместе лепили её модель… и я почти не думала о том, как изменились люди к нашему новому времени.

Я думала, что в Перелесье его жители открыли портал в ад, – а мы? Мы удержимся?

Делая из костей протезы для неприкаянных душ, – мы удержимся?

* * *

Мэтр Фогель проводил меня до проходной, рядом с которой стояла карета с золотой звёздочкой королевского дома. Сам не поехал, хотя уже начинало темнеть: работа продолжалась допоздна. На верфи зажгли электрические фонари, а в цехах наверху – газовые лампы.

А у меня были ещё планы на нынешний вечер.

Очень красивый, к слову, был вечер. Стоял лёгкий морозец, порошил тихий снег, голубоватый и лиловый в свете газовых фонарей. Такой чистый покой был в природе… а город был в напряжении и тревоге.

Карета выкатилась с набережной на Прямой проспект – и я услышала вопли мальчишек-газетчиков:

– Последние сенсационные новости! Сумасшедший застрелил в Девятиозерье перелесского дипломата!

– Чокнутый студент убил Лойоля Высокоборского, родственника короля Рандольфа!

– Пять пуль в перелесского дипломата! Псих убил посла в Девятиозерье!

У меня сердце провалилось куда-то вниз, даже стало тяжело дышать.

Я дёрнула колокольчик, чтобы остановить карету, и подозвала парнишку с пачкой газет. Сунула ему «кораблик»: просто хотелось хоть кого-то порадовать. Отодвинула шторку, чтобы в карету проник луч фонаря.

От статейки в газете меня начало мелко трясти.

«От нашего корреспондента в Девятиозерье, экстренный выпуск. Мы только что получили сообщение по телеграфу: сегодня, в три часа пополудни, в столице Девятиозерья был с чудовищной жестокостью убит достопочтенный и благородный мессир Лойоль, герцог Высокоборский, кузен короля Рандольфа Перелесского, выполнявший в Девятиозерье дипломатическую миссию. Мессир Лойоль выходил из мотора у входа в Королевский Театр, когда студент Девятиозерского Университета Естественных Наук Мидл из дома Серебряного Камыша, очевидно, пребывая в состоянии умопомешательства, выпустил в него пять револьверных пуль почти в упор. От ужасных ран груди и головы мессир Лойоль скончался на месте. Убийца был немедленно задержан. Король Тиан Девятиозерский направил в Перелесье телеграмму с выражением глубочайшей скорби и сочувствия. По делу о злодейском убийстве начато расследование. Наша редакция направила в Девятиозерье телеграфный запрос о подробностях кровавого преступления – и мы непременно сообщим нашим читателям обо всём, что узнаем».

Ну всё, подумала я, складывая газету. Кажется, Девятиозерью – конец.

Всю дорогу до Дворца мне казалось, что в карете нестерпимо холодно, и я куталась в шубку. Во Дворце стало чуть легче – и я поднялась в личные покои Вильмы бегом. В любимой гостиной её не нашла.

– Государыня в малой библиотеке, – сказала Друзелла. – С мессирами Гунтаром и Ольгером. Вас ожидают, леди Карла.

И в библиотеку я прибежала. Только вошла – сразу поняла, почему они там.

Ольгер отодвинул шторку, за которой была грифельная доска, и сейчас чертил на этой доске какую-то странную штуковину. Совершенно непонятный символ: не одна из наших звёзд для связи с разными уровнями инобытия, не защитные розы, а чёрточки, нолики и буквы.

– Ох, Карла! – обрадовалась Виллемина. – Как славно, что ты уже освободилась! Послушай.

Гунтар улыбнулся мне, а Ольгер только рассеянно кивнул – и продолжал, показывая грифелем на значки:

– Ну так вот. Мы видим, что основа эликсира – это третье состояние Красного Солнца. Вот это – Зеркало Луны, Ключ, Врата и раствор Синего Неба в Тигрином Вине. При нагреве Красное Солнце переходит в четвёртое состояние – и мы получаем Двойной Ключ в виде соли. Ею уже можно пользоваться. И действие уже зависит от дозы: четвёртая часть в водном растворе – это просто подавление воли, третья часть – это ещё и повышенная внушаемость. Нагревая соль Двойного Ключа с водой и каплей Чистого Света, получаем тот самый эликсир, который на жаргоне называют «голосом бога».

– Простите, мессир Ольгер, – сказала Вильма, – я же не получила такого блестящего образования, как вы. Вы не могли бы объяснить женщине, как он действует? Простенько?

Ольгер будто проснулся.

– А, да! – спохватился он. – Простецу дают этот раствор, прикидывая концентрацию по его весу: в среднем взрослому мужчине хватает десяти капель. Можно подлить в любой холодный напиток… вкус сладковатый, довольно неприятный, но сладкое вино неплохо его маскирует. Человек, если его ничто не встревожит, засыпает в течение четверти часа… в крайнем случае – получаса, и сон глубок, как обморок. В этом состоянии ему можно диктовать приказ. Его спящий мозг воспримет приказ как божественное откровение… ну или приказ ада – всё зависит от человека, государыня. От его убеждений, страхов, веры… В общем, он проснётся, осознавая, что необходимо сделать нечто.

– Охо… – протянул Гунтар. – Вы полагаете, что этот студент, который стрелял…

– Я, мессир, не знаю, – сказал Ольгер. – Там непростая обстановка, но… может, Лойоль соблазнил его сестру, чужая душа – потёмки. Но я знаю точно: Двойной Ключ – это для смертников. Ведь этот студент – он же на смерть пошёл, как бы там ни развернулось. Его могли застрелить жандармы – ну не застрелили, так в любом случае повесят.

– У человека могут быть очень твёрдые убеждения, – сказала Вильма.

– Конечно, государыня, – сказал Ольгер. – Запросто. В принципе, у многих из нас есть такие больные места… надави туда – заставишь добровольно умереть. Но вообще люди пытаются действовать как-то осторожнее, что ли… Если бы я хотел, предположим, застрелить Лойоля, то подкараулил бы его там, где народу поменьше… а вообще – отравил бы его, я думаю. К чему поднимать шум, верно?

– Звучит очень логично, – сказал Гунтар.

– А тут – такое чувство, будто ему надо было застрелить дипломата в толпе и попасться, – сказал Ольгер. – И как грязно убил… пять револьверных пуль… кто рядом стоял – того забрызгало… простите, государыня, дурю что-то.

– Пожалуйста, не выбирайте выражений, дорогой Ольгер, – сказала Виллемина. – Я не упаду в обморок. То, что вы говорите, очень интересно, продолжайте, пожалуйста.

– Эти, – продолжил Ольгер, махнув рукой так, чтобы все поняли, кто такие «эти», – без Дара и чутья. Во всяком случае – в большинстве. Потому что если у тебя Дар и чутьё – ты там не можешь. Не протянешь долго. Концентрация… неважно. Вы понимаете же, да? Так вот. Они – без Дара и чутья, поэтому используют только то, что у них под рукой. Чернокнижие и алхимию. Я знаю о некоторых методиках, потому что они не допёрли: явного клейма на мне нет. Ну вот так. Даже родинок нет… ну была, – и Ольгер неожиданно ухмыльнулся. – Я же алхимик! Капелька раствора Голубиной Короны и драконья кровь – и всё, нет родинки, ожог. Нормально же: ожог на руке у алхимика, верно? Дураки, ага.

Он ухмылялся – и я видела, как дрожат его пальцы.

– Ты на них работал, да? – спросила я.

– Отличная лаборатория, – кивнул Ольгер. – И даже интересно было, куда оно всё зайдёт. Ну и вот: Двойной Ключ, «голос бога», кристаллы Белой Вдовы – это чаще всего. И помногу. Значит, это у них ходовые капельки. Но пока в лабораторию не повадились… эти… я даже… я немного экспериментировал даже. Один старый алхимик мне проговорился про зеркало: сам ставил опыты. Знаете, эта древняя формула: кровь козла, ноготь висельника – смешно, да? Почти чернокнижие – но в древних рецептах всегда так. У дедушки не срабатывало. А я – я нагрел Седьмое Небо до кипения, добавил конденсат… я вам покажу, леди. Вот, – и он снова принялся быстро писать на доске свою тарабарщину. – Но ни алхимия, ни чернокнижие не удержат связь. Тут нужен Дар. Зато расстояния при серьёзном Даре вообще не играют роли…

У меня волоски на руках встали дыбом – то ли от скрипа грифеля, то ли от услышанного, не знаю.

– Ольгер, – сказал Гунтар, перерисовывая каракули в свой блокнот, – а вы знаете, что вы гений?

Ольгер отмахнулся:

– Это пустяки. Вы же понимаете, что их надо остановить? Я сбежал, потому что – ну что я сделаю один? А вот вы, мессир, вы, государыня, – у вас сила, можно попробовать. Иначе в мире подлунном может стать совсем печально.

– Мессир Гунтар, – спросила Виллемина, – при дворе у папеньки найдутся алхимики соответствующей квалификации?

– Соответствующей – нет, – сказал Гунтар, чуть улыбнувшись. – Но воспроизвести готовую формулу смогут. Смогу и я. Вот вывести… мессир Ольгер – секретное оружие Перелесья.

Ольгер поднял на него взгляд:

– Нет. Там, – и опять сделал этот свой жест, – я о своих личных поисках не распространялся особо. Страшно было, знаете… – и снова ухмыльнулся.

– А когда ты решил сбежать? – спросила я. – Ты же им делал это всё… «голос бога» этот, с двойным ключом.

Ольгер посмотрел на меня – и я снова подумала, что есть в нём что-то особо милое, беспомощное какое-то, как в очень маленьком щенке. Он сейчас цивильно выглядел, на нём были хороший сюртук и рубашка с модным высоким воротником, – но всё равно почему-то создавал ощущение вполне беглеца.

Бывают такие люди: хронически взъерошенные. Да ещё с такой ухмылочкой…

– Понимаете, леди, – сказал Ольгер, – я же подданный государя Рандольфа. Гражданин Перелесья. Родился в Заболотье, в столицу уехал учиться. Поступил на Аптекарские курсы, потом – в Королевский Институт Алхимии. Королевская стипендия. Мать умерла, когда я был студентом… куда же мне было деваться. Ну, влез в науку, совсем, совсем туда влез. Магистратура… Пришли, говорят: мессир Ольгер, ваши знания нужны короне. Проект секретный, безопасность. Как отказаться?

Виллемина понимающе кивнула. Они с Гунтаром вообще очень внимательно слушали.

– Тем более что ты некромант, – сказала я.

– Да! – Ольгер закивал. – Охота же шла! Писали, что некроманты – враги Господа и короны, всё время говорили на проповедях… я знаю: и забирали. И по доносу. Всяко было. Я ещё учился на Аптекарских, а меня уже пару раз проверили… но я-то – ничего. Сжёг родинку и перед проверками пил… ну вот этот же, этот эликсир, о котором говорил вам, леди Карла. На драконьем корне. Он как бы немного сдвигает твою собственную сущность… вытаскивает всякие скрытые штучки… Ещё отец мне рассказывал, что этим эликсиром сбивали со следа адских гончих, но вообще – сбивается кто угодно. А проверяли эксперты из Святой Земли на королевской службе. Тройная роза, знак святого Ауэрса – её же, леди, тушью рисовали вот здесь, на тыльной стороне кисти, если сомневались…

– Ничего себе методы, – присвистнул Гунтар. – Но у вас и здесь должен быть шрам от ожога?

Ольгер ухмыльнулся победно:

– Так ведь этот эликсир, прекрасный мессир! Рисуют как будто не на тебе. На твоём втором «я», на двойнике, во сне… тяжело объяснить. Вид у тебя в тот момент, конечно, будто ты самую малость вдетый…

– Что, простите? – удивилась Вильма.

– Ах, ну выпил, – хихикнул Ольгер. – Простите, государыня. Ну студенты накануне гуляли – бывает ведь… я дурачился… А для пущего эффекта – капельку… Зелёного Змия. Запах. Дурной пьянчужка. Звучит смешно, но я ведь впрямь боялся. Считалось, что некромантов отправляют в монастырь в Святой Земле. А там серебряный ошейник, серебряная цепь и покаяние… пахота… пока не издохнешь… я боялся. А тут меня позвали служить короне. Я подумал, что стану нужным, и, может статься, это будет как защита…

– Но всё равно удрал? – спросила я.

– Оно начало концентрироваться очень, – сказал Ольгер. – Раньше в нашей лаборатории не было совсем. А потом… А, леди, мессир, это ж был лабораторный комплекс в Зелёных Холмах. Секретный. На моторе – два часа до столицы, а так… Забор, пропуска с личной подписью мессира… неважно. Наша лаборатория, наши жилые коттеджи – и забор, а там, за забором, ещё лаборатория. Сперва оттуда начало просачиваться.

– Чёрные бабочки? – спросила я.

Ольгер снова хихикнул, нервно:

– Ничего себе – бабочки… простите, леди. Нет. Сперва… ну, знаете, как… мелькнёт что-то, что уловишь только краем глаза. Тёмненькое. Померещилось от усталости. Ну, убедил себя: от усталости. Много работали. Потом… я стал чувствовать, что оно стоит… за дверью, за окном. Тихое. Спрашивал сотрудников, смеялись… ну да, я псих. Мне мерещится. Я там один был с Даром – да и Дар не самый сильный. Но есть. Я чувствовал… потом увидел. Посмотрел в окно – а там этот. Смотрит без глаз.

– Недурно, – сказал Гунтар.

– Я и сейчас не знаю, гончие это были или не гончие, – сказал Ольгер. – Но… я такого… вот вообще никак. Не выношу, не могу, не хочу с этим работать. Даже рядом. И я на следующий день сказал руководителю проекта, что уезжаю. А мне сказали, что у меня нет прав бросать работу: это королевский приказ, точка. Буду ломаться – меня арестуют. Он так сказал, что я услышал: и скормят. А у него в кабинете во всех углах шевелилось… тени. После этого я и дёрнул.

Я слушала Ольгера и думала, что мы всё делаем правильно. Наверное, не идеально. И всем нам, конечно, достанется на последнем суде. Но выхода у нас уже нет совсем, и времени тоже нет. Что в той ситуации, которая складывается, мы всё делаем правильно.

Только надо делать это быстрее. Ещё быстрее.

* * *

И дни так полетели… мелькали, как листки календаря.

Ещё быстрее. Ещё быстрее.

Зеркало Ольгера. Наша новейшая связь, телеграф некромантов, то, о чём мне только в сказках и рассказывали. Испытания мы устроили между нашими дворцовыми казематами и цехом верфи. И когда я увидела в зеркале этот цех и восхищённую физиономию Райнора – поняла, что это у нас уже есть.

Новый туз в рукаве.

Потом уже Ольгеру пришла в голову дикая идея про карманный телеграф. Зеркальца мы брали из тех, что носят в дамских сумочках: маленькие круглые зеркальца в коробочках. Если хватает места, чтобы пальцем, смоченным в эликсире Ольгера, начертить формулу выхода, – уже годится. Конечно, рассмотреть что-то в крохотном зеркальце нереально, если, конечно, вы не хотите рассматривать веснушки Ольгера или длинный нос Клая. Зато можно разговаривать и слышно довольно сносно. Мы с Клаем поставили рекорд по продолжительности беседы – почти четыре минуты, Ольгер засекал время. Дольше не удавалось никому: очень сложно одновременно концентрироваться и на беседе, и на том, чтобы удержать связь, когда эликсир начинает подсыхать. Но в любом случае это была ценная, даже бесценная возможность – и мы все начали носить с собой зеркальце и пузырёк с эликсиром.

Вильма тоже носила пузырёк – благо зеркал во Дворце было пруд пруди, – но призыв выходил у неё не всегда. Впрочем, в зеркальном телеграфе самое главное было даже не призвать, а расслышать, что призывают тебя. Дар отзывался на призыв чётко, как будто внутри головы кто-то трогал натянутую струну, – но Дар моей государыни был слабоват всё-таки… Дозваться до простеца, даже если у него было зеркало, оказалось совершенно невозможно.

Зеркальный телеграф и появился, и потихоньку совершенствовался как связь между некромантами.

В достаточно большое зеркало можно было рассмотреть и кусок обстановки вокруг. Ольгер слышал легенды о том, что с помощью похожего сочетания эликсира и знаков можно вычислить и разыскать некроманта, – и Норвуд, который лучше и чётче всех ощущал призыв, принялся вместе с ним «слушать эфир».

Мы сунули зеркальца и пузырьки в карманы и занялись другими делами.

В Девятиозерье творились совершенно безумные дела – об этой маленькой стране газеты теперь писали почти каждый день. Студента Мидла, который стрелял в герцога Лойоля, освидетельствовали специалисты по нервным и душевным болезням и признали, что он болен нервным расстройством, но вменяем. Он заговорил и выдал целую кучу совершенно диких вещей. Про группу демонопоклонников в Девятиозерье, про такую же группу в Среброречье и в Прибережье, про то, что мир уже слишком стар и подл, надо, мол, заменить его новым, – и они все намерены вызвать Князя Тех из глубин ада. Что лучше было бы убить Рандольфа, потому что Рандольф – благой, и что в Святую Землю под видом паломников отправились адепты Тех, чтобы убить Иерарха. Господь, мол, взирает, не вмешиваясь, его именем творятся бесчинства, а ад по крайней мере называет вещи своими именами. И грядёт время обжигающей и ужасной правды, вроде того.

Сначала мы с Райнором и Клаем хихикали, когда это читали. Что, простецы собирались вызывать демонов? Ну да, а Князь преисподней спешит и спотыкается на их зов. Чернокнижники своими глупостями могут расковырять портал в ад, это верно. Выпустить массу всяческой мелкой и гадкой нечисти и нежити, от которой тяжело защититься, это правда. Убить свои души, наделать много зла живым – всё это так, но об этом как раз речь и не шла. И о некромантии не шла.

По всему получалось, что в Девятиозерье завелись простецы, которые с адом настолько на дружеской ноге, что демоны низших кругов у них на побегушках. Я не утерпела, пригласила вечером адмирала и Валора газетку почитать – и Олгрен ржал, как конь, а Валору помешало так гоготать только воспитание.

Детки тоже очень веселились, изображая в лицах, как девятиозерские студенты командуют низшими, как балаганными собачками в юбочках. Но нам всем стало не до смеха, когда Норис притащил приказ обращать внимание на потенциальных демонопоклонников – потому что группу в Прибережье приказано обезвредить.

– Норис, – сказала я, – ты что, не выспался? Какие демонопоклонники? По нашим последним данным с демонами в Прибережье общался только один человек. Я.

– Как?! – оторопел Норис.

И ведь искренне поразился, бедняга.

– Через пятак, – сказала я. – И снова буду. Хочешь посмотреть, как это делается?

– Не-ет, – окончательно обалдел он. И головой затряс.

– Да-а, – нажала я. – Ты будешь присутствовать. И запомнишь. Потом расскажешь Броуку, которого я уважаю всеми внутренностями, но туда ему лезть не надо. Это не ваше дело, ясно? Демоны – не дело жандармерии, ад – не дело жандармерии. Дело жандармерии – простецы.

– А тетрадки и прочая потусторонняя дрянь? – спросил Норис.

– Ты мелкую нечисть-то от демонов отличай, – фыркнула я.

И по его лицу поняла: он не отличает, нет. Он уверен, что вся эта мерзость, с которой мы возимся, именно демоны и есть.

И мессиры миродержцы так думают. И простой люд, который читает газеты, тоже так думает. И они все будут бояться неизвестно чего – а в это время им будут делать гадости люди, о которых никто не подумает плохо.

И я рассказала Вильме – а Вильма немедленно приняла решение:

– Завтра собираем Большой Совет. И приглашаем Элию, а ещё наставников духовного училища и городских храмов. И газетёров. И ты им всем подробно расскажешь вот это всё… или нет. Расскажу я. Но буду ссылаться на тебя, дорогая Карла, опора трона и защита народа в это непростое время. А потом ты ответишь на вопросы.

– Государыня, – сказала я, – а ты не думаешь, что это крутовато?

Виллемина улыбнулась весело:

– Нет. Я думаю, что это именно так, как нужно. И очень своевременно. Ты сделала верные выводы, дорогая леди-адъютант, и теперь ты официальный консультант престола по вопросам Сумерек.

– Ого! – удивилась я. – У нас теперь в Совете поднимаются вопросы Сумерек?!

Виллемина комично вздохнула и пожала плечами:

– Такое уж время, дорогая. Куда деваться…

Совет был эпичен. В Зале Совета некуда и мидии прирасти: кроме мессиров работяг и толпы святых наставников, которым поставили особые кресла, вдоль стен стояли газетёры с блокнотами, а человек пять из них принесли светописцы. И там, в зале, нервничали, грызли карандаши, вертелись и перешёптывались так, что гул стоял. Личная свита Виллемины, если сравнивать её с прочей приглашённой публикой, выглядела спокойной, как сытые удавы.

А Виллемина в весёленьком белом платьице с розовой розочкой у ворота и розовыми бантиками – что, конечно, означало, что вдова-то она вдова, но траур уже довольно условный, потому что ждёт младенчика и скоро уже дождётся, – с лёгкой улыбкой обратилась ко всем:

– Друзья мои, мне кажется, пришло время раскрыть карты и поделиться с вами информацией, которой уже давно располагает правительство. Мне больно видеть прекрасную столицу и моих добрых подданных в тревоге и печали. Мне даже кажется, что некоторые из них предполагают, что их некому защитить. Сегодня я хочу рассказать всем, что мы совсем не беззащитны, даже перед опасным и странным врагом.

Все в зале довольно заметно напряглись и смотрели на Вильму во все глаза. Стенографисты так строчили, что бумага чуть не дымилась. А Вильма продолжала, почти весело:

– Ни для кого не секрет, друзья мои, что в моей свите и Малом Совете состоят особенные люди. А мне известно, что в столице шёпотом говорят о некромантах при дворе – и передают это словно ужасную тайну или безумную сплетню. Но отчего бы нам не поговорить об этом во весь голос? Леди Карла из дома Полуночного Костра – эксперт в области некромантии, именно она отвечает за безопасность столицы и всего Прибережья от недобрых потусторонних сил, в этом она сотрудничает со святыми наставниками храма Путеводной Звезды и Благих Вод.

О, какой был переполох! Слово-то сказано, ещё и принародно! Мессиры работяги аж с мест приподнимались, кому-то из наставников кровь бросилась в лицо, а парень со светописцем вспыхнул и щёлкнул исторический момент: королева Прибережья официально подтверждает некромантку на службе!

А Вильма дождалась тишины и продолжила:

– Мы с вами знаем, как в мире неспокойно. Наши недоброжелатели пытаются сеять страх и неуверенность, лгут и клевещут – и пытаются лгать именно о том, что неизвестно широкой публике, чтобы их нельзя было поймать на лжи. О потустороннем, о слугах зла, о демонах – о чудовищных вещах. Мы не можем проверить – и оставалось бы только верить на слово лжецам, если бы не специалисты. Дорогие друзья, я понимаю, как звучит слово «некромант». Не слишком приятно, верно. Но если в мире есть зло – должны найтись профессионалы для борьбы с ним. Болезнь лечат медики. От злодеев защищает жандармерия. Вот появилось потустороннее зло – как мы будем бороться с ним, если не примем некромантов? Им известны приёмы борьбы, нам – нет.

Зал не ожидал. Ёрзали, даже шушукались. И Виллемина снова подождала, когда все затихнут. И всё с той же улыбочкой сказала:

– Газетная шумиха о каких-то демонопоклонниках в Прибережье – ложь. Специалисты гарантируют это.

Аж выдохнули – и кто-то захлопал в ладоши, а остальные подхватили. Новое дело.

Виллемина рассмеялась:

– Чувствую себя оперной примой, которой удалась ария!

Всё это так сработало… мессиры работяги выглядели восхищёнными, не меньше. А газетёры, кажется, умирали от любопытства. Кто-то ещё разок вспыхнул светописцем.

– Мессиры, – сказала Виллемина, – вы можете задать леди Карле вопросы обо всём, что вас интересует. Мы хотим, чтобы все знали: о подданных Прибережья заботятся и днём, и в Сумерки.

Все оценили. И я оценила.

Если мессиры из Совета и не решались, то газетёры, услышав позволение государыни, просто сорвались с цепи. Они бы кинулись ко мне, если бы позволял этикет.

– Леди Карла, – выдал тот, что был ближе всех, тут же, – а почему вы повсюду появляетесь с механической собачкой?

Тут уж мне захотелось хихикнуть.

– Во-первых, – сказала я, – это НЕ механическая собачка. А во‑вторых, она чует нечисть. Мы государыню охраняем.

Теперь они аплодировали уже мне. А у Виллемины был ужасно самодовольный вид: она предвидела.

Меня засыпали самыми что ни на есть простецовыми вопросами. Нелепыми. Но раз уж мы взялись просвещать народ, я взяла себя в руки и попыталась отвечать терпеливо.

– Ну как это «откуда мы знаем, что нет демонопоклонников»… Нет, поклонники-то, быть может, и есть, – говорила я. – Мало ли дураков. Только с демонами они не общаются. Может, друг другу о них рассказывают, картинки показывают, может, даже играют в обряды – как в театре. Но с настоящими Теми не общаются. Это чувствуется.

– Что значит «как чувствуется»? – вздыхала я. – Ну вот представьте, что случился пожар на пороховых складах. Как это почувствуется? Шарахнет, ага. Вот и мне так шарахнет, если рядом объявится Тот Самый. По всем нервам, по всей душе. Я – как барометр: если будет буря – я почувствую. Но никакой бури нет и не предвидится.

– Ну да, – говорила я. – Труп могу поднять. Только нам это сейчас ни к чему: никто не станет осквернять могилы просто так. Но вообще – как знать, что может понадобиться… я зарекаться не стану. Государь Дольф Междугорский, когда началась война, мёртвую армию поднял… если вдруг какая-то страшная беда грянет… не стану я зарекаться. Мы на страже. Что короне понадобится – то и сделаем. И жизни сограждан сохраним.

– Да, – говорила я. – Вампиры есть. И призраки тоже есть. По ту сторону много всякого есть. Но это дела Сумерек, никого не касаются, кроме Господа. А в храм мы все ходим – правда, наставник Элия? Мы все веруем побольше прочих, потому что… знаем, в общем, что там к чему. Чувствуем.

– А настоящее зло – есть, – сказала я уже под конец. – И вот это вы все, пожалуйста, запишите. Если с вами кто-то заговаривает о каком-то там «древнем знании» и предлагает простой заговор – для любой ерунды, хоть тараканов вывести, – вы знайте: он – злодей. Все чудеса – либо от Господа, либо – ну, сами понимаете, от кого. И если чудеса не от Господа и не по Его воле, то за них надо платить. Мы, некроманты, все это знаем – и все платим, когда приходится. Иногда страшно много платим – если очень надо. Если живых людей спасать надо или сделать что-то выше сил. А когда вам предлагают чудо за просто так – вы имейте в виду: даром ничего не бывает. Вы заплатите куском души. Раз – куском, два – куском… а потом душа начнёт гнить. Я таких много видела. Это много страшнее, чем просто труп, вы знайте.

– И если, – закончила я, – вы найдёте в неожиданном месте свёрток с непонятно чем, то трогать его не надо, а надо звать жандармов и некроманта-эксперта. Потому что такие свёртки оставляют враги – это может быть смертельная порча.

Пока я с ними разговаривала, меня щёлкнули светописцем раз, наверное, пятнадцать. И говорить было ужасно тяжело, и устала я так, будто на мне поле пахали. Но мне показалось, что на нас с Тяпкой совсем по-другому стали смотреть, – и я очень надеялась, что хоть куски какие-то из моей говорильни они примут к сведению.

* * *

За обряд, который детки уже обозвали «возвращение мёртвого моряка», я здорово беспокоилась всё-таки. Мне представлялось, что понадобится ещё разок обратиться к Тем напрямую, как-то не верилось, что обойдётся одними чертежами и кровью. Но Церл на то был и Церл, чтобы разработать идеальную формулу. Он разбирался в чернокнижии, как Ольгер – в алхимии. И я впустила Валора в нашего первого кадавра на молодую луну, всего-то и капнув кровью на восьмиугольную звёздочку с двойным Узлом.

Виллемина была абсолютно права: мне понадобилось, я пожелала – и вот оно.

Норвуд даже несколько разочаровался:

– И демоны не выползли. Хотя, конечно…

Так-то вся наша рабочая команда считала, что «хотя, конечно»: мы устроили пробный обряд в цеху на верфи, чтобы тут и поправить ошибки, если найдутся. И народу присутствовало многовато. Но у меня были свои планы: я хотела ещё посмотреть, как оно пойдёт в присутствии толпы. Валору-то это было нипочём…

Пошло как по маслу.

Валор чуть замешкался сначала. Будто пытался сообразить, как сесть, – но всё-таки сел. Я ему руку подала – и он встал. И моргнул. И вообще – делал такие маленькие осторожные движения, будто проверял, как оно внутри кадавра.

Зрелище было из ряда вон выходящее. Над головой мы с Гленой здорово повозились – и я его будто узнала в лицо. Как-то это кукольное фарфоровое подкрашенное лицо высветилось душой изнутри, в серых стекляшках мысль появилась – я даже не ожидала, хоть с Тяпкой, в общем, случилось то же самое. Волосы мы ему сделали тоже узнаваемые – русые локоны ниже плеч по старинной моде. Он оглянулся, опустил ресницы – и потрясающе выглядело. Валор – и Валор. Тянуло за руку его подержать.

А он руку поднёс к глазам, осторожно сгибал-разгибал кисть.

Клай с большого зеркала снял брезент, которым мы его накрыли, чтобы обряд не сбить. И Валор осторожно пошёл к зеркалу. Не очень уверенно.

И остановился, глядя на себя, держась за края рамы.

Бронзовый, деревянный и каучуковый скелет с красивым и прямо живым фарфоровым лицом. Будь среди нас простецы, чтобы уж совсем простецы, – кто-нибудь обязательно удрал бы с воплями.

Я его тронула за локоть – и он чуть обернулся ко мне. Удивительно.

– Валор, – сказала я, – скажите что-нибудь, пожалуйста. Во-первых, надо органчик проверить, а во‑вторых, я уже в ужасе, что ничего не получилось и вам плохо. По лицу ведь теперь не поймёшь…

– Я улыбаюсь, деточка, – сказал Валор. – Не надо беспокоиться.

С голосом мы не угадали: голос был заметно ниже, чем его настоящий. Но интонация! Я чуть не разревелась прямо здесь и обняла его, не удержалась. Ткнулась головой в рёбра:

– Господи, Валор, это так отважно! Я вами восхищаюсь, горжусь, вы – чудесный.

И он тронул кончиками пальцев мои волосы – я чувствовала, как он осторожничает с каждым движением:

– Ну что же вы, деточка… Всё получилось замечательно, поверьте… даже лучше, чем я думал.

И у всех наших, клянусь Вечностью, отлегло от сердца. Сдержанность у команды как рукой сняло: Тяпка скакала вокруг, всем людям хотелось его коснуться, руки ему трясли, а он говорил:

– Легче, ради Сумерек, мессиры: я не уверен, что так можно и что вы не оторвёте… э… новые пальцы мне, – и я слышала в его голосе знакомую улыбку.

Виллемина в простеньком платьице в клеточку, государыня инкогнито, приподняла вуаль – и я поняла, что она тоже сдерживает слёзы:

– Мессир Валор, позвольте назвать вас героем! Я буду счастлива видеть вас в Малом Совете, ваш опыт бесценен.

И Валор поднёс к фарфоровым губам её руку – обозначил поцелуй:

– Признателен вам всей душой, тёмная государыня. И простите, ваше прекраснейшее величество, чувствую себя несколько неловко. Я никогда не был настолько… э… не одет… в присутствии леди.

До костей, ага. Шуточка как раз в духе Валора.

Мы его одели.

Первым делом – в очень странную штуковину, немного напоминающую корсет, только набитую ватой, послойно. Его новую плоть, так сказать. Кальсоны тоже были такие – с простроченными ватными вставками на ягодицах, бёдрах и икрах. И уже поверх – обычную одежду и сапоги.

И он снова взглянул на себя в зеркало. Уже выглядел на удивление не жутко: как оживший и одухотворившийся манекен или автоматон, что, конечно, тоже не то явление, о котором стоит рассказывать нервным дамам, но всё-таки не живой скелет.

– Скажите, деточка, – сказал Валор мне, – я вправду выгляжу несколько даже элегантно или мне это лишь показалось на радостях?

– Да обалденно вы выглядите, мессир Валор! – радостно заорал Райнор. – В сумерках и при свечах будете смотреться как живой человек.

– А как чувствуете себя? – спросил Клай. – Всё-таки должно быть очень странно, верно?

– Леди и мессиры, я улыбаюсь, – сказал Валор, и мне показалось, что это ужасно мило. – Чувствую себя очень странно, это верно, но позвольте отметить, мэтр Клай: я чувствую себя гораздо более живым, чем прежде. Я покинул Сумерки. Валор, барон Тиховодский из дома Поющих Ив, – не призрак, не утопленник и не вампир. К вашим услугам.

– Более живым, но не совсем живым, не так ли? – уточнила Вильма.

– Если ваше предобрейшее величество отмечает отсутствие у меня дыхания, – поклонился Валор, – то это мало беспокоит меня. Я ведь давно мёртв, я, признаться, давно отвык от него. Чувства зрения, слуха и обоняния почти не изменились: я осознаю, что вижу не стеклянными глазами, а слышу не фарфоровыми ушами, но по-прежнему – как бестелесная душа. Зато заметно и, право слово, восхитительно изменилось осязание и… э… право, не знаю, как назвать это чувство. Скажем, ощущение тела. Я не движу его, как когда-то мог бы двигать эти кости, – я двигаюсь в нём. Очевидно, прекраснейшая государыня, для живого человека это прискорбная иллюзия жизни, но для меня – наслаждение. Ощущаю себя. Ноги. Спину. Пальцы. Ощущаю и осознаю их движение. Их прикосновение к предметам – их реальное прикосновение к реальным предметам… Будь я поэтом, ваше прекрасное величество, – полагаю, объяснил бы лучше.

– А тело? – спросила я. – Вам удобно?

– Вы спрашиваете, по мерке ли пришлось, деточка? – спросил Валор, и я отчётливо услышала улыбку в голосе. Голос изрядно заменял выражение лица. – Лучше всего – руки и ноги. Пальцы. Это прекрасно. Локти и колени. Но я ощущаю некоторую скованность в плечах и вот здесь… э… лопатки? Ключицы? Спина сгибается не так легко, как я ожидал, но я уже не молод, – и я снова услышала улыбку. Валор коснулся пальцами фарфоровой маски. – Лицо… словно одеревенело, – он стукнул пальцем по скуле. – Но я наслаждаюсь движениями век и глаз. Мне представляется, что глазные яблоки когда-то двигались свободнее, но сейчас и эта свобода – чуть влево, чуть вправо – кажется мне восхитительной. И рот, челюсть. Мне кажется, что я говорю словно при жизни, хоть это и иллюзия. Я ощущаю, как в груди и гортани вибрирует этот механизм, ваш органчик, деточка, и эта вибрация напоминает мне слегка и дыхание, и сердцебиение. Это чрезвычайно приятно.

– Мы с вами, прекрасный мессир, завтра, на досуге, спинку посмотрим, – сказал мэтр Фогель. – И лопатки. Я вот только боюсь, не станет ли вам больно, если начну разбирать ваши кости.

Валор сдвинул манжету и протянул Фогелю руку. Фогель понял, взял его за запястье и чуть сдвинул шарнир: на пару миллиметров вперёд и назад.

– Нет, – сказал Валор. – Боли я не чувствую. Но ощущение… э… не очень приятное. То нервное ощущение, когда… хрустнешь пальцами, скажем… С другой стороны, дорогой мэтр Фогель, это ощущение тела, плоти, в какой-то мере – ощущение живого. Я его легко перенесу. В конце концов, ведь вы же вставляли органчик в милую собаку леди Карлы – и Тяпе это не повредило.

Я им любовалась. Мой Валор. Я забрала его у Сумерек – и радовалась как дурочка. В детстве мне так хотелось, чтобы Валор был живым, – и вот оно, почти.

В нашем лучшем из миров даже это может быть настоящим подарком. Почти – много-много лучше, чем никак.

А Валор поднял палец, предлагая всем послушать. Его кисти были так же хороши, как и у Райнора, а двигались даже лучше, – но я всё равно подумала, что недурно было бы предложить ему носить перчатки: иллюзия будет полнее.

– Между прочим, леди и мессиры, – сказал Валор, – я по-прежнему некромант. Я даже больше некромант, чем в Сумерках. Тогда я был вполне неприкаянным духом и дурным вампиром, Дар казался лишь памятью… а вот сейчас я его чувствую, – он положил руку на грудь, прислушиваясь к себе. – Я его помню… этот жар… – и взглянул на нас с Вильмой. – Кажется, я могу быть более полезен, чем мне представлялось раньше.

– Вы были полезны и в Сумерках, Валор, – вдруг услышала я голос адмирала Олгрена прямо под ухом. Силой вампира меня окатило внезапно, как лунной волной.

– Олгрен! – рявкнула я. – Да когда ж ты начнёшь вести себя учтиво, вампир! Подкрадываешься, как кошка!

Он поклонился, глядя на меня, но физиономия у него была совершенно хамская. Князь Сумерек, как подумаешь! Адмирал! Аристократизма – как на селёдке перламутра.

– Мы боялись помешать, тёмная леди, – сказал вампир тоном, который сам считал любезным. – А лично я даже рассчитывал на некоторую вашу признательность. Валор ведь покинул Сумерки и больше не греет нас.

– Хочешь вернуться в мир людей, пиратюга? – спросила я с ласковой улыбкой к большому удовольствию окружающих живых.

– Да Боже меня упаси! – ухмыльнулся Олгрен. – Не утруждайтесь, ради Сумерек, тёмная леди: мне и так прекрасно. Мне лишь хотелось удостовериться, что с моим другом Валором всё в порядке. А несчастных морячков он вам представит сам, раз уж Дар вернулся к нему в полной мере.

– То есть, – сказала я, – вы уже нашли духов, которые хотят вернуться? Вы и Валор?

– Всё же больше искал я, деточка, – сказал Валор. Он так и стоял рядом со мной, и мне казалось, что от него исходит тепло, как от живого. Грел его Дар, видимо. – Старые духи, которых ничто уже не связывает с миром, больше хотят покоя, но те, кто погиб недавно, полны надежд… и я рад буду сообщить им, что их надежды оправдываются.

– Должен признаться, Валор выглядит лучше, чем я ожидал, – сказал Олгрен. – Мне знакомы все эти некромантские ухищрения. Мой отец в Сумерках рассказывал, как выглядела жена Церла… и я тогда думал: как же несчастная королева должна была любить и насколько верно она следовала клятве, чтобы как-то существовать внутри разлагающихся тел! Трудно одобрить чернокнижие с такой точки зрения. Жесток государь был… даже со своей женщиной.

Мэтр Фогель, с любопытством рассматривающий вампира, степенно возразил:

– Ну вот ещё, мессир ночной Князь! Сейчас у нас не мрачные века, благодарение Вседержителю. Нынче всем движет наука, прогресс, как говорят. А мы, рабочие люди, этот прогресс видим так: чтобы даже из зла сделать добро. Глядишь, мессира Валора Господь простит – а до того он и себе, и добрым людям поможет.

– Хорошо сказал, старик, – кивнул Олгрен. Даже без скептической ухмылки.

* * *

А между тем на Валора у Виллемины, оказывается, были даже более изощрённые планы, чем я думала. Потому что именно после возвращения – или воплощения? – Валора она весело мне сказала:

– А как ты думаешь, дорогая Карла, не сделать ли нам ещё одну любезность газетёрам? Ты же видишь: столичная пресса никак не может успокоиться после того Большого Совета.

И положила передо мной целую пачку газет. От передовиц у меня дух захватило: «Некроманты на страже Прибережья», «Леди Карла из дома Полуночного Костра, некромант-эксперт, уверяет: силы ада не угрожают столице», «Воины в Сумерках: некроманты государыни дают отпор нечисти»…

– Ничего себе, – сказала я. – Ещё полгода назад мы были вообще вне закона.

– Это что! – рассмеялась Вильма. – Взгляни сюда!

Газетка называлась «Благие вести» – сплошные душеспасительные статейки и полемика о том, прилично ли молодым людям свистеть вслед незнакомой барышне, или их Бог накажет. А передовица поражала воображение: «Размышления Иерарха Прибережного Агриэла о некромантии». Я села с газетой на диван: меня просто ноги не держали. У меня даже прочесть по порядку не получалось. Взгляд сам собой скакал по строчкам, выхватывая самые яркие фразы: «С искренней печалью глядя на нынешний свет, что пытается в речах опираться на Писание, никогда не заглядывая в него, а вспоминая лишь слышанные в детстве поучения отцов-наставников, храмовые песнопения и простонародные прибаутки, желал бы я порассуждать о добре и зле в нашем новом времени… И ещё напомню, что ад не способен к творению. Если мы видим результат творения, пусть даже и странный для наших глаз, должно помнить: се не тварь, извергнутая адом, се дитя Божье, ибо верить в творческие силы ада – ересь… Таким образом, мы видим, что Дар дитя человеческое получает по воле Небес, а клеймо тьмы – знак ада, что пытается всё опорочить и обратить в свою пользу. Удастся ли Тем Самым силам повернуть сию отмеченную душу ко злу – большой вопрос: любая душа инстинктивно тяготеет к Истине… Раскаяния Господь ждёт, озирая деяния, но не данное отроду… Обернуть оружие ада против его посланцев – не грех, а добродетель… Святой Орден издавна принимает заблудших, и падших, и отягощённых грехом, и отмеченных тёмными печатями, если они сумеют благими делами и помыслами вернуть души свои к свету…»

Я осторожно положила газету и посмотрела на Виллемину. Она очень лихо улыбнулась:

– Я же говорила, что он хороший.

– Но где он этого набрался? – спросила я. – Вот этого… феерически прогрессивного?

– Я же с ним беседовала, – сказала Вильма. – Перед коронацией. Мы проговорили несколько часов. А что, думаешь, почему он тебя благословил с такой милой улыбкой, хоть ты и забыла муфту?

– Я перед коронацией просто с ног сбилась, – сказала я. – Это правда. Я даже не удивилась особенно. А вот деточки уверены, что дедушка Иерарх ни о чём не догадался: ну, они были такие чистенькие, беленькие и благостные… особенно Ларс – пушистенький такой котёночек.

Виллемина откровенно развлекалась:

– Ага, беленький котёночек с красными глазками! Во времена наших бабушек, даже матерей – от него шарахались бы в сумерках.

– Ну, – возразила я, – в сумерках у него глазки светятся, но тогда же было совсем светло, даже солнце проглядывало в честь твоей коронации.

– А между тем это очаровательное дитя очень встревожило его святейшество, – сказала Виллемина. – Его святейшество сказал мне, что его сердце болит, когда он видит столь юное создание со столь явной печатью Тех.

– Ты была права, – сказала я. – Впрямь хороший, иначе не болел бы сердцем, а велел бы сразу в каземат, в серебро, на костёр… как у них там принято…

– Знаешь, дорогая, – сказала Вильма, – мне очень жаль, что ты тогда не участвовала в беседе. Его святейшество рассказал мне много потрясающе интересного, такого, что Святой Орден не покажет широкой публике никогда и ни за что. Об алхимиках и чернокнижниках в ветви Сердца Мира и Святой Розы, например. И о том, какими методами порой делают карьеру преподобные наставники высших рангов. Крайне занимательно. И я уверена, что он коснулся этой темы лишь самым краешком, просто для того, чтобы дать понять, как доверяет мне. Дал. Я поняла, что мы с его святейшеством – союзники.

– Ох ты ж, ничего себе! – выдохнула я. – Вот прямо чернокнижники?

– Незадолго до раскола, – сказала Виллемина, – двух преподобных тихонечко «ушли» в провинциальный монастырь – в поисках благочестивого уединения, само собой. Потому что они очень квалифицированно навели адских гончих на одного учёного бедолагу с претензиями на сан.

– Хороши делишки в Святом Ордене! – фыркнула я.

– Как говорит наставник Лейф, нежить любит прятаться в тени храмовых стен, – кивнула Виллемина. – Но давай вернёмся к нашим делам. Его святейшество демонстративно одобрил наши дела – во всяком случае, не осудил. Поэтому сейчас самое время – дожать общественное мнение.

– Ладно, – вздохнула я. – Ты меня убедила. Буду дожимать.

– Чудесно! – обрадовалась Виллемина. – Надо будет сообщить Броуку, что мы позволяем встречу газетёрам… а ты предупреди Валора, что ему тоже хорошо бы там быть.

Я поперхнулась:

– Господи, Вильма, что ты подмешиваешь в молоко? Ольгеров эликсир? Ты ведь бредишь, дорогая! Как мы покажем Валора этим акулам? Они же и меня сожрут вместе с ним!

– Конечно, покажем, – улыбнулась Виллемина. – Потому что Валор умён, добр и очень элегантен, у него дивные, немного старомодные манеры, он даже сюртук носит, как камзол эпохи Эрвина Длинноносого. А ещё потому, что он на диво непринуждённо себя ведёт внутри искусственного тела.

– Леди Друзелла! – заорала я. – Пожалуйста, позовите Валора!

– Надо было позвонить, – хихикнула Виллемина. – Друзелла в соседнем покое, а не на восточном побережье.

– Это быстрее, – мрачно сказала я. – Я вот сейчас у Валора спрошу, что он думает об этой авантюре.

– Мудро, – согласилась Вильма. – Всё равно с ним тоже надо побеседовать.

Валор, конечно, и впрямь был очень элегантен. Он даже в Сумерках не выглядел таким изысканным – а тут дорвался. На нём всё блестело, не знаю, как у него это получалось. Может, дело в том, что он наслаждался одеждой – тем, что её можно сменить, тем, что её можно надушить пачулями, сандалом или даже иланг-илангом, тем, что она дополняет иллюзию живого тела… Я с детства привыкла к его мокрому истлевшему камзолу, кружевам, превратившимся в водоросли, – а он-то, оказывается, был убеждённым франтом, мой Валор…

Он поселился в наших казематах, забрал себе пару камер. Заявил, что ему доставляет удовольствие это место, что приятно, когда лаборатория под боком, что ему не нужна спальня, но нужны гардеробная, кабинет и библиотека. Гардеробная, ага. Место, где он занимался бы улучшением иллюзии. Он подолгу и с наслаждением смотрел на себя в зеркало – и ухитрился сделать себя более живым, чем это получилось у нас.

И пришёл он как вельможа эпохи Эрвина, даром что в сюртуке. И ведь кого угодно такие локоны сделали бы женственным и забавным – но не Валора, шло ему. И одеколон у него был роскошный, и галстук он завязывал каким-то особо изящным узлом, и перчатки завёл – потрясающе был хорош. И кланялся здорово – современные мужчины так не умеют.

– Очень рада вас видеть, мессир Валор, – сказала Виллемина. – Надеюсь, мы не оторвали вас от важных дел?

– Что вы, прекраснейшая государыня, – сказал Валор. – Важные дела начинаются после заката, когда дети возвращаются из патруля. Сегодня прекрасный мессир Гунтар рассказывает о методах Дольфа Междугорского – и мне так же интересно будет послушать, как и детям. Завтра я рассказываю о защитных знаках, а после нам всем удалось убедить мессира Ольгера рассказать детям об основах практической алхимии.

– Мне кажется, что начало Университету Некромантии уже положено, – улыбнулась Виллемина. – Значит, завтра вы будете заняты только после шести часов пополудни, а утро у вас свободно?

– Если бы я не боялся перепугать подданных вашего прекрасного величества, – сказал Валор, – то отправился бы прогуляться по набережной. Но, поскольку такая перспектива пугает меня, я останусь во Дворце – и буду безусловно свободен.

Виллемина чуть нахмурилась:

– Мессир Валор, так не должно быть! Я хочу сказать: вас не должны бояться. Вы не должны сидеть взаперти, как какой-нибудь арестант. И ещё: моряки, которых мы с вами собираемся вернуть в мир живых, ведь тоже не должны пугать людей, верно? Представляете, как им будет тяжело и печально, если они вернутся, а их не примут родные и друзья? Вы ведь сами сказали: на службу хотят пойти именно те из них, кто погиб совсем недавно. А если у кого-то из них осталась жена? Старенькая мама? Разве мы сможем их удержать, когда они захотят увидеть родных?

– Ну да, – сказала я. – Жена в истерике, мамаша в обмороке, дети орут…

Валор печально кивнул:

– Скорее всего. Вы обе правы, дорогие леди.

– Нет, – твёрдо сказала Виллемина. – Так не должно быть. Мы должны объяснить людям, что это будет совсем не похоже на поднятые на кладбище и разгуливающие по городу трупы. Что это будет не ужас и не зло. И лучше всего будет, если вы тоже примете участие в объяснениях, дорогой Валор.

– Авантюра, – сказала я мрачно. – Вот авантюра.

– Деточка, – сказал Валор, и я услышала в его голосе улыбку, – государыня права. Надо попробовать – и я сам объясню. Мне кажется, мне лучше поверят.

Я не верила ни на грош. У меня живот болел от ужаса перед этой встречей с репортёрами, будь они неладны. Тем более что в свежих газетах появились скверные новости из-за границы.

Вечерние газеты сообщали из Девятиозерья, что демонопоклонники совсем распоясались – и кошмарная нечисть чуть ли не бегает по улицам столицы. Что сгорел знаменитый древний храм Святой Розы и Блаженной Хольсы, а в огне плясали и хохотали кошмарные тени. Хуже того: что посреди бела дня рухнул купол в Пассаже и раздавил людей, которые пришли за покупками, а по развалинам скакали бестелесные твари, похожие на карликов из чёрного дыма. Говорили о проломе в мостовой, под которым клубился багровый туман, – и пролом закрылся сам собой. Король Тиан написал письмо Иерарху Святой Земли с просьбой о помощи.

– Вот так и ведётся современная война? – сказал Раш, складывая газеты в пачку. Руки у него довольно заметно дрожали, и, положив газеты, он тут же схватился за свой блокнот. – Это ведь не репортёрская блажь, мои личные источники подтверждают… Это новые методы, государыня, не так ли? Именно их вы имели в виду?

– Да, дорогой мессир Раш, – сказала Виллемина. – Именно этого мы пытаемся избежать – ужаса перед неведомым. Вот что бывает, когда у государства нет специалистов, способных справиться с чернокнижниками. Диверсии с помощью адских гончих – или других адских тварей.

– Маленький Жейнар – истинное сокровище, – вдруг сказал Раш и даже чуть улыбнулся. – Все мои домашние его обожают. Он не по возрасту серьёзен, отважен – и мне кажется, что такие ребята, когда вырастут, станут несокрушимой стеной на пути зла. Они и сейчас уже такие.

– Только скажите жене, мессир, – сказала я, – чтобы она не угощала его конфетами, райскими яблочками и цукатами в таком количестве. У него всегда полны карманы сластей, все наши младшие некроманты жуют: сперва хватаются за артефакты, в которых Бог знает какое зло, а потом конфету в рот…

Раш улыбнулся заметнее:

– Ну что же мы ещё можем предложить юноше, который не пьёт вина? Но я понял вас, дорогая леди Карла. Я велю жене присылать сладости сюда, чтобы дети могли лакомиться в свободное время, чистыми руками.

– Я вообще удивилась, узнав, что Жейнар вас защищает, – сказала я. – Вы переиграли?

– Ален совершенно незаменим, – сказал Броук. – Вместо патруля мы теперь используем пожарные вышки и колокольню храма Путеводной Звезды и Благих Вод. Ален смотрит на город сверху. Вы же знаете, дамы-господа, какое удивительное у него зрение. Он видит место, где находится артефакт, за несколько миль. Так что никаких адских гончих в столице не предвидится.

– Тогда вы правы, – сказала я. – Только берегите парня как зеницу ока. Ален – это подарок Судьбы, он уникален, таких больше нет вообще. Там же, наверное, холодно, на верхотуре?

– Не беспокойтесь, леди Карла, – сказал Броук. – Мои люди вооружены и тепло одеты, а к Алену все жандармы относятся как к сыну.

– Леди Карла, – вдруг сказал Раш, – а отчего вы не представите нам мессира Валора?

Ну вот, началось, подумала я. Детки разболтали. Никому-никому нельзя, но Броук им – как отец, а Раш – правитель, от него вообще не должно быть секретов.

– Ладно, – сказала я. – Устроим репетицию. Как раз детки закончили учиться – и он, я думаю, освободился уже.

Валор пришёл, такой блистательный, что Виллемина захлопала в ладоши. Позднее время позволило ему примерить фрак, а локоны он, по забавной моде времён Эрвина, связал на затылке чёрным атласным бантом. И поклонился, как древний вельможа, – а руки мессирам миродержцам пожал, как наш современник.

Снял перчатку. Испытание для мессиров. Впрочем, они прошли его с честью, только Броук задержал руку Валора в своей: не удержался, стал рассматривать, как устроено. И Валор великодушно отдал ему ладонь для опытов.

Вопросами его забросали – куда там газетёрам! Метод Церла – ужас, кошмар, бесчеловечность, ведь душе внутри такой машины должно быть тяжело, правда? Дышать, есть, целовать женщин – всё это невозможно ведь?

– Прекраснейшие мессиры, – говорил Валор, и улыбку в его голосе, судя по всему, слышали все присутствующие, а не только я, – я ведь умер чуть менее ста лет назад! И эти сто лет были не слишком приятным времяпрепровождением для моей грешной души. Что такое дышать – я уже начал забывать, еда доставляет мне малое удовольствие своим запахом, который я обоняю, а поцеловать руку прекраснейшей государыне или моей возлюбленной воспитаннице я уж ухитрюсь и так. Я воплощаю собой чисто духовную любовь к дамам.

В общем, очень любезен с ними был, пошутил – и они совсем перестали стесняться. Уселись в кресла, Раш ещё и блокнотик свой открыл, – и начали у моего Валора выяснять всё, что только возможно. Смертен ли он теперь? Ну а как иначе-то, честное слово! Все смертны. А может ли он в случае какой-никакой беды оставить этого кадавра и войти в другого? Ну как так, Броук, ведь вы-то сами небось не можете, а у Валора явную ерунду спрашиваете!

Хорошо, что Валор был намного терпеливее меня.

– Я хочу, чтобы вы хорошо это поняли, мессиры, – сказал он. – Моя душа привязана к этому искусственному телу Узлом, который завязала леди Карла и заплатила за это. Не сам я сюда вселился, как мелкая нежить в одержимого. Меня сюда вселили. И у меня внутри кадавра примерно такие же права, как у вас – внутри Господом вам данной плоти. Возможностей меньше, потому что плоть – искусственная, наподобие, как говорит леди Карла, деревянной ноги для калеки: ковылять можно, танцевать уже очень непросто. Но права – такие же: я живу внутри, пока цела плоть. И покину её, когда она разрушится, как любая душа покидает тело. Я не бессмертен, мессиры, я просто на удивление счастливый призрак, которому с лёгкой руки леди Карлы и с позволения Господа досталась ещё крохотная капелька жизни, не слишком полной, но лично для меня невероятно ценной.

– И с моряками будет так же? – спросил Раш.

– Да, – сказал Валор. – И с моряками будет так. Драгоценная моя воспитанница купила эту возможность у ада и заплатила куском своего возможного счастья – судьбы-то как минимум. И моряки тоже получат по капле жизни, не слишком полной, но тоже невероятно ценной – потому что те, для кого такая жизнь не ценна, просто не пойдут на призыв, а отправятся к престолу Всевышнего.

– Что меня всегда удивляло, – заметил Броук, – так это на диво истовая вера у некромантов.

– Это не вера, мессир Броук, – сказал Валор. – Вы – веруете. Мы – знаем. Очевидно поэтому многие из нас сознательно избегают творить зло: мы хорошо понимаем, чем это грозит. И, право, жаль бывает, что это тяжело объяснить людям, лишённым Дара.

– Вы были некромантом при жизни – и в этом искусственном теле остались некромантом, барон? – спросил Раш.

– Да, – сказал Валор. – Дар вернулся в полной мере, поэтому я на службе у короны. Надеюсь быть полезен всем, потому что… э… обладаю достаточным опытом… своеобразным. В нашей, как это нынче говорится, команде нет медиумов, а мне особенно хорошо удаётся общение с духами, мессиры. Я понимаю их как товарищей по несчастью.

– Я всё же, с вашего позволения, леди, хотел бы уточнить одну вещь, – сказал Раш. – Вот, простите, барон, вдруг вы оказываетесь в месте, куда злодеи подложили бомбу. И ваше искусственное тело разорвано осколками. Есть ли какой-нибудь обряд или приём, который позволил бы переместить вас в новую оболочку из разбитой?

Мы с Валором задумались.

– Предположу, что многое тут зависит от Божьей воли, – сказала Виллемина. – Я не слишком хорошо в этом разбираюсь, но… мне представляется, что душа мессира Валора в таком случае может быть и немедленно призвана в чертоги Всевышнего, и остаться внутри разбитых останков на какое-то время…

– Да, точно! – сказала я. – И если останется внутри – я её перемещу. Церл так делал. Если хватит времени, если новая оболочка будет под рукой, если будет возможность немедленно провести обряд. Но мне кажется, что это уже будет просто фантастическое везение.

– А если моряки внутри искусственных тел окажутся на корабле, который пойдёт ко дну? – спросил Броук. – Всё? Они погибнут вместе с живыми людьми?

– Знаете что, мессиры! – не выдержала я. – Я не умею делать людей бессмертными. И воскрешать мертвецов не умею, так, как говорится в писании: «облек кости плотью, заставил струиться кровь и вернул в тело душу». Я могу на некоторое время, мы абсолютно не знаем на какое, удержать душу в искусственном теле. Мне барон Валор – как второй отец. Если бы у меня была минимальная возможность его воскресить или сделать вообще бессмертным – я бы ни на секунду не задумывалась. Но я, вот досада, не божество, а некромантка. И морячков я не сделаю бессмертными, хоть мне их и очень жаль.

– А любой некромант может провести такой обряд? – спросил Раш.

– Не знаю, – сказала я. – Не уверена.

– Я – точно не смогу, мессиры, – сказал Валор. – Мне просто нечем за него заплатить, моя жизнь зависит от милости леди Карлы, судьба – под вопросом. Разве что – спасением души… но… э… я предпочту умереть.

– Леди Карле удалось обмануть ад так же лихо, как в незапамятные времена это сделал Церл, – сказала Виллемина. – Но выйдет ли такой фокус ещё раз – кто знает. И уж совершенно неизвестно, какую плату ад потребует с того, кто рискнёт его повторить. Поэтому вся наша безумная затея с мёртвыми моряками – целиком и полностью на леди Карле. Она не просто леди-адъютант, но и леди-маршал для тех, кто сражается и ещё будет сражаться во тьме.

В общем, мы засиделись за полночь. И, как ни странно, эта долгая болтовня меня успокоила: я, по крайней мере, поняла, что надо будет говорить репортёрам. А Валор вообще вёл себя с нашими мессирами миродержцами как свой – а они определённо этому способствовали. Мало того: Раш вдруг принялся расспрашивать о налоговой системе во времена Эрвина – и оказалось, что Валор неплохо это помнит.

– Бедный барон! – сказал тогда Броук, смеясь. – Репортёры пронюхают – и историки, хроникёры и писатели будут вокруг вас роем виться, расспрашивать о тех временах. Шутка ли: очевидец! Даже если невзначай запамятуете и перепутаете какую-нибудь мелочь – всё равно будете стократно точнее, чем наши исторические романисты.

А я подумала, что при случае и это скажу. Уж очень забавно и мирно звучит.

* * *

В общем, на утреннее сборище акул пера мы с Валором пришли уже во всеоружии. Друзелла и Виллемина меня ещё нарядили в голубое платье и шляпку с незабудками, видимо, чтобы я смотрелась уж совсем безобидно. Вильма поймала Тяпку и повязала ей на ошейник атласный голубой бантик. Девочка-припевочка из предместий и её собачка. Я смотрела на себя в зеркало и хихикала: кто же в столице сейчас носит такое. Но, как ни странно, рядом с Валором в моднющем тёмно-синем сюртуке и со старомодным бантом на затылке оказалось, что я смотрюсь вполне сносно: мы с ним были как пришельцы из прекрасного прошлого.

И вообще – это же было ради Валора затеяно. А его мы с Тяпкой оттенили наилучшим манером. А ещё внезапно пришли послушать маршал Лиэр и адмирал Годрик, которого я до этого дня и видела-то лишь пару раз. Лиэр-то был спокоен как удав, он, похоже, уже привык и смирился, зато Годрик, хоть и сделал непреклонный вид, заметно любопытствовал не меньше журналистов.

Ему недавно объяснили. А с Валором он успел только перекинуться десятком фраз.

Увидев Валора, репортёры и обо мне позабыли. День стоял солнечный, рассмотрели его сразу, наилучшим образом – так вот с него и начали. И нам с ним пришлось всё объяснять с самого начала.

Про морячков, которые ждут полнолуния, – и мы тоже ждём полнолуния. И про то, что мы научились делать вот такие вот штуки: протезы для неприкаянных душ. И про то, что мы постараемся сделать так, чтобы среди наших людей неприкаянных душ больше не было: где не сможет Святой Орден, там сможем мы, а куда не дотянемся мы – сделает Святой Орден. Ну так Иерарх Прибережный же как раз писал в газету об этом самом.

Про адских тварей, от которых мы все собираемся защищать Прибережье. Вот-вот, мессир Валор – тоже некромант, вдобавок спирит, вдобавок у него особый опыт. Он – на королевской службе и тоже на страже покоя наших мирных подданных. Нет, дышать, пить, есть и целоваться человек в искусственном теле не сможет, а вот другое, человеческое – сможет: живая душа. Любить может. Быть преданным может, быть храбрым может. Абсолютно всё помнит.

Нет, вообще любого умершего так переместить нельзя. Потому что вообще-то практически все души сразу покидают юдоль – кто в рай, кто в ад. Можно только неприкаянного, но не такого грешника, что совсем кошмар, – потому что ещё его грехов моей и без того грешной душе не хватало. Поэтому вашу матушку, мэтр, нам страшно жаль, вам мы всей душой сочувствуем, но тут уж ничем не поможешь: она уже в раю, скорее всего.

Да, моя собачка Тяпка – тоже с душой. С собачьей, конечно.

Нет, мы не ставили опыты на собаках. Просто так вышло. Ну вот, хорошо вышло. Повезло нам.

И репортёры дорвались. Самые храбрые гладили и трогали Тяпку, которая нервно позёвывала, прижимала уши, но виляла хвостом – показывала, что она очень хорошая собака. И деликатно взяла у кого-то из газетёров кусочек сахара, потому что отказываться невежливо, – а потом сунула его мне в ладонь, вызвав у них всех приступ невероятного умиления. А сообразив, что Тяпка – существо не более опасное, чем любая хорошо воспитанная златолесская борзая, газетёры обнаглели настолько, что жали руки Валору, уговорили его снять перчатку – и делали светописные картинки. Запечатлели нас с Валором, и Тяпку, которая служит, протянув лапки, и Валора, которому Тяпка даёт «здрасьте», и адмирала с маршалом, которые изображали нашу доблестную армию и наш бесстрашный флот.

Под конец я ещё раз всем напомнила про заговоры, артефакты, тетрадки и всю эту нечисть. Чтобы они ещё разочек прошлись по этой теме: видите, что творится в Девятиозерье? Гады не прочь устроить то же самое и у нас. Мы на страже день и ночь – но ждём, что бдительные граждане помогут.

А они внезапно подняли вопрос о всяких шептуньях и лекарках. Старых ведьмах, которые живут в любом городском предместье, помогают со сложными родами, заговаривают зубы и младенческий крик, отваживают пьянчуг от выпивки – но, конечно, ни алхимии, ни медицине не обучались. Их, в общем, обычно никто не трогал – а сейчас, значит, к ногтю? Бабки – тоже враги, выходит?

– Это хорошо, – сказала я, – что вы о них заговорили. Да, о бабках мы должны знать. Идеальный случай – чтобы такие бабки сами сходили в жандармерию. Мы никого на костёр не потащим, только убедимся, что они не знаются с адом. Сами видите, какое тревожное время, – лучше перестраховаться.

Они все записывали, и это было невероятно благостно и лепо. Я смотрела на репортёров и думала: здорово же люди Броука их перешерстили! Сплошь ведь славные ребята! Спокойные такие, деловые, любезные. Вопросы – сплошь по делу. Любопытные – так это им положено по профессии. Но ведь никто же не машет руками и не вопит: «А-а! Нечистая сила!»

Наверняка так ведут себя не все и не везде. И вот тут я поняла, что имела в виду Вильма, говоря о расползшихся змеях. Мне бы тоже хотелось посмотреть на тех, кто шипит.

Только нас с Валором от них основательно охраняли.

Репортёры разошлись к полудню. Мы с Валором просматривали утренние газеты, обсуждая, как всё прошло, когда в маленькую гостиную, где мы ждали Вильму, быстро вошёл – не сказать бы вбежал – Норис.

Белый, как гипсовый.

– Леди Карла, – сказал он, – срочно. Был взрыв в доме у Раша.

От ужаса я на секунду превратилась в ком горячей ваты – но тут же себя мысленно пнула:

– У вас там карета? А, мотор. Едем.

Уже в моторе, застёгивая пуговицы на шубе и пытаясь привести в порядок мысли, я спросила Нориса:

– Раш жив?

– Я там не был, – сказал Норис. – А посыльный не знал. Сказал, что грохнуло сильно, часть здания рухнула, но без подробностей. Там должен быть и Жейнар – и я не понимаю, леди: как так-то?

– Я пока тоже не понимаю, – сказала я. – Я в ужасе просто.

– Прошу прощения, – сказал Валор, – не вижу ничего непонятного. Среди нас нет ясновидящих. А злодеи использовали не артефакт, а бомбу. Обыкновенную бомбу. Кто-то очень неглупый понял, что от ада мы всерьёз защищены.

– Вам не холодно, мессир Валор? – спросил Норис невпопад.

– Я ощущаю холод, – сказал Валор, который так и выскочил к мотору в своём шикарном сюртуке. – Но уверяю вас, дорогой Норис, я не простужусь.

А Тяпка жалась к моим ногам, будто она-то сильно замёрзла. На самом деле – боялась: ей, наверное, передавалось наше настроение.

Около особняка Раша толпилось столько народу, что водителю мотора пришлось несколько раз дать гудок. Зевак оттеснили жандармы, оцепившие место взрыва: рвануло во флигеле, выходящем прямо на улицу, – и груда щебня, покорёженные балки, пыль, осевшая на снег, выглядели как кусок дикого кошмара. Я в жизни не видела, чтобы так – с человеческим жильём. Почему-то меня до боли поразила каменная голова русалочки, лежавшая в растоптанном снегу, – вторая русалочка, держащая разбитый фонарь, каким-то чудом уцелела в нише на остатке стены. Дар внутри меня встал стеной огня: очень много очень грязной, тяжёлой и страшной смерти. Невероятно, непривычно много грязной и страшной смерти.

У входа в особняк стояли карета лейб-медика и мотор Королевской Медицинской Академии с древней эмблемой лекарей, тройным листком живи-травы в белом круге. В грязном и пыльном снегу лежало чьё-то тело, прикрытое окровавленной шинелью до сапог, а над ним стоял живой Раш.

Мне показалось, что он совсем седой, седой как лунь, – но его просто пыль засыпала с головы до ног. Его палевый сюртук спереди почернел от крови, белое, дико спокойное лицо покрывали кляксы крови, кровь капала с опущенной ладони.

Я побежала к нему, отпихнула кого-то с дороги, схватила его за руки – он смотрел на меня совершенно чёрными глазами, зрачки у него расширились, как от сильной боли.

– Господи, Раш, живы вы, – выдохнула я. – Слава Творцу! Куда вы ранены?

– Цел я, леди, – сказал он медленно. – Не ранен. Это не моя кровь. Помогал… медикам. Хорошо, что вы приехали. Я… ждал. Очевидно… надо войти в дом, да?

– Вам надо отдохнуть, герцог, – сказал Валор, подходя. – Вас оглушило.

– Я в порядке, – сказал Раш так же тихо и медленно. – Жейнар умирает. Дочь… ей только шестнадцать… а ноги нет. Кость торчит. Девочка. Ещё девочка. Ещё дети.

Из его глаза вытекла слеза, окрасилась кровью, как у вампира, и скользнула по лицу, по-прежнему дико спокойному. Норис сунул мне чью-то жандармскую форменную шинель, мы с Валором укрыли ею Раша и пошли вместе с ним к парадному подъезду.

Подъезд был совершенно цел, швейцарская и холл – тоже. Из холла вела наверх лестница, украшенная южными растениями, – и я услышала, как там, наверху, кричит девушка. Анфилада первого этажа заканчивалась грудой обломков.

– Норис, – сказала я, – пошлите за Ольгером. Он гениальный алхимик, может, что-то посоветует медикам. А где Жейнар, мессир Раш?

– Там, – сказал Раш, показав кивком и взглядом. – Там, наверху, тепло… а здесь холодно очень, – и вдруг повалился на руки Валору.

– Шок, – сказал Валор. – Идите, идите, деточка, я ему помогу. Он в относительном порядке.

Я кивнула ему и побежала по лестнице на второй этаж.

Там было совсем не похоже на особняк правителя: там был импровизированный госпиталь. В высоком светлом зале на полу лежали перины, матрасы, – видимо, их собрали со всего дома, – а на них окровавленные и обожжённые люди, которых мне показалось слишком много. Кто-то лежал в забытьи, с кем-то возились медики, пахло порохом, горелым деревом и мясом, кровью, карболкой и хлороформом. Я искала глазами Жейнара – но это всё были взрослые люди. Здесь было до странности тихо, только некоторые из раненых глухо стонали.

– А дети? – спросила я у медика, отмывавшего в тазу с водой окровавленные руки.

– Дальше, – сказал он. – Здесь те, кого выбросило и мы из-под камней вытащили. Рвануло в приёмной герцога, а там много народу было. Тут – счастливчики, остальных разорвало на части.

Я побежала дальше.

Нашла детей в гостиной.

На кушетке лежала девушка. У неё были такие же тяжёлые вороные волосы, как у Раша, и такое же белое лицо, как у него сейчас. Она изо всех сил держалась за руки заплаканной дамы в домашнем сером платье и кусала губы – это она кричала. Её окровавленное розовое платье было задрано, мокрые от крови остатки белья валялись на полу, одну её ногу два медика укладывали в пропитанные гипсом бинты, а второй почти не было – только мешанина костей и кровавых клочьев. Мессир Сейл что-то делал в этой кровавой каше блестящим инструментом, похожим на ножницы, второй такой торчал из глубины раны.

– Ампутация тут нужна, леди Гелида, – говорил Сейл. – Ничего больше не сделаешь. Ампутация – и скорее, пока она кровью не истекла: сосуды плохо видно, не остановить. Мы приготовили стол в столовой, там светлее.

Девушка рыдала и кричала: «Нет! Нет!» Её мать плакала молча.

– Вы заснёте, леди Мельда, – сказал Сейл девушке. – Заснёте – и будет легче, поверьте. Всё будет хорошо, вам повезло: вы выжили…

Мельда кивнула – и снова зарыдала без слёз. Медики переложили её на развёрнутое одеяло и вынесли из комнаты.

Жейнар лежал на высоко подложенных подушках на диване – и пожилой медик что-то делал с его головой. На Жейнаре были клочья обгоревшей и окровавленной рубашки. Мне показалось, что лица у него вообще нет: грудь, шея и лицо – только кровь и обожжённое мясо. Но Раш ошибся: мой парень был жив и не собирался умирать.

И если не увидел, то почувствовал меня. А я ощутила волну его Дара – сильно, совсем не предсмертную.

– Леди Карла! – позвал Жейнар громче, чем, кажется, вообще мог.

– Молчите, молчите, юноша! – сказал медик. – Не надо вам разговаривать.

Я подбежала и присела рядом с ним на ковёр, подала руку – и Жейнар за неё ухватился. Тяпка прижала уши и принялась вылизывать его пальцы. Я смотрела в упор – и поняла, что один его глаз цел: он смотрел на меня. Второго не было.

– Не болтай, – сказала я. – Только выживи.

– Я выживу, – пообещал Жейнар и скульнул, как щенок. – Ужасно больно. Карла… у них не было артефактов.

– Я догадалась, – сказала я, гладя его руку.

– Они пришли вместе с референтом из банка, – сказал Жейнар. – Я думал… они тоже из служащих. У них были… портфели.

– Не надо, не надо разговаривать! – снова сказал медик.

– Леди Карла! – услышала я голос Нориса. – Там, похоже, нашли что-то важное.

– Не могу сейчас, – сказала я и снова попросила Жейнара: – Выживи, пожалуйста. Сейчас приедет Ольгер, у него наверняка есть какой-нибудь эликсир, который ослабит боль.

– Скорее бы, – выдохнул Жейнар. – Иди, Карла, иди. Надо.

– Идите, леди, – сказал медик. – Ему отдохнуть надо, мы хлороформ дадим…

Я поцеловала Жейнару ладонь – клеймо его:

– Не хочу уходить. Тебе будет тяжело одному.

– Надо, надо, – сказал Жейнар. Я чувствовала, как он старается не стонать. – Надо делать… наше дело. Иди. Я тебя тоже люблю… и выживу.

Трудно было его отпускать. Я уже поняла, что ещё увидимся, – и всё равно ужасно трудно. Я еле заставила себя и встала. Повернулась – и чуть не столкнулась с Рашем.

Он выглядел чуть лучше, даже смыл кровь с рук и лица. И спросил:

– Что дети? Как?

– Будут жить дети, – сказала я. – Побудете здесь?

И оставила Раша с Жейнаром. Так оказалось легче.

* * *

Внизу уже работали всерьёз. Толпа зевак всё не расходилась, но теперь жандармы оцепили часть улицы – зевакам пришлось глазеть очень издали. Завал разбирали каменщики, поднимали балку лебёдкой, грузили на подводу обломки. Медики помогали вытаскивать из-под камней останки погибших бедолаг, их укладывали на брезент, расстеленный прямо на снегу, и укрывали простынями. Несколько душ убитых были пока здесь: они не ожидали смерти и ничего толком не поняли, вид у них был потерянный и оглушённый. Валор беседовал с молодой женщиной-духом. У неё не было половины черепа, грудь ей раздавило, наверное камнем, и она всё пыталась оправиться, поправить воротник или локон – ещё не поняла, что тела уже нет, что это не тело, а её собственная иллюзия. Остальные духи прислушивались: солидный мессир в отличном костюме, со вспоротой щекой и сломанной шеей, симпатичный молодой мужик, по виду коммерсант или подрядчик, – от него осталась половина, и выпавшие кишки ниже живота растворялись в серебристом тумане его духовной сути… Им хотелось разговаривать с Валором, я не рискнула мешать. Отпустила Тяпку понюхать развалины: ей явно очень хотелось, она уже не жалась ко мне, а всё время отвлекалась, совала нос в щебень и окровавленную пыль.

Я только сняла с её ошейника весёленький голубой бантик.

Броук разговаривал с алхимиками из жандармерии: у парней на рукавах красовались шевроны с той странной закорюкой, которой алхимики обозначают невозможный на свете философский камень. В руках одного алхимика, тощего юноши в очках, я увидела кусок обожжённой выделанной кожи – даже в таком виде понятно, что качественной.

– Это от портфеля с бомбой? – спросила я, подходя.

– Мы ещё не знаем, леди, – сказал очкарик. – Возможно. Нужно делать анализ.

– Я так понял, – сказал Броук, – что бомбы были у двоих. В двух портфелях. Они выкрикнули: «Сердце Мира, золотой век!» – и швырнули портфели об пол. Милость Господня, не иначе. Нам просто повезло, что Раш уцелел. Чудо.

– Здесь так чисто, что странно, – сказала я. – Вообще не чувствую присутствия ада. Злодеи были не одержимые, а фанатики, наверное. Что-то я их не вижу, кстати.

– Или бахнули того коктейля, который наши возлюбленные соседи из Перелесья называют «голосом бога», – сказал алхимик постарше, с тёмной полоской ожога на подбородке. – Похоже на то, как граф Заболотский описал. Вперёд, без страха и сомнения…

– А что не видите – понятно, – сказал Броук. – Они прошли приёмную практически насквозь и взорвались уже у двери, ведущей в жилую часть дома, мы ещё не достали тела.

– Я духов не вижу, – сказала я. – Они ушли. Предположу, что с ходу провалились в ад – не задерживаясь. Уже само по себе интересно, да?

К подъезду подогнали грузовой экипаж, из него вытащили пару носилок – и медики отправились в дом, очевидно, чтобы забрать раненых в больницу. Жандарм подбежал помочь, загляделся на Валора и чуть не упал – остался стоять, так и глядя во все глаза. Подлетела одноконная коляска лихача, и только что упомянутый граф Заболотский спрыгнул с неё на ходу.

– Леди! – закричал он, ещё не подойдя. – Вы забыли о зеркале! Хорошо, что вспомнил мессир Валор, иначе – сколько бы времени потеряли.

– Да, – сказала я, – прости. Забыла. Они в доме – и остальные раненые ещё там. И Раш там. Попробуй чем-нибудь помочь, да?

Он кивнул и умчался внутрь.

– Леди Карла, – сказал Броук, – а почему интересно, что подонки сразу провалились в ад? Я, конечно, слабо разбираюсь в таких делах, но мне представлялось, что так обычно и бывает.

– Не то чтобы я сама была крупным специалистом, – сказала я, – но меня учил Валор. Он говорил, что если грешная душа понимает, что сейчас ей придётся тело покидать, – а ведь эти вполне понимали, правда? – она будет цепляться за юдоль как только сможет. Если уж не выйдет как-то увильнуть от смерти, то хоть отложить высшую кару. Среди духов полно всяких злыдней, которые потому и бродят неприкаянными призраками, что боятся Божьего суда как огня. А обычные нормальные люди, которым бояться нечего, у которых все грехи – житейские пустяки, те Вседержителю доверяют и уходят сразу.

Я взглянула на Валора. Вокруг него образовался широкий пустой круг. Работающие на развалинах честно пытались не обращать внимания на то, как Валор, сам по себе та ещё диковина, «говорит с пустотой», – но их взгляды, похоже, притягивала неведомая сила.

Мёртвой девушки и молодого коммерсанта рядом с ним уже не было, только чуть-чуть мерцал вокруг воздух. Остался только солидный мессир – но это, по-моему, потому что он хотел договорить. Дорассказать. Быть уверенным, что других людей не убьют, как его, – а может, передать последний привет жене или что-то в таком роде.

– Вот, – сказала я. – Почти все убитые уже покинули юдоль. Будут ждать заупокойных служб там, где нам уже не видно. Тем более что Валор их успокоил. Но убийц среди духов точно не было. Эти были – мученики, светлые, ясно же.

– Я думаю, вы уже составили свою версию о причинах, леди? – спросил очкастый алхимик.

– Ещё как составила, – сказала я хмуро. – Они были свято уверены, что идут в рай. Вот прямо в рай. Мессир Броук же сказал: они умирать пришли за Сердце Мира, самую святую и правильную ветвь Святого Ордена, за истину пришли умирать. И за золотой век, ну! За благое дело. А убивать – ведьмака, видимо. С них станется думать, что Раш – ведьмак. Небось, заодно и за счастье Прибережья умирали… мрази.

Второй алхимик присвистнул, а я подумала: эти – даже спокойнее меня. Я бы тут свистеть остереглась: дурная примета всё-таки.

– Да, – кивнул Броук. – Вы, похоже, правы, леди. Похоже. Даже очень похоже.

– Деточка! – окликнул меня Валор. – Тут Тяпа что-то роет.

– Простите, – сказала я Броуку и его алхимикам и пошла к Валору.

Тяпка рыла. Зарывалась носом куда-то под кусок стены, чихала – и копала-копала. Это было здорово странно, потому что обычно она копала не часто.

– Тяпка, что там? – окликнула я, подходя.

Тяпка подняла пыльную морду и гавкнула – лично мне.

– Что-то нашла, – сказал Валор. – Уважаемый мэтр, – окликнул он строителя, – хорошо бы сдвинуть этот камень.

Строитель покосился на Тяпку. Перевёл взгляд на Валора – и снова на Тяпку. Видимо, выводы делал.

– Может, живого под обломками чует? – предположил подошедший медик.

Он смотрел на Валора с любопытством, но без оторопи. Медики – тоже народ спокойный.

– Не думаю, – сказала я. – Думаю – зло. Чует зло.

Потом каменщики растаскивали камни, а Тяпка копалась в пыли, крутилась у них под ногами и отрывисто злобно гавкала. Разбитая голова без туловища и женская рука, до странности целая, в красивом браслете, мою собаку не заинтересовали, она рыла дальше – и люди копали дальше. И в конце концов она яростно залаяла на появившийся под слоем щебня обгорелый и разорванный по шву портфель.

Алхимики ошиблись: вот где была бомба. Не шикарный портфель это был, а довольно простой, грубой выделки, из тех, какие таскают на службу писари какие-нибудь или секретари всяких коллегий – мелкие сошки.

И Тяпка так его облаивала, рычала и всем телом показывала, что это зло злое, что я удивилась. Не понимала, что происходит с собакой, пока не взяла остатки портфеля в руки.

И ощутила то-оненький, еле заметный, почти несуществующий след ада. Не сильнее, чем запах давным-давно выветрившихся духов на бабушкиных письмах.

* * *

Тем же вечером мы все сидели в нашей любимой маленькой гостиной Виллемины – в нашем помещении Малого Совета. Пили травник с ромом, заваривал Ольгер. Не знаю, что он туда плеснул, но пахло замечательно – наверное, теми самыми тёмными и влажными лесами, из каких он родом, летом, чем-то медовым… Мы согрелись, боль как-то притупилась, отступила – и уже можно было говорить.

Виллемина с ногами забралась в глубокое кресло, укуталась в шаль и двумя руками держала чашку. Слушала.

– В общем, погибли девять человек – ну и два подонка, – говорил Броук. – Среди них референт банка «Тритон», торговые представители рудной компании, инженер со сталепрокатного завода, торговая представительница сукновальной фабрики, горничная леди Гелиды и леди Фиола из дома Высокого Облака, подружка леди Мельды. И раненых – восемнадцать человек, тяжелораненые есть. Медики подключились быстро, из раненых на восемь часов пополудни никто не умер. Все тела с помощью мессира Валора опознали, но хоронить придётся в закрытых гробах. Оба гада – в судебном анатомическом театре на площади Маяка, ждут Ольгера и леди Карлу.

– Я спустился по внутренней лестнице, – сказал Раш, постаревший за этот день на десять лет, с сединой в чёлке и на висках, которой, кажется, ещё вчера не было, – и шёл в приёмную, но меня остановил Жейнар. Сказал, что всё как будто в порядке, но ему горячо – Дар, беспокойно. Сказал, чтобы я не торопился: он ещё проверит. А Мельда и Фиола спустились за мной – попроситься в Оперу, в мою ложу, вечером…

– Жейнар всё ещё у вас? – спросила я.

– Конечно, – сказал Раш чуть удивлённо. – Где же ему быть… он дома. Дети дома. С ними Сейл и жена… дети живы оба, и микстура Ольгера действует, слава Вседержителю. Они спали, когда я уезжал.

– Я поговорил с мессиром Лэнглом, референтом, – сказал Валор, – с маленькой леди Фиолой и с мэтром Анрелем из рудной компании. Остальных не застал. Анрель и девушка мало что смогли рассказать. Девушка, бедняжка, даже не поняла, что случилось: стена разлетелась на куски, и обломки убили её почти мгновенно. Анрель успел увидеть этих людей, но понятия не имел, кто они такие. Зато мессир Лэнгл рассказал весьма занимательные вещи.

– Мне передали, – сказал Броук. – Лэнглу представил этих молодчиков его куратор. Попросил провести на приём к Рашу, раз уж визит Лэнгла уже назначен.

– Его уже задержали? – спросила Виллемина.

– Следят за его домом, государыня, – сказал Броук. – Мы выясняем, кто ещё может быть замешан.

– Э… есть ещё, – сказал Валор. – С вашего позволения, государыня, мессир Лэнгл сообщил мне о тайнике в его рабочем кабинете. Там находятся перелесские ценные бумаги и ещё какие-то бумаги, смысла которых я не понял, только догадываюсь, что в них… э… информация… досье… компромат? Мессир Лэнгл объяснил мне, как открыть тайник с особым замком, и велел непременно поставить в известность о бумагах мессира Раша.

– Бумаги изъяли, – кивнул Броук. – Кабинет Лэнгла опечатали – и там дежурит жандарм.

– Мне уже доставили, – сказал Раш, вытаскивая свой блокнот. – Эти бумаги многое изменят в нашу сторону в финансовой сфере. Сущее сокровище. Опыт мессира Валора бесценен, – он оживился, даже чуть улыбнулся. – И в этой связи я хотел бы задать важный вопрос, государыня: можем ли мы считать изъявление воли духа официальным завещанием? По ряду причин мне не хотелось бы, чтобы эти бумаги считались конфискованными жандармерией.

– В данном конкретном случае, – еле заметно улыбнулась Виллемина в ответ, – у нас нет возможности оформить всё официально. Поэтому, как ни печально, придётся слукавить: сообщать тем, кому необходимо, что вы успели поговорить с Лэнглом при жизни и он сам передал бумаги вам. Считайте это высочайшим одобрением, прекраснейший мессир Раш. Но в дальнейшем нам придётся разработать юридическую процедуру на такой случай.

Раш удовлетворённо кивнул, сделав пометку.

– Теперь я, – сказала я. – Мы с Тяпкой нашли портфели гадов. Какая в них была алхимическая начинка – не знаю…

– Простите, леди, – встрял Ольгер. – Смесь пяти частей Гремучего Молока и одной части Крысиной Крови. Немудрено, что так рвануло.

– Ну вот, – сказала я. – Крысиная Кровь, Гремучее Молоко… но на одном портфеле совершенно прозрачный следок зла. Человеку незаметный, только Тяпка унюхала. Что-то лежало рядом, было в том же помещении, лапал чернокнижник с тухлой душой – не знаю. Просто – имей в виду, Вильма: это не какие-то фанатики или диверсанты и террористы. Они – из той же команды. Это атака.

– Газетёры отметили, – хмыкнул Броук, бросая газеты на стол между чашек, – что ни хихикающих теней, ни бесплотных карликов – одна только злая алхимия. И мнения разделились: либо мы защищаем от ада, но простых и незатейливых гадов пропустили, либо ад – это враньё и запугивание Перелесья, которому теперь подпевают дуэтом Девятиозерье и Святая Земля.

– А между тем, – тихо сказала Виллемина, – сегодня в Девятиозерье вошли войска Перелесья и Святой Земли. «Для противодействия панике и поддержания порядка, а также для оказания помощи ставшим жертвами адских сил» – это, мессиры, сегодня сообщил премьер Девятиозерья. Писали о чудовищных существах, которые нападают на детей… у государя Девятиозерского сдали нервы. Наш дипломат в Девятиозерье телеграфировал, что жизнь там потихоньку превращается в кошмар и население надеется, что присутствие граждан Святой Земли помешает аду творить зло.

– Напрасная надежда, – фыркнул Ольгер.

– Да, – сказала Виллемина. – Думаю, что зло никуда не денется… но перестанет быть таким демонстративным.

Зло никуда не делось.

И как-то быстро всё начало меняться.

На следующий день мы с Ольгером изучали тела гадов. Чтобы мне самой не пришлось их резать, добрый Броук послал нам медика-эксперта – здорово упростил задачу. Медик точно сделал лучше, чем получилось бы у меня: у него на вскрытия рука набита. И мы с Ольгером получили содержимое желудка одного диверсанта. Со вторым ничего не вышло: от него остались только голова с плечами и ноги.

Но в принципе нам хватило и одного. И мы точно выяснили: никаких чернокнижных артефактов или зелий он не глотал, а вот «голос бога» пил. Ольгер провозился со своими банками, склянками и спиртовыми горелками целый день, но сказал точно: употребил – и эта дрянь уже начала распадаться у гада в организме.

В общем, алхимики Броука оказались правы: гады были, как Ольгер говорил, «вдетые». А как бороться с этим, мы даже представить себе не могли.

На улицах стало слишком много жандармов – и гвардию мы привлекли. Чтобы отслеживали «подозрительных типов», – но ведь как разобрать, кто подозрительный, а кто нет? Эти вот, что взорвались в приёмной Раша, – чем они были подозрительные вообще-то? Один – письмоводитель в банке «Тритон», второй – присяжный поверенный какой-то. Обычные клерки. С кем они связались, что у них крышу снесло? Или их просто периодически опаивали, а потом обрабатывали?

Ишь, померли – и слиняли с горизонта, даже духа не допросишь.

Мессир Гунтар уехал домой: на границе Винной Долины опять было до отвращения неспокойно. Людвиг Третий Междугорский, как говорили и писали, увеличил гарнизоны в приграничных городах. У нас писали – опасается нападения. В Перелесье писали – готовится напасть сам, наследничек Дольфа. Тоже небось у него ад стоит за плечом – и ещё неизвестно, откуда просачивается в Девятиозерье.

Людвига Третьего и Виллемину в перелесских газетах теперь рисовали на одной картинке. Вроде они у телеграфа: Людвиг, чьё очень красивое лицо, породистое и тонкое, как с древней гравюры, превращали в этакую помесь черепа с коршуном, диктует телеграфисту-мертвецу – и Виллемина-ангелок с глупеньким кукольным личиком слушает, как я, гнусная ведьма, читаю эту телеграмму. Злобные силы сговариваются.

Наши, надо сказать, не отставали. У наших любимая тема была – шествие якобы Святого Ордена ветви Сердца Мира: из-под балахонов у наставников торчала целая куча оружия, от мечей до винтовок, а благостные маски прикрывали злобные физиономии. И вся эта банда, разумеется, ломилась через границу в Девятиозерье – и ещё на наше побережье алчно посматривала.

Очень наглядно. Иногда ещё пририсовывали трогательного дедушку-наставника Путеводной Звезды и Благих Вод, который из-за нашей границы всю эту нечисть благословляет, – и с них осыпается маскировка, остаются только оскаленные вурдалачьи морды.

Но картинки картинками, а в нашей столице начали появляться приезжие из Девятиозерья. Внезапно.

Аж на большом утреннем приёме во Дворце Виллемине представился некий Деймонд, барон Чернокаменский с женой и дочерью. Усталые и растерянные, хоть и улыбались, – но костюмы шикарные.

В чём прелесть их истории: леди Лана из дома Морской Бабочки почти двадцать лет назад вышла замуж за блистательного молодого человека из Девятиозерья, который живописью увлекался и приезжал порисовать, видите ли, наше море. И уехала с этим художником, жила себе в Девятиозерье, детей там завели – и вдруг.

Стоял, значит, этот бывший художник, а сейчас ещё и бывший советник лесного министерства Девятиозерья, перед Виллеминой, просил подданства в Прибережье для себя, дочери и двух сыновей, слишком маленьких, чтобы их представлять ко двору. Вышел в отставку, продали за бесценок поместье, родовое гнездо, как я понимаю. Взяли узлы и чемоданы, собрали детишек и дёрнули за границу.

Небедный мужик, так-то. И с отличным положением при том дворе. Был.

Виллемина присягу приняла и подданство дала. А у Деймонда так явственно отлегло от души, что он даже встал вольготнее. И сказал целую речь: как отблагодарит государыню за милость и гостеприимство, а то по нынешним временам бедным странникам непонятно где можно переждать весь этот наступающий ужас…

Видно было, что про ужас у него случайно вырвалось: сконфузился очень. Но Виллемина не заметила, разулыбалась и сказала, что в Прибережье всем рады. Вот скоро наступит весна, станет тепло – и забудутся все горести.

А Норис потом, уже вечером, в знаменитой маленькой гостиной Виллемины рассказал нам всем, что там с баронами Чернокаменскими такое случилось, от чего они схватили ноги в руки и продали за бесценок особняк позапрошлого века.

– Он рассказывал, что за детей боится, – сказал Норис. – А на домик его – в столице, на площади у ратуши, очень красивый домик, ещё Тенгра Девятиозерского Смешливого помнит, – покупатель нашёлся. За треть цены.

– Не понял, – фыркнул Райнор. – Что значит «покупатель за треть цены»? А Деймонд его не послал по непростой дороге без свечки и прищепки на носу?

– Здесь дамы! – напомнил Клай. – Но вообще впрямь странно.

Только Ольгер посмотрел как-то слишком сочувственно, будто о чём-то догадывался. А Норис стал рассказывать:

– Не послал. Жили эти Чернокаменские, никого не трогали – и вдруг к ним заявляется наставничек из Святой Земли и говорит: Преподобный Оуэлл ищет жильё – и хотел бы остановиться именно у вас. Это с вашей стороны было бы очень благочестиво и душеспасительно – и молитвы Преподобного Оуэлла спасли бы вас от адских тварей, которых тут что-то многовато развелось. Вы, говорит, с семейством можете переселиться на второй этаж, а в бельэтаже будет жить Преподобный – и молиться за вас, грешных.

– Ничего себе! – закричала я. – Да веником в физиономию же!

– Фи, дорогая Карла, – улыбнулась Виллемина. – Духовное лицо всё-таки. Достаточно попросить удалиться словами.

Норис поклонился:

– Именно так Деймонд и сделал, государыня. Сказал, что особняк строили его предки – и не для пришлых священников. Пусть, мол, о них Святой Орден заботится, а здесь живут миряне, и лезть нечего. И наставник покрутился, повертелся, поныл про непростые времена и опасность ада – и ушёл. А ночью адская тварь напала на мать Деймонда.

У нас всех на минуту дар речи пропал.

– Напала? – поразилась Виллемина, которая пришла в себя первой. – Тень?

– Нет, государыня, – сказал Норис. – Он говорит, не тень, а вполне реальная, материальная тварь. Кошмарная. Он видел гадину только мельком: прибежал на крик матери. Говорит, что серая, вроде бы совсем голая, ноги короче рук, руки очень длинные – и пальцы страшно длинные, страшно гибкие, как ветки. А на голове он заметил только глаза – светящиеся глаза, как два фонаря. Гадина схватила его мать за горло, но выпустила, когда Деймонд вбежал в спальню. В окно сиганула – выбила стекло.

Виллемина посмотрела на меня.

– Это не адская гончая, – сказала я. – Это что-то новое и очень нехорошее. Я о таком и не слышала никогда.

– Это, без всякого сомнения, адское создание, – сказал Валор. – Но не гончая, вы правы, деточка. Мне представляется, что я когда-то читал… или слышал… не помню. Я непременно вспомню, прекраснейшая государыня. Очевидно, нужно почитать: в нашем распоряжении богатейшая библиотека Дворца.

– Но что же было дальше? – спросила Виллемина.

– Гадина его мать не задушила, – сказал Норис. – Но к утру пожилая леди умерла. Деймонд рассказал, что она до самой смерти пыталась стереть с себя следы этих… пальцев. Просила сына, слуг – обтирать её влажным полотенцем, потом – принести воды. А потом вдруг начала задыхаться.

– Ужасно, – тихо сказала Вильма. – Будто несчастная леди умерла от омерзения… И особенно меня пугает такая прямая связь между этой тварью и Святым Орденом.

– Может, её и нет, государыня, – сказал Ольгер. – Просто наставник пожаловался кому надо – и они организовали.

– Угрожал адскими силами, – Виллемина качнула головой. – Мне кажется, связь всё же есть. Немудрено, что мессир Деймонд практически бросил всё… Мать потерять нестерпимо горько, но детей… Это, конечно, первое, о чём он думал.

– Тем более что девятиозерцы болтают о тварях, нападающих на детей, – сказал Норис. – Ещё с пожара в храме говорят. Вы правы, государыня: Деймонд задержался только на похороны – да и то… думаю, это было слишком поспешно.

Виллемина вздохнула.

– Я, конечно, страшно невежественна, – сказала она печально. – Тем более – в чернокнижии такого рода. Но мне представляется, что мы с вами сейчас слышали о том, что имел в виду прекраснейший мессир Ольгер, рассказывая о лаборатории в Зелёных Холмах. Как вы думаете, дорогой Ольгер, не могли ли там, за забором?..

Ольгер поднял на неё страдающие глаза:

– Да я практически не сомневаюсь, государыня! Или оно – или что-то в таком роде.

* * *

Той ночью Виллемина долго не могла заснуть. Она сидела на постели, обхватив руками колени, и смотрела в окно: шторы раздвинуты, а лунный свет уже такой яркий… полнолуние близится.

Наша ужасная красивая идея.

– Я так боюсь, Карла, – тихонько говорила Виллемина. – У меня леденеет сердце. Международные новости – чудовищны. Этот Деймонд подтвердил мои худшие опасения… да что! Милая моя, знаешь, когда мне читают телеграммы наших послов… Карла, я просто девочка, слабая, глупая девочка – а надвигается шторм, каких ещё не было!

– Ты уже один раз спасла Прибережье, – сказала я.

Виллемина мотнула головой:

– Не я. Удачное стечение обстоятельств. И то, что чудесный государь Гелхард к нам прислушался. Если бы не это… Господи, Карла, дорогая, представляешь, что бы было со всеми нами, если бы не это?!

– Как в Девятиозерье? – спросила я.

– Наверное, хуже, – сказала Вильма. – В Девятиозерье их единоверцы, а мы – еретики. Представляешь охоту на ведьм? И на кого свалили бы все эти адские кошмары? Да окажись на троне Эгмонд – даже Орстен, – за несколько месяцев из прежнего двора никого не осталось бы в живых, я убеждена. И меня знобит, когда я представляю, что бы стало с простыми людьми. Деймонд – аристократ на королевской службе, а захватчиков это не остановило.

– Самое поганое, что я не понимаю, – сказала я. – Не понимаю, что это за штуковина с руками. Она материальная… живая? А адские твари вообще бывают живые? И как она попала в дом? Через дымоход? Окна были закрыты…

– В Перелесье и Святой Земле тоже учатся, – кивнула Виллемина. – И создают новое оружие. Меня больше занимает, как эта тварь управляется. Если она живая – её натаскивали, как собаку?

Тяпка, лежавшая клубком между нами, подняла голову и посмотрела на Вильму: что – собаку? Это, мол, я – собака! Моя королева принялась её гладить.

– Может, не совсем живая? – подумала я вслух. – Лесная тварь какая-нибудь… с демонической природой. Вот как тритоны?

– Тритонов не бывает, – улыбнулась Вильма.

– Ещё как бывают, – сказала я мрачно. – Просто ты не видела. В океане такое бывает – сухопутным тяжело себе представить. Тритоны, русалки – думаешь, выдумка?

Вильма взглянула на меня – цепко, остро. Как-то в один миг собралась.

– Я сама видела, – сказала я. – Русалку. Не такую, как их обычно изображают, а настоящую, элементаля вод. Мы же жили на самом побережье – там глушь, не то что столица. На здешнюю набережную они, конечно, не пойдут: тут же толпы людей даже по ночам, фонари… А вот в захолустье…

– Значит, они боятся людей? – спросила Виллемина.

– Что им людей бояться! – фыркнула я. – Просто не мозолят глаза. У них своя жизнь, у людей – своя. Драконы тоже живут в горах, к людям не лезут.

– Любопытно… – протянула Вильма задумчиво. – Значит, ты никогда не пробовала с ними общаться?

– Ну, – я пожала плечами, – некроманты с такими как-то не очень…

– Отметим, – кивнула Вильма. – Быть может, чернокнижники – «очень». Ты снова меня успокоила, милая Карла. Когда хоть отчасти представляешь, с кем или чем имеешь дело, жить становится чуть проще.

И зевнула.

Потом она тихонько спала, а я думала о русалках. Вот только русалок нам ещё не хватало. Или каких-то там других тварюг, плотских, но с демонической природой.

Во всех книгах, которые я прочла, говорилось очень определённо: некромантам с такими связываться не стоит. С драконами – особенно, но про драконов особенно, потому что почти все книги, которые я читала, были написаны либо в Междугорье, либо в Святой Земле. Там полно драконов. Господь милосерд, здесь-то их нет.

А Церла не занимали демоны, обитающие в нашем мире. Церла занимал ад. Простой такой был государь, безобидный, как килечка.

В общем, специалиста по странным природным сущностям, или элементалям, или демонам, только обитающим не в аду, а у нас под боком, до такой степени нет, что для них нет даже чёткого определения. Эти самые сущности выпадают из поля зрения. Но, надо сказать, их и изучать сложно: в поле нашего зрения – люди. Духи – бывшие люди, вампиры – бывшие люди. С богами – не общение, а молитвы и разные степени благости, с демонами – не столько общение, сколько сделки, вся наука об этом – техника безопасности. И опять же: ад и рай имеют отношение к людям, для людей это всё и затеяно.

А вот эти?

Какие сделки с ними, когда вообще неясно, что им надо? Когда они совершенно чуждые, хоть и живут где-то поблизости? Может, у них и боги свои, и ад с раем, кто знает… Если они одновременно и здесь, и вне…

Я этого не понимаю. У меня мозги ломаются, когда я начинаю об этом думать.

Когда я была ребёнком, духи меня вообще не пугали: такие же люди, только мёртвые и без тел, чего бояться. Вампиров я в детстве не видела – но уж как хотела увидеть! Они меня тоже не пугали. Ну проводники Вечности, хранители Предопределённости, часть Промысла – всё понятно. Божьи вестники приходят проводить душу к благим, вампиры – ко всем остальным, обычный порядок вещей.

А вот русалка меня перепугала до панического жаркого ужаса. До желания немедленно забыть, что я видела… вот это.

Я просто шла по побережью и искала ракушки и крабовые панцири – и чаячий череп мне бы тоже пригодился. У меня была корзинка, в корзинке – пара хороших ракушек и окаменевшая, обточенная водой деревяшка. День был такой солнечный, солнце, как масло, растеклось по мелким волнам, прибой шелестел…

Я рассматривала гальку с мелкими ракушечками, подняла глаза – и встретилась взглядом.

И уронила корзинку.

Это полулежало грудью на валуне в полосе прибоя. Смотрело на меня. Громадные неподвижные глазища, исчерна-зелёные, – но на дне у них светилось золотое, будто огоньки свечей внутри головы. Без носа, маленький треугольный выступ только. Рот – щель без губ, и мне померещилась ухмылка. Голова и всё тело – тёмно-серые, с прозеленью, с влажным блеском, как дельфинья кожа, – местами покрыты чем-то…

Не знаю чем. Мхом поросли? Водорослями? Я не поняла.

Нечеловеческая голова, нечеловеческое тело. Шеи нет, плавный переход к плечам. Ушей нет, перепонки, как у ящерицы. Волос нет, но вуалевые какие-то наросты, длинные, полупрозрачные, как у некоторых рыб хвосты или щупальца медуз, не поняла я. Руки: локтями опирается о камень. Плавники от плеч, плавники от локтей, ладони с перепонками между когтистыми пальцами…

Если закрою глаза – увижу в подробностях. Врезалось в память.

Вот это. Нечеловеческое. Дико чуждое. Совершенно непонятное.

Может, я умерла бы от ужаса: бежать не могла, ноги вросли в гальку. Но оно бесшумно подалось назад, бесшумно, легко, тихо, без плеска ушло в прибой.

Может, русалка пожалела меня. А может, не хотела, чтобы я начала орать, позвала людей… Но она ушла – а у меня появились силы, чтобы бежать, и бежала я во весь дух, сколько сил хватило. Забыла там корзинку. Дворецкий за ней ходил, дед Хоут. Ворчал на русалку: тьфу ты, нечистая сила, испугала девчонку…

Но когда он забирал мою корзинку, никого не видел. Это я такая везучая.

Но Хоут видел их в молодости. Многие моряки видели, хоть мельком. Говорили о русалках разное: что увидеть тварь – плохая примета, что увидеть – отличная примета, особенно на пути в открытое море. Что русалки пожирают упавших за борт и потерпевших крушение. Что кого-то из знакомых спасла русалка. Что русалки страшно любят вино – и в обмен на бутылку вина можно получить горсть жемчуга. Что русалки умирают от человеческой еды. Много всего говорили – и всё казалось сказками.

Слухами.

А в столице любят изображения русалочек в виде милых девочек с рыбьими хвостиками. Совсем сказочных. И тритонов изображают в виде таких же милых мальчиков с хвостиками… а я даже не знаю, самку видела или самца. Русалка это была или тритон. Морская тварь это была. Поди определи по акуле, девочка она или мальчик.

В горах живут драконы. А в море – русалки. Отчего бы в лесу не жить чему-то этакому? Которое потом будет забираться в дымоход – и которое настолько омерзительно, что от одного отвращения можно умереть, бр-рр…

Где бы специалиста найти. Так ведь нет, похоже, по ним специалистов!

С тем я и заснула.

А на следующее утро мы с Виллеминой нанесли Рашу визит.

Взорванный флигель был закрыт парусиной, а в остальной части дома царил какой-то особый уют – даже тени ада я тут не почувствовала. Тяпка, кажется, принюхивалась, но не нервничала – и это нам с Вильмой понравилось.

Раш нас встретил почти весело, в очень светлой маленькой гостиной, украшенной живыми цветами – тоже тропическими, розовыми, не знаю, как они зовутся.

– Ваш дом похож на сад, дорогой мессир Раш, – сказала Виллемина. – Удивительно видеть эти цветы, когда за окном снег.

– Как раз в эту-то пору они и цветут, прекрасная государыня, – сказал Раш. – Моя жена очень любит их.

– Эти цветы, зорецветники, привозят с Чёрного Юга корневищами, – улыбнулась Гелида. Усталое же лицо у неё было… но она улыбалась очень приветливо. – Я сама сажаю их, государыня. В почву непременно нужно добавить немного углей и золы – тогда они цветут особенно пышно.

– Вы геройски держитесь, леди, – сказала я. – Вам хоть немного легче?

И у неё взгляд тут же стал отчаянным – но дама опытная, в руки себя взяла быстро:

– Они живы, чего ж ещё желать… Могло быть много хуже, леди Карла.

– Мы привезли подарки раненым, – сказала Виллемина. – Быть может, дорогие хозяева позволят их увидеть?

– Дочь у себя в будуаре, – сказал Раш и чуть улыбнулся. – А сын в библиотеке. Мессир Сейл запретил ему напрягать зрение, но он настаивает. Уверяет, что ему нестерпимо скучно терять время.

– Сын? – ну случайно у меня вырвалось. У Вильмы-то был такой вид, будто её это ни чуточки не удивило.

Раш улыбнулся заметнее:

– Некромант в доме Одинокого Утёса – это непривычно звучит, леди Карла? Впрямь удивительно, но если уж Вседержитель в неизбывной милости своей посылает мне сына с Даром, то кто я такой, чтобы оба эти дара не принять? Если бы дети ещё не страдали так…

Мне просто обнять его хотелось за эти слова.

Гелида нас проводила.

Мельда полулежала в постели, одетая в домашний капот и прикрытая пледом, очень бледная и с синяками под глазами. У неё глаза наполнились слезами, когда она нас увидела.

– Простите, государыня, – сказала она. – Мне так жаль, что я не могу встретить вас, как подобает хозяйке дома… Я рада вас видеть, леди Карла. Я знаю, что вы помогли моему отцу…

– Это мне жаль, что я пока не могу пригласить вас к себе, дорогая леди Мельда, – сказала Вильма.

– Ещё пригласишь, – сказала я. – У нас уже серьёзный опыт, мы сделаем Мельде такую ножку, что она танцевать будет.

Мельда печально улыбнулась:

– Жейнар рассказывал о юноше-некроманте с искусственными руками. Но у меня Дара нет, я буду на костылях, на деревяшке, как старый пират из романа. Попрошу маменьку выписать с Чёрного Юга говорящую райскую птицу, чтобы она поминала морских демонов и требовала рому…

– Между прочим, он прав, – сказала я. – Нога – это здорово проще, чем руки, чтобы двигать ногой, и Дара не надо. Серьёзно. Увидите, Мельда. Мы вообще многое умеем так-то. Ведь от микстуры Ольгера вам стало легче?

– О да! – Мельда даже чуть оживилась. – Мессир Ольгер сказал, что это не наркотик, что этот эликсир отодвинет боль от меня… и впрямь, леди Карла, мне снилось, что боль, как красный колючий зверь, сидит у моей ноги, скалится, но не смеет напасть. Мне и сейчас кажется, что она подкарауливает поблизости… но я отвлекаю себя.

Она показала ткань, натянутую на пяльцы, – с вышитыми розовыми цветами в голубом снегу.

– А я привезла вам образцов для вышивки, дорогая, – сказала Виллемина и положила книгу на одеяло.

У Мельды расширились глаза:

– Это «Цветы и листвие для света сердечного»? Государыня, ей ведь уже лет пятьсот! Это наалтарные вышивки, седая древность, я о таком только слышала… Невероятно! Я так благодарна!

Виллемина улыбнулась:

– Вот и я слышала, что вы любите реставрировать старые покровы и наалтарные покрывала, дорогая.

Мне показалось, что Мельда на секунду вообще обо всём забыла, кроме этой книги. Это же надо – так любить вышивать! Выше моего понимания.

И тут Тяпка радостно тявкнула. Мы обернулись и увидели Жейнара. Он мою собаку наглаживал и наглаживал – и смотрел на нас одним глазом из бинтов.

Всё лицо у него было в бинтах, шея – в бинтах, шёлковая домашняя рубашка надета поверх бинтов. Волосы торчали между бинтами клочьями, а низ лица был так основательно забинтован, что осталась только щель для рта. Но руки каким-то чудом остались совершенно целыми.

– Живой Жейнар! – закричала я и всех рассмешила.

– Жейнар, дорогой, – сказала Виллемина, – как вы себя чувствуете?

– Почти хорошо, государыня, – сказал Жейнар. – Смеяться вот больно, говорить пока тяжеловато. Но мы с Мельдой обсудили наши боевые раны и решили, что нам, пожалуй, повезло.

– Повезло?! – удивилась Вильма.

– У меня руки-ноги целы, Дар, работать я могу, даже читать, – сказал Жейнар. – А с лица не воду пить. В жизни я такого не видал, чтобы некромант был ослепительным красавцем.

Даже Мельда улыбнулась.

– Вот видите, – сказал Жейнар. – Ножку Мельды очень жаль, зато вся её невозможная красота при ней. Для девушек это страшно важно.

Он подошёл и присел на постель Мельды, а она его обняла.

– Мой братец – дуралей и шут, – сказала Мельда нежно. – Почему-то все, буквально все юноши такие в этом возрасте. А ещё он спас отца – и спас бы всех, если бы те гады не были такими подлыми…

– Цветочки-лепесточки, – сказал Жейнар, тронув обложку книги.

– Для вас, прекрасный мессир, у меня тоже кое-что есть, – улыбнулась Виллемина. – Записки Хорна Великодольского «О противодействии силам ада». Что-то подсказывает мне, что вас это должно заинтересовать.

– Да ещё бы! – на радостях Жейнар завопил, как малое дитя, которому дали что-то очень сладкое, и охнул, потому что открыть рот пришлось слишком резко. – Это же вот прямо – у меня слов нет, государыня! – продолжал он тише, почти не разжимая губ. – Ведь именно про этого Хорна говорили, что он сам с серьёзным Даром, ничего, что Преосвященный? Впрочем, что за дело! Он ведь из Великого Дола – значит, Преосвященный при Иерархе Междугорском был, совсем другой разговор.

– Да, – кивнула Виллемина. – Это некромантский трактат. Хорн принял сан, но рассматривал Сумерки с точки зрения человека с Даром, поэтому его труд имеет особую ценность.

– Это же не единственный экземпляр, не дай Бог? – спросил Жейнар. – Вообще-то не выглядит древней инкунабулой…

Опередил меня – меня-то это тоже интересовало. Я сама ещё не успела дочитать до конца: всё время на что-то отвлекалась.

– Нет, – сказала Виллемина. – Три экземпляра привёз дядюшка Гунтар, для нашей работы, и это современные копии. Одну я отдала его святейшеству Агриэлу, он просил. Его святейшество считает, что эта книга – серьёзное исследование с правильных позиций, но достать текст целиком не смог: труды Хорна строжайше запрещены в Перелесье и Святой Земле. Я думаю, что у нас их тоже изымали. А последняя копия – в типографии. Мы сделаем сто экземпляров. На всякий случай.

У меня отлегло от сердца.

– Ах, какими же пустяками занимаюсь я со своими цветами и покровами! – улыбнулась Мельда.

– Красота, между прочим, недурной способ бороться со злом, – сказала я. – Не вообще всякая, а рукотворная красота – когда человек что-то создаёт из любви. Эти цветы на священных покровах – они ведь не просто так, они имеют смысл, Мельда. Там, в книге, наверняка написано: для света сердечного – это не пустые слова.

– Мне очень жаль, что мы с вами мало знакомы, леди Карла, – сказала Мельда. – Мне хочется сражаться со злом вместе с вами – а я могу только вышивать цветы.

– Ещё познакомимся ближе, – сказала я. – А цветы – вышивайте. В нашей команде у каждого – свой талант. Вы вот восстанавливаете старинные покровы – может, это Господь увидит и одобрит, это тоже важно.

* * *

У нас уютное утро было: после того как мы навестили семью Раша, у меня сильно отлегло от сердца. Будто удалось как-то поправить…

Очень относительно поправить.

Потому что мёртвым-то не поможешь.

А я поймала себя на мысли, что уже прикидываю потери, как на войне. И что это кошмарно цинично: погибла любимая подружка Мельды, это ужасно, но если бы погибла Мельда – было бы хуже. Раш бы, наверное, некоторое время не мог работать – а сейчас важно, чтобы он работал. Поэтому – повезло нам, да.

Так рассуждать мне было внове и противно, но оно само выплывало – и меня грызла совесть.

А Виллемина меня отвлекала неожиданными вопросами.

– Дорогая Карла, – сказала она, улыбаясь, – вот Жейнар сказал, что не бывает некромантов с очаровательными лицами… но наш драгоценный друг Валор очень хорош собой. Во всяком случае, в облике вампира у него были очень красивое лицо, осанка словно у гвардейского капитана, стройная фигура… Мессир Валор – уникум, некромант, обошедшийся без клейма Тьмы?

– Ничего он не уникум, – сказала я. – Сейчас он и вовсе – одно сплошное клеймо.

– Но раньше? – настаивала Вильма.

– Государыня, да вы же любопытны, фи! – не удержалась я и прыснула.

– О Карла, дорогая! – простонала Вильма. – Теперь любопытство меня убьёт, а спросить у самого мессира Валора я не посмею.

– А мне почём же знать? – я сделала самую постную мину. – Если клеймо не на лице…

– Но ты же знаешь?

– Да ладно, знаю, – сказала я. – Я же видела его призрак в истлевших лохмотьях, я всё про него знаю. У него справа под рёбрами росли три пальца. Не спрашивай, как это возможно. Выглядело это просто чудовищно – так что, я думаю, ты сделаешь очень разумно, если не станешь его расспрашивать.

– Боже мой, – вздохнула Вильма. – Я – любопытная, мне нет прощения, я никогда не заговорю об этом с Валором. И никто не заговорит. У него теперь искусственное тело, но без изъяна. Пусть все думают, что мессир Валор – исключение из правил.

– Пусть, – сказала я. – Иногда клеймо – уж чересчур… ну, ты понимаешь.

Мы вышли из кареты у парадного входа во Дворец – и немолодая дама в великолепной шляпе и длинной, по моде Перелесья, шубе, которая вроде бы спокойно прогуливалась по площади, вдруг кинулась к нам бегом по свежевыпавшему снегу.

С прытью совершенно не по возрасту.

Её задержали караульные гвардейцы – а она закричала:

– Государыня, я вас умоляю! Позвольте с вами побеседовать! Я на колени кинусь!

Виллемина остановилась. Дама рвалась из рук гвардейцев. Тяпка зарычала.

– Что с ней, Тяп? – спросила я. – Давай, нюхай.

Тяпка подбежала к даме, которая так дёрнулась, что чуть не сбила гвардейца с ног. Нюхала – и тихо рычала. Я подошла поближе: от дамы еле-еле заметно тянуло злом. При ней не было артефактов, но она была окружена… для Тяпки, наверное, это было запахом, а для меня – скорее ощущением, этаким невидимым флёром зла, от которого Дар превращается в столб огня.

– Придержите эту тётку, – сказала я. – Она побывала рядом с чем-то адским, и, по-моему, неоднократно.

– Это неправда! – воскликнула тётка со слезами в голосе. – Прекраснейшая государыня, выслушайте меня, ради Бога! Моя семья в страшной беде, нас оклеветали…

Тяпка гавкнула.

– Извольте назвать себя, леди, – сказала Виллемина.

Без злости, без нажима, просто сказала. А мне на миг стало не по себе: откуда-то в её спокойном голосе взялся такой смертельный лёд… Честно говоря, я не ожидала.

Тётка, кажется, тоже его почувствовала – даже переменилась в лице.

– Октия… из дома Кочующей Дюны, – сказала она, заикнувшись на вдохе.

– Вот как, – Виллемина чуть кивнула. – То есть вы – мать Райса из дома Кочующей Дюны, коммерции советника, который работал в банке «Тритон»? Я поняла верно?

– Да, прекраснейшая государыня, – тётка взяла себя в руки, стала говорить спокойнее, но быстрее, будто боялась, что Виллемина не дослушает до конца. – Моего несчастного сына оклеветали враги, он арестован, дома был обыск, арестовали мою невестку, брата, арестовали нескольких знакомых, обвиняют в чудовищных вещах, в государственной измене! Но этого не может быть, государыня, никак не может!

– Леди Октия, – сказала Виллемина, – я удивлена тем, что вы пришли сюда. Вы – мать человека, который организовал массовое убийство, и это меньшее из того, что он планировал сделать. Я хорошо осведомлена о ходе следствия и о выводах предварительного закрытого слушанья дела. Ваши сын и брат будут повешены как убийцы и предатели. О невестке я пока ничего не могу сказать: её вина доказана частично. Быть может, рассмотрев все обстоятельства дела, судьи сочтут возможным заменить ей казнь пожизненной каторгой. Это всё, леди.

– Это же ложь, государыня! – зарыдала тётка. – Какое убийство… мой сын никогда! Никогда!

– Не трудитесь, леди, – сказала Виллемина. – Мне были представлены исчерпывающие доказательства. И позвольте дать вам совет: пожертвуйте имущество, не подлежащее конфискации, целителям Святого Ордена и попробуйте убедить настоятельницу монастыря Святой Эльмы У Берега принять вас на покаяние. Таким образом вы, я надеюсь, сможете спасти свою душу.

По лицу тётки прошла тень – и на нём отразилась такая яростная ненависть, что меня шатнуло. Я чуть не высказала ей всё, что думала, – но Виллемина тронула меня за локоть и чуть качнула головой. И приказала гвардейцам:

– Мессиры, извольте проводить даму под стражу. Необходимо также сообщить о ней мессиру Броуку.

И всё. Повернулась и пошла во Дворец – и я за ней. Я чувствовала себя слегка оглушённой.

– Ничего себе, ну и дрянь! – сказала я, когда мы уже были в своих стенах. – Это ведь мамаша того типчика, который убедил погибшего банкира взять с собой к Рашу убийц, да?

– Да, – сказала Вильма кратко. Мне показалось, что разговор с тёткой её ужасно утомил, хоть на улице это и не было заметно.

– Вот что с людьми произошло? – сказала я грустно. – Я просто понять не могу. Ведь нормальная вроде семья, родовитая, небедные люди. Шикарные должности. И вот это…

– То же, что и всегда, дорогая, – так же грустно, отогревшимся, обычным, правильным голосом сказала моя королева. – Произошли деньги и власть: они есть – их хочется больше. Им немало пообещали. Этот Райс рассчитывал на придворную должность, возможно – стать канцлером при новом дворе. Между прочим, собственное руководство группа Райса тоже потихоньку травила: кого-то должны были свести в могилу, кого-то собирались превратить в безропотное орудие… Вот и вся роковая тайна.

– Броук уже разобрался с банком «Тритон»? – спросила я. – Что-то слишком много всего сходится на этом банке.

– С тех пор как с нами милейший мессир Ольгер, всё пошло легче и лучше. – Вильма чуть улыбнулась и здорово меня успокоила. – Люди Броука обыскали и само здание банка, и квартиры сотрудников – нашли много интересного. Мессир Ольгер, как рассказал мне Броук, целый день провёл в банке, ополаскивая какими-то эликсирами чашки, из которых пили сотрудники, заварники для кавойе и для травников, а потом ещё и пакетики с травами для заварки и с сухим порошком кавойе перебрал. Так что мы теперь знаем, кто манипулировал, кем манипулировал – и зачем. Между прочим, несчастный мессир Лэнгл – упокой Господь его душу и прости ему грехи – тоже много помог.

– Я всё думаю о том пакете, что наследил у банка, а потом его убрали, – сказала я. – Помнишь?

Виллемина махнула рукой:

– Как только не воздействовали! Я не уточняла, что именно было в той приваде. Знаю только, что таких было немало и внутри – и они содержали порчу не на смерть, а на повиновение. А прекраснейший мессир Вард из дома Тритона клянётся и божится, что его тоже опоили! – и рассмеялась. – Мы его перепугали. Но не сместили.

– Думаешь, не расскажет гадам, на которых работает? – хмыкнула я.

– Думаю, ему слишком дороги жена, дочери, замок в Доброй Гавани и финансовые связи здесь, – сказала Виллемина, и в её голосе снова послышался мёртвый лёд. – Имущество он сможет восстановить, если ему придётся бежать. А семью – нет.

– Ты собираешься его шантажировать? – поразилась я.

– Почему – собираюсь? – улыбнулась Вильма совершенно безмятежно. – Я шантажирую. И прикажу убить, если шантаж не сработает. Карла, дорогая, светик мой, ну вот кто из нас некромант?

На лестнице нас встретила Друзелла:

– Мессир Валор давно ожидает государыню в её малой гостиной.

Вильма вспорхнула по лестнице, как птичка, будто даже тяжёлый искусственный живот ей не мешал; есть такие дамы, которые так порхают и с настоящим. Я подумала, что никогда мне не бывать настолько изящной. Но это и не важно: в нашей команде у каждого – свои таланты.

Валор поднялся нам навстречу. На нашем любимом столике у него лежала целая стопка книг.

– Счастлив видеть вас, прекраснейшая государыня, – сказал Валор, обозначив поцелуй на поданной Вильмой руке. – И вас, деточка: мы так редко беседуем, что я начал тосковать по вашему обществу. Но дела – прежде всего. Я хотел рассказать вам несколько ужасных сказок Перелесья.

– Сядем, друзья, – нежно сказала Виллемина. – Сказки – это интересно. В них говорится о мерзких тварях с горящими глазами?

– Да, государыня, – поклонился Валор. – С глазами, горящими, как плошки, с руками до самой земли и серой, будто туман, кожей.

– Сказки? – хмыкнула я. – Просто сказки?

– Увы, – снова чуть поклонился Валор. – Мне нечем вас порадовать, деточка: в трактатах наших коллег об этих тварях нет ни слова. Но в легендах Перелесья, в эпосе «Трижды убитый» и в историях, которые собирали по перелесским деревням мессиры фольклористы Гунард и Берк, эти твари упоминаются, и даже часто.

– Но можно ли доверять сказкам? – задумчиво проговорила Виллемина. – Тем более – рассказанным простецами.

– Видите ли, дорогая государыня, – сказал Валор, – именно то меня и прельщает в этих книгах, что все эти истории написаны или рассказаны простецами. И это обозначает природу тварей – не иномирную, нашу, местную.

– Вы думаете, впрямь элементали? – спросила я. – Не звери же.

– Сложно сказать с чужих слов, деточка, – сказал Валор. – Но полагаю, не звери. Твари эти описываются как мерзкие и злобные, те, кто их встречал, порой погибали от ужаса, а те, до кого тварь дотрагивалась, погибали наверняка, от мучительного, нестерпимого и несмываемого отвращения. С тварями никто не разговаривал – и они, быть может, не знают человеческой речи. Но в их поведении чувствуется род разумности. Перелесские крестьяне уверили мессира Гунарда, что такая тварь может пролезть в неожиданно узкую щель, в дымоход, в слуховое окошко – и что её тело тянется и гнётся упруго, словно хлыст.

– Изловить бы штучку, – сказала я мечтательно. – Посадить в клетку, понаблюдать. Поглядеть, куда оно годится.

– Мне представляется, деточка, что клетки будет маловато, – сказал Валор. – Я всё же думаю, дорогая моя, что твари имеют стихийную сущность… э… как драконы, что ли… Возможно, от них защищают знаки против Приходящих в Ночи… но как знать… может, есть специальная защита. Я предположил бы, что кто-то в Перелесье может быть отлично осведомлён о свойствах этих тварей – и умеет ими управлять на диво легко и точно.

– Полагаю, что этими созданиями и теми, кто с ними ладит, должна заняться контрразведка, – сказала Виллемина. – Сегодня же предложу новую задачу мессиру Ирдингу. Мне не нравятся эти существа.

Валор согласно склонил голову и хотел что-то сказать, но тут в нашу гостиную быстро вошла Друзелла.

– Прошу меня простить, государыня, – сказала она виновато. – К вам мессиры Броук и Сейл. Срочно, по секретному делу.

– Мессир Валор посвящён во все секретные дела, – сказала Виллемина. – Спасибо вам, дорогая Друзелла. Зовите, – и улыбнулась нам, когда камеристка вышла. – Боже мой, какая таинственность!

– Она приказала всем живым покинуть анфиладу, – сказал Валор с улыбкой в голосе. – Ни души рядом не чувствую.

– Посторонняя мышь не подслушает, – хихикнула я.

– Хорошо, – кивнула Виллемина.

Вошли и поклонились Броук и Сейл. Броук был тщательно выбрит и причёсан, одет в отличный сюртук – и всё вместе выглядело так, будто он пытался скрыть сильную усталость молодцеватым видом. У Сейла под глазами были синячища, как у привидения, складка между бровями и вообще – даже более озабоченный и хмурый вид, чем в доме Раша, когда медики пытались спасать раненых.

– Пожалуйста, садитесь, дорогие мессиры! – радостно сказала Виллемина. – Выпьем кавойе, хорошо? Это отчасти помогает от дурных новостей. Маршал Лиэр рассказывал, что в гвардии завелась мода доливать в кавойе капельку рома – и это называется «поймать крабика». Не хотите ли попробовать?

– Если мода из гвардии, то будь уверена: они доливают не капельку, – возразила я и всех насмешила. Даже напряжение слегка сошло.

Броук и Сейл взяли чашки.

– Так вот, – со вздохом сказал Сейл. – Мне тяжело это говорить, государыня, но… похоже, вам придётся родить в ближайшее время. Более того: в ближайшие дни.

– То есть я не доношу почти месяц? – нахмурилась Виллемина. – А что со мной случилось?

– Исключительно подходящий младенец, – сказал Сейл. – Такой шанс может больше не представиться, дорогая государыня. Во-первых, врождённое клеймо Тьмы – в принципе достаточно редкая вещь. Во-вторых, младенцы с клеймом чрезвычайно редко бывают по-настоящему крепки и здоровы. В-третьих, они уж почти никогда не бывают миловидны. Мои люди вместе с юным мэтром Норвудом уже не первый месяц обыскивают все приюты при монастырях, дома призрения подкидышей и благотворительные госпитали для рожениц – и нашли до вчерашнего дня лишь двоих младенцев. У одного из них – тёмно-красное родимое пятно, похожее на коросту, закрывающее половину лица, шею и часть груди. У второго – раздвоенный кончик носа. Мы, разумеется, забрали этих младенцев, чтобы воспитать за казённый счёт. Вы согласны, что ни эти дети, ни похожие на них не годятся для нашей цели, государыня?

– Раздвоенный кончик носа – это сильно, – сказала я. – Народ восхитится.

– Пятно – не слабее, – хмуро сказал Броук. – Всё равно что надпись на лбу.

– А то дитя, которое вы нашли вчера? – спросила Вильма.

– Прелестный младенец, – сказал Сейл. – И здоровенький. Светлые волосы, глаза словно у молочного котёнка…

– Звучит очаровательно, – сказала Виллемина. – Но в чём подвох?

– У него шесть сосков, – сказал Броук не просто хмуро, а мрачно.

– Хорошее клеймо, – сказал Валор. – Надёжное. Знак силы.

– Да, – кивнула Виллемина. – О нём будут знать только кормилица, няня и все мы. Вначале его закроют пелёнки, потом – платьице, потом – костюмчик… Дитя спокойно вырастет – и не будет никаких… эксцессов. Замечательный младенец, мессиры, вы провели колоссальную работу, нашли именно то, что необходимо… но меня тревожат преждевременные роды.

– Лучше сейчас, чем после полнолуния, – сказал Броук. – Иначе будут болтать, что вы выкинули после дьявольского обряда. Что это кара Божья. А так – увидели дом Раша после взрыва, задумались, испугались…

– Мне не нравится, – сказала Виллемина.

– Нам будет очень непросто представить в храме подданным новорождённого младенца, которому сравнялся месяц, – сказал Сейл. – Женщины хорошо представляют, как выглядят младенцы.

– Ну, знаете, на недоношенного он тоже не будет особенно похож, – сказала я.

– А это будет особая милость Божья, – сказал Валор.

– Вы что, издеваетесь? – фыркнула я, но меня никто не поддержал.

– Раш устроит какое-нибудь чудо, – сказал Броук. – Чтобы никто не усомнился.

– Нет, дорогие друзья, – вдруг твёрдо сказала Виллемина. – Чудес уже хватит. Кажется, я поняла, что нужно делать. Я намерена тянуть с родами, сколько это возможно. Но если вдруг случится что-то нестерпимо ужасное – я рожу. От ужаса. Я рожу – и мы сообщим, что не можем подвергать слабенького младенца риску подцепить простуду или родимчик в храме. Мы его благословим в дворцовой часовне, дадим имя – Гелхард, несомненно, и сообщим всем, что представим дитя народу, когда оно немного подрастёт и окрепнет.

– И будем тянуть время дальше! – подхватила я. – И дотянем до лета, например, чтобы дитя точно не простудилось. А тогда уже никто не определит с такой уж ювелирной точностью, когда этот младенец родился.

– О! – радостно воскликнул Броук. – Хороший уход, помощь лучших медиков, молитвы Элии и его святейшества – вот ребёнок и окреп. Бывает же такое, верно?

– Конечно, бывает, – подтвердил Валор невероятно авторитетным тоном. – А где сейчас младенец?

– У меня, – сказал Сейл. – С ним отличная проверенная кормилица и моя жена.

– Я хочу посмотреть, – сказала Виллемина.

– Нечего ребёнка таскать туда-сюда по улице, а тем более – тебе к мессиру Сейлу ездить, – сказала я. – Болтать будут. Попрошу адмирала, пусть кто-нибудь из вампиров принесёт дитя сюда сквозь зеркало и так же доставит обратно. Для конспирации.

– Адмирала?! – поразился Сейл.

– Князя вампиров, – сказала я. – Он был адмиралом при жизни – лет пятьсот назад или около того.

– Вампиров просить… – Сейл, похоже, сильно усомнился.

Возразить хотели разом Броук, Валор и Виллемина, но я опередила:

– Да бросьте вы, мессир! Дитя – некромант! Заодно и поглядим, что и как у него с Даром.

На том мы и остановились.

Сейл ушёл заниматься ребёнком и прочими медицинскими делами. Броук остался.

Виллемина сама долила кавойе в его чашку.

– Предчувствие подсказывает мне, – сказала она, улыбаясь, – что вам ещё есть чем меня удивить, драгоценный мессир Броук. Удивляйте! Сегодня я морально готова почти ко всему.

– Мне телеграфируют из приграничных областей, государыня, – сказал Броук. – Во-первых, в последнее время к нам из Девятиозерья въезжает очень много самой разной публики. Не у каждого и виза есть, я уж не говорю о разрешении на пересечение границ. Многие из них – с семьями, желают принять подданство. На моей памяти такого не было никогда. Бегут от ада, не иначе.

Виллемина задумалась.

– Быть может, – сказала она медленно, – нам стоит выдавать одиноким беглецам временный вид на жительство? Например, на год? С тем чтобы через год они обратились в жандармерию?.. Но те, кто приехал с детьми, мне кажется, могут получить подданство сразу, как вы полагаете, мессир Броук?

– Многим из них жить нечем, – сказал Броук. – Те, кто мог это себе позволить, как-то устраиваются, снимают жильё, а вот голытьба… Сейчас холодно, своих бедолаг обогреть бы. Мы связались с местными властями, но наши провинции – не такое уж золотое дно. Тем более – Жемчужный Мол. Люди ютятся в каких-то сараях, шалашах… У кого-то лошади, которых кормить нечем, дохнут. Я понимаю, что это не наше дело, но Господь взирает. Не хватало ещё, чтобы у них там случился повальный тиф и мор – перед самой войной.

– Мне нужен мессир Раш, – сказала Виллемина. – Я поняла вас, прекраснейший мессир Броук, мы с этим справимся. Сегодня же вечером мы направим туда помощь.

– Есть ещё один момент, – сказал Броук. – Некроманты на границе.

– Ничего себе! – закричала я. – Из Перелесья?

– Из Девятиозерья, леди Карла, – сказал Броук. – Мне телеграфировали, что за последнюю неделю с таможни в жандармерию перенаправлены пятеро, называющие, мол, себя некромантами. Там наши кадры не слишком разбираются в этом деле, только получили распоряжение оказывать содействие. Что с ними делать, государыня?

– А что они сами хотят? – спросила Виллемина.

– Обратились к таможенникам, а потом – к жандармам, – сказал Броук. – Принять подданство, а в идеале – поступить на службу.

– Отлично! – воскликнула Виллемина. – Они тоже читают наши газеты. Пусть их сопроводят в столицу. В общем, прекрасное соотношение: две хорошие новости на одну плохую.

– Но плохая – уж совсем плохая, прекрасная государыня, – сказал Броук. – Начнётся война с адом – аукнутся нам эти девятиозерцы, которые успеют на нашей земле замёрзнуть или с голоду помереть…

– Святее Иерарха мы всё равно быть не сможем, – улыбнулась Виллемина. – Но что сможем – непременно сделаем, дорогой Броук. Отдыхайте, пожалуйста, а перед этим пошлите за Рашем.

Броук раскланялся и вышел.

– Любопытно, – сказал Валор, – Я, конечно, не бывал при дворе при жизни, но мне представляется, что тогда мало кто из свиты государя Эрвина настолько глубоко к сердцу принял бы беды простого люда, да ещё и пришлого. Мессир Броук меня удивил. Любопытно: что так смягчило нравы – течение времени или Божья Волна?

– Раз не везде, – сказала я, – значит, Божья Волна. Люди – они такие: пока не прилетит, никто и не почешется.

– К тому же, – сказала Вильма, – нравы в Перелесье отнюдь не смягчились, чтобы не сказать сильнее. Святая Земля уже многие годы движется к тому, чтобы снова стать Лугоземьем: она преизрядно растеряла святость. Думаю, хоть над нами и один Святой Орден, боги разные…

– Государыня говорит что-то еретическое, – хихикнула я.

– Нет-нет, – возразил Валор. – В этом есть что-то глубоко правильное, деточка, хоть и никем не произносимое вслух. Мне представляется, что мы – народ Отца Вод. И Божья Волна была именно его карой – его попыткой то ли предупредить своих детей, то ли их исправить… Я просто не могу вспомнить никакое другое государство Севера, где гнев Бога последовал за конкретным и общим грехом, а мы все хорошо помним, что Вседержитель зрит, не вмешиваясь. Вмешался не он? О, государь наш Риэль был глубоко прав, когда утвердил церковный раскол. Мы признали Отца Вод над собой.

– Только он не слишком милосерден, – сказала я. – Даже с вами, Валор, и с теми душами… с бедными морячками. И Божья Волна – ну, тоже тот ещё был ужас, если не врут легенды.

– Судя по всему, не врут, – сказал Валор. – В годы моей жизни память была ещё сравнительно свежа. А к нынешним дням она, как мне кажется, превратилась в своеобразное понимание истины в Прибережье.

– Когда-то жителей побережья предельно жестоко научили думать о ближнем, – задумчиво сказала Виллемина. – Звучит красиво. И всё же мне представляется, что дело не в этом – по крайней мере, не только в этом. Мой предок, которым в Перелесье до сих пор детей пугают, когда-то дошёл своим умом… В общем… нет, думаю, что легенда безусловно прекрасна, но нас всех изменила близость ада, а не Божий гнев. Хотя мысль о том, что жители Прибережья – народ Отца Вод, мне неожиданно нравится.

Раш пришёл, когда наша богословская беседа была в самом разгаре. Предположу, что Элия поседел бы раньше времени, если услышал бы, что мы болтали. Совершенно еретически звучало. И я не радовалась мысли, что над нами – Отец Вод. Мне думалось, что Вседержитель как-то добрее относится к людям… хотя – что мы знали о Божьем суде? У моря, во всяком случае, суровая, но прозрачная, понятная бедным смертным справедливость.

– Я очень рада, что вы смогли прибыть быстро, драгоценный мессир Раш, – сказала Виллемина. – Мне совершенно необходимы вы и ваш удивительный блокнот. Мессир Броук посвятил вас в курс дела?

– О несчастных в приграничных городках на Жемчужном Молу? О да! – Раш кивнул и немедленно вытащил блокнот. И неожиданно улыбнулся. – Мы с блокнотом – к вашим услугам, прекрасная государыня.

– Превосходно, – сказала Виллемина. – Итак. Необходимо дать телеграмму его святейшеству. Эти люди бегут от ада под защиту нашей короны и нашей ветви Святого Ордена. Быть может, церковь Путеводной Звезды и Благих Вод сможет помочь. Напомните мне, пожалуйста, дорогой мессир Раш: чем они располагают на Жемчужном Молу?

Раш на минуту задумался, припоминая.

– Монастырь Святого Бермы У Маяка, – сказал он наконец. – Хорошая богатая обитель. И женский монастырь Блаженной Атты На Перепутье, а при нём – библиотека и госпиталь во имя Блаженной Атты.

– Очень хорошо, – сказала Виллемина удовлетворённо. – Значит, у них есть странноприимные дома и госпиталь с сёстрами-целительницами. Укажите, дорогой герцог, что я прошу во имя Господа и ради пущей Его славы, в надежде на победу над силами тьмы. И что корона Прибережья придёт Ордену на помощь в час, когда такая помощь понадобится. Сообщите также, что помощь нужна срочно, потому что слабые и больные люди могут не пережить ближайшей холодной ночи.

– Разумно и резонно, государыня, – сказал Раш, делая пометки.

– Далее, – продолжала Виллемина. – Мы напишем нашему доброму другу мессиру Варду из дома Тритона. Отметьте, пожалуйста: государыня настоятельно просит милостыни на нужды наших бедных. Государыне хватит выручки от продажи ценных бумаг Юго-Восточной транспортной компании. Милостыню мы готовы получить наличными деньгами, простыми продуктами – хлебом, сыром, рыбой – или другими насущно необходимыми вещами. Отметьте: государыня охотно выслушает любое предложение. А если добрейший мессир Вард решит, что во имя спасения его души можно пожертвовать ещё немного – благодарность государыни будет безгранична… и, возможно, она пересмотрит некоторые свои особые решения.

Раш на миг зажмурился и улыбнулся – и в этот момент стал ужасно похож на кота, который съел крупную рыбину, и теперь ему очень хорошо:

– Осмелюсь предложить, государыня, что в виде особо доброго и благородного дела упомянутый мессир может пустить часть беглецов в свою виллу неподалёку от Тёплой Гавани. Всё равно она пустует зимой.

– Ах, превосходно! – воскликнула Виллемина. – Да-да, и это тоже. Как вы думаете, дорогой мессир, хватит ли нам на первое время?

– Если Броук дал точные сведения, то мы с самым необходимым дотянем до тепла, – сказал Раш.

– Превосходно, – сказала Виллемина. – Это даже лучше, чем я могла ожидать. Действуйте, дорогой герцог, а я поразмыслю, что мы будем делать дальше.

* * *

Мы немного развеселились только после полуночи.

До сумерек Виллемина принимала толпу мессиров работяг: заводчиков, финансистов, владельцев транспортных компаний… Пока она была занята, мы с Норисом пытались понять, как защитить Дворец.

– Въезжий дом! – ругался Норис. – Гвардейцы – просто украшение, вроде каменных истуканов! Заходи кто хочет, делай что хочешь… Вы хоть понимаете, Карла, что у этой чокнутой бабы могла оказаться бомба? Или привада на смерть?

– Слушай, Норис, – фыркнула я, – да тут у каждого может оказаться бомба! Теоретически вот тебя опоят – и что?

– Визиты закрыть, – говорил Норис и зло щурил глаза. – Разогнать по домам королевских родственников, половину фрейлин, всех этих бездельников, которые приходят в приёмные Дворца, чтобы почесать языки…

– Ага, – огрызнулась я. – Забиться под веник и не отсвечивать. Королева так перепугалась, что света белого не видит, да?

– Нет, давайте разъезжать по столице в ландо, – ответил Норис в тон. – Можно ещё мишени на лбу нарисовать.

– Нет, давай велим выкопать погреб, сверху заложим стальной арматурой, поверх – кирпичами, и в этом погребе будем жить!

– Нет, давай лучше вы будете просто прогуливаться по набережной, где у кого угодно может оказаться пистолет!

– Нет, давай вы будете пускать на набережную по пропускам и после обыска!

– Чур, я дам обыскиваю, – сдался Норис.

– По мордам схлопочешь, – буркнула я.

– Я не понимаю, что делать, – сказал Норис честно и грустно. – Я боюсь за государыню – аж до колик в сердце.

– Давай заменим гвардейцев жандармами, – сказала я. – В карауле на входе и на площади Дворца. Жандармы внимательнее, у них глаз намётанный. А не пускать визитёров и просителей – ну невозможно же! Со всех сторон невозможно.

– Вот если бы был такой эликсир, чтобы видеть людей насквозь… – мечтательно сказал Норис. – Чтобы – смотришь на даму…

– Что?

– Ну, в смысле: смотришь на даму – и видишь, нет ли у неё бомбы под кринолином, – договорил Норис, но, по-моему, не только это имел в виду. – Или – ножи, пистолеты под одеждой… Спроси Ольгера, Карла. Может, он знает.

– Не знает, – сказала я раздражённо. – Я спрашивала. Ну какой эликсир… как ты это себе представляешь?

– Вы же можете разговаривать через зеркало, – сказал Норис. – Все бы так могли!

– Пока у жандармерии деточки держат связь и с Дворцом, и с домом Раша, и с Броуком, – сказала я. – Что тебе ещё надо?

– Ха! Что мне надо! – и Норис немедленно стал демонстративно загибать пальцы. – Раз: чтобы была связь между патрульными и ведомством, например. Чтобы можно было попросить подмоги. Два: чтобы у патрульных между собой. Три: чтобы у патрульных и нашего госпиталя – мало ли что…

Тяпка его очень внимательно слушала, даже пошевеливала ушами – и вдруг меня осенило!

– Норис! – заорала я. – А я знаю, как сделать такой эликсир, чтобы видеть бомбу!

У него от неожиданности на секунду приоткрылся рот:

– Ты же только что сказала…

– Да плевать, что я сказала, – меня уже несло. – Скажи, бомба ведь пахнет?

– Чем пахнет?

– Ну чем-нибудь… не знаю… Крысиной Кровью, Гремучим Молоком, ещё какой-нибудь алхимической дрянью – пахнет же?

– Да пахнет, наверное, – почему-то он не понял с ходу. – Не то чтобы прямо сильно воняла, но – да, попахивает. Если принюхаться вплотную. Ты что, предлагаешь обнюхивать всех визитёров, что ли?

– Тоже мне, нюхач нашёлся! – я мотнула головой. – Собак, собак надо завести! И натаскать на запах бомбы! Вот и всё. И можно даже гвардию оставить на карауле, псы будут работать. Представь, как красиво: стоят гвардейцы, а рядом сидят умные собачки… не обязательно, чтобы большие и страшные, главное – чутьистые. Пегие гончие, например. Или зайцеловки.

– Карла, – выдохнул Норис, – это мысль! Так и сделаем. Конечно, у собак – нюх!

И посмотрел на Тяпку нежно, а она ткнулась в его руки носом.

– Жаль, таких, как Тяпа, больше нет, – сказал Норис. – Идеальная собака.

– И обычные послужат, – сказала я. – Распорядись, чтобы нашли породистых щенят в том возрасте, в каком их на дичь натаскивают. И начинаем обучать.

У меня прямо от души отлегло. Мимо обученной собаки бомбу во Дворец не пронесут. Норис тут же взялся всё это организовывать, а я ушла к Валору рыться в книгах.

Мы с ним, правда, ни до чего конкретного в тот день не дорылись. Будто те, кто жил в мире людей, старались в мир нелюдей не лезть: ни русалок, ни драконов, ни лесных тварей никто толком не описал. Кое-какие ценные фактики мы нашли только в странной книжке, почти тетрадке, без начала и конца. Кто был автор этой писанины, когда её сочинили, можно ли этому написанному доверять – с ходу было не разобраться. Мы только подумали, что писал междугорец, наверное, и сравнительно недавно, потому что у них каллиграфия такая: верхушки заглавных букв, как хвостики у цифры «семь». И текст оказался ничего себе – где его можно было разобрать, потому что местами автор переходил на шифр из кружочков, квадратиков, крючков и загогулин.

Мы думали, алхимический. Позвали Ольгера через зеркало, показали ему – он сказал: нет. У алхимиков всего Севера общая система обозначений. Ничего похожего на эти крючочки. Загадка. Зато там были алхимические формулы, надписанные как «от ожогов», «прикрыть от огня», «защита зеркала», «слюна дракона» – как раз по Ольгеровой части. А по нашей – пара звёздочек, описанных как знаки, запирающие драконий огонь.

Там вообще довольно много всего было о драконах, урывками, будто кто-то делал заметки между прочим. И вот прямо автор подчёркивал двойной чертой: для некромантов – опасно, опасно, опасно, но сам он, похоже, имел с драконами дело. Если так, то от его записок брезжила какая-то польза.

Когда синева за окнами сгустилась до чернильной темноты и снег пошёл, за мной забежала Друзелла.

– Леди Карлу ждёт государыня.

– Идите, деточка, – сказал Валор. – Я ещё почитаю. Мне кажется, в этих знаках есть нечто и дельное, и ценное.

– Пойдёмте вместе, – сказала я. – Дочитаете потом. Вильма освободилась, близится полночь – значит, мы вместе посмотрим на младенчика.

Мы поднялись в нашу с Вильмой заветную гостиную. Моя королева сидела в своём любимом кресле, откинувшись назад и опустив плечи, – я поняла, что устала она смертельно.

– Дорогая Карла, мессир Валор, у меня отличные новости, – сказала Виллемина, улыбнувшись так, что я поняла: улыбается тоже почти через силу. – Мы отправили на Жемчужный Мол продовольствие, тёплые вещи и фураж для лошадей беглецов по железной дороге. Эшелон придёт к утру. Его святейшество телеграфировал мне, что женщин, детей и больных разместили частью в странноприимных домах при монастырях, частью на постоялых дворах – и за это заплатил Святой Орден. На таможне теперь дежурят святые наставники. Если кому-то из беглецов требуется помощь или утешение – им сразу говорят, куда ехать дальше и к кому обратиться.

– Вправду отличные новости, – сказала я. – Да шикарные просто!

– Это ещё что! – Виллемина махнула рукой. – Мы с мессиром Рашем отправили туда вербовщиков с больших заводов. Если среди беглецов есть рабочие – их тут же и наймут, нам сейчас нужны рабочие руки. Тогда им уже не понадобится милостыня: будет у них и пища, и кров. Я надеюсь, что все потихоньку приживутся.

– И после такого дня ты ещё хочешь посмотреть на младенца? – спросила я. – Тебе поспать бы, дорогая.

– Хочу. – Виллемина сделала комичную капризную гримаску. – Я имею право посмотреть на своего сына? Даже если он ещё и не родился – всё равно! Моя королевская воля, вот.

– Ладно, – я вытащила нож, который теперь таскала в скрытых ножнах на рукаве. – Сейчас пригласим адмирала.

Я даже сказать ничего не успела – Олгрен вышел из зеркала. Видимо, при жизни он так чуял ром, как сейчас – мою кровь.

– Тёмная государыня, тёмная леди – моё почтение, – выдал он якобы любезно. – Привет, Валор, рад и тебе.

Виллемина просияла, Валор ответил поклоном, а я протянула адмиралу руку с порезом:

– Рада видеть.

– Ого! – Олгрен поднял бровь. – Здесь от меня чего-то хотят. Когда бедной рыбке предлагают угощение, внутри него обычно крючок.

– Ну хочу, но это пустяк, – сказала я. – Ты мог бы пронести сквозь зеркало живого младенца?

Олгрен взглянул на меня – и расхохотался:

– Шутить изволите, тёмная леди! По зыбким дорогам – живое дитя? Вы ж получите окоченелый трупик! Льдов такого пути живой не вынесет.

– Дар замёрзнуть не даст, – сказала я.

Олгрен тут же оборвал смех и взял мою руку. Не поцеловал, а слизнул кровь – ужасно вульгарно, чтоб не сказать больше, но от волны вампирской Силы я вспыхнула изнутри, и это, надо признать, было нестерпимо блаженно.

– Младенец-некромант? Интересненько, – промурлыкал Олгрен, как опасный кот.

– Будущий тёмный государь, – сказала Виллемина.

– А, вон что… – снова мурлыкнул Олгрен. – Хм, это меняет дело. Младенец-некромант, будущий тёмный государь, прекраснейшая государыня мне доверяет… Ну, клянусь Сумерками, я доставлю. Я тронут и польщён. Ваш слуга, тёмная государыня.

И преклонил колено. Кто бы мог подумать.

– Я бесконечно признательна вам, дорогой адмирал, – улыбнулась Виллемина.

И, кажется, добила его. У мужчин, хоть живых, хоть мёртвых, плоховато получалось спорить с Виллеминой – она их голыми руками могла брать. Мы с Олгреном в последнее время сравнительно неплохо ладили, но со мной он даже не пытался быть галантным – разве что шутки ради.

И руку Вильме он поцеловал, делясь Силой. У неё щёки загорелись, а я поняла, что Дар помаленьку отзывается. Может, и обозначится всерьёз, если Олгрен с его Силой древнего вампирюги будет продолжать в том же духе.

– Ну что ж, тёмная леди, – обратился он ко мне с этакой ухмылочкой. – Рассказывайте, откуда доставить младенца.

И всё прошло как по маслу. Олгрен открыл путь – и мы увидели по ту сторону зеркала миленькую комнатку в доме Сейла, где стояли две детские кроватки под пологами, а между ними – кровать кормилицы. И кормилицу в ужасе, и Сейла, тоже в ужасе, но пытающегося как-то удержать себя в руках.

– Всё в порядке, дорогие друзья, – сказала Виллемина. – Это мессир Олгрен, тот самый вампир, о котором я говорила. Доверьтесь ему, пожалуйста, ничего дурного не будет.

– Да-да, государыня, – сумел выговорить Сейл.

А кормилица, по-моему, не особенно хотела отдавать младенца. Но Олгрен протянул руки – и она не посмела возражать. Всё-таки эффектен он был просто громобойно.

А вот младенчику адмирал понравился. Просто и незатейливо. Младенчик привалился к его плечу головкой и наладился подремать – даже не подумал заорать или захныкать.

– Его будущее высочество очень мил, – ухмыльнулся Олгрен, перешагивая через раму. – Возьмите принца, леди Карла. Надеюсь, когда-нибудь я посмею напомнить ему, что проносил его по зыбким дорогам под своим плащом.

– Принца Гелхарда, – нежно сказала Виллемина.

– Принца Гелхарда, – кивнул Олгрен. – Его высочество мне понравился. Он горит Даром, как маяк в ночи. Вы хорошо выбрали.

– А скажите, Олгрен, – спросил Валор, – на вашей памяти уже случалось такое, что принц не имел ни капли крови правящей династии? Или это… э… революционный подход нашей государыни?

Виллемина протянула руки – и адмирал положил на них младенца. Младенец зевнул и посмотрел на Виллемину серьёзно и сонно – глаза у него впрямь были как у котёнка, молочно-голубые, и закрывались они сами собой. Мордашка младенца показалась мне очень миленькой, но, по-моему, такие крохотные дети милы почти поголовно. Возможно, в незапамятные времена так мил был даже Олгрен.

– Мы не даём ему заснуть, бедняжке, – ласково сказала Виллемина. – Мессир Гелхард прелестен, но будет ли он похож на кого-нибудь из своих названых предков, когда подрастёт… не берусь судить.

– На светловолосых междугорцев, возможно, – сказал Валор. – Если, конечно, с помощью Божьей не потемнеет пушок на голове этого птенца, а глаза не поменяют цвет – я о таком слышал. Это было бы нам на руку. Стоит взглянуть на галерею прибережных предков юного мессира.

– Ну да, – сказала я. – Эгмонд был ж-жгучим брюнетом, Ленора – прямо вороной. Государь Гелхард тоже был темноволосым? Я видела его совсем седым уже…

– У государя Гелхарда, который теперь будет Гелхардом Старшим, волосы напоминали цветом ореховое дерево, – сказала Виллемина. – Насколько я помню, в доме Путеводной Звезды по мужской линии не было ярких блондинов. Зато мои предки – светловолосые мужчины. Папенька казался седым с юности. У малыша такие же белёсые волосы.

– Всё это пустяки, – хмыкнул Олгрен. – Ты интересовался, Валор, бывало ли такое раньше? Ха! Ничто не ново в нашем лучшем из миров. Хотя я бы сказал, что тёмная государыня действовала более продуманно, чем её предшественницы. Обычно королевы, у которых случались неудачи с потомством, обзаводились младенцами мужского пола более… кхм… природными способами. Но было дело, когда единственный сын Ормуда Жестокого и Хадоры неосторожно подцепил горячку – месяца на два был старше, чем мессир Гелхард Младший. И Ормуд – уж видно, знал, что делает, если сделал, – приказал подменить мёртвого младенчика его молочным братом. А кормилица не иначе как с горя умерла.

– Ужасно, – вздохнула Виллемина, покачивая задремавшего младенца. – Но я никогда не слышала этой истории, она меня удивляет. Я припоминаю, что Ормуд был впрямь жесток, как демон, недоверчив, как ласка, и ревнив…

– И бесплоден, как пустая ракушка, – сказал Олгрен довольно циничным тоном. – Проверял основательно, знал об этом точно. Позволил Данору Светломысскому обрюхатить королеву – простите, дамы, – и тут же его казнил за измену, ага. Так что один чужой младенец, другой чужой младенец – это для Ормуда роли не играло. Он надеялся воспитать из кого угодно своего наследника – и преуспел. В летописи это не попало, но у вампиров долгая память. Мой друг, Рельмуд Синеостровский, был при его дворе лейб-медиком и алхимиком, и Дар у него был неплохой, хоть он и не хвастался им особо…

– Кошмар, точно, – сказала я.

– Наша тёмная государыня сравнительно со многими светлыми – чистый ангел, – ухмыльнулся Олгрен.

Мессир Гелхард Младший тем временем уже крепко уснул у Виллемины на руках. Не проснулся даже, когда мы развернули одеяльце. Ну да, шесть сосков. Может, и сильное клеймо, но выглядит скорее забавно. Вильма тут же закутала малыша снова.

– Вдруг он озябнет, – и прижала его к себе. – Так не хочется отдавать… Ничего, принц Гелхард, вы уже скоро родитесь – и останетесь с маменькой.

Смотреть было удивительно.

– Ты так любишь детей? – сказала я. Улыбалась: не столько смешно, сколько трогательно.

– Королеве полагается иметь детей, – сказала Виллемина. – А я думала, что их у меня никогда не будет. Эти мысли в прошлом – и я рада. В Прибережье всё хорошо: у нас есть наследник, хороший наследник. Мы всё сделали правильно, дорогая Карла.

* * *

В ту ночь Виллемина, по-моему, согласилась бы «родить» хоть сию секунду. Хотя бы для того, чтобы принц был поблизости – и в большей безопасности.

– Будь он принцем от природы, – говорила она мне, когда Олгрен отнёс младенца назад и мы ушли в спальню, – был бы со мной. И на душе у меня было бы куда спокойнее.

– Зато на моей душе спокойно, – сказала я, – что ты не умрёшь от родов. Бывает, знаешь ли. Ты такая худенькая…

– И ты права, дорогая, – отвечала Виллемина. – Всё это пустяки. Я просто устала.

К утру она уже казалась прежней… но, я думаю, теперь всерьёз беспокоилась ещё и о ребёнке. А события поднимались штормовыми волнами – и рушились на наше побережье с грохотом, к которому мне было никак не привыкнуть.

И не одной мне, кажется.

Вечные светские бездельники, которые делали Вильме визиты после завтрака, уже не казались такими красивенькими и весёленькими, какими были ещё осенью. Напряжение чувствовалось, какое-то предгрозовое удушье. И болтали о новостях. О том, что ад вроде покинул Девятиозерье молитвами Преосвященного Святой Земли, что там теперь сплошная благость, – а жители благого места удирают к нам через границу. О том, что в море нашим кораблям не разминуться с броненосцами Трёх Островов, что торговый пароход «Святая Гестия» пропал без вести вместе с шерстью, сукном и деревянным маслом из Запроливья, что лёд на побережье взламывается на диво рано – и непонятно, хорошая или плохая это примета.

Мессир Артол, записной бездельник, которого, как мы с Вильмой были уверены, вообще ничего не интересовало, кроме охоты, вина и игры в фишки-шарики, внезапно подарил жандармерии тридцать щенков-зайцеловок со своей роскошной псарни. Ничего так подарок: собачки хорошие, дорогие – а сын Артола служит в гвардии. Всё логично.

И уже перед самым полнолунием к нам прибыл с визитом посол островитян. Не кто-либо там, а целый адмирал Раун из дома Северного Ветра. Мне хотелось хоть одним глазком посмотреть: островной адмирал – настолько же эффектная зараза, как Олгрен? И я посмотрела, конечно.

До Олгрена Раун не дотягивал, но старался. Носил прекрасные рыжие бакенбарды, морда лица у него выглядела как выветренный красноватый камень, и всё остальное тоже, видимо, было гранитное, потому что мундир сидел, как на скале. И он несколько секунд после приветствия смотрел на Виллемину, будто не очень понимал, как к ней подступиться.

А Вильма заулыбалась, предложила Рауну сесть, предложила кавойе с ромом и апельсиновым соком, спросила, тяжела ли была морская дорога.

– Говорят, там, в море, в эту пору волны поднимаются с пятиэтажный дом – правда ли это, прекрасный мессир? – и сделала испуганные глаза.

Он даже улыбнулся – камень трещину дал:

– Штормит, государыня. Изрядно штормит, да и плавучие льды… Но что нам, солёным селёдкам! Мы, государыня, как и вы, жители побережья, живём морем.

Потихоньку разговорился. Вот честное слово, лучше бы прислали того, что видел женщин хоть иногда! Этого солёного сельдя здорово смущала Виллемина – она и погибче него народ смущала, – и у него просто мачты трещали и гнулись, когда он пытался как-то провести разговор. Не рассчитаны морские вояки на таких сухопутных лисичек, как Вильма.

Но островитяне прислали адмирала, потому что имели в виду военно-морские дела.

– Государь Жангор был другом покойного государя Гелхарда, – выдал Раун в конце концов. – Они вместе создавали Южный Морской путь. Мы ведь всегда были согласны в том, что путь на Юг – это путь к богатству. Сейчас наш общий путь на Юг может привести к баснословным богатствам, государыня. Не просто на побережье Ассурии или Нугирек – дальше, в степь и пески. Туда, где белый город Саранджибад. Где золото и нефть…

– Дорогой мессир, пожалуйста, постойте, – улыбнулась Виллемина. – Когда-то в детстве от учителя истории я уже слышала это. Принц островитян, степь, пески, волшебный город Лаш-Хейриэ, мираж белого города Саранджибада в знойном мареве на горизонте, степь, усыпанная трупами, кровь и огонь… Тогда мой учитель сказал мне, что все мы играем в игры, которые боги дали нам, и что чужие боги могут неожиданно серьёзно отомстить за нарушение правил игры. Покойный государь Гелхард оставил мне Южный Морской путь и самые дружеские отношения с жителями Ассурии. Мы торгуем с жителями Чёрного Юга уже десять лет, и это, по-моему, прекрасно. А о горящей степи и мифических несметных богатствах в далёких чужих странах я не грежу. Мечтать о завоевательных походах – не женское дело.

– Сейчас совсем другое время, прекраснейшая государыня, – у Руана голос потеплел и глаза увлажнились. Веровал человек – с ходу видно. – Это уже не авантюра. У нас будут особые, совсем особые возможности. Невероятные. Наступает золотой век, государыня, великие перемены. Мы все, Великий Север, наконец сотрём границы, станем братьями, как велел Господь, под одним знаменем – и под этим знаменем пройдём по всему миру. И никаких чужих богов и языческих игр. Представляете?

– А что, простите, за знамя? – наивно спросила Виллемина.

– Сердца Мира и Святой Розы, – выдохнул Руан, будто молиться собирался. – Наше знамя.

Виллемина улыбнулась сочувственно и печально:

– Дорогой адмирал, это ваше знамя – но не наше знамя.

– Прекраснейшая государыня, – широко улыбнулся Руан, – ну кто ж будет цепляться за предрассудки и условности вроде ветвей Святого Ордена?

– Я, – кротко сказала Виллемина.

– Но почему? – Руан вот прямо искренне не понимал.

– Потому что ваш Иерарх, дорогой адмирал, в Святой Земле. Он вас благословит, как уже сделал это однажды. А наш Иерарх – в резиденции на Лазурных Скалах. И он не благословит ни меня, ни такое решение, ни это знамя.

– Так ли уж это важно в наше время? – спросил Руан. – В конце концов, это благословение – всего лишь жест, для простого народа. А вот раскол – это плохо. Ведь впрямь плохо, прекраснейшая государыня, так и Гелхард считал. Эта… идея… древнего короля… она ведь сейчас так мешает всему, мешает даже нашим с вами народам быть настоящими, полноценными союзниками. А ведь всё исторически за то, чтобы мы стали побратимами. В море, на поле боя…

– Дорогой адмирал, – сказала Вильма грустно, – покойный государь не говорил со мной об этом. И мне кажется, что древняя вера Прибережья до сих пор не мешала нам ни торговать, ни совместно работать. Я всё мечтала о той экспедиции, которую покойный государь планировал в будущем году: на Восток, за Бесконечные Воды… наступает время новых машин и новых возможностей – к чему тратить его на войну?

– Мы ещё организовали бы эту экспедицию, – снисходительно ухмыльнулся Руан. – С побережья Чёрного Юга. Ближе, быстрее и дешевле. Деньги, земли и возможности, государыня. Но главное даже не это. Общая миссия. Та эпоха, о которой мы все мечтали: Великий Север без границ. Вы представьте себе, прекраснейшая государыня: больше никакого непонимания, никакой лжи, никаких войн – новый мир и золотой век…

– А как же война с Чёрным Югом? – спросила Виллемина.

– Какая же вы ещё девочка, прекраснейшая государыня. – Руан ухмыльнулся во всю пасть. Такой невероятно внушительный и грозный адмирал – и королева-ангелочек. Он же пытался её очаровать, видно без очков. Зажечь – а сам горел, аж дым с копотью. – Там ведь живут варвары, язычники, не знающие ни истины, ни прогресса. И если бы не местные демоны, эти земли принадлежали бы нам ещё триста лет назад. Но теперь! Единое знамя Святой Земли – и новые достижения науки! Да и армия государя Жангора не горстка авантюристов принца Антония – армада! И новый флот, – и опять ухмыльнулся, мечтательно. – Мы пройдём как нож сквозь масло! Мы просто расширим Великий Север на юг.

– А Междугорье? – спросила Виллемина.

– Что – Междугорье? – Руан сбился с мысли.

– Междугорье – не Великий Север? – спросила Виллемина. – Междугорье вообще не признаёт ветвь Сердца Мира и Святой Розы, даже условно. Только ветвь Путеводной Звезды. Только. Так сложилось исторически – и междугорцы никогда и ни за что не согласятся встать под ваше знамя.

– Ну, вообще-то, Междугорье – государство-фикция, – небрежно сказал Руан, пожимая плечами. – Винная Долина исторически принадлежала Перелесью, Заболотье – тоже. Предгорья – Горному княжеству. Ну и что осталось? Столица и полторы провинции?

– Я родом из Междугорья, мессир, – сказала Виллемина.

– Но ведь это почти ничего не меняет, прекраснейшая государыня. – Руан резко снизил тон. – Вы ведь знаете… историю своего рода. И то, что междугорцы… не так уж… крепки в вере.

– Очень крепки, – улыбнулась Виллемина. – Даже мой великий и прославленный предок. Если уж на то пошло, дорогой мессир Руан, то я могу сказать «наше знамя» о нашем с Междугорьем общем знамени. Под Путеводной Звездой. Это мой ответ. Ничего не будет, дорогой адмирал. Золотого века не будет, Великого Севера не будет, всеобщего братства не будет. А если будет поход на Чёрный Юг, то он вполне ожидаемо закончится.

Руан огорчился. Он очень искренне и сильно огорчился – и посмотрел на мою королеву больными глазами:

– Вот чего бы я совсем не хотел. И так… шаткое положение. Тревожное. Мы ведь не враги, не дай Бог, прекрасная государыня, но если…

– Если мы не с вами, то против вас, да? – спросила Виллемина совершенно детским голосом.

У Руана скулу дёрнула судорога.

– Вы же понимаете, – сказал он с настоящей болью в голосе, – мне придётся.

– Отправлять боевые корабли в рейд в наших территориальных водах? – снова спросила Виллемина голосом потрясённого ребёнка.

– Если мне придётся… расстреливать побережье… я подам в отставку, – сказал Руан. – Но ведь это ничего не отменит и не остановит.

– Вам не дадут отставки во время военных действий с бывшим союзником, – сказала Виллемина печально.

У Руана лицо потемнело.

– Нельзя, нельзя так, дорогая государыня! – сказал он почти жалобно. – Вы же понимаете: вы не сможете воевать одна со всем Великим Севером, да ещё и под знамёнами истинной веры. Вы просто не сможете. И… вы же понимаете, что эти… сухопутные с запада… они ведь не будут щадить побережье, они просто придут и возьмут.

Виллемина вздохнула.

– Отец прикроет мне спину, – сказала она тихо. – А дальше – что Бог даст.

Уходил Руан совершенно убитым. Без единого выстрела.

– Ну вот, дорогая, – сказала мне Вильма грустно, – и нет у нас друзей на Островах… Давай вместе порадуемся, что готов подводный корабль: может статься, что он вскоре пригодится.

– Если всё хорошо сойдёт, – сказала я. – И если мёртвые морячки сумеют им управлять.

– Должно сойти хорошо, – сказала Вильма. – Должны суметь. Потому что в ином случае будет тяжелее, намного, намного тяжелее… когда броненосцы Руана придут обстреливать побережье. Мы с Лиэром, Годриком и Рашем пытаемся превратить в современные крепости наши старые форты… но что-то будет, дорогая…

А я никогда раньше не думала, что война может идти на наш берег как волна – неостановимо. Мне всегда казалось, что можно как-то договориться…

Но как ты договоришься с адом?

Потом уже, потом, когда мир повернул к весне, мы узнали, что не дали Руану отставку. Он застрелился – а газеты островитян писали, что, очевидно, от переутомления пытался почистить заряженный пистолет. «Гибель из-за неосторожного обращения с оружием» – ну вот сволочи, да?

Всё-таки хороший был мужик, хоть и пират. То есть пират, но не подлец.

Наверное, он ещё что-то узнал.

А Виллемина отправила телеграмму с соболезнованиями его жене. И сказала мне:

– Совершенно бесполезный жест. Но знаешь, дорогая, мне не отделаться от мысли, что жить бы он остался нашим врагом, а умер нашим другом.

И я была совершенно согласна.

* * *

А вот что наш обряд в полнолуние превратится в такое потрясное представление – я даже представить себе не могла. Если бы я задумалась – велела бы продавать на него билеты: заработали бы изрядно, ни секунды не сомневаюсь.

Потому что полгорода приволоклось. Вот ничего так, да? Чернокнижный обряд, между прочим. Призраков вселяем в искусственные тела, на минуточку. Обыкновенные поднятые трупы – какая-то ерунда сравнительно. Пустячок. Городские мещане должны бы бежать от таких штук быстрее собственного визга – но вот поди ж ты.

К Валору уже привыкли. Ну а что, если в газетах «мессир Валор то, мессир Валор сё», а сам он то на приёме, то на Большом Совете, то в Медицинской Академии, то на конференции алхимиков вместе с Ольгером! Примелькался. Ну подумаешь, лицо фарфоровое. Бывает. Люди ещё и не к такому привыкают.

Это была хорошая идея, насчёт красивых масок. Был бы череп – привыкали бы дольше.

А так – в городе болтали, что ну да, бедные души утонувших морячков, да не все, а те, кто что-то тут принципиальное оставил, на земле. Ну да, торжество современной науки. Ну да, такое что-то, то ли алхимическое, то ли некромантское, то ли медицинское – жутенько, интересно, но как-то…

Это же наши морячки, а не морские демоны, действительно.

Только у приезжих из Девятиозерья глаза делались по золотому червонцу размером. А наши уже ко всему привыкли.

Видимо, дело ещё в том, что приезжие рассказывали про ад. Они в таких красках рассказывали, так истово, что наши перестали бояться гадов с бомбами. Вернее – нет, наши обыватели, конечно, ненавидели подонков, которые продались аду и пытаются взорвать живых людей, своих собственных сограждан, но никакого панического ужаса, никакой такой беспомощности перед злом они не чувствовали. Потому что, кажется, поняли: ад, во всяком случае, мы не пропустили.

Никакие мерзкие твари по столице не скачут. Женщин не душат, детей не крадут. Храмы не горят. Некроманты защищают столицу от ада.

Обычное дело.

Не только столицу.

Ведь те беглецы из Девятиозерья, которые сказали таможенникам, что некроманты, – они впрямь оказались некромантами. Вполне настоящими. Хоруг Роснолужский – даже очень серьёзным: сорок лет, родился без правого глаза и без повязки на глазу выглядит выразительно до озноба, удобно работал архивариусом в Девятиозерской Столичной Библиотеке. Остальные – попроще, но тоже наши люди. И они переходили границу, именно чтобы присягнуть Виллемине.

Что и следовало доказать: некромант чует, чем пахнут игры с адом, и пытается убраться подальше. А если его вооружить – он будет сражаться.

Они присягнули. И уехали в приграничные города, всё с той же чёткой целью: защищать людей от ада. Мы снабдили их зеркальным телеграфом и инструкциями.

С ними уехал и Райнор. На Жемчужный Мол – потому что нам всем там казалось особенно важно, принципиально и опасно, потому что именно там у нас были пограничные пропускные пункты, там мы соприкасались с Девятиозерьем и там мы соприкасались с Перелесьем.

По нашему ощущению, оттуда легче всего мог просочиться ад – и Райнор уехал, чтобы закрыть ему лазейку.

А Клай уехал в Западные Чащи: с одной стороны – Перелесье, с другой – Винная Долина самым краешком. Там тоже всё могло быть.

Мне было грустно расставаться с Райнором, хоть в последнее время мы едва перекидывались парой слов на бегу, – а прощаясь с Клаем, я чуть не заплакала.

Как он там будет? Целый воз работы, больная нога…

Но они вправду нужны были на границе. Я всё понимала. В столице оставались мы с Ольгером и деточки, а в приграничных городах были новички, которым пришлось учиться на ходу. Ничего не поделаешь.

Я проводила парней на вокзал. Райнор в жандармской шинели, на рукаве которой красовалась новая нашивка, с черепом вместо скрещённых мечей, пытался меня смешить:

– Смотри: я теперь большой начальник! Особая секретная часть, не краб чихнул! И через меня держит связь вся западная область – буду слать тебе приветы через зеркало.

– Тебе надо будет научиться ладить с беглецами, – сказала я.

– Я умею ладить даже с тобой, что мне беглецы, – выдал он.

А Клай молчал. Всю дорогу до вокзала смотрел на город, а на прощанье поцеловал мне руку. Клешню, без перчатки.

– Очень надеюсь, – сказал он тогда, – что мы ещё увидимся, леди Карла.

– Ах, у хромого дурные прэдчувствия! – тут же съязвил Райнор. – Какая драма! Сыграть на сцене!

Клай только грустно на него взглянул, даже не огрызнулся.

– У некромантов нет дара предвидения, – сказала я ему. – Ни у кого из нас. И мы увидимся, конечно, здесь ведь ваш дом. Мы с деточками будем вас ждать.

Не думаю, что он мне поверил. А Райнор ухмылялся, кривлялся как мог, но я видела…

У всех нас были дурные предчувствия.

Наши дипломаты телеграфировали из Перелесья, что государь Рандольф их не принимает. В перелесских газетах историю с беглецами изображали так, будто в Прибережье – в этакое адское логово – бежит всякая нечисть: крысы, тараканы и прочие мерзкие твари, а просветлённые наставники из Святой Земли и перелесская гвардия их мётлами подталкивают. Люди мессира Ирдинга передавали: в Перелесье о том, что Прибережье заберёт перелесская корона, говорят как о деле уже решённом. Вильма – просто кукла, мол, и прав на престол у неё нет, а рыбоеды с побережья… ну что с них взять. Эти сухопутные, Руан сказал.

А адское логово, которое завелось в нашей столице, между тем полнолуния дожидалось, будто праздника.

И самое смешное, что как раз нечто подобное и вышло.

Элия участвовать не посмел, но нам нужен был толковый наставник – и служил Лейф. Феерическая у нас была команда: я, Лейф и Валор.

На нашу удачу перед самым полнолунием случилась оттепель, море взломало лёд по всей береговой линии – и мы вышли на набережную, просто на набережную. Фонари не горели, зато ярко сияла луна – и в чёрной воде, шелестящей осколками льда, играли лунные блики. На набережной уже собралась целая толпа народу – и у многих, просто очень у многих были зажжённые фонарики, прикреплённые к крохотным, с ладонь, фанерным плотикам. Можно было полюбоваться, сколько у нас в столице законченных язычников: притащились среди ночи на молебен в честь душ моря, извольте видеть. Кто‑то даже с детьми пришёл – совершенно сумасшедшие, что с них взять. Верующих было столько, что жандармам пришлось оцепить место, которое мы приготовили: там стояли певчие из храмового хора, а немного в стороне от певчих я нарисовала звезду с двойным Узлом.

А наши искусственные тела были сложены рядком на брезенте, чуть поодаль от звезды. Чтобы было удобнее их подносить. И на подхвате ждали мэтр Фогель и его работяги: взять с брезента и положить в звезду – и так повторять, сколько потребуется.

Манекены были без париков и без усов, только глаза им мы вставили, а одели в военно-морскую форму без знаков различия. Мы решили, что морячки потом разберутся, у кого какая должна быть шевелюра и у кого какие значки на кителе.

В общем, если честно, там и до начала обряда было на что посмотреть. А начали мы очень красиво – в полночь. Хор запел.

Мы все вместе служили заупокойную службу за души моря – с одним ма-аленьким нюансиком: кроме Лейфа и певчих служила и я.

И пока они пели поминальную по храмовому канону, я разрезала клешню, капала кровью в прибой и дополняла канон, шёпотом. Просила Отца Вод отпустить всех потерянных, забытых, проклятых, отягчённых виной, убитых в неправедном бою, запятнанных смертными грехами к престолу Отца Небесного за последней справедливостью и последним милосердием – а за это обещала любовь и веру живых. Ну ты сам посмотри, государь морей: видишь, все эти люди на набережной принесли тебе жертвы вместе с верой и любовью. Будь к людям милосерден. Пусть у юдоли останутся только те, кто хочет остаться сам.

И ещё надрез.

А горожане, спускаясь к воде, пускали фонарики: ловили ритм волн, чтобы плотик тут же и унесло, отпускали, возвращались наверх, их сменяли другие, волны уносили фонарики в море – и оно наполнилось тёплыми качающимися огоньками.

Под конец службы у меня слегка кружилась голова, потому что море взяло крови побольше, чем обычные некромантские обряды. Но стоило хору дотянуть последний слог, а Лейфу возвестить: «Бедные души, путь открыт!» – как случилась такая невероятная красота, что даже у меня захватило дух.

Потому что они, похоже, впрямь вышли из вод. Из чёрной воды начали подниматься слабо светящиеся столбы тумана – при некотором воображении в них можно было увидеть людей, идущих к берегу прямо по волнам, между огоньков, – и, не доходя до полосы прибоя, эти призрачные фигуры начинали колебаться, теряли форму и туманными струями поднимались вверх, к луне.

И тишина стояла совершенно невероятная, только прибой колотился в серый камень набережной. Это чудо длилось не дольше, чем каминная спичка догорает, – и закончилось даже для меня удивительно. Валор спустился к воде – и призраки тех, кто не ушёл в небеса, поднялись к нему, окружив его на спуске. Эти казались более определёнными, чем ушедшие, – не просто столбами тумана, а человеческими фигурами, серебристыми, слабо мерцающими. Строй призрачных моряков встал вдоль набережной, в полосе прибоя. Красиво это было до слёз – красиво и трагично.

Я последний раз за сегодня резанула клешню, которая уже просто огнём горела, – и последней струйкой крови разбудила звезду с Узлом.

А Валор тоном боцмана, который проводит перекличку на судне, позвал:

– Оуэр из дома Тёплого Ветра, матрос первой линии!

И призрачный силуэт сделал шаг к звезде, а рабочие Фогеля положили в неё манекен.

– Я желаю, мне необходимо, – прошептала я – и услышала, как дружно вздохнула толпа.

Манекен вздрогнул и попытался сесть. Фогель подал ему руку, рабочие подхватили под локти – и отвели в сторонку.

Валор продолжал:

– Вейл из дома Рассвета, матрос-техник!

Из призрачного строя вышел второй мёртвый матрос.

– Я желаю, мне необходимо, – прошептала я.

Через минуту второй наш матрос вставал из центра звезды, а Валор уже звал:

– Талиш из дома Долгой Дороги, штурман! Найл из дома Звёздного Перекрёстка, матрос первой линии! Эрик из дома Бронзового Клинка, рыбак!..

Видит Небо, Валор умел общаться с духами, умел! Более того: он умел общаться с духами моря. Команда Фогеля делала манекены не наугад: Валор сказал им точно, сколько душ намерено вернуться домой, пусть даже и в таком виде, – и у нас оказалось семьдесят четыре мёртвых моряка. Валор знал их всех и помнил по именам. Они все стояли теперь на площадке спуска – и кто-то украдкой ощупывал себя, кто-то смотрел в лунные небеса, а кто-то искал взглядом в толпе.

– Всё? – спросила я на всякий случай.

– Да, – кивнул Валор – и я закрыла звезду.

И вот в этот-то момент женщина в толпе пронзительно закричала: «Эрик! Эрик, сынок!» – и, наверное, начала толкаться, и её пропустили – и она полетела на спуск, где стояли мертвецы, и один из них вскрикнул: «Мама, это я!» – и она кинулась ему на грудь, и её не смущало, что у него белое фарфоровое лицо и лысая голова манекена. Как-то он так ей ответил – и потом что-то тихо говорил, – что она узнала, обнимала его и рыдала, и это вдребезги разбило всю торжественную оцепенелость.

Мёртвый моряк кричал: «Алика! Алика!» – а раньше Алики успел шустрый малыш лет семи и прыгнул мёртвому на шею с воплем «Папка вернулся!». Кого-то из мёртвых тискали живые моряки, кто-то уже сам пробирался через толпу в поисках – то ли жены, то ли матери, то ли друзей… Они вернулись из смерти, как из очень долгого и очень опасного плаванья, и их дождались и радостно встретили – и я поняла, что Прибережье впрямь не особо нормальное место.

То ли это мы стёрли все грани, то ли грани сами стёрлись. То ли мы просто так привыкли ждать наших друзей, мужей и любимых из моря, что и удивиться толком не можем: мы просто дождались.

Живые и мёртвые вперемешку жали руки работягам Фогеля и ему самому. Фогель и Глена что-то торопливо объясняли: наверное, когда можно будет зайти в мастерскую, чтобы там надели парик и приклеили усы, или – как ухаживать за механизмом. Кто-то счастливо рыдал, кто-то орал «виват!», кто-то пел хором: «По волнам, по волнам мы с тобой придём домой – мы пройдём все штормы мира, а потом придём домой!»

Валор подал мне платок и помог замотать клешню, но кровь уже почти не сочилась.

Я привалилась к его плечу и сказала:

– Мы молодцы. Это было правильно.

– Леди Карла, – окликнул Лейф, – гляньте-ка, – и показал вниз, на воду.

Со спуска все уже ушли, поднялись наверх и радостно переживали невозможную встречу. И на ступенях, ведущих в воду, полусидело-полулежало, облокотясь на камень, тёмное и мокрое мерцающее существо. Второе такое смотрело из воды. Фонарик-кораблик лежал на ступенях рядом с ними – и тёплый огонёк отражался в их огромных, выпуклых, нечеловеческих глазах.

– Русалки, – прошептала я.

Валор только кивнул.

А русалки будто поняли, что их заметили. Та, что сидела, подняла свою лягушачью лапу с перепонками между длинными пальцами и махнула почти человеческим приветственным жестом. И всё. Соскользнула в воду изящно и без плеска – и пропала. Вторая ещё секунду смотрела прямо на меня – и так же бесшумно ушла под воду.

А я смотрела на ступени, в которые бились мелкие волны, и думала: ну не могло же это померещиться всем троим, верно?

– Удивительно, – вдруг сказала Виллемина откуда-то из-за плеча Валора.

Я обернулась. Она, очень простенько одетая в духе «королева инкогнито», в обществе Ольгера и Нориса, уже стояла на набережной рядом со мной. Ей полагалось бы сидеть в карете вместе с Броуком и Рашем – но оттуда, наверное, было хуже видно.

– Прости, дорогая, – сказала Вильма, улыбаясь. – Я боялась тебе помешать. А теперь ужасно жалею, что не попыталась побеседовать с русалками. Они словно в гости к нам пришли… или поучаствовать в обряде, не знаю… Но они удивительные.

– Конечно, когда кругом толпа… – пробормотала я – и тут мир начал медленно кружиться, будто неторопливая карусель.

Я успела почувствовать, как меня подхватили Вильма и Валор, – и провалилась в тёплый и тёмный сон, как в вату.

* * *

Я проснулась в нашей с Вильмой спальне – но, хоть убей, не могла понять, как туда попала. Обряд был тяжёлый – ну и вот, заснула так, что не услышала, как меня сюда принесли и раздели.

Из окон сквозь опущенные шёлковые шторы, полупрозрачные, как любила Вильма, сияло сплошное солнце: я проспала до полудня. Виллемины уже не было: она работала с утра, а я валялась, как ленивая кошка. Истомно было, голова слегка кружилась, моя бедная клешня ещё болела, и не хотелось вставать с постели – но в мире что-то без меня происходило, а это мне казалось полнейшим безобразием.

Я заставила себя встать и позвать Друзеллу. И у Тяпки был такой вид, будто она не просто спрыгнула с кровати вместе со мной, а проснулась, как живая собака. Веселилась, трясла языком и стучала хвостом по всему, что ей под хвост подворачивалось.

– Государыня пожалела вас будить, – сказала Друзелла. – Уехала на верфь, смотреть подводный корабль, а потом собиралась на какой-то завод.

– Одна, – мрачно сказала я. Мне стало как-то не по себе. – А если что-нибудь…

– С ней мессир Ольгер, – сказала Друзелла.

– Ольгер, ага, – мне стало ещё тревожнее. – Он гениальный алхимик, все знают, но некромант никакущий. Райнор и Клай уехали… – и захотелось шмыгнуть носом. – А Валор где?

– В мастерскую мэтра Фогеля ушёл, – сказала Друзелла. – Помогать мёртвым морякам.

– Вот не померли бы они ещё раз, если бы Валор поехал с королевой! – буркнула я.

– Но это государыня его отослала, – удивилась Друзелла. – Она сказала, что туда непременно придут, быть может даже с семьями, – и им надо будет ещё раз всё объяснить. И ещё у мэтра Фогеля заготовлены парики, усы и глаза разных цветов – чтобы морякам было проще привыкнуть к своему новому телу…

У меня просто сердце защемило.

От страха я оделась очень быстро. Вместо того чтобы по-человечески позавтракать, набила рот ветчиной, прихватила слоёный рыбный пирожок – и побежала искать Вильму. Мучилась ужасной тревогой, предчувствием почти.

И сама не понимала почему.

После вчерашнего, когда половина столицы пришла на набережную с фонариками, мне казалось, что в городе уже безопасно. Нас приняли, любят, нас любят обычные горожане – и вообще, мы же превратили в молебен чернокнижный обряд! Агриэл бы наверняка благословил. Мы всех защищаем от ада, мы молодцы. Вильма невероятно хорошая – ну должны же её все любить, правда? Деточки вместе с жандармами следят, чтобы никаких следов ада не было нигде в окрестностях, наш Ален с его всевидящим незрячим оком…

А почему страшно?

У некромантов не бывает предчувствий, говорила я себе. Успокаивала.

Но тревога у меня моментами перехлёстывала в ледяной ужас – и было никак себя не успокоить.

Она мотор взяла. И я – мотор. Мы даже хихикнули с водителем, что ведь неправильно его называть кучером – хотя работа практически та же самая. Я отправилась на верфь.

День стоял солнечный, особенно голубой, просвеченный, как всегда бывает, когда зима уже пришла к повороту, похоже на весну, хоть весна ещё и далеко, – и свежий ветер с моря унёс заводской дым. Снег подтаял сверху и блестел – и ярко блестели деревья, будто покрытые лаком. Столица казалась спокойной, красивой и доброй, будто ад и война – это неправда или то, что не имеет к нам никакого отношения. Этот весенний блеск должен был меня отвлечь – но не отвлекал.

Притом что Дар лежал пеплом где-то под рёбрами.

Не в Даре было дело. Не знаю в чём.

Мы приехали к верфи. На проходной меня радостно приветствовали и предложили пройти в главный корпус, посмотреть на подводный корабль, уже готовый к спуску на воду.

– Там фарфоровые мальчики, – улыбаясь, сказал седой вахтёр. – Мессир Дильман, он не иначе как капитаном будет, мессир Талиш, штурман, мэтры Гонд и Элис, эти – механики. Изнутри смотрели кораблик, вместе с государыней… удивительная, я вам скажу, леди, штука этот кораблик. Самому любопытно поглядеть, как он будет нырять под воду…

Фарфоровые мальчики, подумала я. Не хотят работяги их мёртвыми моряками называть – и правильно. Пусть будут фарфоровые мальчики.

– А государыня ещё там? – спросила я.

Вахтёр покачал головой:

– Да вот уже с три четверти часа как упорхнула. Почти всё утро осматривала кораблик, с инженерами говорила, с рабочими – а потом схватилась, что ещё куда-то нужно, и уехала.

О Вильме говорил словно о внучке. Даже глаза влажнели.

Неважно.

– А куда, мэтр, она уехала? – спросила я.

– Где ж мне знать, – вахтёр ухмыльнулся виновато. – Схватилась, что нужно в другое место, это я слышал, а в какое другое…

– Ладно, – сказала я. – Я посмотрю на кораблик.

Я надеялась, что фарфоровые моряки или кто-то из инженеров слышали или знают, куда собиралась Вильма, – ну и пошла спросить.

Я ничего не понимаю в кораблях. Я просто увидела, какой он прекрасный, этот стремительный механический кит. И, кажется, так его видели и работяги, которые понимали его от и до, – потому что юный механик, пробегая по каким-то важным делам, погладил металл китового бока как живое. Как любимое и живое.

А фарфоровые моряки уже выглядели так, как им, видимо, предполагалось выглядеть с самого начала. И что меня поразило предельно – так это очки на штурмане Талише. Его лихая русая чёлка – и очки.

– Мессир Талиш, – спросила я, не утерпела, – а очки-то вам зачем? Неужели вы и сейчас близоруки?

– Вы не поверите, прекраснейшая леди Карла, – ответил он с явно слышной в голосе улыбкой. – Может, это не глаза меня раньше подводили, а у души была такая настройка? Вот, видите, мать сохранила мои очки – и меня потянуло их надеть… Теперь вижу всё так ясно – как в детстве.

– Дорогая леди Карла, – окликнул меня капитан Дильман. – Разрешите обратиться!

– Обращайтесь, прекрасный мессир, – сказала я. – Рада, рада вас видеть.

Он, видно, при жизни стриженый был: парик ему сделали ёжиком. Зато носил прекрасные чёрные усы. Фарфоровые казались такими же живыми, как Валор, – и это меня даже отвлекло от тревоги.

– Леди, – сказал капитан, – моя жена взяла с меня слово, что я поблагодарю вас за неё и поцелую ваши руки. Она семь лет меня ждала без всякой надежды.

Я подала ему руку. У него в голосе такая нежность была… души лучше, чем живые люди, знают, насколько это важно – ждать. Она же его держала на плаву в его посмертии, жена, он не мог не чувствовать…

А механик Элис Тяпку гладил. Он был рыжий, и ему нарисовали веснушки. Тяпка виляла ему хвостом – и вообще, она уже, кажется, привыкла к заводу, не вздрагивала от грохота.

И вместо того, чтобы расспрашивать их по делу, я полюбовалась, как они… ожили. Не оторваться было. Только через пять минут я начала их всех расспрашивать.

– Государыня сказала, что ей ещё непременно нужно на завод металлопроката, – сказал подошедший инженер. – Особый заказ же, наш, – и улыбнулся. – Она хотела посмотреть сама… ну и у людей настроение, конечно, меняется, когда она приезжает. Мы ведь снова её ждём, государыню, на день Блаженного Хельмута, когда на воду будем спускать кораблик.

Как только я узнала, куда Вильма поехала, так немедленно меня снова накрыло тревогой. Честное слово, я не понимаю, почему металлопрокатный завод опаснее, чем верфи, – но мне снова стало холодно от ужаса. И я слишком быстро со всеми попрощалась – а к своему мотору возвращалась чуть не бегом.

Как мы туда ехали… это, кажется, была самая тяжёлая дорога в моей жизни. Этот солнечный день зимы, которая вот-вот свалится в весну. И ледяной ужас.

Самое глупое – что я ведь знала: с Вильмой Ольгер – и снова забыла про зеркало.

Он мне сам напомнил.

И почувствовала я зов не так, как когда мы тренировались: во мне Дар полыхнул так, будто кровь вскипела в жилах.

Я схватила зеркальце, пузырёк с эликсиром, стала откупоривать, уронила крышечку, плеснула себе на палец, открыла связь – и увидела бледное до зеленоватости лицо Ольгера, полосу крови у него на щеке – глаза совершенно дикие, а в них слёзы стоят.

– Леди Карла, – выдохнул он в зеркало, – вам надо на сталепрокатный завод Кнолля, срочно. В государыню стреляли. Я всем сообщаю.

И я, в кромешном ужасе, просто чудовищном, спросила так спокойно, что сама удивилась:

– Жива она, Ольгер?

– Да, леди, – сказал он, и слёзы перелились через край. – Пожалуйста, скорее. Государыня вас звала.

Я закрыла зеркало. Водитель слышал – он увеличил скорость так, что я подумала: «Сейчас ещё кого-нибудь убьёт», но без страха, даже без опасения. У меня просто темно было в глазах. А Тяпка, кажется, всё поняла: она тихонько поскуливала, а потом начала подвывать.

А я вжалась в сиденье и думала: ты вот дрыхла, а Вильма ушла одна. А потом ты глазела на корабль, болтала с моряками и теряла время. А ведь ты же знаешь, что Ольгер – слабый некромант. Ты виновата.

Когда мотор подъехал к заводу, там уже стояло жандармское оцепление, они ещё и гвардию вызвали. Но без карет медиков, только мотор Сейла.

Я не смогла сразу выйти: у меня подкашивались ноги.

К мотору подбежал Норис, помог мне – подал руку, и я почувствовала, как у него трясутся пальцы.

И рявкнула:

– Почему ты здесь?! Где королева?!

– В корпусе, где дирекция, – сказал Норис.

Он так дышал, будто боялся, что сейчас у него резьбу сорвёт до истерики.

Мы туда побежали вместе. Мне ужасно мешал кринолин, и я его подобрала с двух сторон, как девка, которая удирает от патруля. Мне было всё равно, наплевать.

Уже заходя в корпус дирекции, я выдохнула и спросила:

– Что вы тут делали? Вы, жандармы, гвардия – что делали тут?

Норис схватил меня за плечи, остановил, повернул к себе:

– Карла, – сказал он, глядя мне в глаза, – стрелял владелец завода. Во время разговора. Как мы могли предвидеть?

Я вырвалась и оттолкнула его.

– Где?!

Он показал где.

На лестнице и в коридоре тоже стояли жандармы. Я пробежала мимо них и влетела в кабинет директора.

Моя Вильма лежала на кожаном диване в кабинете. В распахнутой шубке и белом платье, корсет, пропитанный кровью, Сейл расшнуровал – и рубашка под ним тоже была в крови.

– Извлечь пулю здесь не получится, – сказал Сейл, повернувшись ко мне.

У него было такое лицо, что больше он мог уже ничего не говорить.

– Дорогой… мессир Сейл, – тихо сказала Вильма. – Пожалуйста… оставьте нас. Это… важно.

Она говорила очень тихо и очень ровно, будто сильно устала, но всё с ней в порядке. Сейл поцеловал её руку и вышел, горбясь.

– Будьте в коридоре, – сказала я и встала на колени рядом с диваном. Рядом с Вильмой.

Вильма посмотрела на меня и чуть улыбнулась. Капля крови стекла из угла рта.

– Вот я дурочка… – тихо сказала она. – Одна…

– Только не умирай, – сказала я. Прижала её пальцы к губам. Холодные.

– Умираю, – сказала Вильма просто. – Прости… дорогая. Я вот сейчас… умру… и поговорим…

– Нет, – шепнула я.

– Смерти… нет… – сказала Вильма.

Я всё понимала, прости мне небо. Что ей дико больно – и что она королева и умирает как королева. Что она и сейчас уже приняла решение. Что она ничего не боится – и смерти тоже. И что я должна буду сделать – понимала. И мне было так страшно – я понятия не имела, что ужас может причинять вполне физическую боль.

– Ты должна будешь… – шепнула Вильма.

В дверь поскрёбся Сейл – как пёс:

– Здесь мессиры Броук и Раш…

– Сюда их… – прошептала Вильма.

Они вбежали, столкнувшись в дверях, – встрёпанный Броук, у которого на лице был точно такой же, наверное, ужас, как и у меня, и Раш, которого, по-моему, накрыло не ужасом, а отчаянием. Наверное, Сейл им сказал, что дело безнадёжное.

Оба кинулись на колени рядом с Вильмой, как и я.

А Вильма чуть улыбнулась.

– Милый… герцог… – прошептала она. – Вы… успели? Закон о… духах?

– Да, – сказал Раш еле слышно. – Объявил утром.

– Хорошо. – Вильма шевельнула пальцами, будто хотела пожать мне руку. – Карла… Карла – медиум. Будет передавать… мои… слова… пока я…

Ей было так тяжело говорить, что я не выдержала:

– Пока Вильма будет духом, я буду передавать её инструкции, – сказала я. – Это недолго.

Бесценная моя, отважная моя королева снова чуть шевельнула рукой. И улыбнулась. Кровь текла у неё изо рта струйкой.

– Я… не… уйду… – шепнула Вильма – и её взгляд остановился.

Я видела, как она встала с дивана, с сожалением глядя на тело. Я видела, что её звали туда, вверх, – но она поймала мой взгляд, будто хотела за него уцепиться, и я её остановила.

Сама не пойму, как это вышло. Я просто почувствовала, как грею, держу её Даром, будто руками, – и Вильма улыбнулась победно.

Я её держала – и у меня текли слёзы.

У Броука сдали нервы: он истерически разрыдался. Раш грыз костяшки пальцев – и прокусил кожу до крови.

– Держишься? – спросила я. – Как ты, государыня, лучшая из всех?

– Непривычно, – сказала Виллемина. – И страшновато, – и рассмеялась. – Пока ты со мной, всё будет хорошо, дорогая Карла. Слушай, что нужно будет сказать мессирам миродержцам, это важно…

– Инструкции государыни, – сказала я, размазывая слёзы по лицу. – Вы, мессиры, готовы или будете истерить дальше?

Сработало: они пришли в себя и посмотрели на меня.

– Государыня здесь, – сказала я. – И будет здесь. И нам придётся устроить ещё одну такую ночь, пока луна не ушла на ущерб. Государыню нам заменить некем, ясно? Она одна такая. Она у нас – символ, знамя, всё такое… не спорь, пожалуйста, Вильма. Они так лучше поймут.

– Господи, какой кошмар… – прошептал Раш.

– Государыня, – сказала я, – говорит, что завещание не работает: вы же сказали, что успели провести закон о правах духов?

– Да, – сказал Раш. Я видела, как он берёт себя в руки: он даже полез в карман и достал легендарный блокнот. – Храни вас Бог, Карла. Мы сделаем всё, что сможем. Государыня здесь?

– Прямо здесь, – кивнула я. – За руку её держу. Так вот, слушайте инструкции. Мы не можем увезти её отсюда до ночи. Потому что она очень тяжело ранена – и у неё начались роды. В полночь наш друг-вампир доставит сюда младенца. Вот тогда и выйдем. Вынесем государыню и наследника. Это раз.

Броук ещё всхлипывал, но уже слушал, а Раш начал писать в блокнот так, будто видел Виллемину не хуже, чем меня.

– Мессиру канцлеру цены нет, – улыбнулась Вильма. – Он молодец, я им восхищаюсь.

– Государыню восхищает ваше самообладание, Раш, – сказала я.

Он только вздохнул.

– Дайте знать Фогелю, – сказала я, – что у него и его мастерской срочная работа. Очень срочная, особо ответственная, государственный заказ особой важности. И где Ольгер? Он мне нужен.

– С жандармами, – сказал Броук, проглотив всхлип. – Обыскивают завод на предмет притравок и прочей дряни. Я прикажу позвать.

– Ну и хорошо, – сказала я. Я что-то ужасно устала. – Сюда никого, кроме Сейла и Ольгера, не пускать. А вы идите… распоряжайтесь… я тут побуду пока.

Они вышли, а я села на диван рядом с телом Вильмы, обняла её ноги и стала реветь.

– Карла, дорогая, – ласково сказала Вильма, присев рядом со мной, – ну не надо, не плачь, пожалуйста! Мне тоже его жаль, но что же делать… Ты ведь дашь мне другое?

Я вспомнила, как готовила к обряду кости Тяпки, – и заскулила. Ничего не могла с собой поделать.

– Карла, дорогая, храбрая, спокойная моя Карла, ты сможешь, – сказала Вильма, обнимая меня – и я чувствовала её руки как прикосновение тёплого ветра. – Ты всё можешь.

Тяпка крутилась в её призрачном кринолине, как в облаке, виляя хвостом, – а я скулила, подвывала и никак не могла остановить слёзы, которые текли и текли:

– Ви-ильма-а… ты не понимаешь!

– Я понимаю, – кивала Вильма и чуть заметно улыбалась. – Я буду бронзовая и фарфоровая кукла, как наши замечательные мёртвые морячки, и мне, как и им, это не помешает довести мою работу до конца. Мы успели вовремя – потому что народ меня примет и всё правильно поймёт. И мы победим. Мы пройдём через смерть, через ад – и победим. Вот увидишь.

А я так и ревела, навзрыд. Пока Ольгер не пришёл.

А когда он пришёл, уже нельзя было реветь. Надо было работать. Идти через смерть и ад – и вытащить оттуда Вильму.

Благодарности

Автор сердечно благодарит всех, кто шёл вместе с ним трудными дорогами Мира Королей в это предгрозовое время:

Марию Зиновьевну Ровную и Вику Векшу Осадченко – которые подарили Прибережью тексты стихов и песен. Марию Зиновьевну – за неоценимые советы в работе над текстом, Векшу – за помощь в вылавливании всевозможных писательских блошек.

Наталию Мышь Андреянову – за внезапные ослепительные идеи, подкинутые в самый нужный момент.

Константина Чиганова и Алексея Ильина – за бесценные инженерные советы и исторические подсказки.

Дорогие друзья, у нас самая прекрасная команда на свете!

Content

Макс Далин
Костер и Саламандра. Книга 1