Саммер Холланд

Парни из Манчестера. Пригнись, я танцую

© Саммер Холланд, 2024

© В оформлении макета использованы материалы по лицензии © shutterstock.com

© ООО «Издательство АСТ», 2024

* * *

Посвящается Виктории Ли

Глава 1. Тыковка

Манчестер, апрель 2012

Опять датчики и их мерзкое пищание? Том уже открывал глаза, слышал этот писк, видел белый неприятный потолок, но решил, что он проснулся в какой-то другой сон, и закрыл глаза обратно: к черту больницы.

Вот только это был не сон. Во сне нет таких мразотных запахов, а еще у Тома начинает тянуть в районе живота. Приходится как-то подобраться и попытаться вспомнить, как он сюда попал, если совершенно точно не записывался ни к какому доктору.

Ну да, все тот же потолок. Сколько ни жмурься, он никуда не пропадает. Том пытается пошевелиться, но какие-то трубки и провода вокруг мешают. Итак, он в клинике. Судя по оборудованию справа, не в ветеринарной. Уже не перестрелка, это хорошо.

– Ты проснулся? – раздается слева ровный голос Леона.

– Нет, – поворачивается он. – Я во сне ворочаюсь, как ты обычно. Пробую новое.

Сидящий в кресле Леон выглядит до того паршиво, что страшно представить, насколько хуже смотрится сам Том. Что это за отросшая щетина у самого аккуратного из бандитов Манчестера? А футболка со следами кофе? А мешки под глазами? Нет, все-таки у них что-то произошло.

– Ты выглядишь отвратительно, – признается Том. – Я тоже, да?

– Серьезно? – поднимает бровь тот. – Это первое, что ты решил спросить?

– Вообще-то нет. Я бы предпочел узнать, как мы сыграли с «Челси», но по твоему виду понятно: продули.

Леон недовольно качает головой, но все равно ломается и улыбается. Так, если не перестрелка, но его щетине точно пара дней, что тогда произошло?

– Братишка, а не скажешь ли мне, что я здесь делаю?

– Восстанавливаешься, – поднимается тот из кресла и подходит ближе. – Подушки приподнять?

– О да, – пробует опереться на локти Том. – А что со мной произошло?

– Если кратко, тебя пытались убить два дня назад, но пробили ножом селезенку. Врачи тебе вырезали поврежденное, и теперь ты живешь без нее.

– Кайф, – снова откидывается назад он. – О да, детка, намного легче. У меня появилось два новых вопроса.

– Жги.

– Первый: не осталось ли у меня еще каких-нибудь ненужных органов? Второй: а когда домой отпустят?

– Вот ты дурила, конечно, – с облегчением улыбается Леон. – Я бы спросил, кто пытался меня убить.

– Он еще жив?

В ответ Леон молча качает головой.

– Тогда насрать. Так что там, домой скоро? Меня «Джей-Фан» ждет.

Нью-Йорк, апрель 2018

Отвратительное настроение с самого утра: день, когда пора считать зарплату, наступил слишком быстро. Вот только недавно возился, а уже опять он. Перекуры каждые пятнадцать минут не помогают справиться с этим дерьмом, а только оттягивают время.

Том всей душой ненавидит бумажки и отчеты, которых у него с каждым годом становится больше. Теперь Леон придумал отделам какие-то фантомные показатели качества работы, заставил заполнять раз в месяц. Ну, или, как в случае команды продукта, придумывать.

Это хуже, чем его бесконечные требования изобрести что-то новое и разрывное вроде «Джей-Фана» или «Про-Спейса»[1]. Том не умеет считать все эти «метрики эффективности»: для этого пришлось бы завести столько отчетности, что работать было бы некогда.

Игнорируя гул голосов, он садится и открывает файл с показателями. Нужно собраться и по-быстрому закончить с ним, а то будет беситься остаток дня. Просто еще одна игра: нарисовать цифры так, чтобы и люди получили нормальную зарплату, и Леон не прикопался.

К счастью, его команда хотя бы работает здесь не ради денег. У Гэри, например, каждый цент считают – не приведи господь ошибиться. У Тома собрались ребята, которые до сих пор приходят в восторг от того, что им платят. В этом ему повезло, по-другому не объяснишь.

– Тыковка! – раздается бодрый голос из левого угла кабинета. – Курить уже ходил?

– Да, и мне сейчас нельзя мешать.

Минди в прошлом месяце он ставил показатели похуже, надо выровнять в этом, причем авансом. Итану наоборот. У Дейва все как обычно, и это тоже не вызовет подозрений.

Однажды Леон запросит у него отчеты по этим цифрам, и Том сиганет из окна. Так и закончится его славная история в «Феллоу Хэнд». Или просто сказать правду? Женевьев который месяц на собраниях твердит, что новая зарплатная система не работает. Будет забавно впервые за годы стать ее союзником в этой войне, а не только пытаться отжать ее кабинет для своих дизайнеров.

– Ты хоть скажи, когда можно. – Майя нагло усаживается на край его стола. – У нас пятнадцать минут как встреча идет.

– Какая? – Том проверяет календарь. Точно, стоит. – Я не назначал.

– Я назначила. Поболтать нужно.

– Дай мне десять минут, – просит он, – и я твой.

– Без проблем, – кивает она, но даже не шевелится.

– Майя…

– Заканчивай. Я здесь подожду.

Проще вернуться к таблице: попытки согнать ее могут занять все выторгованные десять минут. Том пытается сконцентрироваться на оставшихся показателях.

Майя – первый конструктор, которого он принял в свой отдел четыре года назад. До сих пор помнит, как она тяжелой поступью зашла в их крохотный офис, высокая, грозная, с выразительными черными бровями и сурово поджатыми губами. Обозвала его кабинет гаражной распродажей, а потом заявила, что хочет с ними работать.

Конечно, это дает ей определенные привилегии, такие как, например, сидеть у него на столе. Вернее, не сам стаж работы, а то, что они успели пережить вместе.

Несколько месяцев, практически прожитых в мастерской, галлоны выпитого алкоголя, разделенные друг с другом секреты и, конечно, секс. Можно было миллион раз рассориться, но они все еще держатся. Наверное, после братьев Майя стала Тому самым близким человеком в офисе, хотя в какой-то момент пришлось обсудить, как должна выглядеть их рабочая дружба. Так что пусть сидит, пока он добрый.

– Закончил. – Том сохраняет файл и отправляет Джанин, чтобы та все свела в единый отчет – это как раз ее работа. – Выкладывай, что случилось.

– Пойдем прогуляемся, хватай свой ноутбук. – Майя легко спрыгивает со стола. – У меня есть идея, которая снесет тебе башню.

Эту фразу она украла у него. Или он у нее, кто сейчас вспомнит. Поднявшись, Том выходит из-за стола, потягивается и опускает руку Майе на плечо. Та тут же обхватывает его за талию.

– Ты опять похудел, – замечает она, – видимо, на те пару фунтов, что я набрала.

– Ой, где ты там набрала, – он послушно дает отвести себя к выходу, – выбрасывай свои чертовы весы.

Сколько он знает Майю, столько та борется со своим весом. Том не до конца понимает почему – да, она не худышка, но и ростом почти с него самого, – но за четыре года выучил фразу «нет, ты не набрала вес». Вроде помогает.

В лифте он достает из кармана сигареты, но Майя останавливает его.

– Ты только ходил на перекур, – спокойно произносит она.

– Да это когда было…

– Меньше часа назад. Ты на Новый год обещал, что будешь курить не чаще раза в час.

– Гитлер, – бурчит Том себе под нос, но сигареты убирает. – Что там за идея?

– Не беги вперед паровоза, – предупреждает Майя и выходит из лифта на парковке. – Идем.

Она подводит его к «Авенджеру» Итана, достает из кармана ключи.

– Мы куда-то собираемся? – уточняет Том.

– Покатаемся по кварталу, постоим в пробках, – кивает она. – Подышим выхлопными газами. В общем, как мы любим. Падай на заднее.

– А чего не «Индиго» или «Реатта»? – Он с сомнением осматривает видавшее виды сиденье, но все равно залезает.

– Нам нужно что-то, похожее на машину клиента, – объясняет Майя, уже пристегиваясь на водительском.

«Додж Авенджер» под это описание отлично подходит: стандартный автомобиль среднего класса. Не новый и далеко не полностью упакованный. Вот только…

– Нашла бы чего почище.

– Сам взял на работу чувака, который ненавидит машины, – брезгливо морщится Майя.

– Не говори так, он не то чтобы ненавидит.

– Да ты сам посмотри! – она обводит рукой салон. – Малышу пять лет, а он затрепан, как шлюха с Деланси-стрит. Как можно так не любить машину? А ты мне еще запрещаешь называть его мудозвоном.

– «Авенджера»?

– Итана. В общем, сиди и терпи. – Майя яростно заводит двигатель и начинает выезжать с парковки.

Полтора года назад они почти одновременно нашли свои машины мечты. Том случайно увидел объявление: в Швеции кто-то выставил на продажу «Йоссе Индиго 3000» девяносто восьмого, самую красивую тачку в мире, если не считать болидов. А Майя через знакомых выцепила «Бьюик Реатта» девяностого. Еще и редкую, в типе «кабриолет».

Обоим пришлось не просто вытащить все запасы денег, включая мелочь, собранную по дому. Том потом еще месяц закупался на купоны из журналов, которые крал в магазинах, и жил на бесплатном офисном кофе. Майе повезло больше – ее парень согласился ей помочь. Зато никто из них не упустил самую выгодную сделку в жизни.

– Итак, ты на заднем, тебе нужен ноутбук.

Том послушно кладет его на колени и открывает.

– Никто не сидит с ноутбуком в машине.

– Конечно, – с готовностью отзывается Майя. – А почему?

– Неудобно.

Они выезжают с парковки и намертво встают на Тридцать третьей.

– В этом и есть идея. У тебя дома есть столик? Маленький, чтобы работать в кровати.

– Я в кровати сплю, – отвечает Том.

– Врешь, ты и спишь где попало, и работаешь где придется.

– Нет у меня столика.

– Тогда купи. – Майя разворачивается к нему: – Мне муж недавно такой принес, и он здорово выручает.

Том начинает схватывать мысль: использование ноутбука в машине может быть удобным.

– То есть для пассивных занятий «Джей-Фан», а для активных…

– Какой-нибудь «Джей-Ворк», – кивает Майя. – Потом еще накидаем в концепт приколюх и технологичности.

– Только знаешь что, – Том держит ноутбук на весу на раскрытых ладонях, – обычный столик не подойдет.

– Обычный уже китайцы придумали, – соглашается она.

Он вертит головой, пытаясь понять, как реализовать идею. Не должно шататься на поворотах и кочках, не должно мешать заходить и выходить…

– Подлокотник, – понимает он. – Давай соединим с идеей с устанавливаемым подлокотником.

Майя включается в обсуждение деталей, и уже к третьему повороту вокруг квартала у них появляется готовый концепт. Не до конца проработанный, конечно, но это сейчас и не обязательно: пока можно набрасывать общими мазками, взять немного материала, собрать прототип и уже потом допиливать до совершенства.

– Отличная идея, – произносит Том.

Он и не заметил, что говорил без остановки. Наверное, поэтому в груди некомфортно, дыхание сбивается. Но вместо обычного кашля от сигарет он вдруг заходится долгим и болезненным, какого давно не было.

– Том, ты бы сходил уже к врачу, – сочувственно произносит Майя, глядя на него в зеркало заднего вида. – Пугаешь.

– Притормози на углу с Восьмой авеню, – просит Том, прикрывая рот рукой.

Там, кажется, была аптека. На языке чувствуется странный привкус металла, как будто он только что выкашлял несколько капель крови.

Майя молча останавливается, и он выбирается из машины и нащупывает в кармане джинсов бумажный платок – с таким кашлем их все время приходится носить.

Выплюнув мокроту в платок, он готовится его выбросить, но замечает, что вкус не обманул – там и правда есть капли крови. Как минимум ему нужны какие-нибудь таблетки от этого застарелого кашля. Том отпускает Майю в офис и заходит в аптеку.

Глава 2. Зануда

Нью-Йорк, апрель 2018

Жить одной не так плохо.

Кэтрин разглядывает содержимое холодильника, и ей нравится то, что она видит. Вчерашний кочудян, немного кимчи и целая батарея бутылок с пивом, которые только и ждут выходных. Ничего пропавшего, ничего лишнего.

Сейчас она позавтракает, а вечером закажет пиццу. И никакой Брайан Пак не будет осуждающе смотреть на нее только потому, что она не готовит так же, как его мама. В душе Кэтрин надеется, что его новая девушка по части кулинарии еще хуже.

Поставив перед собой еду, Кэтрин вспоминает: она запретила себе думать о Брайане. Год прошел, зачем возвращаться к теме бывшего? За это время столько всего произошло: долгожданная должность, покупка квартиры в Уильямсберге. Осталось еще выбрать машину, и можно будет немного успокоиться.

Будильник на телефоне коротко напоминает, что пора собираться на работу. Кэтрин быстро доедает, убирает одноразовую посуду в мусорку и начинает привычный утренний ритуал. Он доведен до автоматизма и не требует ни секунды размышлений: костюм для четверга, быстрый аккуратный макияж, собрать волосы, надеть туфли. Осталось только выключить приборы и вызвать такси.

Каждый раз, когда Кэтрин видит стоимость поездки в час пик, она мысленно обещает себе посмотреть машины уже завтра. Но как это сделать, если она совершенно в них не разбирается? Все, на что хватает ее способностей, – различить цвет. Ну и, возможно, седан от купе, но даже это не всегда очевидно. У машин миллион технических характеристик, и все они кажутся важными. Или просто взять такой же «Хендай», какой она водила в старшей школе…

На заднем сиденье такси Кэтрин прикрывает глаза: впереди целый час спокойствия. Как только она зайдет в клинику, его не станет.

– На работу? – улыбается пожилой индиец за рулем. Кажется, ему очень нужно поговорить.

– Да, – коротко кивает она.

Хоть и не разделяет человеческой любви к болтовне, отказать Кэтрин не может. Приходится вяло и без энтузиазма поддерживать разговор о проблемах нью-йоркского трафика, слушать истории о семье таксиста и даже улыбаться шуткам, которые тот, кажется, повторяет каждый день – настолько легко они выходят.

К моменту, когда впереди виднеется здание больницы, Кэтрин успевает устать от своего собеседника. Гора работы в планере уже не кажется такой страшной: лишь бы поскорее выпрыгнуть из машины.

Пока идет от ворот, перебирает в голове пациентов, которые ждут ее сегодня. В целом ничего нового не планируется: с утра пройти по стационару, особое внимание Салливану, у него начинается курс терапии, после обеда – прием амбулаторных пациентов, потом отчетность. К восьми точно должна закончить.

Табличка «Онкологическое отделение», которая четко разграничивает ее персональную и рабочую жизнь, почему-то каждый раз заставляет Кэтрин выпрямлять и без того прямые плечи и подбираться. С момента, когда переступает через порог отделения, она редко слышит звук своего имени.

Доктор Ким. Врач-онколог в клинике при Колумбийском университете.

Поздоровавшись с медсестрами, Кэтрин заходит к себе в кабинет и продолжает утренний ритуал. Халат. Бейдж. Сменная обувь. Пачка дел пациентов стационара, сверху положить Салливана.

Она получила должность только в этом году, хороший результат для ее возраста. Тридцать один год, и вот она уже полноценный врач с приличным доходом и возможностью – наконец-то! – самостоятельно выплачивать студенческий кредит, а не болтаться тяжелым камнем на шее родителей.

Хорошо, что у них с братом большая разница в возрасте, и еще лучше, что ему не требовалось так долго учиться. Родители не вытянули бы их обоих, но к моменту, когда Кэтрин поступила в университет, Стивен уже зарабатывал сам. Так что ей повезло.

Рутина стационара поглощает ее, стоит только выйти из кабинета. Кэтрин слышала, что приобретает репутацию серьезного с виду и приятного в общении врача. Все верно, так и нужно. В онкологии у тебя, как у монеты, две стороны.

Где-то ей необходимо быть серьезной и собранной, как бойцу на стороне пациентов. Они должны чувствовать, что врач помогает им бороться, держать позитивный настрой. Спокойствие Кэтрин придает им сил.

Но иногда она понимает, что битва уже проиграна. Некоторым пациентам не поможет даже чудо: им, конечно, тоже хочется победить, но на самом деле все, что может Кэтрин, – это помочь им пройти этот путь и не потерять рассудок от боли и отчаяния.

Раньше она немного завидовала Брайану. Его работа – в короткий срок и с максимальной концентрацией спасать людей, лица которых наутро можно не вспоминать. Примерно так выглядит хирургия. Но борьба, происходящая здесь, важна не меньше, и с каждым годом Кэтрин все лучше это понимает. Если бы сейчас могла вернуться в медшколу и выбрать специализацию еще раз, она бы вновь прошла свой путь в онкологии.

– Доктор Ким, – медленно поднимает голову Салливан, сидя на краю койки. – Выглядите прекрасно.

– Вы тоже бодро держитесь, – улыбается Кэтрин. – Как себя чувствуете?

– Как желе в стаканчике.

Через секунду Салливана выворачивает в ведро, которое он держит в руках. Первый сеанс химиотерапии. Он всегда самый неожиданный для пациента, как бы его ни готовили.

О его шансах пока говорить рано, агрессивная лимфома не слишком предсказуема. Но, кажется, поймали вовремя, осталось только пройти весь курс.

К обеду дела в стационаре заканчиваются, и пора возвращаться к себе. Кэтрин еще раз проверяет Салливана – его уже немного отпускает тошнота – и выходит в коридор.

– Привет, – из соседней палаты выплывает Хейли. – Тебя королева Жасмин искала. Просила зайти.

– Надеюсь, она не в бешенстве? – Кэтрин тут же перебирает в голове все, в чем могла ошибиться. – Пойду сейчас.

– Суббота в силе? – напоминает та.

Точно. В субботу они собирались в бар недалеко от ее дома. Кэтрин кивает и поворачивается к кабинету заведующей.

Жасмин Райт – не просто заведующая отделением онкологии, но и наставник Кэтрин. Она лично вела ее ординатуру и сама предложила эту должность. За два года у них установились вполне дружелюбные отношения, но каждый раз, когда Жасмин вызывает Кэтрин к себе, ладони потеют.

– Добрый день, доктор Райт, – она заходит в кабинет, услышав ответ на свой стук, – вы меня искали?

– Да. – Жасмин отрывает взгляд от экрана компьютера и поворачивается к ней: – Присядь.

Настроение у нее, кажется, хорошее. Кэтрин аккуратно осматривает ее лицо на предмет негативных эмоций, но не замечает ничего особенного. Когда Жасмин злится, она прищуривает и без того по-восточному раскосые глаза, агрессивно поблескивая очками, а когда расстроена, ее смуглая кожа покрывается красноватыми пятнами.

– Нам передали из клиники пациента. – Жасмин не ходит вокруг да около. – Хочу, чтобы ты его взяла. Он что-то вроде звезды, с ними обычно нужно быть деликатными. Тебе такой подойдет.

Она подает тонкую папку, и Кэтрин сразу погружается в данные.

– Томас Гибсон, тридцать один год, крупноклеточный рак легких, третья стадия. Пришел в поликлинику с кровавым кашлем, попросил таблеток.

Кэтрин отрывает взгляд от снимка, пролистывает содержимое папки и поворачивается к Жасмин:

– А где остальное?

– Это все, – поджимает губы та. – Он англичанин, клиника запросила историю болезни из Манчестера, но там ничего больше не было. Не знаю, его действительно не интересовало здоровье или это бардак в английской больнице. Прививки, детские болезни и одно ножевое ранение. Для нас все осложняется тем, что после ножевого у него вырезали селезенку – ее пробили почти насквозь.

– Он совсем никуда не обращался? – Кэтрин неверяще просматривает историю. – Что за звезда такая…

– Гений-изобретатель. Он работает в «Феллоу Хэнд», изобрел «Джей-Фан» и «Про-Спейс».

– Не знаю, что это, – признается она.

– Точно, ты же без машины, – улыбается Жасмин. – Аксессуары, которые очень популярны у автомобилистов. У меня есть оба, полезные вещи.

– Ладно, – кивает Кэтрин. – Значит, в последние семь лет никуда не обращался.

– Именно. Даже при простуде больничные не брал.

– Ну да, не болеет без селезенки, как же, – морщится она.

– Он придет через час. Я посмотрела запись, поставила тебе в окно.

– Хорошо, – соглашается Кэтрин, закрывает папку и поднимает глаза на Жасмин.

– Ты справишься, девочка. Даже в таком состоянии дел нам нужно поднять этого гения на ноги. – Та сцепляет руки и опирается на них подбородком. – Терапевт не сообщала ему подробности диагноза, так что тебе нужно будет все объяснить. Если что, приходи. Будем разбираться вместе.

– Спасибо, доктор Райт. – Она поднимается из кресла: – Я могу идти?

– Конечно, – Жасмин еще раз улыбается и возвращается к компьютеру.

Итак, Томас Гибсон. Странно, что его сразу ей отдали: конечно, Кэтрин уже работает врачом, но ее опыта все равно недостаточно для такого пациента. Но спорить с Жасмин нет смысла: если та приняла решение, это не просто так.

История болезни из английской клиники выглядит непривычно, у них свой формат ведения. Кэтрин разбирает по полочкам каждую запись: ничего особенного. О родителях тоже скупые данные: можно было бы подумать, что ни у кого из них нет страховки, но какие-то мелкие записи все же всплывают. А кто без страховки ходил бы к врачу с обычным острым трахеитом?

Стоп, это же Великобритания. Там вроде бесплатная медицина? Кэтрин совсем ничего не понимает.

Вернуться к пациенту. Нужно выяснить, есть ли в семье история заболевания раком – может, бабушка или дедушка? И особенно интересно, как он с вырезанной селезенкой прожил пять лет в Нью-Йорке, ни разу не обратившись в клинику. Если он звезда, значит, деньги на страховку есть, так ведь?

Нужно собраться и придумать, что с ним делать. Кэтрин выписывает себе список дополнительных анализов, которые необходимо сделать, – для назначения лечения данных недостаточно. Даже для постановки диагноза: Жасмин увидела крупноклеточный рак на МРТ, но для официальной записи нужна еще и биопсия.

Тридцать один год и ножевое ранение. Кстати, а где он его получил? Манчестер. Звучит как что-то из «Острых козырьков». Такой, наверное, классический англичанин вроде Тома Хиддлстона или Джуда Лоу. Если он еще и говорит, как в «Козырьках», будет интересно.

Стук в дверь заставляет вздрогнуть. Кэтрин скашивает глаза на время: для Гибсона слишком рано.

– Войдите.

В проеме появляется кудрявая голова, затем пролезает высокий худой парень, но в первую очередь взгляд приковывает улыбка. Почему… Кто вообще улыбается так радостно, заходя в кабинет онколога?

– Доктор Ким, да? Я – Том Гибсон. Ничего, если раньше? Могу подождать, только скажите.

Глава 3. Тыковка

«Рак – это не страшно».

Том в очередной раз перечитывает заголовок статьи, но менее страшно не становится. За последние сутки, с тех пор как ему сказали, что обнаружили опухоль в легких и нужно ехать в отделение онкологии, он перерыл, кажется, весь интернет на эту тему, но все еще не представляет, чего ему ждать.

Зашел, твою мать, за таблеткой. Леон так яростно доказывал, что им нужна лучшая страховка, ведь здоровье каждого слишком важно… Может, это он накаркал? Да, пригождается страховочка, ничего не скажешь.

Единственное, что обнадеживает, – статистика. За год в Америке вылечили семьдесят процентов случаев. Больше половины. Сильно больше половины, не пятьдесят два. Значит, и у него все еще могут быть шансы. В конце концов, сказали же: опухоль. Мало ли какая она там. Зачем раньше времени бояться?

Усидеть на месте невозможно, но до приема еще целых полчаса. Слишком рано приехал, а главное – зачем? От офиса до клиники пара миль. Правда, Том за утро ничего не сделал, смотрел в чертежи, как в черную дыру. Ни одной внятной мысли, кроме проносящегося в голове туда-сюда слова «рак».

Лучше бы это было про знак Зодиака, но Том – Стрелец. Так что даже тут не пришьешь. Он наворачивает пару кругов вокруг «Индиго», достает тряпку протереть фары – что-то не блестят, – но быстро понимает, что это нихера не отвлекает.

Может, врач – как его, доктор Ким? – примет раньше? Пора уже содрать этот пластырь и определиться, что за опухоль такая. Том убирает тряпку обратно в карман на двери и, отряхнув руки, заходит внутрь.

А кто знает, может, и не рак? Всего пару раз с кровью прокашлялся, в фильмах это вообще туберкулез, который не такой страшный – Том читал и подготовился. Его лучше лечат, это точно. Правда, придется всех на карантин отправить, Леон будет орать как потерпевший. Нет, тоже не вариант.

Отделение онкологии встречает тем же запахом стерильности, который был у терапевта, но чуть меньше. Лучше бы воняло спиртом, это хотя бы напоминает дом. Впрочем, одна из самых крутых клиник Нью-Йорка не может пахнуть чем-то неправильным.

Попытки вспомнить, куда теперь идти, ни к чему не приводят: ему долго объясняли, сколько раз повернуть в этих запутанных коридорах, но кто бы слушал: от паники мозг отключился напрочь. Том останавливает сурового вида чернокожую медсестру, лицо которой внушает страх и немного доверия.

– Добрый день! – приветствует он, пытаясь не выглядеть испуганным, чтобы на него не наорали. – Мне назначено у доктора Ким, но я заблудился. Не подска…

– Направо по коридору, вторая дверь слева, – коротко отвечает та, смеряя его взглядом, – с табличкой «Доктор Ким».

– Спасибо, – кивает Том. Задерживать ее хотя бы на секунду кажется опасной идеей.

Нужный кабинет действительно находится прямо за углом, с той самой табличкой. До приема еще пятнадцать минут, но стоять под дверью как-то глупо. Голосов не слышно – может, врач там один?

Ладно, выгонит и выгонит. За спрос не бьют. Том поднимает руку и стучит.

– Войдите, – слышится из-за двери спокойный женский голос.

Девушка. Вот черт, а он думал, это будет мужик – интересно почему? Дверь легко поддается, пропуская внутрь.

– Доктор Ким, да? Я – Том Гибсон. Ничего, если раньше? Могу подождать, только скажите.

За столом в небольшом, аскетично обставленном кабинете сидит миниатюрная азиатская девушка, которая выглядит буквально лет на двадцать, да еще так, будто сошла с билборда. Она еле заметно приподнимает брови, но тут же кивает на стул перед собой:

– Все в порядке. Проходите.

На пару секунд Том забывает об опухоли и бесстыдно разглядывает своего врача. С одной стороны, она очень строгая: врачебный халат, собранные в низкий хвост волосы, спокойный оценивающий взгляд. Но есть в ней что-то, что выбивается из общей картины: то ли рубашка, которая виднеется в вороте халата, то ли блеск тонкой золотой цепочки на шее. И еще доктор Ким… красивая. Прямо красивая, без малейшего «но».

– Мистер Гибсон? – зовет она и снова кивает на стул: – Садитесь, пожалуйста.

– Вы можете называть меня Тыковкой, – предлагает он. – Меня так все называют.

Она на секунду замирает, часто моргая, но тут же берет себя в руки. У нее очень серьезное лицо, но в глазах мелькает что-то, чему не удается дать название.

Том никогда не был дамским угодником – работа и братья важнее, – но сейчас почему-то хочется ей понравиться. Странное чувство, новое, особенно если учесть, что он ее совсем не знает.

– Вас направили из клиники? – пытается вернуть разговор в деловое русло доктор Ким.

– Да, – подтверждает Том. – Сказали, у меня обнаружили опухоль.

– Верно. По результатам компьютерной томографии видно именно это, но нам нужно сделать биопсию, чтобы подтвердить предварительный диагноз.

– И что вы подозреваете?

– Крупноклеточный рак легких.

Он машинально тянется в карман за сигаретами, но останавливается на полпути. Все-таки это не просто опухоль. Время, люди, весь мир замедляется, позволяя ему осознать услышанное.

– Не туберкулез, да? – с надеждой спрашивает он.

– Нет, мистер Гибсон.

– Жаль. Наверное… – Он делает глубокий вдох и медленно выпускает воздух через рот. – А какая стадия?

– Судя по снимку, третья. Нам необходимо сделать биопсию и начать лечение как можно скорее.

– А это вообще лечится, да? – Том смотрит в окно. – Или я просто умру?

– Онкологические заболевания можно вылечить, хотя стопроцентной гарантии нет, – медленно произносит доктор Ким. Ее голос смягчается: – Но это не значит, что не нужно бороться. У нас есть методы, которые мы можем применить.

Вакуум вокруг них звучит пронзительно, намертво оглушая. Доктор Ким кажется ангелом, спустившимся с небес, чтобы доставить короткую весточку от Бога: ты умираешь, Тыковка Гибсон. Вот так просто, без фанфар и плачущих дев.

Третья стадия рака. Никогда не ожидал этого услышать. Умереть в Манчестере в перестрелке или от ножа – да. Выпасть из окна – возможно. Даже забыть о технике безопасности на работе, но точно не это.

– Это потому что я курю? – Голос трескается, как в четырнадцать.

– Курение могло быть одним из факторов, – произносит доктор Ким. – При этом есть и другие. У вас в семье есть люди, у которых была онкология?

– Насколько я знаю, нет.

Может, сейчас кто и заболел – отец с матерью не разговаривают с Томом уже семь лет. Наверное, даже если кто-нибудь умрет, ему не позвонят. Хотя, может, Джун не будет настолько жестокой?

И на его похороны они не приедут.

– Мистер Гибсон, у меня есть еще несколько вопросов, которые касаются вашего состояния.

Ее голос возвращает в реальность. У нее такое сочувствующее лицо. Или она со всеми так? Доктор Ким очень молода, но уже говорит как серьезный профессионал. Неужели сама выбрала такую страшную работу?

И все-таки красивая. Не были бы они в больнице, он уже попросил бы ее номер.

– Как вас зовут? – неожиданно для самого себя спрашивает Том.

Незачем цепляться за мысли о раке, если рядом такая девушка. Если не отвлечется, он тут просто расплачется.

– Простите? – чуть морщится она. – Доктор Ким.

– Это фамилия. А как вас зовут?

– Я буду рада, если вы продолжите называть меня доктор Ким.

– Без проблем, – соглашается он. – Я просто хочу знать, кто меня лечит.

– Хорошо. Мое имя – Кэтрин Ким.

Кэтрин… Ей очень подходит. Есть в ней что-то королевское. Доктор Ким – нет, теперь уже Кэтрин – выглядит немного смущенной, и Тому хочется ее поддержать.

– Какие у вас ко мне вопросы?

– Вам удалили селезенку в две тысячи одиннадцатом. – Она опускает взгляд на бумаги в своих руках. – Верно?

– Мне заехали ножом в спину в темном переулке, – начинает Том.

– Простите, что сделали?

– Заехали. Ну, ударили. Это было в Манчестере, Англия.

– Скажите, пожалуйста, – она скрывает улыбку, но в глазах все равно загораются два огонька, – вы не замечали, что стали чаще болеть после операции?

– Есть такое. – Том даже задумывается. – Но я как-то привык. Когда только переехали, я еще пытался отлежаться, если температура поднималась, но редко получалось. Я был один, куда мне болеть?

– И вы не обращались в клинику?

– Нет, что я, ибупрофен не могу сам купить?

Том немного гордится своими знаниями: ибупрофен, аспирин и этот… ацетаминофен. Он их все выучил, что от чего. Даже не путает.

– Хорошо. – Кэтрин задумчиво хмурится. – А вы не замечали, как давно кашляете?

– Пару лет точно, – кивает Том, – а вообще, я же после операции: сказали, что теперь у меня иммунитет ни к черту и мне нельзя в Африку. И нужно одеваться теплее.

– Это была рекомендация врача в Англии? – удивленно переспрашивает она.

– Не, это мне Леон сказал. Он сам все выяснил. – Том замечает вопрос в ее глазах: – Леон – мой брат.

– Родной?

– Да… Нет. – Как ей сейчас объяснить? – Он не по крови. Но это Леон меня тогда вытащил, с ножом в селезенке.

– Хорошо. Я верно поняла, после операции кашель стал чаще, а потом, в течение последних двух лет, его можно было назвать постоянным?

– Ну да. Говорю же, иммунитет ни к черту.

По ее лицу ничего не скажешь, но губы на секунду поджимаются. Том пытается не цепляться за мысли о скорой смерти: они слишком страшные. А еще он доверяет Кэтрин. Она выглядит уверенной и компетентной и говорит, что рак поддается лечению.

Значит, все еще верит в его выздоровление. Так ведь?

– Как часто вы курите? – Она не отрывает глаз от своих бумаг.

– Один раз в час, – почти с гордостью врет Том.

Иногда по две сигареты подряд, но это можно и не считать – просто бывают нервные дни.

– Нам нужно собрать больше информации, чтобы начать лечение. – Кэтрин наконец бросает на него короткий взгляд: – Вы можете завтра утром приехать в клинику для биопсии?

– Могу, – кивает он. – Это надолго?

– Около трех дней. Вам сделают операцию, и так как процедура проходит под общим наркозом, а у вас есть особенности здоровья, сутки придется провести в интенсивной терапии, а потом около двух дней – под наблюдением врача.

– Прямо выходной брать, да? – задумчиво уточняет Том. – Ладно, что-нибудь придумаю.

Завтра пятница: можно сказаться больным, и все поверят, что он просто не хочет сидеть на совещании. Звучит неплохо.

– А мне стоит сразу побрить голову? – Он машинально проводит рукой по своим кудрям. Наверное, единственное в его внешности, что выглядит по-рокнролльному.

Кэтрин откладывает свои чертовы бумаги и полностью поворачивается к нему. Впервые за весь разговор она улыбается в ответ: в глазах появляется что-то по-настоящему теплое, и, когда маска профессионала слетает, за ней оказывается живая искренняя девчонка. С удивительно смешливым взглядом.

Как бы ее номерок раздобыть все-таки… Стой, Тыковка, это будет лишним.

– Не нужно. Вам в любом случае нельзя проходить химиотерапию, ваш иммунитет этого не выдержит.

– То есть волосы не выпадут?

– Возможно.

– Так я, считайте, уже выиграл эту жизнь, – смеется он. – Раковый больной с волосами на голове. Если еще и брови при мне останутся, вообще шик.

Короткая прядь волос выбивается из ее идеального хвоста и падает на лицо. Том с трудом подавляет желание потянуться и убрать ее. Кэтрин словно замечает его взгляд: слегка краснеет и убирает прядь сама.

Сколько слов нужно произнести друг другу, чтобы почувствовать симпатию? Наверное, нисколько: обычно Том сразу видит, нравится ему человек или нет. Так было с братьями, так было с Майей. И вот сейчас снова покалывает в пальцах: они с Кэтрин могли бы как минимум подружиться. Есть в ней что-то такое, что заставляет сердце биться чаще.

Какая же все-таки дурацкая эта жизнь: он встретил девушку, ради свидания с которой бросил бы мастерскую. Только для того, чтобы эта девушка сообщила, что он умирает.

– Мы с вами еще поборемся, мистер Гибсон.

– Буду драться, как лев, – обещает он.

– У вас, может быть, остались вопросы?

– Только один. – Том подается вперед и, прыгая в омут с головой, озвучивает первую же безумную мысль, которая пришла ему в голову: – Доктор Ким, вы выйдете за меня замуж?

Манчестер, апрель 2011

Пластик поведет от температур. Нужно взять дополнительное ребро жесткости, но технологически все уже готово, и это только будут расходы сверх тех, что есть. Леон ведь говорил держать в уме стоимость, но Том никогда не был экономистом.

А еще прогуливал геометрию, и совсем зря: сейчас знаний не хватает. Может, купить пару учебников или даже нанять преподавателя? Деньги есть, времени достаточно. Мистер Петерсон из школы выглядит нормальным, можно попросить его.

Всегда легче что-то делать, когда материалы перед глазами. На часах почти десять, но Гэри вроде еще должен быть в гараже – может, к нему сгонять? Там лежит прототип, если его взять, покрутить, то, глядишь, решение придет.

Том выходит из их с Леоном комнаты, натыкаясь на миссис Гамильтон. Она осматривает содержимое холодильника так, словно собирается готовить. В первые несколько раз эта картина даже его обманула.

– Торопишься? – мягко улыбается она, выглядывая из-за дверцы. – На ужин останешься?

– Нет, спасибо, – Том качает головой. Телеужин[2] в микроволновке он и сам разогреть может.

Та только кивает и возвращается к холодильнику. Они с Леоном готовы покупать любые продукты, но кухня забита одноразовыми контейнерами, стоит отпустить миссис Гамильтон в магазин. Старшие Гамильтоны так и не адаптировались к новой жизни, а ни Леон, ни Том не готовы быть их прислугой.

Они могли бы снять отдельную квартиру, но страшно бросать этих двоих, да и деньги лишними не бывают. Эти не выживут: ни дохода, ни банальных навыков ведения хозяйства. На кухне будет грязно, пока Леон с Томом не уберутся. В гостиной то же самое. Что творится в спальне старших, даже представлять не хочется.

На улице Том выбрасывает из головы мысли об их текущей ситуации: Леон говорит, скоро они переедут в Америку. Он, кажется, и сам не может придумать, как оставить своих родителей одних, но как минимум денег им выдаст. Наверное, тогда их немой договор прекратит свою силу. А пока нужно сконцентрироваться на том, что поддержит штаны им самим: «Джей-Фан».

Никому не нравится название, кроме Тома, но они привыкнут. Кто изобретает, тот и называет. А имя получается классное, звучное, запомнить легко, выговорить в магазине – еще проще.

В темноте он решает пойти короткой дорогой: до гаража несколько кварталов. Одинаковые трехэтажки, отделанные красным кирпичом, стоят впритык друг к другу, между ними всего футов шесть[3]. Забавно, наверное, жить с окнами, чуть ли не упирающимися в соседнее здание: можно перемахиваться или даже болтать.

Том проходит очередной такой проход, краем глаза замечая движение в темноте – наверное, кошка бегает. Или собака.

Он немного напрягается, когда позади слышатся шаги, и даже пытается проверить, кто там, но в ту же секунду левый бок пронзает острая боль. Том хватается за него, оборачивается, и то, что он видит, похоже на кошмарный сон.

Левая рука нащупывает нож, торчащий между ребер. Лица нападавшего не видно за капюшоном, но как только Том открывает рот, чтобы заорать, за плечом того появляется лицо Леона.

А еще спустя мгновение брат перерезает человеку горло.

У Тома темнеет в глазах.

Глава 4. Зануда

Заполнив отчет, Кэтрин откидывается назад в кресле и наконец закрывает глаза: четверг на исходе. Остался еще один день рабочей недели, и в субботу можно будет устроить ленивое утро, чтобы хорошенько отдохнуть. Она не планирует подниматься раньше девяти.

Последние пару месяцев все выходные прошли здесь же, под гнетом бумажной работы, к которой никто не способен подготовиться до конца. Сейчас Кэтрин проверяет файлы – ничего, можно уйти на полноценные выходные. В воскресенье, правда, все равно придется заехать – нескольким пациентам потребуется внимание, – но потом она будет совершенно свободна.

Наскоро собравшись – надо же, действительно успела к восьми, – Кэтрин выходит из кабинета. В клинике куда тише, чем утром: амбулаторных больных нет, а медсестры и врачи понемногу разбредаются: кто домой, кто готовится к ночной смене.

– Кэтрин? – Жасмин закрывает свой кабинет и замечает ее. – Уже закончила?

– На сегодня да.

– Очень хорошо. Надеюсь, ты возвращаешься в нормальный график?

– Я делаю все возможное, доктор Райт.

Жасмин ругается с ней из-за работы в выходные. Все время напоминает, что лучше сконцентрировать внимание в течение дня, чем размазывать дела на всю неделю – так больше отдыхаешь. Не то чтобы Кэтрин хотелось с ней спорить, просто по-другому пока не получалось.

– Как прошло с Гибсоном?

– Хорошо. – Кэтрин невольно улыбается при воспоминаниях о нем. – Замуж позвал.

– Быстро он, – вскидывает брови Жасмин, – твой первый?

– Да. Не думала, что это может быть настолько быстро.

– Это непредсказуемо, – кивает та. – Ты же согласилась?

– Доктор Райт…

В ответ Жасмин смеется и поправляет очки, направляясь к лифту. Кэтрин не устает удивляться: стоит той снять врачебный халат, она тут же превращается в грациозную кошку, которая мягко двигается и вкрадчиво говорит. Даже годы в ней не так чувствуются.

– Ты назначила ему дополнительные анализы?

– Да. Я пока думаю, что нужно подобрать таргетную терапию. В нашем случае это может быть отличным…

– Ч-ш-ш-ш… – Жасмин прикладывает палец к губам и нажимает кнопку лифта. – Придешь с результатами биопсии, обсудим.

Томас Гибсон, который попросил называть себя Тыковкой, не выходит из головы с момента, как появился на пороге кабинета с этой своей улыбкой. Он быстро взял себя в руки после новости, даже слишком: наверное, осознание придет к нему позже.

Не так Кэтрин представляла себе англичанина из Манчестера, которому воткнули нож в селезенку. Этот больше похож на какого-нибудь гика из старшей школы, но акцент выдает в нем кого угодно, кроме американца. Даже не знала, что так тоже говорят. И это его «заехали»…

Такси ждет на парковке, и под прищуренным взглядом Жасмин, который напоминает, что нужно купить машину, Кэтрин садится на заднее сиденье. Впереди у нее тихий вечер дома – кстати, надо бы заказать пиццу. Или зайти в соседний ресторанчик и взять еды с собой?

В голове Кэтрин сводит бюджет – пора съездить в супермаркет и купить обычных продуктов. Не стоит закреплять привычку раскидываться деньгами, только потому что лень готовить. Она же умеет, просто процесс требует времени, которого обычно не хватает. Но сейчас, если войти в нормальный график, можно попробовать сэкономить на этом.

Привычки аскетичной жизни студента медшколы, родители которого еле тянут само обучение, никуда не исчезали, просто хотелось попробовать что-нибудь новое, когда на горизонте появился вполне реалистичный собственный доход. Но это не значит, что они больше не нужны.

Уже дома, переодевшись в футболку и шорты, которые куда удобнее рабочего костюма, она забирает заказанную пиццу и проверяет дела на день: все, можно немного расслабиться. Впереди два с половиной часа личного и совершенно свободного времени: делай что захочешь.

Вот только желаний к концу дня не остается. Кэтрин неторопливо жует пиццу, просматривая ленту «Фейсбука»[4], заполненную очередными восторгами ее родственников, близких и не очень. В друзьях у нее всего два типа людей: однокурсники – эти до выходных ничего не постят, потому что некогда, – и семья. Вторые обожают социальные сети: они выскакивают повсюду, в любое время суток. Часть из них тоже переехали в Америку, некоторые остались в Корее, поэтому двуязычная лента пестрит новостями и фотками с семейных праздников.

Поверх очередной пачки фотографий с чьего-то асянди[5] выплывает сообщение. Вот и третья, самая малочисленная категория ее друзей на «Фейсбуке».

«Привет! Как дела? Давно не созванивались!»

Фотография улыбчивого Патрика Зайберта почему-то особенно радует: этим вечером он – то, что надо.

«Я свободна сейчас», – отвечает она.

Через секунду на экране появляется окно звонка.

– Привет! – радостно машет Патрик. – У меня новости, ты точно их пропустила.

Кэтрин соскучилась по немецкой речи и даже немного растеряла навык: приходится собраться, чтобы не упускать смысл слов. Она учит немецкий давно, но не очень стабильно: в медшколе было совсем некогда, а потом редко получалось заниматься.

– Удиви меня.

– «Раммштайн» начали записывать новый альбом.

– Начали или пообещали? – смеется Кэтрин, откидываясь на спинку стула. – Новость прошлогодняя, а толку-то.

– Официальная информация. Через год выйдет.

Патрик прищуривает глаза, когда Кэтрин недоверчиво морщится: это звучит слишком хорошо, чтобы быть правдой.

– Не веришь мне? Посмотри страницу Круспе.

– Вот ему и не верю. Ты же понимаешь, я ждать буду!

– Дело говоришь! Вместе ждать будем. На тур приедешь?

– Подожду здесь, в Америке.

– Кэтрин, ты не можешь всю жизнь проторчать в Нью-Йорке, – заводит Патрик уже привычную тему. – Тем более учеба закончилась. Пора посмотреть мир.

– Сам приезжай сюда, – она тянется за еще одним куском пиццы, – я только зарабатывать начала, а у тебя уже и карьера в разгаре.

В этом Кэтрин немного завидует Патрику: к тридцати годам он, графический дизайнер, успел сделать себе имя в Германии, пока она сама даже учебу не закончила.

– Отправил тебе ссылку, – настаивает тот. – В конце июля будет фестиваль в Нордхольце, приедут крутые ребята. Помнишь, я присылал Каспера?

– У него голос как у прокаженного, – Кэтрин все равно проверяет ссылку, – где это вообще?

– На севере страны, у моря.

– Прости, но это какой-то Шайсенбах[6]. Жить в палатках? Пат, идея не для меня.

– Напомни мне больше не учить тебя сленгу, – закатывает глаза Патрик. – Хватит обижать хорошее место. Кстати, там есть аэропорт.

– Я подумаю, – обещает Кэтрин, но уже закрывает сайт фестиваля.

– Мы все едем. Линда, Лукас, я. Присоединяйся к нам, мы даже палатку тебе найдем.

Их небольшое сообщество, в которое Кэтрин попала совершенно случайно, разбросано по всей Европе, она ни разу с ними не встречалась. Патрик уговаривает ее приехать уже пару лет.

Раньше Брайан был против, ему не нравилась идея, что Кэтрин куда-то поедет одна. Не потому что он ревновал или беспокоился, просто это было «ненормально с точки зрения отношений». С тех пор как они расстались, она и сама себе не может объяснить, почему до сих пор хотя бы не спланировала поездку. Уже и билеты проверяла, и отели – не так уж дорого.

Но с палатками? Это слишком даже для приятелей, которых хочешь увидеть уже несколько лет.

Патрик с удовольствием рассказывает о том, как у него недавно появился заказ от крупного музыкального лейбла. Он всегда мечтал стать дизайнером обложек, рисовать логотипы для групп. Теперь, когда все начинает сбываться, он выглядит счастливым. Кэтрин вглядывается в живое лицо с крупными, будто рублеными чертами, с квадратным подбородком, закрытым аккуратной бородой, и идеально прямым носом.

Они знакомы много лет, но впервые за все время она думает о том, что Патрик окончательно набрал мужественности именно сейчас, к тридцати. Особенно когда состриг свой хвост рок-звезды и теперь невольно тянется поправить несуществующие волосы.

– А у тебя что нового?

– Дай подумать… Ничего. – Кэтрин дожевывает пиццу и убирает корочку обратно в коробку. – У меня ничего не происходит. Дом, клиника, пиво по выходным.

– Тебе стоит больше отдыхать.

– Спасибо за очевидный совет, – подмигивает она. – Мне правда нечего рассказать. Тебе будет неинтересно слушать, как пациент меня замуж позвал.

– В смысле неинтересно? Наконец-то что-то новое. Ты после расставания с Брайаном до сих пор одна, правда?

Кэтрин кажется, будто в голосе Патрика звучит надежда. Наверное, ей хочется, чтобы так было – она год не получала внимания от мужчин. Если не считать сегодняшнего Гибсона, конечно, хотя как его считать? Вряд ли она ему даже нравится – просто реакция на стресс.

– Одна, – кивает она, – все жду, когда нам с тобой будет по сорок лет и ты переедешь в Нью-Йорк.

– Ни за что, – качает головой Патрик. – Давай лучше ты в Мюнхен. Немецкий знаешь, больницы у нас есть.

– Не для того я учила немецкий, чтобы жить с баварцами, – смеется Кэтрин.

– Вот сейчас обидно было. Я тоже из них, помнишь?

– Ты – исключение, Пат, так что давай сюда. Все равно из дома работаешь.

Этот спор тянется уже год: Линда и Лукас подшучивают, что, если Кэтрин и Патрик не обзаведутся семьями до сорока лет, им стоит пожениться. Но раньше это звучало смешнее, а теперь в обычной перепалке слышится что-то новое.

– Так что там твой пациент? Что у него?

– Он на первой встрече позвал меня замуж. Представляешь, я спрашиваю, не осталось ли ко мне вопросов. А он: «Только один. Доктор Ким, вы выйдете за меня?»

– Ты совершенно не похожа на человека, которого могут называть «доктор Ким», – вдруг отвечает Патрик. – Непривычно это слышать.

– Меня почти все так называют, – пожимает плечами Кэтрин.

– И как? Согласилась?

– Нет, конечно. Если ты не знаешь, это запрещено.

– Он тебе хотя бы понравился?

Кэтрин даже задумывается: наверное, больше запомнился. Томас Гибсон точно не похож на тех парней, которые обычно привлекают ее внимание. У него нет классической мужественности Идриса Эльбы или элегантности того же Тома Хиддлстона, но есть что-то другое, что все равно зацепило. Наверное, люди называют это харизмой – то, чего нет у нее самой.

– Он англичанин, – говорит Кэтрин, чтобы не вдаваться в объяснения, – странный.

– Это не ответ, – настаивает Патрик.

– Нет, не понравился.

И все же она о нем думает. Наверное, потому что происходящее слишком странно, начиная с того, что дело доверили ей, а не кому-то более опытному.

Еще немного поболтав с Патриком, Кэтрин бросает взгляд на часы и начинает прощаться. Ей пора ложиться спать, завтра рабочий день. Тот не задерживает – у самого глубокая ночь – и обещает напомнить о фестивале на выходных.

Когда звонок завершается, Кэтрин вдруг остро ощущает собственное одиночество. Видимо, из-за этого она даже принимает дружелюбие Патрика за подобие флирта. Нет, ей в целом нравится жить одной – это свежее чувство, хоть и непривычное после десяти лет отношений, но иногда все равно чего-то не хватает.

Наверное, даже не интимности: люди переоценивают секс и слишком воспевают его, в то время как без него вполне можно прожить. Кэтрин не хватает капельки романтики в жизни. Мягких прикосновений к другому человеку, когда никто не видит. Нежного поцелуя, в котором можно почувствовать чье-то тепло.

Она никогда не была популярной девушкой. Не потому что с внешностью что-то не так, Кэтрин выглядит достаточно привлекательной. Просто она никогда не пыталась кому-то понравиться. Даже с Брайаном все развилось спокойно, само собой, пока однокурсницы катались на эмоциональных качелях, каждую неделю переживая очередные драмы.

Но что, если теперь, когда жизнь начинает входить в нормальный ритм, ей не повредило бы немного новых эмоций? Как минимум для того, чтобы просто почувствовать себя живой. И хоть немного желанной.

Кэтрин убирает ноутбук в сторону, протирает темную кухонную стойку и выбрасывает коробку из-под пиццы: можно ложиться спать. Патрик напомнил ей о том, что она давно не занималась немецким. Вот и задача на завтрашний вечер: подобрать нового учителя, который сможет встроиться в ее график.

Все равно легче, чем, работая по шестьдесят часов в неделю, найти себе парня. Хотя и этим стоило бы заняться: если так пойдет дальше, на предложение следующего пациента она может и согласиться.

Глава 5. Тыковка

Старая англиканская церковь изнутри выглядит сумрачно и торжественно. Том делает несколько робких шагов по проходу: дверь открыта, значит, он ничего не нарушает? Его никто не останавливает, но после первого ряда скромных деревянных лавочек он не решается идти дальше. Тишина церкви сейчас не успокаивает, наоборот, давит на уши.

Он не стал оставаться в палате еще на сутки: там слишком страшно и тихо, а перспектива сидеть наедине с мыслями приводит в какой-то животный ужас. А еще сегодня футбол, который не хочется пропускать.

Том садится на лавочку и поднимает глаза. Где-то там, наверху, есть Бог, и, кажется, им пора поговорить. Под потолком на кресте висит Иисус, это сейчас выглядит как знак.

– Почему? – шепотом спрашивает Том. – Я сделал что-то не так?

Ничто не нарушает полутьму и тишину, нет ни одного знака, что его слышат. Том опускает голову, обхватывает ее руками и зажмуривается: на какой ответ надеялся? Он столько лет не был в церкви, неудивительно, что теперь молитвы вряд ли кто-то услышит.

– Исповедь начнется через тридцать минут, – раздается сбоку голос.

Подняв голову, Том видит пожилого священника, стоящего рядом с лавочкой. У него внимательный взгляд и удивительно доброе лицо. Дома у пастора было строгое, пугающее – ох и всыпал он им тогда за нарисованный на воротах хер.

– Простите, я не совсем на исповедь, – Том качает головой. – Зашел, потому что… мне было нужно.

– Это хорошо, церковь открыта для всех, кому необходима, – мягко улыбается тот. – Оставайтесь. У нас в двенадцать месса, помолитесь вместе с нами.

– Спасибо. – Внутри колет стыд: он так давно не молился.

Жизнь в Нью-Йорке закружила его в вихре, которому он с удовольствием поддался: работа, вечеринки, снова работа. Поначалу еще обещал себе, что зайдет на службу, но вскоре попросту забыл. Может, наказание пришло именно из-за этого?

– Если нужно, я буду рядом.

– Это очень плохо? – спрашивает Том сам у себя. – Что я пришел, только когда… понадобилось.

Священник качает головой и опускается рядом.

– Мы часто так делаем, – произносит он. – Мы – дети, приходим к родителю за помощью в самые трудные времена. И он, как любящий отец, принимает нас и помогает.

– А вдруг он меня не примет? Я столько натворил.

– Все мы совершаем ошибки. Каемся в них перед Богом, приносим в этот мир добро, чтобы искупить сделанное. И даже когда мы забываем отчий дом, это не значит, что нам в нем больше не рады.

– А если их не искупить? – хрипло говорит Том, снова поднимая голову к Иисусу. – Если он хочет, чтобы я умер?

– Смерть – это переход в небесное царство, – тихо отвечает священник, – мы живем все время, что нам отведено. Боремся за эту земную жизнь, ведь так завещал Господь. Но если даже ему угодно забрать нас раньше, это не обязательно означает наказание.

Он замолкает и вдруг спрашивает:

– Откуда вы?

– Манчестер, – отвечает Том. – Англия.

– Так и думал. Всегда приятно встретить своих на чужой земле, – кивает священник.

Точно, и говор у него свой, родной. Странно, только сейчас заметил – наверное, потому что в церкви в последний раз был дома, и теперь… снова будто там же.

– Оставайтесь на мессу, – повторяет священник и поднимается. – И если нужна будет исповедь, я здесь.

На душе становится спокойнее. Вроде ничего особенного не произошло – парой слов перебросились, – а все же помогло. Том остается на своем месте: до трех дня ему все равно никуда не нужно. Он смотрит на Иисуса, прокручивая в голове то, что произошло за последние пару дней.

В церкви понемногу собираются люди. Их мало для субботней службы – дома собралось бы больше. Наверное, основная масса прихожан будет завтра. Том не всегда замечает, как кто-то заходит: порой он слишком глубоко проваливается в свои мысли.

На исповедь он не идет – не готов. Для этого нужно собраться и вспомнить сделанное за последние семь лет. Стоило исповедаться еще тогда, в Манчестере, но было так страшно, что ноги сами вели его подальше от сурового пастора. К тому же он мог подставить братьев.

Но сейчас что мешает? Вряд ли священник из Нью-Йорка позвонит в манчестерскую полицию, чтобы сдать преступников, натворивших дел семь лет назад. В следующие выходные, обещает себе Том. Подготовиться, записать свои грехи и прийти на исповедь. Лучше опять в субботу – этот разговор точно может затянуться.

Из переживаний его вырывает громкий стук: молодой парень – не старше самого Тома – с грохотом захлопывает дверь исповедальни и возвращается к алтарю. Он задирает голову, скалится в сторону Иисуса на кресте и падает на лавочку рядом с Томом.

– Всепрощающий, ну да, – хмыкает он и поправляет ворот рубашки. – Как же душно.

Неловко обернувшись, Том оглядывает собравшихся прихожан, среди которых парень единственный не выглядит как тот, кто хочет здесь быть. А еще становится заметно, что кроме них в церкви почти нет молодых людей: только девушка в дальнем углу, которая не отрывает взгляда от алтаря.

– Он никого не прощает, – сообщает парень.

– Тогда зачем ты здесь? – Том поворачивается к нему. – Раз тебе не помогает.

– Мать, – тот кивает головой куда-то назад, – ей легче, когда я молюсь. А я и без того доставляю ей проблемы.

Он бросает взгляд на часы, прищуривается и поджимает губы.

– А тебе помогает? – снова обращается к Тому.

– Еще не знаю.

– Зак, – парень протягивает ладонь. – Ты откуда?

– Том, – он отвечает на рукопожатие, – Манчестер.

– У меня бабушка с дедушкой из Кардиффа, – замечает Зак. – Вся семья здесь, в англиканской церкви. Мать требует, чтобы я тоже ходил, но, как по мне, Бог никого из нас не любит.

Он снова смотрит на часы и достает из небольшой сумки, перекинутой через плечо, пластиковый контейнер.

– Не видел тебя здесь раньше.

– Это потому что я не ходил. Вообще давно не был на службе.

– Дай угадаю, – Зак достает из контейнера шприц и проводит странные манипуляции с ним, – тоже здоровье подвело?

– Крупноклеточный рак легких.

Это вылетает так просто и непринужденно, что Том невольно прикрывает рот рукой. Он еще никому не говорил, ни братьям, ни Майе, ни остальным сотрудникам. А сейчас, с незнакомцем, получилось. И вышло совсем не страшно.

– У, вот это не повезло, – качает головой тот.

Зак вытаскивает из брюк край рубашки и втыкает шприц себе в живот, задумчиво наблюдая, как жидкость исчезает.

– Диабет первого типа, – комментирует он, – даже не знаю, что хуже: умереть или жить вот так. Давно у тебя?

– В четверг узнал диагноз.

– Тогда понятно, почему ты здесь, – Зак убирает шприц в контейнер, – прогнозы уже сказали?

– А что, их говорят? – усмехается Том. – Мне просто предложили бороться.

– Неплохо, – смеется тот, – мне советуют только держаться.

Сзади кто-то шикает: к трибуне выходит тот же священник, что разговаривал с Томом. Зал затихает, и под звуки органа начинается субботняя месса.

Том погружается в атмосферу службы, пытаясь вслушиваться в слова молитв: порой кажется, что какие-то из них предназначены именно для него. Проповедь священника и та говорит об испытаниях, выпадающих на долю каждого, и о том, что какими бы они ни казались непосильными, человеку дается именно то, с чем он может справиться.

Том бросает взгляд на Зака – тот едва не закатывает глаза, барабаня пальцами по левой ноге: явно слышит это не в первый раз.

Одно его присутствие нарушает спокойствие и умиротворение церкви. Недоверие и злость вокруг Зака почти материальны, наверное, это чувствует не только Том – священник тоже нет-нет да и поглядывает на них двоих.

Когда месса подходит к концу, прихожане поднимаются со своих мест, выстраиваясь в очередь за благословением. Но не Зак – тот, чуть прихрамывая, идет к выходу, игнорируя попытки его остановить, которые предпринимает невысокая женщина в возрасте, судя по всему, его мать. У нее осунувшееся лицо, усталый вид, а в больших серых глазах плещется отчаяние.

– Я пришел, – шипит Зак, – этого хватит.

Девушка, которую Том заметил раньше, грустно улыбается, тоже наблюдая эту картину. Стоит подождать, пока прихожане получат свои благословения, и подойти последним. Ему точно пригодится что-то такое на следующей неделе: Кэтрин обещала назначить и, возможно, даже начать лечение.

Кэтрин… Этой ночью Том видел ее во сне. Она держала его за руку и улыбалась так, словно была ему рада.

В церкви остается совсем немного людей: девушка, мать Зака и Том. Священник подходит к нему сам.

– Рад, что вы остались с нами.

– Отец, – Том не знает, как попросить, – у меня на следующей неделе начинается лечение.

Тот мягко улыбается и благословляет его, напоминая: Господь всегда хочет, чтобы дети боролись за земную жизнь не меньше, чем за благоденствие в жизни небесной. Когда Том благодарит и уже собирается уйти, священник останавливает его.

– Вы познакомились с Закари? – спрашивает он.

– А? Зак, да, он отличный парень.

– Мы всегда будем рады видеть вас, – аккуратно произносит тот. – У Закари есть сложности, а вы первый, с кем он вообще говорил в церкви в последнее время. Кто знает, возможно, вы сможете быть полезны друг другу.

– Я не уверен, что смогу хоть кому-то помочь, – признается Том, – даже себе.

– Но ведь ноша намного легче, если ее нести вдвоем, – напоминает священник. – Подумайте, может быть, вы не просто так зашли в нашу церковь сегодня.

Том вежливо прощается, но не понимает, каким образом за один только разговор оказался потенциальным спасителем для такого, как Зак, – самого себя-то еле тащит. За воротами он достает из кармана пачку сигарет и закуривает – несколько часов просидел в церкви без табака, можно гордиться собственной выдержкой.

– Легче? – раздается насмешливый голос Зака.

– Да, – соглашается Том. – По крайней мере, силы появляются.

– Тебе же теперь бороться. Сочувствую, чувак. Рак – это дерьмо.

– Почему ты так сопротивляешься? – Том находит Зака взглядом.

Тот сидит на высоком бордюре церковной ограды. Брюки задрались, и теперь становится заметно, что вместо левой ноги у него протез.

– Я тут с детства молюсь, – пожимает плечами Зак. – Как думаешь, помогло?

Он еще сильнее задирает левую штанину, показывая Тому протез, а на лице прорезается отвращение.

– Современная американская медицина помогает почти всем, у кого начинается гангрена, – произносит он, – но у меня не прокатило. Просто лекарство не сработало. И кто тут всепрощающий? Кто дает своим детям испытания по силам?

Зак отпускает штанину и морщится.

– Нихера они не понимают, Богу на нас насрать. Если тебе проще думать, что все не просто так, верь на здоровье, – он поднимается с бордюра, – а мне легче понимать, что мы сами по себе.

– Возможно, это испытание твоей веры, – замечает Том.

– Ты же вроде нормальный, – усмехается Зак, – оставь эту чушь отцу Ричардсу.

Все так же прихрамывая, он разворачивается и идет к воротам, откуда уже выходит его мать. Она пытается коснуться его, но Зак сбрасывает ее руку и щелкает сигнализацией припаркованной неподалеку машины.

Их семью бедной не назовешь: свеженький «Кадиллак», блестящий, будто едва выполз с конвейера, подсказывает Тому, что деньги на страховку у Зака есть. Конечно он зол: все в жизни складывается, и достаток, и видимые элементы успеха – но она все равно нагибает тебя, переламывая через колено.

Наверное, то же состояние ждет и самого Тома, когда пройдет первый шок. Сложно наблюдать за собственным будущим, зная, что оно неотвратимо. Пока ничего внутри не шевелится: он уже прочел о пяти стадиях принятия, но гнев еще не пришел.

«Индиго» заводится, мягко трогается с места и словно сама находит дорогу домой: Тому даже задумываться не приходится. Его любимая детка не подводит, тихо шуршит колесами по нью-йоркскому асфальту, подбирается к мосту и позволяет отключить голову. Через полчаса братья начнут собираться на футбол.

Господи, а как им-то сказать?

Манчестер, 2011

– Ты зачем это сюда припер?

Том поднимает голову: в проходе его маленькой мастерской Гэри крутит в руках спинку от компьютерного кресла. Нельзя было так бросать… Но места для нее не хватает катастрофически.

– Там пластик, – он тыкает пальцем в задник спинки, – мне нужен для прототипа.

– Натащишь всякого говна, – ворчит Гэри, – опять в мусорках ковырялся?

– Ну хороший же пластик, – начинает оправдываться Том. – Смотри, толстый.

– Ладно, – вздыхает тот, – но не швыряй на пороге, а?

– Прости.

– Ничего. Что ты собрался из нее вырезать?

– Заднюю крышку. Вот, смотри, – Том забирает у него из рук спинку, – вот эту плоскую часть.

– Понял, – кивает тот. – Давай размеры, вырежу.

– Да я бы…

– Мне все равно делать нечего. Работы нет, я уже два раза прибрался. – Гэри по-медвежьи неловко топчется на месте, оглядываясь на гараж. – Дай размеры.

– Спасибо, – улыбается Том.

Он хватает со стола чертеж, еще раз прикидывает, точно ли все прописал, но когда поворачивается, Гэри в проходе уже нет.

– Ты идешь? – раздается голос из гаража.

Том трет руками лицо: на секунду показалось, что никого и не было и его мозг сыграл злую шутку. Выйдя из мастерской, он видит, как Гэри монтировкой отколупывает пластик от основной части спинки.

– Сейчас я все вырежу, – обещает он, – и ты, если что, не стесняйся. Говори, что нужно.

Он тянется за чертежом, смотрит на него, крутит в руках, но Том не вмешивается: сейчас брата лучше оставить в покое.

– Короче, ткни мне четыре точки мелом, – наконец просит Гэри, – я ж вообще не конструктор.

Глава 6. Тыковка

Гэри появляется на пороге первым. Он выглядит уставшим, даже измотанным: видимо, история с задержавшейся в порту поставкой не прошла для него даром. Себ Макрори из отдела качества даже Тому звонил пожаловаться, хотя было сложно понять суть того потока ругани, не то что запомнить.

На этой неделе он не может думать ни о чем, кроме своего проклятого рака, и эти мысли начинают отравлять жизнь настолько, что Том боится умереть уже от них. Хорошо бы футбол помог. Они болеют за «Манчестер Сити» с детства, эта команда здорово сплотила, когда только начинали работать. Пусть и сейчас манкунианское дерби немного отвлечет.

– Тыковка, – Гэри грузно падает в свое любимое кресло, – пиво есть?

– Конечно, – откликается он и идет к холодильнику.

– Спасибо, – тот закрывает глаза, – чего-то меня рубит.

Их прерывает звонок в домофон: Леон и Джек приезжают в одно время. Пока они поднимаются, Том успевает махнуть телевизору, чтобы включился, и убрать с дивана вещи, распихав их по другим углам.

Наконец-то они снова вместе. Сложно представить себе жизнь без этих троих. Здоровенный и простой Гэри любит возиться с машинами и всегда приходит на помощь. Сколько часов они провели вместе в гараже, не посчитать. Джек, самый хитрый, себе на уме, разбирается в картинах не хуже, чем в сигналках. Его и учить долго не пришлось: сам быстро понял, как работают замки, а через пару лет не было такой сигналки, которую он не взломал бы. И Леон. Тот, кто все эти годы держит их вместе лучше суперклея. Кто дал Тому матрас, когда родители выгнали из дома. Тот, у кого всегда и на любой случай есть план.

Без них Том не выжил бы – просто не справился бы. Интересно, а они смогут выжить без него?

Скорее всего, да. В их компании – да что там, в преступной банде – Том с самого начала был самым бесполезным. Да и сейчас от него толку немного: года два как не придумывал ничего крутого и прорывного. Понятно, что теперь все ждут.

Гэри почему-то нервничает: Том случайно задевает тему его новой ассистентки, и у того едва пар из ушей не идет. Хотя что такого в том, что Пайпер ему нравится? Она милая и добродушная, и нравится вообще всем в офисе. А еще смешно семенит за Гэри: он-то вон какой лось, выше даже самого Тома, а она совсем мелкая.

Когда начинается матч, внимание упорно не хочет концентрироваться на футболе: в мысли снова просачивается тревожный набат, напоминающий о возможности умереть. Черт, как же сложно с этим жить. Скорее бы Кэтрин назначила лечение и дала хоть примерные прогнозы, иначе тревога уничтожит его.

Третья стадия, как же это паршиво. Наверное, стоило запаниковать раньше, когда кашель стал не сезонным, а просто частью его жизни. Но тогда Том списал все на сигареты, и до самого четверга не верил, что это может быть рак. Хотя на каждой пачке написано: курение вредно. Оно убивает, вызывает кучу болезней.

«Сити» здорово начинает: старые добрые агрессивные ребята. За это их и любят больше, чем дрочил из «Юнайтеда», которым только и дай, что по полю покататься да повыть о своей несчастной судьбе. Том скучает по «Этихаду»: ощущение эйфории и сопричастности на стадионе не сравнить ни с чем.

После первого тайма они ведут со счетом два ноль, и это греет душу: что бы ни происходило в жизни, «Сити» все еще красавчики. Правда, если они возьмут дерби, совсем непонятно, как сказать братьям о своем раке, это ж только настроение испортить. Хотя когда вообще бывает удобный момент сообщить такое? Надо бы взять еще пива – интересно, а ему сейчас можно пить? Наверное, нет. Даже курить не стоит, но он морально не готов бросить. Что ему будет от лишней сигареты? Рак-то уже с ним.

Том пропускает момент, когда настроение в компании меняется. Просто поднимает голову, а Гэри и Леон уже готовы подраться. Сложно въехать в разговор на середине, но постепенно доходит: это из-за Пайпер. У нее проблемы с девушкой Гэри, Флоренс, и, судя по всему, нешуточные.

Вот что это было: на неделе Том завис у себя в кабинете с чертежом этого проклятого столика, который никак не складывается ни во что вменяемое. И не раскладывается тоже. Надолго завис, аж до полуночи. И точно помнит, что Гэри с Пайпер вместе его оттуда вытаскивали, и даже момент, как ему чуть не прилетело за то, что предложил подбросить Пайпер до Бруклина.

Но Гэри же совсем не ходок: вот и сейчас набычился, мышцы напряг, смотрит волком. Он никогда не врет, если сказал, что не спит с Пайпер, – так оно и есть. Иначе молчал бы, как рыба, и притворялся мертвым.

– Мы или смотрим футбол, – заканчивает разговор тот, – или я поехал.

– Мы смотрим футбол, – кивает Леон, отворачиваясь к экрану.

Теперь они друг на друга неделю дуться будут. Неужели обоим сложно завалить? Ну, держит Гэри свою личную жизнь под замком, но ведь все они так – Леон тоже не стремится тайны раскрывать, что он там со своими девчонками в особой комнате делает.

– Виски? – аккуратно спрашивает Том.

– Да, спасибо, – выдыхает Гэри.

Между ними повисает тишина, пока на экране начинается второй тайм. Настроение у всех испорчено – и в матче тоже происходит перелом. «Юнайтеду» в перерыве будто раздали спиды: носятся, как зайчики из рекламы батареек. Когда «Сити» уходят в глубокую защиту, пропуская один гол за другим, происходящее превращается в ночной кошмар.

Все они молчат, наблюдая за тем, как преимущество становится ничьей, а потом и вовсе исчезает. Дерби проиграно. Как и весь сегодняшний день.

Гэри поднимается из кресла вместе с финальным свистком, но Леон коротко просит остаться. Это единственный момент, когда Том сможет решиться. Они все здесь, и пусть сейчас настроение ни к черту, он хотя бы его не испортит своим нытьем о раке. Хуже не будет точно.

– Нужно обсудить одну новость, – произносит Леон.

– Да, – кивает Том, – у меня тоже…

– Подожди.

Леон осаживает так резко, что Том от неожиданности закрывает рот. Становится обидно: неужели его новости не могут быть важны?

– Узнал тут кое-что, – Леон оглядывает их поверх своих прямоугольных очков, – есть вариант привлечь неплохие инвестиции. Скажем, на разработку нового оборудования.

– Не кружи, – просит Гэри. – Говори прямо.

– «Дженерал Моторс» ищет новые решения в индустрии. Все банально: им нужны простые, понятные и недорогие разработки, которые будут применимы на большинстве машин. Сейчас лучше всего растет средний сегмент, так что мы можем выйти на новый для нас рынок.

Он кладет руку на плечо Тому и сжимает его.

– Твой звездный час, Томми, – серьезно смотрит Леон, – ты же хотел под капот залезть?

«Я умираю! – кричит Том у себя в голове. – Какой, к черту, звездный час?!»

– Мы с Майей, – отвечает он аккуратно, стараясь не сорваться, – столик разрабатываем.

– Кого? – уточняет Джек.

– Столик для ноутбука. Работать на заднем сиденье.

– Нормальная тема, – одобрительно кивает Гэри. – Есть прототип? Можем с Рамоном навести справки по поводу рынка.

– Это вряд ли будет массовым продуктом, – с сомнением произносит Леон. – Я не вижу коммерческого…

– А ты и не должен, – перебивает Гэри. – Ты эту функцию мне отдал, вместе с Тыковкой и Женевьев. Вот нам и решать.

– У меня есть право вето, – напоминает Леон.

– На жопу его себе наложи, – предлагает тот. – Дай нам сначала продукт посмотреть.

Они опять ругаются. Том оглядывает каждого из них по очереди и понимает, что рак здесь лишний. Братьям не до него: последний год они только и делали, что пытались перестроить компанию, поставить на новые рельсы и научить работать так, как кажется правильным. И они все еще не смогли добиться стабильного успеха.

Не хочется добавлять проблем. Джек и без того беспросветно пропадает на работе, Леон отчаянно ищет пути развития компании, а Гэри воюет с заводом с такой яростью, словно это его личный враг. Пусть сначала все уляжется, а он пока как-нибудь справится сам.

– Ты меня дрочишь этим уже полгода, – рычит Гэри, – чтобы я бегал за Тыковкой, требовал с него новые продукты, делал ебучую оценку на рынке. И когда я говорю, что хочу этим заняться, у тебя уже, сука, свое мнение сформировалось. Правильное, конечно.

– Наша задача – стабилизировать прибыльность, – с тихой яростью проговаривает Леон.

– Да у нас более-менее… – пытается вставить слово Джек.

– Завод свой блядский стабилизируй, – вмешивается Гэри. – Тогда мы не будем тратиться на перелеты в Сиэтл.

– Подождите, – просит Том, почти кричит. – Ну подождите вы!

Он подрывается с места и поворачивается ко всем троим, тут же заходясь приступом кашля. В комнате повисает гробовая тишина.

– Давайте не ссориться, – говорит он, когда снова может дышать, проглатывая капли крови, которые явно чувствуются во рту, – пожалуйста, не нужно.

Кашель отдается болью в операционных проколах, и Том еле держится, чтобы не прижать к ним руку: Леон заметит.

– Прости, – бурчит Гэри. – Я разошелся.

– Попробуем так: мы с Гэри посмотрим прототип столика, я отдам его Майе, – пытается всех помирить Том. В очередной раз. – А я подниму свои старые разработки, которые мы признали не клиентскими.

– Тебя не разорвет? – тихо спрашивает Джек.

Том делает пару шагов вперед и возвращается на диван. Что-то ему нехорошо, даже голова немного кружится. Черт, он ведь поесть забыл…

– Переживем, – обещает он. – Вы только меня пока с дизайнами не дрочите.

– Договорились, – кивает Леон. – Но не хочу, чтобы ты один в этом варился. Мы тут все с экспертизой, да, Гэри?

– Я никуда не тороплюсь, – мрачно отвечает тот. – Можем сейчас пообщаться.

– Джек?

– Суббота, – пожимает плечами он, – до вечера я ваш.

– Дайте тогда хотя бы пиццу заказать, – сдается Том и находит в кармане телефон. – Жрать хочется.

– Бери две, – советует Гэри.

Настроение потихоньку меняется, словно совместный труд – именно труд, а не многочасовые встречи с переливанием из пустого в порожнее, – заставляет разногласия затихнуть.

Леон ведет: он единственный здесь слышал, что ищут в «Дженерал Моторс», так что способен поправить, если мысли уводят куда-то вбок. Забавно, конечно, как это у них получается: сидеть вокруг журнального столика в голубых футболках «Сити», чертить схемы на коробках из-под пиццы и даже ни разу не заорать друг на друга.

Том скучал по этому чувству. На работе легко забыть, что у него помимо коллег есть братья, с которыми может быть весело. Сейчас собственные беды немного отходят на второй план, уступая место прежнему азарту. Как в далеком две тысячи одиннадцатом, когда делали самый первый, детский и неуклюжий, прототип «Джей-Фана». Еще спорили из-за того, как и куда крепить.

К вечеру за окном постепенно темнеет, и они понемногу расходятся. Коробки со схемами Том откладывает в особый угол у окна: он организовал там что-то вроде рабочего места в попытках разграничить две стороны своей жизни. Правда, бесполезно получилось: все равно одна перетекает в другую.

Он не просто изобретатель – это неотделимая его часть. Иногда даже кажется, что он хороший изобретатель, особенно когда видит, как родители цепляют на «Джей-Фан» телефоны и спокойно выдыхают, зная, что дети заняты. Том не представлял, что сделает самый популярный аксессуар для родителей после детского кресла, у самого-то семьи не появилось.

Теперь, наверное, и не появится.

Дома слишком тихо. Когда дверь за Гэри – последним, кто уходит, – закрывается, в голову начинает медленно прокрадываться страх. Нельзя проводить этот вечер в одиночестве. Только не сегодня. Только не тогда, когда все еще слишком неясно, лечение не назначено, а будущее в непроглядном тумане.

Переодевшись из футбольной футболки в обычную, Том выходит из квартиры и спускается вниз. Он живет в Уильямсберге: здесь всегда можно найти бар.

Глава 7. Зануда

Кэтрин использует вылазку с Хейли как повод надеть свое черное платье. У нее всего одно такое: короткое, до середины бедра, облегающее и на тонких лямках. Открывает грудь и ноги одновременно, а это, как говорила ее соседка по кампусу Мари, верный признак шлюшьего платья.

Сегодня не хочется быть доктором Ким, поэтому Кэтрин даже уложила волосы по-другому, чтобы добавить настроению легкомыслия. После разговора с Патриком в голове застряла мысль: она устала проводить вечера одна. В конце концов, сколько можно переживать разрыв?

Ей тридцать один год. Первым и единственным парнем в ее постели был Брайан Пак, и целых десять лет Кэтрин считала, что так и должно быть: зачем искать разнообразия, если встретил родственную душу уже в двадцать? Почему бы не выйти замуж за хорошего парня, тем более что с ним действительно комфортно?

Жаль, но так думала только Кэтрин. Брайан предпочел их отношениям все остальное. Пока она ждала предложения руки и сердца, он ждал, что она съедет сама. А когда этого не произошло, набрался смелости и озвучил эту мысль. Было как-то глупо спорить.

Вот опять. Однажды она перестанет вспоминать Брайана Пака. Но сейчас, стоя перед баром, Кэтрин не может не чувствовать неловкость: вроде и надела особое шлюшье платье, чтобы встретить кого-то для флирта, а вроде и оплакивает свои неудавшиеся отношения. Но десять лет ведь не проходят бесследно, правда?

– Ничего себе! – Хейли останавливается рядом с ней, хватает за руку и оглядывает. – Ты и так умеешь?

Она и сама хороша: светлая короткая стрижка добавляет дерзости, а белый топ с шортами с высокой талией делают ее фигуру весьма соблазнительной.

– Не слишком? – сомневается Кэтрин.

– Для бара в Уильямсберге? В самый раз. Пойдем, – Хейли тащит ее внутрь, – нам нужно разогреться коктейлями.

Кэтрин пытается вспомнить, что такое тусоваться. Со студенческих лет не выбиралась на вечеринки с подругами: не получалось. Она словно заржавела, внутри то ли душно, то ли темно, то ли просто неловко. Хотя людей еще не так много, дальше будет только хуже.

– Мы, конечно, рановато, – Хейли оглядывается и взбирается на высокий барный стул, – но ничего. Быстрее накидаемся, не успеем наделать глупостей и не собьем режим.

Кэтрин усаживается рядом с ней.

– Говоришь так, словно завтра на работу.

– А мне и правда надо, – отвечает та. – Я ни один отчет не сдала, и если не сделаю это, Жасмин меня задушит.

– Взглядом, – подтверждает Кэтрин.

– Что мы пьем? – Хейли оглядывается на бар. – «Спритц»?

Получив в ответ кивок, она подзывает бармена и заказывает два коктейля. Кэтрин снова осматривается: нужно перестать нервничать. Она ведь хотела… тусить, да? Вот, пора вспомнить, как это.

Музыка здесь не слишком подходит для танцев: будто не бар, а какой-то лаунж. Возможно, вечеринка начнется чуть позже, но люди, кажется, больше зашли поговорить, чем потанцевать. Однако платье не слишком выбивается из общего пестрого ряда.

– Смотри, – Хейли подвигает к ней бокал, – план такой: разминаемся здесь, а потом плавно перетекаем в бар напротив. Тут разговоры и хороший алкоголь, там танцы и горячие парни. Пойдет?

– Ты знаешь толк, – кивает Кэтрин.

Они болтают, обмениваясь сплетнями с работы и студенческими историями. Хейли окончила медицинскую школу в Атланте, Кэтрин – в Балтиморе. Им есть что обсудить.

Хоть и знакомы уже несколько лет, они впервые выбираются куда-то вдвоем. Их дружба раньше не выходила за пределы больницы и выросла сама собой: пришли в клинику в один год как интерны и обе остались работать после резидентуры. Сначала совместные перекусы, потом – ни к чему не обязывающая болтовня. И вот теперь Хейли можно назвать ее единственной подругой, пока предыдущие остались где-то в прошлой жизни, вместе с Брайаном.

– Вот это я называю добрым вечером, – доносится сбоку вкрадчивый мужской голос, вырывая их из разговора.

Кэтрин поворачивает голову: рядом с ней садится Томас Гибсон. Она его в жизни ни с кем не спутала бы: жизнерадостная улыбка, кудряшки, как у ангелочка, только темные, и уши в разные стороны.

Класс. Выбралась из дома, чтобы с кем-нибудь познакомиться, а вместо этого получила худого, говорящего сквозь камни во рту англичанина, который к тому же ее пациент.

– Вы…

– Не надо на меня так смотреть, – он складывает брови домиком, – а то я испугаюсь и отсяду.

– Вы меня преследуете?

– Чего? – У Гибсона отваливается челюсть. – Я тут живу.

– В баре?

– В квартире. В двух кварталах отсюда. Доктор Ким, – он корчит ей рожу, – я вообще-то выпить пришел, заметил самую красивую девушку в баре, подкатил знакомиться. Я что, виноват, что это оказались вы?

Хейли с другой стороны прыскает, и Кэтрин не удерживается от того, чтобы толкнуть ее в бок.

А что он вообще делает здесь, а не в палате? Неужели сбежал?

– Мистер Гибсон… – глубоко вдыхает она.

– Тыковка.

– Мистер Гибсон, – настойчиво повторяет Кэтрин.

– Ну хотя бы Том! Мы же в баре, – он обводит рукой стойку, – не у вас в кабинете.

– Ладно. – Она чувствует, что слишком легко сдалась, но спорить с этими глазами невозможно. – Том, я не знаю, почему ты сейчас не в больнице, но давай, раз уж мы соседи, хотя бы отдыхать будем порознь?

С симпатичного острого лица спадает улыбка: кажется, Кэтрин его задела.

– Понял, – он слезает со стула и вздыхает, – длиннее «съеби» я еще не слышал. Но получилось доходчиво.

– Да не в этом дело, – почему так хочется оправдываться? – Я все-таки твой лечащий врач. Нам нельзя пить вместе. Такие отношения между врачами и пациентами запрещены.

– Так дело в этом? – Том тут же светлеет и опирается на барную стойку. – Ты поэтому не хочешь за меня замуж?

Хейли уже откровенно ржет, но Кэтрин теперь не до нее.

– Я бы в любом случае не вышла замуж за первого встречного.

– Без проблем, этот вопрос откладываем. А вот херню с врачом… Хочешь, решу? Это не так долго.

– Том! – Кэтрин начинает терять терпение. – У нас с тобой есть определенные отношения, и поэтому…

– Да понял я, – подмигивает он. – Просто закажу выпить и дам тебе отдыхать. Потом обсудим.

Она ведь хотела флирта, да? Вот он: стоит, улыбается, светится, как витрина на Рождество. Комплименты делает с легкостью, смотрит ей в глаза. Нужно быть осторожнее со своими желаниями.

– Тебе, кстати, не стоит пить, – замечает Кэтрин. – Ты сейчас должен восстанавливаться после операции.

– Мы даже не женаты, а ты уже лишаешь меня возможности пропустить стаканчик, – смеется Том. – Давай так: я заказываю себе… Ну, давай будет кола. А ты со мной танцуешь.

– Пожалуйста.

– Один танец. И я исчезну вместе с колой.

– Он так просто не уйдет, – шепчет ей на ухо Хейли. – Я здесь подожду.

Она права: Том, кажется, готов спорить весь вечер. Кэтрин принимает протянутую руку, пытается слезть со стула и вдруг оказывается в его объятиях.

– Спасибо, – шепчет он ей на ухо и отводит подальше от стойки.

Здесь нет танцпола, но Том находит место между столиками, мягко опускает ладони ей на талию и начинает неторопливо вести. От него пахнет табаком и металлом, и это почему-то приятно. Сквозь ткань чувствуется прохлада его рук.

– Здесь никто не танцует, – вдруг оглядывается Кэтрин.

– Как это никто? А мы?

– Я имела в виду остальных.

– Музыка играет, – улыбается Том, – значит, мы можем танцевать, сколько захотим.

Он подтягивает Кэтрин к себе, сокращая дистанцию, и теперь она не видит его лица. Странно, но рядом с ним – почти незнакомым человеком – ей спокойно. Всегда считала, что не особенно любит физический контакт, но сейчас его аккуратные, словно даже боязливые прикосновения ощущаются недостаточными.

Две минуты назад Том был развязным и настойчивым, уговаривая ее потанцевать, но теперь с него словно спала вся наглость.

– Ты правда здесь самая красивая, – он наклоняется ближе, – и в больнице тоже.

– Тебе обязательно уточнять место? – невольно улыбаясь, переспрашивает Кэтрин.

– Нет, – Том отстраняется и заглядывает ей в глаза, – но если я сразу скажу, что ты самая красивая девушка в мире, будет слишком банально.

– Боишься банальностей?

– Хочу произвести впечатление.

– Тебе удалось.

Том перехватывает ее ладонь и переводит взгляд на сплетенные пальцы. Они двигаются молча, и Кэтрин засматривается на его острый профиль, ставший задумчивым, и на небольшую ямочку на подбородке. Пожалуй, они смешно смотрятся вместе: она в своем платье, надетом впервые, и он в джинсах и футболке, в которую, наверное, врос: почти такая же на нем была в четверг.

Технически они оба подходят атмосфере самого бара, но не друг другу. Но, если быть совсем честной, Кэтрин не испытывает ни малейшего желания избавиться от Тома. Танец, на который она согласилась, чтобы он наконец успокоился, заставляет ее чувствовать себя совсем другой.

– Почему ты пригласил меня? – спрашивает она.

– Потому что ты мне нравишься, – не задумываясь, отвечает он. – Сразу понравилась.

– Том… – Кэтрин окатывает ледяная реальность. – Это не я тебе нравлюсь.

– А кто, по-твоему? – Том внимательно смотрит на нее. – Вон тот мужик с бородой и тупыми очками?

– Ты понимаешь, о чем я.

– Нет. – Он останавливается. – Почему ты решила, что не нравишься мне?

– Это довольно распространенная вещь. – Кэтрин чувствует, что начинает краснеть. – Во мне ты видишь свой рак. И когда ты пытаешься соблазнить меня, таким образом хочешь…

У Тома на лице отражается искренний интерес, и его брови удивленно ползут вверх.

– Победить болезнь. Неосознанно.

– Как хорошо, – он неожиданно интимным жестом убирает прядь с ее лица, заправляет за ухо, – что ты онколог, а не психолог.

Кэтрин давится собственным возмущением: что он сейчас сказал?!

– Пойдем на улицу? – как ни в чем не бывало продолжает Том. – Мне бы покурить, а тебе проветриться.

– Курить тебе тоже не стоит.

– Конечно, – он перемещает ее руку себе на локоть, – но ты все еще не миссис Гибсон, помнишь? Или… Точно, тогда ты все равно будешь доктором Гибсон.

– Том, это не очень смешно.

– Кейт, – Том смотрит на нее пронзительным взглядом, пробирающим до костей, – у меня есть вопрос, для которого здесь слишком темно и душно. Пойдем со мной?

– Хорошо. – Спорить с ним действительно невозможно.

Кэтрин все еще пытается понять, что чувствует: с одной стороны, она обещала ему только танец, и он как раз закончился. С другой – Том становится для нее все большей загадкой: то он нагловат, то смущен, то болезненно честен.

Ей никогда не нравились такие парни, но именно этот заставляет ее замирать внутри, пусть и на долю секунды. И от того, как он назвал ее по имени, даже сократив его, веет чем-то настолько новым, что не поддается определению.

И он все еще ее пациент. Нужно быть вежливой, доброжелательной, а не… А не замирать внутри.

– От меня, наверное, табаком несет. – На улице он достает из кармана джинсов пачку сигарет и закуривает. – Тебя сильно смущает?

– Меня больше смущает то, как сигареты влияют на твое здоровье, – признается Кэтрин.

– Потратил пенни – доставай и фунт, – загадочно отвечает он и выпускает струйку дыма в сторону, – сигареты уже сделали что могли.

– У тебя был вопрос.

Прохладный ночной ветер заставляет немного поежиться. Том опускает глаза на плечи Кэтрин и морщится.

– Вот ведь какая штука, – произносит он, – если закрою от ветра, дым будет лететь на тебя. А если останусь стоять, тебе холодно. Вот и думаю, что хуже.

– Сигаретный дым, – отвечает Кэтрин.

На самом деле хотелось бы, чтобы он и правда встал к ней ближе, но им нельзя. Так ей будет легче выдерживать дистанцию.

– Понял, – кивает Том. – Тогда вопрос. Я задаю его себе с тех пор, как ты пошла со мной танцевать. Ты бы… Черт, все не то.

Он делает еще одну затяжку, цепляясь за сигарету так, словно это его спасательный круг. Кэтрин молчит, боясь сбить с мысли.

– Представь, что мы в другом мире, – он переводит взгляд в сторону, – где я не умираю. Где мы просто знакомимся в баре, потому что я не могу пройти мимо. Ты бы… пошла со мной на свидание?

– Ты бы не пригласил, – замечает Кэтрин.

– Чушь. Может, замуж я бы тебя так рано не позвал – постеснялся бы, – он разворачивается всем телом, – но ты мне нравишься. Я только пытаюсь понять, ты согласилась потанцевать, потому что достал?

Его откровенность, как и наглость ранее, сбивает с толку. Кэтрин прикусывает язык: сейчас нельзя наговорить лишнего.

– Во-первых, – она сама делает шаг вперед, сокращая дистанцию, – ты не умираешь. Ты обещал мне бороться, помнишь?

– Но я болен.

– А во-вторых, не в этом дело. Я не могу пойти с тобой на свидание, потому что я твой лечащий врач. А не потому что ты болен или не нравишься мне.

– Так я и пытаюсь понять, – он прищуривает глаза, – нравлюсь ли тебе вообще.

– Это уже не важно, – отводит взгляд Кэтрин.

Впервые за вечер что-то внутри нее отчетливо ответило «да». Ей нравится Томас Гибсон, особенно сегодня вечером. Ей одиноко, и такое внимание – все, что она хотела, надевая это дурацкое платье. И за эту мысль ни в коем случае нельзя цепляться.

– Посмотри на меня, – просит он, и она собирает силы в кулак, чтобы сделать это. – Кейт… Я совсем не умею понимать намеки. Просто ответь, пожалуйста. Если ты скажешь «нет», больше не услышишь от меня лишнего.

Кэтрин отвлекает громкий стук – дверь бара напротив с грохотом открывается, и здоровенный мужчина – сколько в нем, футов семь? – звериного вида выволакивает на улицу парня куда поменьше. За ними выскакивают две девушки, одна маленькая и с огненной гривой, а вторая – чернокожая, у которой на лице написан искренний восторг.

– Ух ты, – замечает Том.

Звероподобный мужчина что-то с отвращением говорит, держа парня за воротник, но Кэтрин не понимает, что происходит: Том вдруг оказывается позади нее, обнимая руками за плечи. Становится теплее.

Вокруг зрелища начинает собираться толпа, перекрывая вид, но одно Кэтрин замечает достаточно отчетливо: мужчина с оттяжкой замахивается и обрушивает на парня кулак, кажется, сворачивая тому челюсть, и только после этого отпускает.

Кэтрин невольно втягивает воздух сквозь зубы: скорее всего, это было больно.

– Саймона, значит, на работу не ждем, – замечает Том у нее над ухом.

– Кого?

– Вот этот, со сломанной челюстью, – он опускается ниже к ее уху и указывает на парня рукой, – мой стажер, Саймон. А громила – мой братишка.

– Серьезно? – удивляется Кэтрин. – Тот самый… Как его имя? Леон?

– Нет, это другой, Гэри. В Манчестере его называли Зверюгой, сама понимаешь за что. А самое интересное – видишь рыжую девчонку?

– Да.

– Это ассистент Гэри, Пайпер. И несколько часов назад Гэри нам чуть рожи не отгрыз, доказывая, что у них ничего нет.

Гэри перед ними разворачивается к Пайпер, берет ее за руку и уводит.

– Сколько у тебя братьев?

– Трое, – с улыбкой в голосе произносит Том. – Гэри, Джек и Леон. Мы приехали сюда вместе.

Наблюдая за тем, как Гэри неподалеку подсаживает Пайпер в огромный черный пикап, Кэтрин пытается подобрать ответ для Тома. Она не может быть настолько открытой, как он: в отличие от него, у нее есть риски.

Первый год в должности, и уже такая ситуация… Если бы они не встретились в баре, было бы легче. Но сейчас, когда его дыхание обжигает ухо, а от прикосновения кожи бросает в жар, язык не поворачивается соврать.

Теперь Кэтрин передается это отчаяние: парень, который за двадцать минут уделил ей больше внимания, чем Брайан за десять лет, – ее пациент. И ей нельзя совершать эту ошибку.

– Ты все-таки замерзла. – Том сам отстраняется и делает шаг назад. – Давай так поступим: я нарушил твой вечер и приношу извинения.

Кэтрин разворачивается и замечает боль в его глазах.

– Иди внутрь, – просит он, – веселись с подругой. А я пойду домой, раз ни пить, ни курить мне нельзя.

– Том…

– Все в порядке, – он ласково накрывает ладонью ее плечо, – у тебя нет ответа. Я понимаю и не хочу торопить. Это только для меня все очевидно.

Том подмигивает, убирает руку и разворачивается. Кэтрин остается на улице одна с отчаянно колотящимся сердцем: кажется, она только что снова его обидела.

Сам того не зная, Томас Гибсон исполнил мечту встретить парня, с которым она почувствует себя желанной. И это худшее, что могло произойти с ними обоими.

Глава 8. Тыковка

У Джека это как-то работало.

Том все утро прокручивает в голове события вчерашней ночи: ему не удалось понравиться Кэтрин достаточно, чтобы он заметил проблеск согласия в непроницаемых темных глазах. Хотя она могла и сразу отказать, если бы он был противен. Но нет: слишком вежливая.

Кэтрин держалась по-королевски все время, даже пока они танцевали. Только когда он обнял ее, почувствовал, что тонкие плечи расслабились. Вот, спрашивается, зачем? И дебилу понятно: не стоит трогать девушку, которая не озвучила громко и четко, что она не против. Но не ему, он, судя по всему, еще тупее дебила.

Надо было хоть раз спросить Джека, что именно тот делает. Сколько вечеров Том наблюдал, как брат с совершенно наглой и самоуверенной рожей подкатывает к девчонке к баре и через пару часов просто вызывает такси и увозит ту к себе домой. Даже слышал эти разговоры, но, видимо, чего-то не понял. Когда попытался сделать то же самое с Кэтрин, она только больше закрылась.

Но ей же было комфортно, когда он обнял ее в конце. Тому не показалось, в тот момент он сам боялся, что хватит лишнего, – она ведь так и не ответила «да».

Мысли мечутся, как гусь по полю. Можно, наверное, все списать на отходняки после наркоза, но с утра, в церкви, и потом, на футболе, он уже был нормальным. Чувствовал себя чуть хуже, чем обычно, да и грудь побаливает, хоть она и заклеена – Том как раз с утра сгонял в больницу сменить повязку, но так и не увидел, что там за дырки сделали. Но в целом списать такое свое поведение на наркоз было бы сложно.

Он ведь даже не собирался никого клеить: думал посидеть в толпе, выпить чего-нибудь, просто почувствовать дыхание города. Но увидел Кэтрин, и из головы вышибло все мысли, кроме одной: как же она прекрасна.

У нее такие хрупкие плечи, видно каждую косточку. Она надела черное платье, которое подчеркнуло стройную фигуру, как будто специально, чтобы остальные не могли удержать челюсть на месте. Понятно, что ему оторвало башню: Том еще у нее в кабинете понял, что это самая красивая девушка в городе.

Как теперь смотреть ей в глаза? Она, наверное, не испытывает к нему ничего, кроме жалости. Умирающий англичанин, который от отчаяния несет всякую чушь. Даже теорию составила: он пытается соблазнить не ее, а свою болезнь.

А он даже не соблазнять кого-то пытается! Понятно, что впадинка на ее ключице и тонкие прямые ноги вызывают очень конкретные желания, но дело ведь не в том, чтобы ее трахнуть. В этот раз ему было бы мало просто секса. Стыдно признаться себе самому, но он впервые за все эти годы хочет, чтобы такая девушка была с ним по-серьезному. Хотя бы просто рядом.

Том оставляет «Индиго» на парковке, но не поднимается домой – что там делать? – а спускается прогуляться по улице. Отличная погода, район у него тоже спокойный. Вот когда с Леоном жили на задворках Йонкерса, с прогулками было туго. Местная гопота лютовала, английский акцент привлекал к себе столько внимания, словно они в футболках «Сити» на трибуны «Юнайтеда» забрались.

Пару раз даже пришлось ножами помахать, просто чтобы местные поняли, что к ним не богачи из Букингемского дворца заселились, а люди с таким же воспитанием. Может, даже и похуже – в отличие от ультрас того же «Юнайтеда», парни из Йонкерса быстро поняли, что мирное сосуществование выглядит лучше.

Через пару кварталов приходится остановиться – голова опять кружится. Еда! Нельзя забывать есть, даже если дома в холодильнике только пиво и банка анчоусов. Том сворачивает за угол – где-то неподалеку он видел милое кафе с улыбчивыми официантами. Девчонки были прямо дружелюбны с посетителями, и он пообещал себе, что обязательно зайдет как-нибудь. Видимо, этот день настал.

Окна у кафе открыты нараспашку, а живые цветы на подоконнике добавляют ощущения весны. В таком месте, наверное, здорово завтракать – и Том решительно заходит внутрь. Вряд ли тут есть что-то из любимой еды, но он уже привык к Америке, которая не ценит английскую кухню. Для того чтобы найти хотя бы обычный чай, приходится заглядывать в китайские магазинчики.

Взгляд моментально цепляется за знакомое лицо – вместе с появлением Тома девушка за столиком у окна поднимает голову от книги. Кэтрин Ким. Теперь она точно решит, что он ее преследует. От такой встречи не отмажешься.

Том пятится назад – нужно просто уйти, – но она смотрит ему прямо в глаза. Он неловко кивает, пожимает плечами, пытаясь без слов объяснить, что оказался здесь случайно, но она вдруг указывает на стул напротив себя.

– Доброе утро, Том, – произносит она, когда он подходит к столику. – Ты снова просто хотел выпить?

– На этот раз поесть. – Положение у него безвыходное, так что приходится сесть напротив. – Это правда случайность.

– Верю, – улыбается она и откладывает книгу. – Ты живешь на Бедфорд-авеню, а я – чуть южнее, на Берри-стрит. И здесь лучшие завтраки.

– Не хочу беспокоить, – Том не знает, как объясниться, – прости за вчерашнее, я был… Зря помешал тебе.

– Ты ничему не помешал. – Взгляд у Кэтрин еще смягчается. – И потом, я ведь сама пошла с тобой танцевать.

– Я поем и пойду, ладно? – Он пытается подняться с места, но ее взгляд останавливает. – Правда не хочу быть тебе обузой.

– Что случилось за ночь? – интересуется она, подхватывая бокал с вином. – Прошлой ночью ты был совсем другим. Упорным.

Внутри все клокочет: она тоже изменилась с наступлением утра. Вчера закрывалась, делала вид, что ей неприятно с ним общаться, а теперь сама все начинает.

– Тебе же не понравилось.

– Я этого не говорила. – Кэтрин делает глоток.

– Верно, ты в целом не особо хотела разговаривать, – поджимает губы он.

К ним подходит дружелюбная девушка, протягивает Тому меню и предлагает помощь с выбором. Кэтрин наблюдает за ними из-под ресниц, украдкой, и он перестает понимать, что за игру она ведет.

– Что посоветует мой лечащий врач? – поворачивается он почти с вызовом.

– Зеленый боул с курицей на пару, – моментально смеется она. – Но так как утро, то подойдут и блинчики с ягодами.

Не хочется ни того, ни другого: Том сейчас с удовольствием заточил бы донер, какой продается на углу Алнесс и Братингема.

– Давайте и то, и то, – вздыхает он и поворачивается к девушке-официанту, – блинчики хотя бы звучат как еда.

– У нас по воскресеньям к завтраку подают бокал игристого вина, – добавляет та, записывая, – вам принести?

– Конечно, – вмешивается Кэтрин.

– Мне же нельзя пить, – замечает Том, когда официант уходит.

– Мне можно, – подмигивает Кэтрин. – А тебе этот бокал ничего не стоит.

– Если хочешь, я возьму бутылку, – говорит он. – Дело не в деньгах.

– Ограничимся твоим бесплатным бокалом, – качает головой она. – Вино гораздо вкуснее, когда достается даром.

Что происходит? Том откладывает меню и заново пытается рассмотреть своего лечащего врача.

Она словно расцветает: в глазах виден тот самый блеск, который он заметил еще в больнице. Волосы с остатками вчерашней укладки переливаются на солнце, а футболка, висящая мешком на плечах, только больше подчеркивает изящность ее тела, внутри которого – строгая и спокойная доктор Ким.

– Ты вчера не дал мне ответить, – серьезнеет она.

– Не хотел заставлять.

– Я не могу сказать, нравишься ты мне или нет, – Кэтрин упрямо игнорирует его реплику, – потому что у меня это так не работает. Я тебя совсем не знаю: мы виделись дважды, один раз в клинике, а во второй просто потанцевали.

– Слушай…

– Мы ни разу толком не говорили, – продолжает она. Словно речь заготовила. – Поэтому я и не ответила.

В душе ярко разгорается потухший было огонек надежды. Он снова не так считал ее реакцию, а ведь Кэтрин права, они друг друга не знают. Это ему хватило двух минут, чтобы понять, насколько она прекрасна, тем более что она выглядит, как ангел. Суровый, воинственный, но такими на самом деле ангелы и должны быть.

– Без проблем, – быстро откликается он, – спрашивай, что хочешь. Мы же вместе завтракаем? Давай поговорим.

Кэтрин захлопывает рот и краснеет. Видно, что не ждала ответа на свою речь.

– Это же не собеседование, – медленно произносит она.

– Я родился и вырос в Манчестере, Англия, – с готовностью начинает Том. – Мне тридцать один год, но это ты уже знаешь. Всю жизнь, сколько себя помню, любил тачки. Так что я с ними и работаю. Ну, около них. Вот у тебя есть машина?

– Не так быстро, – просит Кэтрин, – пожалуйста. Так, машина, значит. Я никак не могу ее выбрать, потому что ничего в них не понимаю. Езжу на «убере».

– Ужасно, – морщится Том. – Там работает кто попало, а навигатор вечно водит черт-те как.

– Зато нет проблемы с парковкой.

– А болтливые водители?

– Это худшее, – смеется Кэтрин. – Я слушаю все об их семьях, детях, иногда внуках.

– Тебе нужна своя машина.

– Знаю, – она на секунду прикрывает глаза, – но преподавателя немецкого выбрать и то проще.

Том замечает: она снова начинает расслабляться. Это вызывает в нем что-то вроде гордости и радости одновременно.

– Ты знаешь немецкий?

– Д-да, – Кэтрин кивает, – я учу его с детства, потому что брат часто включал «Раммштайн». И я тоже… люблю такую музыку.

Она покрывается очаровательным румянцем, и Том чувствует, как сердце пытается пробить грудную клетку, и без того потрепанную операцией. Дышать становится сложнее.

– Ничего себе, – восхищенно цокает он языком. – Сколько в тебе секретов.

– А что слушаешь ты?

– В основном наших, – он придвигает поближе к ней бокал вина, который оказывается перед ним, – мерсисайдеров. Старый рок-н-ролл, но и группы помоложе тоже вполне подходят. Но из немецких я только «Раммштайн» и знаю.

Если раньше у него и был шанс забыть сумасбродную искру в глазах доктора Ким, теперь он исчез навсегда. Какая же она яркая девчонка… Том боялся, что такой разговор, когда им только нужно узнать друг друга, выйдет натужным, а еще она сама сказала о собеседовании… Но нет.

Ей правда интересна его жизнь. Том рассказывает о работе, об изобретениях, как придумал «Джей-Фан», когда сидел на заднем сиденье по дороге в Лондон и вспоминал Джун, которая постоянно ныла, как ей скучно ездить к бабушке. Кэтрин не делает вида, а действительно слушает. Кто бы подумал: за строгим азиатским фасадом сидит маленькая оторва, которой только и дай, что потрясти хаером под немецкий рок.

Том пропадает в ее взгляде. Он совсем перестает дышать и больше всего боится, что их разговор закончится. И она снова наденет свою суровую докторскую маску, будет раздавать рекомендации, что ему есть и пить, а не делиться эмоциями и спрятанной внутри энергией.

Страх сбывается. Официант забирает у них пустые тарелки, и Кэтрин вдруг умолкает на полуслове, опуская взгляд.

– Том… – Она прикусывает губу и качает головой: – Прости.

– За что? – спрашивает он, но сердце уже хватает железная рука.

– Заставила тебя подумать… – Она шумно выдыхает и поднимает посерьезневший взгляд: – Мы ведь все еще не в тех отношениях.

– Я тебе нравлюсь? – спокойно повторяет вопрос он.

Если она хотя бы кивнет, Том перевернет весь Нью-Йорк, но решит эту проблему. К черту рак. К черту смерть. Пока Кэтрин будет смотреть на него так, как сегодня, он выживет даже с пулей в сердце.

Потому что иначе он уже не сможет почувствовать себя живым.

– Да, – грустно улыбается она, – и мне очень приятно твое внимание. Но пока ты не выздоровеешь…

– Все будет хорошо, – Том невольно тянется и накрывает ее руку, – обещаю.

Если понадобится, он сменит больницу. Это не так сложно, но Кэтрин не будет его врачом. Ее чертова профессиональная этика не встанет между ними.

– Я заплачу за наш завтрак, – произносит он, поднимаясь, – спасибо, что рассказала мне о себе.

– Ты же не сделаешь ничего… такого?

– Ничего, что может навредить, – кивает Том. – Кейт, разговор между нами не закончен, понимаешь?

– Это и пугает.

– Я же сказал, – он аккуратно приникает губами к ее руке, – все будет хорошо.

Глава 9. Зануда

Настоящая катастрофа.

Кэтрин готова разрыдаться, глядя на неумолимо ползущую стрелку часов. Она плохо понимает, как дожила до среды, помнит только непрекращающуюся тревогу, которая будит даже посреди ночи.

Она позвала Тома Гибсона поговорить за завтраком, потому что чувствовала: недомолвки между ними помешают работе. К тому же после того, как он ушел с той болью во взгляде, Кэтрин не могла оставить все как есть. Необходимо было что-то сделать, даже речь сама собой выстроилась в голове, и вот подарок судьбы – Том появляется на пороге кафе.

Но когда она поняла, что все же произнесла это проклятое «да», просто потому что это было единственной мыслью в голове, ее прошиб пот. А Том засиял, все для себя решил и почему-то начал повторять «все будет хорошо».

Третий день Кэтрин боится, что он откажется от лечения или просто не придет на прием. Она до сих пор не призналась Жасмин, а стоило бы. Но непрекращающаяся тревога не дает, поедая изнутри, подкидывая все новые варианты исхода событий. И ни один из них не приводит ни к чему хорошему.

Не нужно было признаваться. Но Том оказался таким… невозможно найти этому определение. Он по-настоящему интересовался ею. Даже узнав, что она любит немецкий рок, не поморщился и не назвал это детским увлечением, как когда-то сделал Брайан. Кэтрин не знала, что ее так легко купить – не деньгами, а искренним восторгом в глазах.

И как же он загорелся, когда начал рассказывать о своих изобретениях. Вместо неловкого и странноватого пациента перед Кэтрин сидел парень, влюбленный в то, что он делает. И так хотелось, чтобы это его чувство распространялось и на нее, хоть немного. Чтобы и ее зацепила эта сумасшедшая энергия.

– Пойдем на ланч? – Хейли останавливает ее в коридоре, оглядывает с тревогой. – У тебя что-то произошло.

– Прости?

– Наблюдаю за тобой с понедельника. Что-то случилось, – не спрашивает, а утверждает она.

Значит, маска, за которой она пытается спрятаться, не слишком эффективна. По крайней мере, Хейли заметила, а это уже о многом говорит.

– Ладно, – соглашается Кэтрин. – Пойдем, объясню. Я кое-куда влипла.

Стоит довериться хоть кому-нибудь – в конце концов, Хейли видела их вдвоем. Может, если рассказать ей о том, как облажалась, станет не так тревожно.

Они усаживаются за столик в кафе, но еда все еще не лезет в рот – через два часа Том должен прийти на прием.

– Помнишь пациента, с которым я танцевала в субботу?

– Такое не забывается, – довольно расплывается в улыбке Хейли. – Ты ему нравишься.

– И это моя проблема, – кивает Кэтрин. – Я завтракала с ним в воскресенье и наговорила лишнего.

– Как это завтракала? – удивленно выпучивает глаза Хейли. – Я думала, ты ушла к себе домой.

– Мы не спали, – быстро отвечает она. – Просто живем недалеко друг от друга и встретились в одном кафе. Я проверила документы – его дом в трех кварталах от меня.

– Так, – Хейли набирает на вилку горошек, – и ты ему сказала?..

– Что он мне тоже нравится.

– Разве соврала? Вроде между вами пробежала искра.

– Это не важно, – вздыхает Кэтрин. – Он же мой пациент.

– И что? Он молодой и вполне симпатичный, – беспечно отвечает Хейли. – Он же не паллиативный?

– Нет, – она мотает головой, – но я все еще его врач.

И у него сложная ситуация. Третья стадия, отсутствие селезенки – вот на чем стоит сконцентрироваться, а не на его горящих глазах.

– Так, – кивает та. – Теперь он ждет от тебя продолжения?

– Хуже. Он пообещал, что все решит.

– Как именно?

– Не знаю, – с тяжелым сердцем отвечает Кэтрин. – И меня это пугает. Он может придумать все что угодно.

– У тебя же есть его номер, – замечает Хейли. – Просто позвони.

– Поздно, через два часа у него прием.

– Не понимаю тебя. – Она спокойно накалывает на вилку кусочек курицы. – Если ты так боишься того, что он сделает, почему сразу не спросила?

– Сначала была в шоке. А потом подумала: как это будет выглядеть? Я даже говорила ему не делать ничего такого, а он просто улыбнулся, поцеловал мне руку и сказал, что все будет хорошо.

– Англичанин, – давится смехом Хейли. – Угораздило же тебя. Ладно, что самое худшее он может сделать?

– Отказаться от лечения.

– Если он так поступит, ты не пойдешь с ним на свидание. Это и скажи.

– Вот только шантажа в моей жизни не хватало.

– Именно его, – уверенно кивает Хейли.

Кэтрин начинает понимать, о чем та говорит: и действительно, почему это она жертва? Пока не обещала Тому ничего такого, и если он вздумает натворить глупостей, у нее есть козырь в рукаве и даже власть над ситуацией.

Точно, нужно намекнуть ему об этом на приеме. Или вообще сказать прямо – сам ведь заявил, что не понимает намеков.

Успокоившись, Кэтрин принимается за еду. Вот для чего людям нужны друзья: когда в собственной голове перестает работать логика, всегда можно получить сторонний взгляд на ситуацию. Здорово, что у нее есть Хейли.

– Спасибо, – улыбается Кэтрин, и та только кивает в ответ.

Вчера пришли результаты молекулярно-генетического исследования. То лечение, о котором она думала изначально, отлично подходит, так что можно начинать уже завтра. Жасмин тоже одобрила: они успели обсудить результаты анализов.

Поднимаясь к себе в кабинет, Кэтрин не может выбросить из головы его улыбку. Как бы еще убедить Тома, что помимо таблеток ему нужно исправить свой образ жизни? Выпивка в барах, курение и то, как он поморщился, когда принесли зеленый боул… Стоило бы помогать лечению, а не мешать ему.

Ровно в назначенное время она слышит стук в дверь: Том. В душе что-то расцветает, заставляя губы растягиваться в улыбке, а дыхание – учащаться. Кэтрин с трудом берет себя в руки: да, это самый сумасшедший из всех мужчин, что за ней ухаживали, – из всех троих. Да, он заполнил ее мысли своими сияющими глазами так, что невозможно выгнать. Но она все еще его лечащий врач.

– Входите.

– Доктор Ким, – на пороге появляется серьезный и даже как-то по-новому одетый Том, – добрый день.

Что это на нем, рубашка? Да, поверх футболки, но это точно меняет образ. И джинсы сменились на… черные. Но все еще джинсы.

Том проходит внутрь и опускается на стул напротив. Кэтрин пытается найти в его глазах ответ на все вопросы, которые мучали ее несколько дней, но он непроницаем.

– Как у вас дела? – с неожиданной вежливостью спрашивает он.

Во взгляде – ни тени того интереса, который он проявлял на выходных. Даже… обидно, что ли. Он передумал? С профессиональной точки зрения было бы неплохо, но Кэтрин почему-то все равно неприятно.

– Отлично, спасибо. Как у вас?

– Готов бороться, – спокойно кивает Том на бумаги перед ней, – как обещал.

– Да… пришли результаты анализов, и мы готовы начинать лечение. В вашем случае это таргетная терапия: препарат, который вы будете принимать, точечно атакует клетки опухоли и не дает им расти.

– Так.

– Я выпишу рецепт. – Кэтрин не удается собраться, хотя Том совершенно спокоен. – Вам нужно понимать: таргетная терапия менее травматична для организма, чем химиотерапия, но она также может повреждать здоровые клетки.

– Доктор Ким, – он чуть откидывается на спинку стула, – перед операцией мне тоже очень подробно объясняли каждую мелочь. Зачем вы это делаете? Я все равно не разбираюсь в медицине.

– Вам необходимо понимать, как проходит лечение. – Голос мгновенно становится механическим.

– Просто скажите, что нужно делать.

– Раз в день принимать препарат. – Если глубоко дышать, эмоции исчезнут сами собой. – Утром, за один-два часа до приема пищи.

– А в каком он виде?

– Простите? – Кэтрин, да соберись же ты! – Таблетки. Принимать по одной.

– Хорошо, – с готовностью кивает Том. – Что еще нужно делать?

– Из медикаментов – только препарат. Но…

– В смысле? – округляет он глаза. – Одна таблетка в день, и это все лечение?

– Да. Вы это не так представляли?

– Конечно. А как же иглы в руках, палата, красивый голубой халат?

– Начнем с таблетки в день, – вдруг улыбается Кэтрин. – Мы будем видеться раз в неделю и следить за вашим состоянием. Это очень важно: пожалуйста, если почувствуете, что вам стало хуже, любое изменение – позвоните в больницу. Нужно понимать, не становится ли препарат слишком токсичным. Помните, что у вас уже есть осложнения в виде операции на селезенке.

– Ее удаления, – поджимает губы Том.

– Да. – Она больше не может смотреть ему в глаза. – Также важен и ваш образ жизни.

– Вот где подвох, – в его голосе сквозит улыбка, – вместо длинного списка лекарств вы дадите книгу о том, что мне нельзя.

– Ничего особенного в нем нет. – Кэтрин и сама едва не смеется. – Вам не стоит употреблять алкоголь, а еще курить. Диету лучше держать сбалансированную: это уже не совсем в раке вопрос, больше в иммунитете.

– Доктор Ким? – зовет он.

Кэтрин поворачивается, сталкиваясь с сияющими глазами, которые преследуют ее с воскресенья. От Тома снова исходит тепло, как от солнышка: ласкового и очень милого.

– Мне приходить по средам? – уточняет он.

– Да, – кивает Кэтрин. – И нужно будет сдавать кровь, чтобы мы могли отследить изменения, которые происходят с вами.

– Хорошо, – соглашается он. – А у вас есть какие-то прогнозы?

– Отдаленных метастаз нет, – она опускает глаза на снимок, – этот тип рака поддается лечению таргетной терапией, и анализы это подтверждают. Думаю, мы с вами будем бороться, а результат покажет время.

– Как-то не слишком конкретно звучит.

– Нам рано говорить о прогнозах. – Кэтрин снова натыкается на его взгляд. – Нужно посмотреть, как будет проходить лечение.

– Ладно, – Том вдруг издает смешок, – я просто приму то, что вы говорите бороться, а не держаться, за хороший знак.

– Рецепт. – Чуть не забыла! – Возьмите рецепт, пожалуйста. Завтра утром можно принять первую таблетку. И будьте внимательны, у препарата есть ряд побочных эффектов. Если что-то почувствуете…

– Звоню сюда, – обещает он. – Ну, насколько я понимаю, на этом все?

– Вам также понадобится помощь психолога, – вспоминает Кэтрин. – При клинике есть ряд программ.

– Нет, – качает головой Том. – Я справлюсь. У меня свои методы.

– Не могу настаивать, но это важно для процесса лечения.

– Доктор Ким, все будет в порядке.

Он снова улыбается – как тогда, в кафе, в воскресенье… И у Кэтрин сжимается сердце.

Кажется, он решил прислушаться к ее словам – вернуться к тому, что они друг другу нравятся, после выздоровления. Это очень хорошо, и Кэтрин стоило бы не обижаться, а, наоборот, радоваться. У нее появился симпатичный поклонник, который будет бороться не только ради себя. Может, когда все закончится, он и правда позовет ее на свидание…

Даже если этого не произойдет, все равно польза от их симпатии очевидна – врач и пациент, объединенные больше, чем одной целью. Кэтрин чувствует, что они оба в начале длинной дороги. И если Том будет так же спокоен и собран, как сегодня, ее преодоление будет легче.

Когда за ним закрывается дверь, Кэтрин выдыхает задержавшийся в легких воздух. Ну и задачку ты придумал, Том Гибсон.

Глава 10. Тыковка

Закрыв за собой дверь, Том больше не может сдерживать мечтательную улыбку: как же она прекрасна. Кэтрин прямо идет врачебный халат, он словно превращает ее в мечту каждого подростка, который хоть раз видел Эстер Холл в сериале «Всегда и все». Но не стоит цепляться за эту мысль, пока из нее не вырос какой-нибудь странный фетиш.

Он отлепляется от двери и оглядывается: ему нужен кто-то местный. В коридоре Том замечает ту же медсестру, у которой на прошлой неделе спрашивал дорогу. В тот раз она его не укусила, несмотря на грозный вид, может, и сегодня прокатит.

– Мисс? – он преграждает ей путь, неловко разводя руки в стороны. – Мне страшно нужна ваша помощь.

– Да? – недовольно кривит губы она, поднимая взгляд.

– Где тут у вас главный? Не знаю, как это называется. Главный врач?

– Заведующая отделением, – едва не закатывает глаза та. – Но она занята. Если вам нужна консультация, стоит обратиться к вашему лечащему врачу.

– Видите ли, – Том пожимает плечами и широко улыбается, – мне действительно нужна консультация, но по поводу моего лечащего врача.

У медсестры странно округляются глаза, и она, застыв на пару секунд, все же кивает.

– Подождите здесь, пожалуйста, – отвечает изменившимся голосом.

Том делает шаг назад, наблюдая, как она шмыгает мимо него и исчезает за поворотом. Судя по всему, он с первого раза подобрал секретный пароль, который открывает нужные двери. Стоит запомнить.

Когда медсестра возвращается, в ее глазах все еще заметен страх. Том старается быть максимально дружелюбным, но от этого она только больше подается назад.

– Доктор Райт ждет вас, я провожу.

Пара поворотов в петляющих коридорах, и они оказываются перед дверью с нужной табличкой. «Заведующая онкологическим отделением, доктор Райт». Том не успевает даже оглянуться, как остается один. Кого, интересно, медсестра боится больше – его или ее?

Он стучит, но голос изнутри отвечает тут же. Конечно, как можно было забыть: его ждут.

Доктор Райт оказывается взрослой – сколько ей, около пятидесяти? – женщиной, кажется, родом откуда-то с Ближнего Востока. По крайней мере, смуглая кожа и раскосые глаза выдают в ней далеко не обычную американку. Она поднимает на него внимательный взгляд поверх поблескивающих очков:

– Мне сказали, вы хотели пообщаться, мистер…

– Гибсон. – Он решительно делает шаг в логово льва. – Том Гибсон.

Его сверкающими линзами не напугаешь: с Леоном жил. Тот очками выражает весь спектр эмоций.

– Садитесь, – предлагает доктор Райт и продолжает, только когда он опускается на стул напротив. – Мистер Гибсон, давайте сразу проясним ситуацию: мне стоит сейчас пригласить юриста?

А это еще зачем? Том перебирает в голове случаи, когда нужен юрист… Точно. Она решила, что он пришел жаловаться на Кэтрин. Как будто кто-то в мире способен жаловаться на этого ангела.

– Нет, – улыбается он. – Полагаю, разговор можно провести только между нами.

Вот почему медсестра так перепугалась. Система здравоохранения и иски, он же читал. Просто не обратил внимания.

– Тогда с каким вопросом вы пришли? – Еще один грозный проблеск очков.

– Все очень просто, – Том вскидывает руки в примирительном жесте. – Мне нужно сменить лечащего врача.

– Извините?

– Сменить. Я не буду капризничать, вы можете назначить любого. Но не Кэ… Не доктора Ким.

– Расскажите, пожалуйста, что произошло.

– Да ничего такого, – морщится Том. – Все прекрасно, просто нужно сменить врача.

– Вас не устроило назначенное лечение?

– Оно отличное. Очень… продуманное и, уверен, лучшее из того, что доступно в медицине. – Он же не может сказать прямо. – И рекомендации по питанию я принял, все будет отлично.

– Вас не устроило взаимодействие с доктором Ким?

– Она великолепный врач! Но мне нужен другой. Вы можете… просто дать мне кого-нибудь еще?

Доктор Райт опускает очки на кончик носа и устремляет на него грозный взгляд. Но не на того напала: выдрессированный братьями Том остается на месте и не собирается менять свое решение.

– Это не магазин, мистер Гибсон.

– Да что вы, – вырывается у него. – Я видел, во сколько мне обошелся один только диагноз. Даже с учетом великолепной, божественной страховки моя зарплата собирается неплохо так уходить на обеспечение вашей клиники.

На самом деле у страховой будет припадок, но этот аргумент Том решает оставить – на них как-то насрать. И про зарплату он немного привирает, но сейчас нужны все доводы.

– И вот этот препарат, – он помахивает рецептом от Кэтрин, – во сколько мне обойдется? Тысячи две? Три? Нет, доктор Райт, мы с вами в магазине. И все, чего я прошу, – это сменить мне врача.

Будь он дома, лечение не стоило бы ему ничего, хоть и было бы намного хуже… Все равно. В этот момент Тому и правда хочется уехать в Манчестер – там хотя бы не будет бешеных счетов за каждый раз, когда он чихнул на парковке клиники.

– Я в любом случае не могу сделать это без объяснений, – чеканит доктор Райт.

Им с Леоном нужно познакомиться. Том просто посмотрел бы, кто кого задушит взглядом, но ставил бы все равно на брата.

– Неужели это так сложно? – уточняет он.

– Мистер Гибсон, – она вдруг смягчается, – я и сама большая поклонница вашего таланта. «Джей-Фан» – прекрасное изобретение. Но в вопросах медицины вам стоит доверить решение мне. Я сама назначила доктора Ким, зная, что она будет лучшим врачом для вас.

– Мне нужен не лучший, – отвечает Том, – а любой другой.

– Как минимум мне придется объяснить наше совместное решение ей, – напоминает доктор Райт. – И если у вас есть какие-то жалобы или даже недопонимания…

– Послушайте. – Он начинает уставать от этой бессмысленной борьбы. Может, честность ее убедит? Черт с ней, с конспирацией, все равно об их отношениях узнают. – Доктор Ким отказывается идти со мной на свидание, потому что она – мой лечащий врач.

Брови доктора Райт начинают ползти вверх.

– Я не собираюсь заставлять ее нарушать правила больницы, – продолжает Том. – И если вы не сможете мне помочь, придется сменить клинику. Но доктор Ким не будет моим лечащим врачом. Назначить мне нового врача кажется лучшим выходом – если я уйду в другую больницу, это может ее обидеть.

– Мистер Гибсон… – аккуратно начинает доктор Райт, подбирая слова. – К сожалению, в нашем отделении так нередко происходит. Ваше отношение…

– Я все уже слышал, – перебивает он, – от доктора Ким. Я ей сказал и вам повторю: нет, это не попытки соблазнить свой рак.

– Вы уверены? – Она снова принимает деловой вид.

– Да.

Доктор Райт замолкает на минуту, и Том тоже не произносит ни слова – кажется, она обдумывает его просьбу.

– Мне в любом случае нужно время все взвесить, – наконец произносит она. – Поэтому я позвоню вам завтра. Сообщу решение.

– Хорошо! – он невольно улыбается и тут же поднимается со стула. – В таком случае я жду звонка и больше вас не задерживаю. Всего доброго, доктор Райт.

По глазам видно: она почти согласна. Ай да Том, пообещал решить вопрос – и вот. Один разговор с начальницей Кэтрин, и их отношения уже вовсе не так далеки, как казалось.

Он заходит в аптеку неподалеку от клиники с рецептом и едва не давится кашлем, глядя на стоимость этой небольшой баночки, которая не сильно меньше суммы, хранящейся у него на счету. Таблеток там… ну, едва дно покрывают. А стоят как половина простенькой машины. Ладно, это будет проблема его страховой.

До офиса он доезжает быстро – пробка на трассе Гудзон Ривер рассосалась, так что уже к половине третьего Том паркуется на своем месте и поднимается на пятнадцатый этаж. Стоит лифту открыться, как рабочая атмосфера поглощает, мгновенно заставляя собраться. Пайпер несется от Рамона в кабинет Гэри, едва не сбивая Тома с ног, но его тут же хватает под локоть Женевьев Хансон, которая вот уже два года бесит всех своим пониманием маркетинга.

– Ты видел показатели у «Про-Спейса» на северо-западе? – наклоняется она прямо к его лицу и щекочет каштановыми волосами. – Мне кажется, это Канада.

– Можешь озвучить полную мысль? – просит Том. – Я ничего не понял.

– У нас на северо-западе растет брендовая узнаваемость, – повторяет Женевьев. – И больше всех популярен «Про-Спейс». Мне кажется, это за счет Канады.

– Я думал, это продажи растут за счет нее, – задумывается он, – а узнаваемость точно идет по регионам.

Женевьев провожает его к кабинету, и Том даже не сильно бесится от ее присутствия, хоть она и держится слишком близко. И это в то время, когда у него почти есть девушка.

У самой двери ему наконец удается от нее избавиться, отправив к Рамону за статистикой продаж: если хочется сделать дополнительный дизайн для нового рынка, нужно сначала обложиться цифрами по самую макушку. Они на этом уже обжигались.

Том заходит к себе, но вместо привычной суеты его ждет неприятный сюрприз. Стоило догадаться по гробовой тишине: все молча уткнулись в мониторы, не поднимая глаз. Около стола Майи стоит Леон.

– Привет, – говорит Том всем сразу и бросает на свой стул сумку с документами и таблетками. – Чего молчим? Умер кто-то?

– Привет. – Леон подходит к нему, сверля взглядом: – А где ты был?

– Обедал, – врет он. – А что случилось, ты хотел со мной?

– Тебя не было пару часов.

– Хорошо и медленно жевал, – закатывает глаза Том. – Братишка, ты чего? Мне нельзя уже сходить поесть?

– Пойдем курить, – предлагает Леон и, не дожидаясь ответа, выходит на балкон.

Поймав взволнованный взгляд Майи – а ведь она давно должна была привыкнуть, – Том успокаивающе кивает и достает из сумки пачку сигарет. Совсем бросить пока не получается, но он держится без табака уже часа три. И мог бы еще прожить, но раз уж позвали…

– Что с тобой? – Том выползает вслед за Леоном и берет сразу две сигареты.

– Не со мной. Ты стал исчезать.

– Всего пару раз было, – пожимает плечами он. – И на пятницу выходной взял, отоспаться перед забегом. У нас же готовится квартальный отчет, вот мы и напряглись.

И отлично отоспался, кстати, под наркозом. Потом еще полночи лежал в палате, дырки ныли, а глаза лезли на лоб от отходняка.

– Точно все в порядке? – подкуривает Леон. – Ты раньше так не делал.

– А теперь я буду хоть иногда есть спокойно, – отвечает Том. – И подальше отсюда. Можно мне такую привилегию?

– Как хочешь, – блестит очками тот.

Нашел кого испугать. Том только что доктора Райт выдержал, а там ситуация была похуже. Нет, им все же нужно познакомиться, он возьмет Кэтрин, попкорн и будет смотреть, как эти двое хмурят друг на друга брови.

Скорее бы получить новости о смене врача.

– Я разговаривал с Майей, – вкрадчиво произносит Леон. – Тебе не кажется, что ее возможности стоит направить на более коммерческие вещи?

– С этой стороны заходишь, – улыбается Том и хлопает того по плечу: – Хитрый жук. Мы ведь договорились, помнишь? Майя возится со столиком, я – с «Дженерал Моторс».

– Да оставьте вы этот стол в покое, а. Восемнадцатый год, у всех жизнь в телефонах. Томми, ну посмотри ты на мир шире, зачем ты цепляешься за пластик?

– Слушай, – глубокая затяжка откликается болью внутри, – я чего-то тебя не пойму. То ты просишь простое и прорывное, как «Джей-Фан», то хочешь, чтобы я перестал этот самый «Джей-Фан» брать за образец.

– Мы с тобой давно нигде не были, – бросает короткий взгляд Леон, – пора по миру покататься.

– Зачем?

– Теряем ощущение рынка. Возимся в ежедневной операционке, тонем в ней. А рынок сейчас развивается сильно быстрее, чем мы.

Он задумчиво добивает сигарету и аккуратно тушит окурок об урну.

– Посмотрю торговые выставки, пару в Азии, пару в Европе, – произносит Леон. – А ты пока тоже возьми паузу и, не знаю, помечтай, что ли. И бросьте этот блядский столик, прошу тебя.

Тому ничего не остается, как кивнуть в ответ. Столько долгих и бессмысленных часов совещаний, а их главную мысль Леон озвучивает за пару минут на балконе. И эта идея кажется одновременно захватывающей и страшной – отпустить фантазию, когда столько лет укладывал ее в жесткие рамки финансовой модели.

– Помни, с чего началось, Томми. – Леон останавливается у выхода. – С твоей мечты.

Сделав последнюю затяжку, Том выпускает струю дыма и зажмуривается, погружаясь в секунды тишины.

Он иногда забывает, что жизнь стремительно меняет свое направление. Планы, которые он строил не так давно, перестали быть актуальными в прошлый четверг, когда Том услышал свой диагноз. И сейчас слова Леона не просто попадают в точку, а кажутся каким-то пророчеством.

Ему нужно перестать цепляться за прежние достижения и действительно создать что-то новое. Теперь, когда смерть может оказаться куда ближе, чем он рассчитывал, у него каждый день на счету, а он цепляется за столики и очередные огонечки на детских креслах. Нет, это не то, и как же прав Леон, который вряд ли до конца осознает, что именно сейчас сделал.

Мыслить шире. Мечтать. Попробовать снова превзойти самого себя – вероятно, в последний раз.

Если собаки и правда чувствуют рак, можно ли назвать проницательного братишку той еще псиной? От собственной шутки Том заходится кашляющим смехом и, выплюнув очередной кровавый комок в салфетку, возвращается в кабинет.

– Майя, – отчетливо произносит он в полной тишине, – через час в конференц-зале.

Глава 11. Зануда

Кэтрин сцепляет пальцы, опуская на них подбородок. Все складывается не лучшим образом: на МРТ миссис Мальдонадо видны отдаленные метастазы. Судя по истории болезни, год назад она ушла в ремиссию, а теперь произошел рецидив.

В прошлый раз провели гормонотерапию… Нужно позвонить доктору Фортену, который вел ее тогда. Он в этом году ушел из практики в преподавание, но миссис Мальдонадо, возможно, вспомнит – времени прошло не так много.

– Входите, – откликается Кэтрин на аккуратный стук в дверь.

На часах уже семь – скорее всего, это кто-то из своих.

Дверь тихо открывается, и в кабинет загадочно вплывает Жасмин. Странно: почему просто не вызвала к себе?

– Как дела? – с улыбкой спрашивает она, и это заставляет напрячься. – Чем занимаешься?

– Собираюсь звонить доктору Фортен, – Кэтрин кивает на снимок перед собой, – по поводу миссис Мальдонадо.

– А у меня к тебе очень интересный разговор.

Тут же свернув все, Кэтрин невольно выпрямляет спину и наблюдает за тем, как Жасмин грациозно опускается на стул перед ней. Внутреннее чувство опасности оживляется: этот визит не к добру. Что-то случилось.

– Ко мне в кабинет заявился один из твоих пациентов.

По спине пробегает холодок: кто у нее сегодня был? Салливан, конечно, ругался на побочки от химиотерапии, но он слаб, сам до Жасмин не дошел бы. Дуглас недоволен предварительными результатами лечения, но не настолько же.

– Что-то случилось?

– Полагаю, Томас Гибсон немного упорнее в своем желании на тебе жениться, чем мы думали.

– Том? – вырывается у Кэтрин быстрее, чем она успела бы отфильтровать. – Томас Гибсон был у вас?

– Требовал сменить лечащего врача.

– И что ему не нравится? – голос становится сиплым, и Кэтрин с трудом борется с подступающими слезами.

Он обманул ее. Делал вид, что ничего не произошло, а сам… Почему-то именно от него она такого не ожидала.

– Ему все очень нравится, – мягко улыбается Жасмин. – Но ты отказываешься идти с ним на свидание, и теперь он угрожает, что уйдет в соседнюю клинику, если я не назначу ему другого врача.

– Доктор Райт, я ничего такого…

– Знаю, девочка, – она протягивает руку и наклоняется ближе, – в этом я не сомневаюсь. Да и он был очень настойчивым, пресекал мои попытки переубедить, говорил, что ты ему объяснила.

Первый год на должности. Кэтрин расшибается в лепешку, пытаясь делать все правильно. И вопрос не только в том, как и что лечить, но и в профессиональной этике. Ни разу не дала пациенту ни одного шанса на официальную жалобу, ничего, с чем не справился бы нормальный юрист. И теперь Том легко обманывает ее и поступает хуже, чем она могла представить.

Отказ от лечения теперь выглядит не так плохо. Если бы он молча сменил клинику, и то было бы легче. Но он за ее спиной идет к ее начальнице и рассказывает ей такое!

– Скажи мне сама, только честно, – Жасмин хитро прищуривается, – он тебе нравится?

– Доктор Райт, это совсем не важно. Я не собираюсь…

– Не торопись и постарайся успокоиться.

Как будто это возможно. Внутри бурлит гнев, перемешиваясь с обидой и болью. Кэтрин даже дышит с трудом: ей хочется написать уведомление об уходе, переехать на запад и поселиться где-нибудь в штате Юта. Это чувство пройдет, и она прекрасно знает, что не стоит совершать опрометчивых поступков, но эмоции переполняют, их едва удается удержать внутри.

– Мой разговор с Томасом Гибсоном останется между нами троими, – добавляет Жасмин. – И для меня твой профессионализм в сложившейся ситуации не вызывает сомнений. Так что успокойся, пожалуйста.

Кэтрин позволяет себе закрыть глаза и прочитать что-то вроде мантры, только матерное и с упоминанием старших родственников Тома. Постепенно обида и гнев притупляются, давая наконец говорить.

– Я не рассматривала Гибсона как потенциального партнера, – произносит она медленно.

Ложь. Она несколько дней только этим и занималась.

– Но он тебе нравится, – с удовлетворением кивает Жасмин и откидывается назад. – Значит, решение такое: я забираю Гибсона себе. Завтра передай его карту и не забудь занести туда назначенное лечение и твои рекомендации.

– Доктор Райт, но зачем? – оглушенно спрашивает Кэтрин. У нее забрали пациента, и это чертова катастрофа. – У нас ведь много… Хейли, например.

– Нет, дорогая, – Жасмин сводит брови и качает головой. – Если у вас с ним что-то получится, ты полезешь в лечение, а Хейли будет раздражаться.

– Думаете, если вы будете его вести, я не вмешаюсь? – выходит не очень вежливо, но прикусить язык она не успевает.

Том, даже не находясь рядом, умудряется выбить у нее почву из-под ног. Как же хочется высказать ему пару ласковых.

– Наоборот, я рассчитываю, что будешь, но со своей стороны. Поможешь не забывать: у него теперь не образ жизни рок-звезды, – смеется Жасмин. – А если захочешь обсудить лечение, я точно не буду против. Свежий взгляд не помешает.

– Мы так говорим, словно вы сватаете меня, – морщится Кэтрин, – а у нас, может, совсем ничего не выйдет.

– Знаешь, как твой руководитель я должна оставить его в нашей клинике, потерю звезды автомобильной индустрии правление мне не простит, – усмехается та. – А как наставник, пожалуй, порекомендую согласиться на свидание. Ты действительно нравишься Гибсону, иначе зачем поднимать такой шум? А он, несмотря на диагноз, очень перспективная пара. Я позвоню ему завтра, сообщу решение.

– Могу кое о чем попросить? – поднимает взгляд Кэтрин. – Сообщите мне, пожалуйста, когда будете звонить. Я бы тоже сказала кое-что мистеру Гибсону.

– Давно не видела такого огня в глазах. – Жасмин извлекает из кармана мобильник: – Поступим так: позвоню сейчас, при тебе. По каким дням у него прием?

– По средам, в час.

– Отлично. Диктуй телефон.

Жасмин, поправив очки, сосредоточенно вбивает номер Тома в адресную книгу нового айфона и сразу же нажимает кнопку звонка. Мягкий низкий голос слышится в динамике уже через несколько гудков.

– Мистер Гибсон? Доктор Райт, мы виделись сегодня. – Она поднимает голову и подмигивает Кэтрин. – Звоню сообщить, что доктор Ким более вас не ведет, вашим лечащим врачом буду я. Если верно понимаю, прием запланирован на среду, в час дня?.. Отлично, жду в это время. Всего доброго.

Кэтрин слышит, как тон в трубке сменяется на радостный. Решил вопрос, да? Ну, она ему устроит…

– Готово. – Жасмин отключает звонок и поднимается с места. – Он твой до среды.

С хитрой улыбкой, играющей на губах, она выплывает из кабинета, оставляя Кэтрин одну. Хочется что-нибудь расколотить или кому-нибудь врезать: сколько бы она ни считала себя спокойной и рассудительной, Том умудряется перевернуть ее мир каждый раз, когда появляется на горизонте. Этому даже объяснения толкового не найти.

На какое, интересно, свидание он рассчитывает после своего выступления? Еще и Жасмин с нетипичной для нее улыбкой… Сводница.

Кэтрин делает пару глубоких вдохов, откладывает оставшуюся на сегодня работу и смотрит на свой телефон. Ну, Томас Гибсон, пристегнись. Ты хотел разговора? Ты его получишь.

Он отвечает на звонок почти мгновенно.

– Привет, – собрав все силы, спокойно произносит Кэтрин, – Том Гибсон.

– Кейт, – счастливо выдыхает он. – Я решил наш вопрос.

– Ты правда считаешь это решением?

– А что не так? – его тон тут же меняется на встревоженный, но Кэтрин уже не остановить.

– Ты поставил под удар мою карьеру. Врач, от которого отказываются пациенты, – думаешь, это хорошо скажется на моем будущем? В конце концов, ты пошел к моему руководителю и рассказал о нас! Правда считаешь, что все в порядке? Хотя бы на секунду представляешь, как это выглядит со стороны? А самое ужасное, – она делает паузу на вдох, – ты даже меня не предупредил. Уже не говорю о том, чтобы обсудить, нет, но ты устроил мне сюрприз в виде моего руководителя, которая спрашивает: «А почему это мистер Гибсон отказывается от лечащего врача?»

– Кейт, подожди, – взволнованно тараторит он, – она тебе что-то сказала? Это правда повлияет на твою карьеру? Нет, не может быть, я же сообщил, что согласен и с лечением, и вообще со всем. Она неправильно меня поняла?

Гнев почему-то затихает, и забота, которая сквозит в его словах, начинает укрывать сердце теплом. Том так переживает…

А ну-ка соберись, Кэтрин Ким. Ты же злишься. Нельзя продаваться за пару ласковых слов.

– Я правда не думал, что меня неправильно поймут, – продолжает он. – Кейт, могу с ней все обсудить, давай я объясню, она же человек, должна понять. Ну бывает, встретились вот так… Не хочу, чтобы твоя карьера от этого пострадала. Что мне сделать?

– Нет, – быстро отвечает она. – Не нужно больше ничего обсуждать с Жасмин. Ты сказал все, что захотел.

– Прости, – упавшим голосом говорит Том. – Я только хотел, чтобы не было препятствий.

Невозможно злиться на эту чертову булочку с корицей. Он и сейчас переживает о ней и ее карьере. Кэтрин едва сдерживается, чтобы не рассмеяться в трубку: что за человек. Перед глазами ярко всплывает его лицо с бровями домиком.

Приходится напомнить себе, что именно он сделал за ее спиной.

– Мне пора, – произносит она. – Пока, Том.

Не дослушав ответ, Кэтрин отключает звонок и убирает телефон. Официально: она вляпалась в историю. Не настолько редкую, как хотелось бы, но и не настолько распространенную. Совсем непонятно, что теперь с этим делать: Жасмин говорит сходить на свидание, но это будет значить, что Том все верно сделал. Как минимум для него самого.

Собрав вещи, Кэтрин вызывает «убер» на парковку и идет к лифту: сегодня она уже не работник. Нужно приехать завтра пораньше и закончить с отчетами. И подготовить документы Тома для Жасмин, тут все и правда должно быть идеально. Иначе получится, что она действительно непрофессиональный врач, а ее репутация и без того сегодня дала трещину в так долго и тщательно выстраиваемом фасаде.

Когда машина приезжает, Кэтрин забирается на заднее сиденье и тут же отворачивается к окну: говорить не хочется ни с кем. К счастью, водитель попадается молчаливый: они в полной тишине выезжают на соседнюю улицу, которая самой короткой дорогой ведет к мосту на Бруклин.

Итак, ситуация следующая: Том теперь знает, что она не слишком осчастливлена его решением проблемы. Жасмин будет вести лечение, но это как раз хорошо и логично, она отличный профессионал и, скорее всего, справится лучше самой Кэтрин. А еще дома совсем нет еды, зато осталось пиво. Здорово, оно поможет пережить стресс. Надо бы с кем-нибудь обсудить это все, но грузить Хейли второй раз за день не хочется.

Кэтрин прокручивает в голове варианты, но их настолько мало, что становится страшно: у нее почти нет друзей. Никогда не думала, что однажды это станет проблемой. Тому, наверное, легче с его тремя братьями, поддержка и все остальное. Ему это сейчас нужно, тем более что от психолога он отказался – наверное, надеется на них.

Можно было бы позвонить Патрику… Но обсуждать такое с приятелем, с которым они обычно общаются о работе и музыке, кажется странным. Кэтрин достает телефон, без особой надежды пролистывает адресную книгу, а потом бездумно открывает браузер и вводит в поиске короткое «Том Гибсон».

На экране прогружается фотография Тома: в фирменной футболке с Бэтменом – сколько их у него? – и с солнечной, сбивающей с ног улыбкой. Тыковка, значит. Что ж, планы на вечер становятся весьма определенными: выпить пива и наорать на его фотографию, которая хотя бы не будет складывать брови чертовым домиком.

Нужно завести себе друзей.

Глава 12. Зануда

Вчерашние потрясения не прошли даром: сейчас глаза слипаются, и Кэтрин с трудом доживает до вечера. Она уснула ближе к полуночи, а подняться пришлось в пять, чтобы все успеть до выходных.

Удивительно, как быстро она отвыкла от дежурств по двое-трое суток, когда спишь по пять минут, и то с открытыми глазами. Тело резко реагирует на недосып, требуя отдыха. Так что уже в семь часов Кэтрин объявляет сама себе окончание рабочего дня и стягивает с плеч халат.

Вечер четверга. Добраться домой, поесть в первый раз за день и посмотреть что-нибудь расслабляющее – часов до десяти не стоит ложиться спать. Кэтрин клянется себе отоспаться в субботу или воскресенье – смотря что останется из работы после завтрашнего дня.

Из кабинета Хейли слышится тихое ворчание, когда Кэтрин проходит мимо, так что она не удерживается и заглядывает на минуту:

– Все в порядке?

– Еще не поздно уйти в бизнес-школу? – поднимает та тоскливый взгляд.

– Боюсь, уже не получится, – улыбается Кэтрин.

Хейли повторяет это с тех пор, как оказалась здесь. Не то чтобы она и правда собиралась уходить из медицины – что означало бы не только бездарно потраченное десятилетие, но еще и прорву денег, – но Кэтрин ее все равно понимает.

– Миссис Уильямс сведет меня в могилу, – тихо произносит Хейли, когда Кэтрин прикрывает за собой дверь. – На этот раз она решила, что аденокарцинома питается сахаром. И требует у меня инсулин для снижения уровня сахара в крови.

Этому можно только посочувствовать: в прошлом месяце Хейли, как революционер на баррикадах, боролась против лечения перекисью водорода, назначенного миссис Уильямс самой себе. Та способна придумать все что угодно, лишь бы не ложиться на стол к хирургу.

– Зато отсутствие сахара поможет ее весу, – пожимает плечами Кэтрин. – Ты уже объяснила про инсулин?

– Дважды, – Хейли устало трет виски, – пока не помогло. Пойду на новый заход.

– Может, напугать тем, что гипогликемия убьет ее мозг? И она умрет раньше, чем успеет заморить голодом аденокарциному.

– Ее это не волнует. Лишь бы пищевод остался.

Проглотив отвратительную шутку о том, что мозгом миссис Уильямс не думает, а вот в пищевод ест, – только бы не рассмеяться самой, – Кэтрин опускается на стул напротив Хейли.

– Ладно, как там твой пациент-поклонник? – отвлекается от работы та.

– Ты не представляешь, что он сделал, – вздыхает Кэтрин. – Не хочу сейчас рассказывать, я еще сама не знаю, как чувствую себя по этому поводу.

– Бранч в субботу? – предлагает Хейли.

– Отличная идея. Для такой истории точно нужно что-то покрепче кофе из нашего монстра.

Кэтрин оставляет Хейли одну и отправляется к лифту. Она уже не злится на Тома – тем более что вчера сама пришла к понятию «очаровательный сталкинг». Нет, ничего правильного в его действиях не было, но этот переживающий голос, искренняя забота… Пройдет пара недель, и Кэтрин, возможно, простит. Тогда они и обсудят чертово свидание, которого, если быть совсем уж честной, ей и самой хочется.

Чем-то он цепляет, такой разный, но открытый и настоящий. Может, улыбкой и сияющими глазами или честностью, которая балансирует на грани с неприкрытым хамством. Том Гибсон… В застегнутом на все пуговицы мире Кэтрин он кажется глотком свежего воздуха.

Двери лифта раскрываются на парковке, и только в этот момент она вспоминает, что до сих пор не вызвала «убер». Наверное, это к лучшему: можно спуститься в метро, проехать до Гарлема и там зайти на рыбный рынок. От мыслей о свежих креветках и осьминогах усталость словно исчезает, и теперь Кэтрин сама себе напоминает маму. Та тоже ради хороших продуктов готова пройти не одну милю.

– Кейт, – рядом с ней вырастает Том, – привет. Ты уже освободилась?

Она останавливается, несколько раз моргает, но долговязый англичанин перед носом не исчезает. Что он тут забыл?

– Здравствуй, – ошарашенно произносит она и в панике оглядывается. – Зачем ты здесь?

– Нам нужно поговорить, – серьезно отвечает он. – Все обсудить. Давай я отвезу тебя домой.

– Я вызвала «убер», – врет Кэтрин.

– Отмени, – он кивает в сторону, – я отвезу.

– Я не собираюсь домой.

– Хорошо, скажи, куда едем.

– Едем, – повторяет Кэтрин. – Мы? Мы с тобой – никуда. Я сама доберусь.

– Я лучше «убера», поверь, – Том берет ее за руку и заглядывает в глаза, – я бы даже шашечки нацепил, но у меня кабриолет, там некуда.

– Не понимаешь, что я на тебя зла?

– Отлично понимаю, поэтому и приехал. Нам нужно поговорить.

Совсем потерявшись, она замолкает и дает отвести себя к серебристому спорткару на два сиденья, который одновременно выглядит и как ретро машина, и как авто из фантастических фильмов.

– Я лучше, правда. – Том открывает дверцу со стороны пассажирского сиденья и помогает Кэтрин сесть. – И, если хочешь, готов отвезти тебя куда угодно. Хоть в Филадельфию.

– Мне нужно на рыбный рынок в Гарлеме, – не своим голосом произносит она.

– Разве он не закрывается в шесть? – спрашивает Том, когда опускается рядом. – Кстати.

Он поднимает стоявшую между сиденьями корзинку с белыми примулами, смущенно и даже краснея протягивает ее Кэтрин:

– Это тебе.

Она хорошо знакома с такими цветами: в Корее они символизируют первую любовь. Вряд ли Том знал, но для парня из Европы это как минимум странный выбор.

– Нравятся? – тихо спрашивает Том.

– Да, – кивает Кэтрин. – Спасибо.

Это очень красивый букет. Небольшой, с виду простой, но он похож на все, что выражает сам Том, и весной кажется особенно актуальным. А еще чувствуется тонкий, но приятный аромат.

Ей давно, очень-очень давно не дарили цветы.

– Итак, – он заводит машину и начинает выезжать с парковки, – Гарлем, значит. Ты любишь готовить?

– Иногда, – признается она. – Это экономит деньги.

– У меня братишка любит готовить, его успокаивает. Ты его видела, когда мы в баре были. Гэри.

– Том, не заговаривай мне зубы, – Кэтрин берет себя в руки и отрывает взгляд от цветов, – ты хотел объясниться.

– Что произошло с доктором Райт? – спрашивает он, но его глаза сосредоточены на дороге.

Кажется, у него крутая машина: Кэтрин таких еще не видела. Выглядит старой, но не потому что потертая… сложно объяснить. Наверное, просто так больше не делают.

– Это не очень важно для нашего обсуждения.

– Не согласен, – упрямо произносит Том. – Чем я могу помочь? Если начальница угрожает твоей карьере, давай найду ее руководителей. Мне не тяжело. Если я правильно понимаю то, как работает ваша система, им не захочется терять такого пациента.

– Ты так и не понял сути. Вопрос не в реакции Жасмин.

– Ее зовут Жасмин? – Он резко поворачивается: – Как принцессу из мультика?

– Мы называем ее королевой Жасмин, – с трудом подавляет улыбку Кэтрин. – Так вот. Ты же влез в мою профессиональную жизнь.

– Я уже понял. – Машина останавливается на светофоре. – Но как еще я мог поступить?

– Надеялась, что ты подождешь, пока выздоровеешь, и мы тогда…

– И сколько это может занять? – Том вцепляется пальцами в руль. – Год? Два?

– Возможно.

Кэтрин и сама начинает сомневаться в своих словах.

– Представь, что мы с тобой на этом сошлись. Хорошо, – его взгляд становится жестким, – ладно, я готов смириться с мыслью, что еще минимум год не смогу поцеловать девушку, которая мне нравится. Все это время ты бы меня ждала?

– Возможно, – совсем неуверенно бормочет Кэтрин.

– А еще у нас с тобой есть шанс, что лечение пойдет не так, как мы хотим, правда? – Том резко срывается с места, стоит светофору загореться зеленым. – И я умру, так и не поцеловав тебя. Так и не узнав, что могло у нас быть.

– И это было бы лучше для обоих.

– Нет, Кейт. Я готов сделать все, чтобы мы с тобой были. Ты мне очень нравишься, и каждый раз, когда мы разговариваем, я только больше убеждаюсь в этом. Даже когда ругаемся! Но я не готов…

Том замолкает, переключает передачу и ускоряется, хотя рынок уже совсем рядом.

– Я не готов все время жалеть о том, что не сделал, – наконец произносит он хрипловатым голосом. – Ты можешь на меня злиться, можешь даже со мной подраться, но не говори, что мы не будем вместе.

– Тогда перестань повторять слово «умру», – вырывается у нее. – Если хочешь, чтобы были возможны хоть какие-то «мы», прекрати даже думать о вероятной смерти.

– Забились, – откликается он. – Больше не умираю.

– Но для меня все происходит слишком быстро, – отвечает Кэтрин. – Мы сами еще не знаем, получится ли у нас.

– Возможно, – кивает Том, – но не хочется терять время. Оно у меня сейчас по-другому ощущается.

Она понимает, что он имеет в виду. С момента диагноза время всегда ускоряется: что-то внутри подгоняет успеть все сделать, а самое страшное – потерять хотя бы минуту. И Кэтрин хочется сказать ему, что это нормально. Они в разных мирах, где для него уже все давно ясно, а она так не может. Ей нужно узнать человека, по-настоящему узнать, прежде чем вообще говорить об отношениях. Том же придумал будущее для них обоих и теперь борется не только с раком, но и со всеми на свете, чтобы взять у жизни все, что раньше откладывал.

Психология болезни, второй курс специализации, случай типичнее не бывает. Но сейчас на нее смотрят горящие глаза, в которых больше чувств, чем она когда-либо испытывала, и хочется наплевать на все знания и прыгнуть в этот водоворот.

Том качает головой в ответ каким-то своим мыслям и паркуется.

– Что ты хотела купить?

– Креветки, – почему-то неловко говорит Кэтрин, – и еще осьминогов.

– Пойдем, – Том забирает у нее цветы из рук и снова ставит их между сиденьями, – выберем вместе.

– Что ты делаешь?

– Ты хотела меня узнать, – напоминает он, – я, конечно, не специалист по осьминогам, вырос-то на треске и курице. Но с удовольствием прогуляюсь по рынку с тобой. Ты потом домой?

– Д-да. Но, Том…

– Отвезу вместе с твоими осьминогами, – он открывает ей дверь и протягивает руку, – помню, что ты злишься. Но теперь ты не мой лечащий врач, аргументов у тебя не должно остаться.

– Ты мог помешать моей карьере.

– Так помешал или нет?

– Нет, – признается Кэтрин, не способная больше спорить. – Жасмин все поняла и не считает, что я нарушила профессиональную этику.

– А чего ты на меня тогда шумишь? – Том так и не выпускает ее руку. – Все ведь хорошо.

– Ты невозможен.

– Вот это уже разговор, – его лицо светлеет, – пойдем, а то осьминоги уплывут.

Это снова становится весело: проводить время с Томом. Он не отпускает ее от себя ни на секунду, придирчиво рассматривает рыбин, и все вокруг превращает в шутку. Когда Кэтрин украдкой бросает на него взгляд, он улыбается так, словно нет ничего интереснее похода на рынок. Это вынуждает расслабиться, смеяться над очередным: «Вы считаете, так должна выглядеть треска?» – и прятаться за его спиной, когда здоровенный латинос сурово отвечает: «Это сибас, мучачо».

Выходя, Том несет ее пакет, набитый до отвала – сама она в жизни не купила бы столько еды. Мидии с крабовыми фалангами, лосось и сибас, брокколи с кукурузой, а еще несколько разных видов креветок и, конечно, маленькие осьминожки. Кэтрин целую неделю сможет питаться исключительно рыбой и морепродуктами.

– Теперь куда? – спрашивает он, открывая для нее дверь. – Уильямсберг?

– Да, – отвечает Кэтрин, – мне пора домой. Я сегодня еще не ела.

– Тут рядом есть испанский ресторан. – Том ставит пакет в багажник и, захлопнув его, наклоняется над дверью: – Зайдем?

– Со всей этой едой в машине? – удивляется она. – Нет, я хочу домой.

– Понял, – улыбается он и поправляет ей выпавшую из хвоста прядь. – Я тебе говорил, что ты самая красивая на этом рынке?

– Нет.

– Тогда исправляюсь.

Он снова садится за руль и аккуратно сдает назад. Кэтрин молча разглядывает его лицо, на котором отражаются радость и какая-то игривость, пытается понять, что ей делать.

От него веет уверенностью и заботой, словно они уже в отношениях.

– Мне нравится проводить с тобой время вот так, – произносит он, когда они выезжают на трассу. – Разве это не можем быть мы?

– Ты снова торопишь события.

– Тебя послушать, так мы должны сначала пару лет расшаркиваться на тротуарах Бруклина, – поджимает он губы и мотает головой. – Не викторианская Англия вроде.

– Как минимум я бы хотела, чтобы у нас было настоящее свидание.

Кэтрин вдруг понимает: она сдалась. Его уверенность, настойчивость и неубиваемый оптимизм делают свое дело. Спорить бесполезно, этот поезд уже сбил ее и теперь тащит за собой.

Знать бы еще куда.

– Легко, – откликается Том. – Завтра?

– Завтра работаю и закончу поздно, – задумывается она. – Суббота. Вечер.

– Ресторан или мне придумать особенное мероприятие?

– Подойдет и ресторан.

Том издает такой смешок, что Кэтрин невольно смущается: кажется, она ведет себя слишком холодно для девушки, которую подвозят домой с работы.

– Том, я не хотела прозвучать надменно.

– У тебя королевское имя, так что звучишь как королева, – отвечает он. – Мне даже нравится, а то ты иногда такая зануда. Ты похожа на Екатерину Арагонскую.

– Не знаю, кто это.

– Первая жена короля Генриха Восьмого, – объясняет Том.

Он, не отрывая взгляда от дороги, рассказывает о королеве, первой в истории женщине, которая стала сначала послом Испании в Англии, а потом правила страной сама, превосходя в этом и самого Генриха Восьмого. В голосе Тома сквозит восхищение, и теперь то, что он их сравнил, становится даже слишком лестным.

У Кэтрин возникает желание и самой прочесть что-нибудь об этой королеве. Кажется, та была действительно выдающейся. Том – отличный рассказчик: она и не замечает, как оказывается в Уильямсберге, начинает подсказывать дорогу, которую уже успела изучить за время бесконечных поездок в «убере».

– Мне тебя отсюда забрать в субботу? – Том переводит взгляд на ее дом.

– Да. В восемь.

– Договорились.

Он выходит из машины, снова открывает ей дверь – Кэтрин и правда чувствует себя благородной леди – и только у самого дома передает пакет и цветы. Но в момент, когда их взгляды встречаются, он вдруг наклоняется и на секунду прижимается к ее губам своими.

От этого Кэтрин застывает на месте. Поцелуй словно оставляет ожог, хочется даже закрыть рот руками.

– Что ты…

– В субботу, Кейт, – подмигивает Том и едва ли не вприпрыжку возвращается к машине. – В восемь!

Глава 13. Тыковка

– Сработало?

Майя вырастает рядом с его столом, заставляя оторваться от чертежа. Это нелегко: Том только-только начал видеть в нем смысл. Итан вечно выдумывает космические корабли, которые приходится обрезать и упрощать до базы, чтобы понять суть идеи.

– Майя, – произносит Том будто бы самому себе, напоминая, что он все еще окружен людьми, – что должно было сработать?

– Цветы. – Она опирается локтями на его стол. – Девушка сдалась?

– Сложно сказать, что именно помогло, – признается он. – Но, скорее всего, все вместе. Она согласилась на свидание.

– Ты когда-нибудь до этого покупал цветы?

– Конечно.

За кого она его принимает?

– А кроме Дня матери?

– Майя, у тебя там какой-то вопрос?

– Нет, – она кладет подбородок на сведенные ладони, – только хотела узнать, что там за девушка, раз ты дошел аж до цветов.

Том не отвечает. Невозможно объяснить кому-то, как они с Кэтрин познакомились, не затронув тему собственного рака. И уж тем более – почему ему понадобилось завоевывать ее сердце.

– Тыковка, – настаивает Майя. – Я с тобой два часа ковыряла корейский язык цветов. Дай мне хотя бы сплетню, которую я смогу вечером обсудить с мужем.

– Ладно, – он судорожно перебирает воспоминания в голове, – мы встретились в субботу в баре. И я… решил попробовать сделать как Джек. А повернулось так, что шантажом вытащил ее танцевать. Не лучший старт, так что понятно, почему она не хотела идти на свидание.

– Как же это красиво. – Майя поднимает брови в умиленной гримасе: – И что, теперь согласилась?

– Завтра идем в ресторан. Я его уже выбрал.

– И ты достал из шкафа какой-нибудь костюм? – Майя поднимается. – Пришли селфи, никогда не видела тебя приодетым.

– Нужен костюм? – У Тома пересыхает в горле. – Думаешь?

У него нет ничего такого. Если Леон вытаскивает их на слет богатеев для еблоторговли, можно просто надеть свои единственные брюки и рубашку. Но чтобы костюм… Нет, там же и пиджак тоже нужен.

А нельзя в ресторан в джинсах? Да какая разница: он и в прошлый раз выглядел рядом с Кэтрин как манчестерский гопник. Хотя он и есть… Ладно. Даже если в сам ресторан можно, на свидание – точно нельзя.

– А во сколько мы штормим? – Он поднимается из кресла, пытаясь понять, где можно купить приличную одежду. – В два?

– В три, – улыбается Майя. – Ты за костюмом?

– Да. – Бумажник, ключи от машины… Вроде больше ничего не нужно. – Где-нибудь здесь знаешь нормальный магазин?

– Я? Нет, Тыковка, я тут точно мимо.

Ладно, не страшно. Том сам перебирает в голове магазины неподалеку, но застывает: у него же есть Джек. Тот должен знать все места в Нью-Йорке, где можно что-нибудь прикупить, с его-то коллекцией.

Лишь бы у братишки день не был забит встречами – Том тогда не вклинится. Ну и что, узнает адрес, сгоняет сам. Всего-то приехать, примерить, купить.

– Добрый день, мистер Гибсон, – сияет ассистент Джека, зорко следящая за каждым, кто подходит к его кабинету. – У вас встреча?

– Возможно. – Он опирается на ее стойку и подмигивает: – А у него есть другие?

– Прямо сейчас – нет. – Энви нажимает на какую-то кнопку и опускается ниже: – Мистер Эдвардс, к вам пришел мистер Гибсон.

– Хорошо, детка, пусть зайдет, – откликается тот из динамика.

Здорово, что их директора по персоналу Джанин рядом нет – у той уже пошла бы пена изо рта. Они с Джеком постоянно собачатся по этому поводу: может он называть своих девочек детками и солнышками или нет.

– Братишка, – Том не ходит вокруг да около, – нужна помощь.

– Я до квартального собрания не буду тебе ничего считать, – отвечает Джек, не отрываясь от экрана. – Во вторник пообщаемся, окей?

– Это вообще не по работе.

Джек тут же нажимает какую-то комбинацию на клавиатуре и с интересом разворачивается:

– Удиви меня.

Вот как бы завтра выглядеть похожим на него? Волосы зализаны в приличную прическу, костюм сидит как влитой, и даже движения плавные, немного кошачьи. Девчонки его обожают: ни одна в Нью-Йорке не устояла, сколько раз Том сам видел это в барах. В конце концов любая сдается, и Джек в ночи увозит ее к себе.

– Где можно купить костюм?

– Костюм кого? – уточняет Джек.

– Обычный, как у тебя.

Тот опускает взгляд на собственную одежду, морщится и недоверчиво сжимает губы:

– Нахера? Если Леон тащит тебя на слет бабла…

– Это не Леон, мне просто нужен костюм. Для ресторана. У меня… – Том с трудом подбирает правильное слово. – Мероприятие.

– Так-так, – тот поднимается и обходит Тома по кругу. – Какой дресс-код?

– Ну… Костюм?

– Что написано на приглашении?

– Ничего, – едва не краснеет Том. – А что обычно пишут?

– Обычно пишут, как одеться, – поясняет Джек. – Тебе, скорее всего, нужен костюм с однобортным пиджаком. Или просто не ходить.

– Подожди, – он достает телефон, чувствуя себя мартышкой на выданье, – я запишу.

– Сгоняй в «Прада» на выходных, их стиль тебе подойдет.

– Мне на завтра нужен. Они же есть где-нибудь неподалеку?

– Черт с тобой. – Джек возвращается к своему столу и хватает телефон, тут же отправляя его в карман. – Поехали, до моей следующей встречи успеем.

Том даже не спорит. Всю дорогу Джек бросает на него многозначительные взгляды, пытается задавать наводящие вопросы о мероприятии. Приходится навыдумывать какой-то чуши, приплести журналистов, которые недавно брали у него интервью, но главное – для Джека это, кажется, выглядит правдоподобно.

Когда они огибают башню Трампа, Джек вдруг сворачивает в едва заметный проезд и паркуется в тупике.

– Ненавижу парковки в центре. Пойдем, тут нужно немного прогуляться.

Несмотря на то что их офис и сам находится в центре Манхэттена, не так далеко от Эмпайр-стейт-билдинг, Том здесь редко куда-то выбирается. Все время ощущает, что это какой-то другой Нью-Йорк, не его. Может, Леона?

Нью-Йорк Гэри находится в Южном Бронксе, который здорово облагородили, но люди остались прежними. Том каждый раз, как приезжает на футбол, будто снова окунается в один из районов Манчестера.

Вокруг Джека – такие же, как он. Молодые, дерзкие, по улице пройдешь – амбициями несет за милю. И вечером, когда Том выходит из его квартиры, вокруг чувствуется кипящая жизнь.

А Том смог прижиться в Уильямсберге. Вроде ничего особенного, район между Квинсом, который до сих пор считают пригородом, и остальным Бруклином, разношерстным и густонаселенным, как квинтэссенция Америки. Наверху – белые воротнички, внизу – все, кто угодно. А посередине Том.

Джек уверенно ведет его в магазин, под огромную надпись «Прада» на черном козырьке.

– Добрый день, как я могу помочь? – тут же направляется к ним девушка-консультант.

Внутри магазин красивый, светлый, просторный. Тому никогда не понять, зачем так много места для настолько маленького выбора одежды? Буквально – слева висит, справа, а посередине – столько пустоты, что здесь еще половина «Праймарка»[7] влезет. А ведь аренда в этом районе бешено дорогая, каждый фут – как почка.

– Добрый, добрый день. – Джек моментально цепляется за девушку взглядом. – Мисс, нам бы тут одного английского гопника приодеть.

Он приобнимает Тома за плечи и выталкивает вперед.

– Костюм, однобортный пиджак, я сомневаюсь между сорок четвертым и сорок шестым. Рубашка к нему, лучше сразу две.

Девушка хитро смотрит на Джека в ответ – он ей явно нравится, – но уже через секунду берет себя в руки и быстро оглядывает самого Тома.

– Пройдемте со мной, – улыбается она. – У нас сейчас представлено несколько моделей, которые могут отлично подойти.

Джек не дает Тому выбрать: он придирчиво оглядывает предложенные варианты, оценивая по каким-то своим критериям, и наконец отправляет того в примерочную с двумя костюмами, черным и темно-синим.

Переодеваясь, Том слышит их с девушкой разговор, но вскоре перестает обращать внимание: обычный треп известного на весь город Факбоя. Можно ставить сотку на то, что из магазина тот выйдет с номером телефона в кармане.

Интересно, а есть вариант тоже стать Факбоем, но только для Кэтрин? Том не знает, какие парни ей нравятся, а знаменитое «быть собой» вызывает приступ тошноты, такой же, как накрыл сегодня утром. Кем это – собой? Задротом, который не знает ничего, кроме машин? Сомнительный образ для того, чтобы понравиться девушке. Уж лучше как Джек, этот очаровывает всех.

В зеркале отражается школьник на выпускном. Темные кудри, которые обычно ему самому нравятся, сейчас только сильнее подчеркивают худобу. И уши эти идиотские.

– Вылезай, хватит целоваться с зеркалом, – слышится голос Джека. Том скрепя сердце отодвигает дверцу и делает шаг из примерочной.

– Херовая затея, – произносит он.

– Да нет, – задумчиво приподнимает брови Джек и на секунду поворачивается к девушке: – Принесите черный галстук, такой…

– Поняла, – кивает та и исчезает.

– У тебя это с непривычки, – успокаивающе добавляет он и еще раз пробегается взглядом от макушки до пяток. – Выходи, не бойся. И расстегни нижнюю пуговицу, ее не застегивают.

– А нахера она тогда нужна?

– Чтобы ты спросил. И выпрями спину, ты в костюме от «Прада», а не в ветровке «Маталан»[8].

Девушка появляется вновь, передает Джеку черный галстук с брошью, на которой крупно выведено название бренда. Вот чего им не хватает: букв F и H на самом видном месте. Чтобы каждый покупатель, когда замечает эти две буквы, понимал: ему только что решили проблему, о которой он даже не знал.

Вернуться в офис, обсудить с Женевьев. Да, точно, это же отличная идея. Везде нужно добавить логотип, и на рабочую поверхность «Джей-Фана» тоже. Чего он стеснялся-то? Вот пример, крупный мировой бренд, каждая собака знает – и ничего, брошь на всю ширину галстука.

Можно еще будет сделать дополнительные аксессуары. Что-то простое, но что есть в каждой машине. Заказать на другом заводе, забрендировать по самое не могу, раскидать с минимальной ценой по текущим дистрибьюторам. Прибыль, конечно, погоды не сделает, но для бренда должно быть отлично. Сейчас Том вернется в офис, завалится к Женевьев и спросит, почему не она первая это придумала.

– Алло, – Джек щелкает у него перед носом пальцами, – снимай костюм, пойдем на кассу.

– Чего? – Том вспоминает, зачем они здесь. – Да, сейчас.

Он быстро переодевается, джинсы теперь кажутся родными и близкими. Хотя ткань у этого костюма, конечно, очень приятная, ничего не скажешь. Правда, все равно не такая мягкая, как у некоторых футболок – те будто обнимают.

Когда Том наконец выбирается из примерочной, Джек уже стоит в зале, сморщив нос.

– Мы что-то забыли, – произносит он задумчиво. – Костюм, рубашки, галстук.

– Обувь? – Том бросает взгляд на стенд. – Но у меня есть.

– Вон те растоптанные говнодавы? – Джек делает вид, что его тошнит. – Давай, ботинки тоже нужны.

– Эти вроде нормальные, – Том хватает первую попавшуюся пару и поворачивается к девушке, которая тут как тут: – Десятый размер есть? Ой, здесь же это одиннадцатый.

– Поставь лоферы на место, – строго произносит Джек. – Ты их собрался надеть под костюм?

Он делает пару шагов к стенду и быстро пробегается взглядом по моделям.

– Нужны либо оксфорды, либо дерби… Зная тебя, скорее дерби. И в пир, и в мир. – Джек снимает со стенда пару ботинок и протягивает их Тому: – Вот. В твоем случае так вообще обувь на всю жизнь.

Глаз невольно дергается: Джек узнал о раке? Откуда? Нет, он вряд ли сразу пошутил бы о том, что Том может умереть.

– Если будешь нормально одеваться раз в пять лет, то тебя в них и похоронить смогут, – как ни в чем не бывало продолжает тот.

Нет, это все-таки собственная мнительность. Джек ничего не знает.

– Они почти не отличаются. – Том сравнивает ботинки с теми, которые выбрал сам.

– Поцьти не отьицяютьця, – корчит рожу тот. – Ты точно англичанин?

– А ты точно ходил со мной в одну школу? Оксфорды! Факбой, ты забыл, как жвачку под парту лепил? Или как хер на заборе церкви рисовал? – Он поворачивается к девушке, которая еле сдерживает смех: – Мисс, нам нужны дерби, а не лоферы.

– Прекрати. – Джек и сам ржет. – Примеряй давай и поехали. А то я опоздаю.

На кассе, когда Том видит сумму покупок, по спине пробегает холодок: почти десять косарей. Нет, все в порядке, у него на счету было что-то вроде пятнадцати… Пока он не купил чертовы таблетки.

– Секунду, – просит он кассира и в панике оборачивается к Джеку: – Я… Тут, короче, есть момент.

– У тебя опять на счету по нулям? – даже не удивляется тот. – Следовало ожидать.

Он молча достает бумажник и протягивает свою карту кассиру.

– Верну с зарплаты, – обещает Том.

– Мне просто интересно, что бы ты делал, если бы я не поехал с тобой. Что ты опять купил? Квадрокоптер? Автодом? Автоматическую коробку передач на «Индиго»?

Баночку таблеток. Маленькую – в ладони поместится. Двенадцать косарей на то, чтобы блевать по утрам и чувствовать себя как говно.

– Да там… железо, – отвечает Том.

– Ты налоги-то не забывай откладывать, – серьезнеет Джек. – Охереешь в конце года.

– Все в порядке, – обещает он. – Спасибо, что помог.

Они возвращаются к припаркованной в тупичке машине, и Том закидывает свои пакеты с одеждой на заднее сиденье «Линкольна», который недавно купил себе Джек. Хорошая тачка, только очень уж выебистая.

– Кстати, – вспоминает Джек, пока заводится, – ты же галстук завязывать умеешь?

– Нет, но я погуглю.

– И чему тебя родители учили?

– Не воровать.

Джек резко разворачивается, между ними повисает секундная пауза, но тишину тут же разрывает их дружный смех.

– Даже этому не смогли, – пожимает плечами Том, когда снова может говорить.

Манчестер, март 2012

Вечер уже опустился над городом, вокруг гаража становится тихо, а Джек с дивана наблюдает за тем, как Гэри и Том пытаются приладить магнитную ленту к куску пластика. Он уже изнылся без работы. Пару раз требовал с Леона дать хоть что-нибудь, пусть бы и в Болтон отпустить – вдруг что интересное найдется из машин, но тот остается непреклонным: решили залечь на дно – значит, сидим тихо.

– Ты бы в Лондон поехал, – предлагает Гэри. – Посмотрел на свои картинки.

– На прошлой неделе был, – качает головой Джек.

Ему тяжело. Том и Гэри хотя бы заняты делом, хотя и Гэри уже начинает подбешиваться. Как им обоим помочь? У самого в голове – только идеи, каждую нужно еще сто лет разрабатывать и допиливать.

– Как ты, говоришь, назовешь его? – спрашивает Джек.

– «Джей-Фан», – отвечает Том в третий, кажется, раз.

– Странное какое-то имя. – Тот наклоняется и пальцем придерживает край, который никак не дается самим Гэри и Тому. – Так и не понял, что значит.

– Просто звучное, – объясняет он. – Названия необязательно должны что-то значить. Лишь бы было легко произносить и запоминалось.

– Это ты с чего взял? – интересуется Гэри.

– Прочел в учебнике по маркетингу, – отмахивается Том.

– Джек, тебе, может, тоже чего-нибудь наподобие почитать? А то слоняешься без дела. Леон говорит, как уедем, придется по-другому работать. А ты уже будешь умный, с учебниками.

– Иди в жопу, – беззлобно отвечает Джек.

На самом деле у «Джей-Фана» есть значение, только рассказывать его никому нельзя. Решат, что он сопля сентиментальная, еще поднимут на смех. А ведь смысл на поверхности: Джун всегда ныла на заднем сиденье, что ей скучно и нечем заняться, когда они всей семьей ездили к бабушке с дедушкой.

Ну, когда у них еще была семья.

Так что название очень простое: «Джей-Фан», развлечение для Джун. Может, однажды и у нее будет такой, и она даже будет знать, что это сделал ее брат. Вдруг тогда она снова начнет с ним разговаривать.

Дверь гаража распахивается, внутрь влетает красный, как рак, и запыхавшийся Леон.

– «Ауди», – бросает он. – «Ауди», которую угнал Джек, помните?

– Конечно, – спокойно отвечает Гэри. – Это было позавчера.

– Где она? – Леон, тяжело дыша, опирается на стену.

На него это не похоже: должно быть, случилось что-то серьезное.

– Разобрали уже, – хмурит брови Гэри. – Ты ж сам покупателей подгонял, вот первые сегодня часть забрали.

В ответ Леон нечленораздельно воет и бьет кулаком по стене.

– Блядь, – выдыхает он в отчаянии, – блядь, мы в заднице.

– Да что случилось? – спрашивает Джек.

– Мы угнали эту ебучую «Ауди» совсем не у того человека. Мы в заднице. Придется либо вернуть эту, либо найти такую же.

Глава 14. Зануда

Хейли обнимает лицо руками, восхищенно приоткрыв рот. Кэтрин немного смущает такая реакция: кажется, та находит их с Томом историю очень романтичной, в то время как она сама еще даже не решила, на что это больше похоже – на ухаживания или на преследование с непрерывным вторжением в личное пространство.

– А что за цветы? – уточняет Хейли.

– Белая примула.

– Как они вообще выглядят?

– Небольшие соцветия, – Кэтрин примерно показывает размер на пальцах, – белые, а в середине желтые.

– И где он их только нашел?

– Забавно, что в корейском языке цветов у них есть очень точное значение, – замечает она. – Но он его вряд ли знает.

– И какое же?

– Первая любовь. Белый это вообще хороший цвет, чистый и благородный.

– Уверена, что он не знает? – ухмыляется Хейли. – Обычно парни просто розы дарят.

– Нет, – спокойно отвечает Кэтрин, – никто так не заморачивается с обычным букетом.

Она продолжает рассказывать, как Том похитил ее с парковки, и это вызывает лишь больший восторг: Хейли мечтательно закатывает глаза и расспрашивает о его машине.

В какой-то момент ее настроение заражает: Кэтрин и самой все это начинает казаться романтичным. Его уверенность в том, что у них получится, и комплименты – странные, конечно, – и внимание к ее планам.

Может, она просто не привыкла, а на самом деле так все и должно быть? У нее же из примеров только Брайан Пак и старший брат. Брайан в итоге бросил ее, а через неделю нашел себе новую девушку и теперь живет счастливо, как будто Кэтрин вообще не было в его жизни. А Стивен со школы встречался с Уной, а потом женился на ней же, он тоже не очень подходящий пример.

– И на прощание он меня поцеловал, – заканчивает Кэтрин.

– Прямо… Как это поцеловал? Пока у тебя в руках были сумки?

– Ну, он прижался на секунду губами, – почему-то сложно такое описывать. – И все.

– Фух, я-то думала.

– И это было слишком рано, потому что мы ведь… Буквально только встретились, даже на свидание еще не ходили. А уже поцелуй.

Хейли поджимает губы и отводит взгляд:

– Ты заставляешь меня задаваться вопросами о собственном понятии нормы. Кэтрин, здесь нет ничего страшного. Это даже… очень целомудренно.

– Я к такому не привыкла.

– А к чему ты привыкла? – улыбается Хейли. – Ты живешь как монахиня.

– Просто мне нужно получше узнать человека, прежде чем переходить… Ну ты поняла.

– Сколько раз вы виделись?

– Мало.

– Сколько?

– Пять, – быстро считает она.

– При этом один раз в баре, – Хейли загибает пальцы, – потом завтракали и еще веселились на рынке. С баром нет, но два из пяти можно считать за свидание.

– Нет, – спорит Кэтрин, – мы же ничего такого…

– Не проводили друг другу собеседование? Сегодня нагоните. И это, кстати, уже будет третьим вашим свиданием.

Хочется заткнуть уши или сменить тему. Хейли не говорит ничего крамольного, но кажется, будто она влезает во что-то глубоко личное. Кэтрин всегда держала тему своих отношений подальше от других людей. Не делилась с подружками, и тем более со Стивеном. Даже первый раз с Брайаном они обсуждали только друг с другом.

И вот она, в тридцать один год, сидит в кафе и рассказывает коллеге о Томе, а разговор о сексе ощущается неприличным, хотя все этим занимаются.

– Прости, – вдруг отстраняется Хейли. – Лезу не в свое дело?

Кэтрин лучше задать себе вопрос, почему она никого сюда не пускает. Она же видела «Секс в большом городе» – там подруги совсем не стеснялись обсуждать интимные темы.

И у нее нет подруг, кроме Хейли.

– Все в порядке, – качает головой Кэтрин, – не обращай внимания.

– Я могу дать один совет? – прищуривается та. – От шлюшки – монашке?

– Ты не шлюшка.

– Рядом с тобой? Еще какая. В прошлую субботу ты отправилась к себе домой, а я – в Квинс.

– Ладно. Давай сюда свой совет.

– Может, тебе немного расслабиться? Ты ему нравишься, и у него вроде есть план. Его и придерживайтесь.

На самом деле звучит неплохо. Тем более сегодня ей требуется лишь в восемь выйти из дома. Остальное – точно за ним.

– Хорошо, – улыбается Кэтрин. – Я постараюсь довериться плану Тома. Но для начала мне нужно выбрать платье.

– Шопинг? – тут же предлагает Хейли. – Сейчас только одиннадцать, все успеем.

– Нет, я не буду тратить деньги на одно свидание. У меня есть подходящие платья, целых два. Выберу какое-нибудь из них.

– А знаешь, это правильно, – соглашается та. – Пусть он на тебя тратится. Он же гений, изобретатель, крупная шишка в «Феллоу Хэнд».

– А у меня студенческий кредит, ипотека и впереди маячит кредит за машину, – усмехается Кэтрин.

– Зато он перекроет твои затраты на «убер». Кстати, попроси Тома выбрать тебе авто. Он же разбирается.

– Это идея. Не для первого свидания, конечно, но…

– У вас сегодня третье, – напоминает Хейли.

Они обе смеются, как над хорошей шуткой, но Кэтрин опасается, что мысль теперь застрянет в голове.

А вдруг Том тоже считает это третьим и будет настаивать? Готова ли она? Сможет ли перейти к чему-то большему, чем поцелуй в конце?

Кэтрин запрещает себе об этом думать, но, стоит им с Хейли разойтись, посеянные той идеи тут же возвращаются.

Она не ходила на свидание уже… очень давно, больше года и даже двух. В последние месяцы с Брайаном им обоим было не до свиданий, хорошим вечером считался тот, который им удавалось провести хотя бы просто вдвоем. А если еще и хватало сил на секс, этот день можно было отмечать в календаре как праздничный.

Так что ни свиданий, ни случайных связей, ни просто личной жизни. Кэтрин немного опасается сегодняшнего вечера: она легко может сказать что-то не то или застыть в неловкой паузе, и уверена, что Том ее поцелует в конце вечера. Он ведь уже сделал это в четверг, не спросив разрешения.

И самое интересное, ей понравилось. Это было… то, чего хотелось. Не страсть, а просто знак внимания. И как теперь понять: она боится следующего поцелуя, потому что для нее это действительно рано или потому что нарушаются какие-то правила приличия, которые существуют только в ее голове?

Вернувшись домой, Кэтрин открывает шкаф: оба платья достала из чехлов еще вчера. Чувствуя себя школьницей на выпускном балу, она протягивает руку и снова пытается принять решение, от которого будет зависеть выбор всего остального.

С вот этим, темно-красным, с закрытым верхом и струящимся подолом, волосы лучше выглядят распущенными. А с серебристым, которое немного ближе к вечернему, их стоит собрать. Знать бы еще, в чем будет сам Том… Боже, лишь бы не в футболке с Бэтменом.

Такое нужно выяснять заранее, но Кэтрин почему-то кажется, что это ужасно стыдно. Он может подумать, будто она зациклена на одежде или не готова принять его в футболке, а это не так. Просто… Они же договорились, что пойдут в ресторан.

Ладно, он заберет ее из дома. Если Том придет в футболке и джинсах, она вернется в квартиру и переоденется. Значит, лучше выбрать то платье, которому подходят распущенные волосы, – так она будет готова ко всему.

Непонятно одно: как Кэтрин согласилась пойти на свидание с парнем, с которым нужно быть готовой ко всему.

Все, что между ними происходит, неправильно. У них разный культурный код, жизненные истории и даже стили в одежде. Она – онколог, а он болен раком. Так нельзя. Но однажды Кэтрин уже выбрала правильный вариант: врача-корейца с идеальной разницей в возрасте и одинаковыми вкусами во многих вещах. Это решение ни к чему не привело.

Может, теперь ей совсем не следует оперировать понятием «правильно»? Раз уж оно не работает.

Когда Кэтрин вспоминает о том, как они проводили время вместе с Томом, в душе разливается тепло: ей было с ним хорошо. Несмотря ни на что, он комфортный, искренний и очень легкий. Он слушает и слышит, задает вопросы, ему все интересно. Но и самому есть что рассказать.

Может, «хорошо» – это новое «правильно»?

Глава 15. Тыковка

Том нажимает кнопку смыва и в третий раз за день идет в душ. Кэтрин предупреждала: могут быть побочные эффекты. Когда в пятницу его вырвало прямо перед выходом из дома, он подумал, что это они. В принципе, проблеваться пару раз за день не так страшно. Сегодня к вечеринке присоединилась диарея, и вот это уже пугает куда больше.

Он даже пропустил исповедь, все боялся, что прихватит в церкви. Пообещал себе к следующей субботе разобраться – неделю назад из реанимации сбежал, чтобы к Богу наведаться, а сегодня поноса испугался. Хотя, если подумать, словить бледного на скамейке куда благороднее, чем обосраться.

Такой теперь будет его жизнь? Выпил таблетку – вырвало. Поел – несешься в туалет как сумасшедший. Том подозревает, что это далеко не полный список вещей, которые испортят ему жизнь. В понедельник нужно будет позвонить в больницу, пусть скажут, что с этим можно сделать. А то он уже нафантазировал себе прекрасную жизнь, где лечится от рака крохотными таблетками по утрам, не теряет работоспособности и вообще живет как прежде.

Теплый душ обычно расслабляет, но третий раз за день – это перебор. Даже вылезать лень, хоть и пора: он обещал себе, что успеет поработать. Кэтрин ждет к восьми, на часах четыре, и главное – не закопаться в процесс и не пропустить это время. У него ведь все готово: костюм висит, рубашка выглажена, даже галстук Джек уже завязал. Ресторан и тот забронирован. Нужно еще за цветами заехать – у него как раз есть магазин по дороге.

С трудом выбравшись из душа – господи, сделай так, чтобы это был последний раз за сегодня, – Том добирается до своего стола и снова садится за схемы, которые они неделю назад чертили на коробках от пиццы. Он обещал Леону дать что-нибудь к середине мая, а сейчас уже последние дни апреля.

Сверху коробки большими буквами выведен вопрос: «Электроника?» Они еще ни разу не залезали в электронику машины, возможно, не зря. Или наоборот – что, если тайна спрятана именно здесь? У экономкласса всегда с этим беда: развитие индустрии идет стремительно, но срок жизни продукта настолько долгий, что предустановленная электроника устаревает примерно через полчаса после того, как машина сходит с конвейера.

Вот сюда, получается, и стоит посмотреть. Если производитель в качестве апгрейда сможет недорого обновлять этот блок… Ему будет невыгодно продавать новые машины. Черт.

Том отбрасывает эту идею, но полностью она не выветривается: сидит в голове, зудит, требует внимания. Он что-то упускает, но что именно, пока не может понять. А если не производитель? Если мы положим огромный толстый хер на все автомобильные концерны мира и сами сделаем апгрейд доступным для потребителя?

Невольно вскочив, Том начинает наворачивать круг по квартире. Это может быть клиентским продуктом и той самой мечтой. У огромного количества машин, которые прямо сейчас колесят по Америке, либо нет нормального электронного управления, либо оно уже устарело.

Сеть дистрибьюции может быть той же, но с установкой придется повозиться. Сертифицировать автомастерские? Том тут же вспоминает надпись «Прада» на галстуке. Да, обучать механиков, выдавать им сертификат с логотипом и превращать в главных сторонников компании. Им же лучше – новое направление деятельности, дополнительный доход, шикарный вариант. И бумажка в рамочке, конечно.

Это великолепная идея! Раскидать блютус-датчики, свести все воедино – и готово.

Внешний бортовой компьютер.

Таймер на телефоне оглушительно звенит, вырывая Тома из потока собственных мыслей. Семь. Когда успело наступить семь часов? Он поворачивается к окну: солнце начинает неторопливо катиться к горизонту, который находится где-то за Манхэттеном, в районе Нью-Джерси. Пора собираться.

Костюм – это жутко неудобно. Пока застегивает рубашку, Том успевает сто раз пожалеть, что не пригласил Кэтрин в кино. Можно было бы не заморачиваться и пойти просто в чистом, а тут… Он аккуратно натягивает галстук через голову – получается не развязать – и даже поливает волосы специальным спреем, чтобы после расчесать, не превратившись в Безумного Шляпника из «Алисы».

Уложенные назад и блестящие, его волосы меньше похожи на воронье гнездо и больше – на что-то вроде прически. Так не стыдно и появиться рядом с Кэтрин. Впервые за много лет Том чувствует себя каким-то… симпатичным, что ли. Перед выходом вспоминает слова Джека, расстегивает нижнюю пуговицу пиджака и проверяет баланс счета. Осталось почти три косаря, хорошо бы, чтобы этого хватило на свидание. На следующей неделе придет очередное поступление, и ему снова будет на что жить.

Том хватает сумку, закидывает туда телефон – бумажник уже там – и задумчиво останавливает взгляд на банке с таблетками. Нужно взять с собой. Мало ли где закончится день, он еще не видел всего спектра своих побочек и опасается, что опоздавшие могут подскочить на вечеринку уже сегодня. Вдруг ему придется уехать в больницу?

С другой стороны, таскать с собой двенадцать косарей… Ой, к черту, он обещал Кэтрин, что не умрет, а для этого нужны таблетки. Том кидает банку в сумку и выходит из квартиры.

Наверное, он немного не так должен себя чувствовать. Рыдать, рвать волосы на заднице, запивать горе или закуривать его чем повеселее, но ничего из этого не хочется. Наоборот: в душе поселилась странная надежда на эти маленькие таблетки. Может, она глупая и бессмысленная, но Кэтрин ведь сказала, что они будут бороться. А это совсем разные вещи – страдать и бороться. В одном случае ты тратишь время на то, чтобы жалеть себя, а во втором ты вроде как сильный и бесстрашный. Как Гэри и завод. Только у Тома – рак. И тут, конечно, на китайцев все не повесишь.

– Привет, малышка, – машинально здоровается он с «Индиго», прыгая за руль. Та чутко отвечает на поворот ключа в зажигании, урчит, готовая кататься по привычным дорогам Нью-Йорка.

В цветочном взгляд быстро пробегает по уже собранным букетам, но ему ничего не нравится: Кэтрин такое не подходит. Том напрягает память, пытаясь вспомнить, что каждый из них может значить в Корее, но глаза уже сами цепляются за тюльпаны, большой охапкой стоящие в пластиковом ведерке.

У них точно было какое-то хорошее значение, вспоминает Том: среди сотни странных названий он увидел слово «тюльпаны» и еще подумал, мол, наконец знакомое название. А что-то типа «гидрангея» вообще звучало как болезнь. Интересно, Кэтрин сама-то в курсе языка цветов своей культуры?

– Добрый день, – громко произносит он, и из соседней двери появляется высокая женщина. – Мне нужен букет тюльпанов.

Что же там было? Что-то о любви, это точно.

Женщина спокойно задает пару вопросов, отсчитывает тридцать штук, перемежает с другими зелеными побегами и ловко оборачивает их в светло-коричневую бумагу, перехватывая лентой.

Том все это время копается в телефоне, пытаясь вспомнить, что там было в языке цветов. Вот та статья: тюльпаны. Непреодолимая любовь. Он улыбается сам себе: очень похоже на них, особенно если учесть, что все с первой их встречи было против этого свидания.

Когда Том с цветами, спрятанными в багажнике, тормозит у дома, где живет Кэтрин, часы показывают без десяти восемь. В голову пролезает ужасная мысль: а вдруг она не выйдет? Согласилась, чтобы он отстал, да и все. А он, как дебил, с тюльпанами приехал.

Нет, она не могла. Кэтрин не производит впечатление девушки, которая не выполняет обещания. И, кстати, сидеть в машине – это неприлично. Том выбирается на улицу, поправляет уже помявшиеся новые брюки и пальцами проверяет, не съехал ли галстук.

Минуты тянутся так долго, что он не выдерживает стоять на месте и начинает отмерять тротуар шагами. Если Кэтрин опоздает, он вполне может сойти с ума. И зачем только рано приехал? Плитка под ногами намекает, что нижняя часть улицы, которая начинается сразу за Уильямсбергским мостом, раза в полтора дороже верхней – та больше похожа на Йонкерс, чем на Нью-Йорк.

– Том?

Он поднимает голову и от неожиданности застывает на месте: сегодня Кэтрин неотразима. Ее темно-красное длинное платье облегает тонкую талию и бедра, заставляя фантазию работать даже сильнее, чем стоило бы. А волосы, а глаза, а чувственные губы! Том сглатывает комок в горле: как же хорошо, что он сам в костюме. Рядом с такой девушкой выглядеть обсосом – преступление.

– Привет. – Он делает шаг вперед и, повинуясь странному чувству внутри, касается губами ее руки. – Ты по-королевски прекрасна.

– Спасибо, – в ее голосе слышно удивление.

Вот для чего «Прада» шьет все эти неудобные костюмы! Чтобы рядом с фантастической девушкой чувствовать себя не гопником из Манчестера, а кем-то приличным. Джентльменом, наверное.

– Не думала, что ты такой модник. – Только теперь он замечает, что ее глаза сияют радостью.

В душе как будто у самого тюльпаны распускаются: она вышла и даже готовилась к их свиданию.

– Я не всегда такой, – предупреждает Том.

– И когда именно?

– Когда самая красивая девушка Уильямсберга соглашается пойти со мной на свидание.

– Ты не оставил ей выбора.

– В этом и был план, – довольно щурится Том, не переставая улыбаться, – и он сработал.

Он подводит Кэтрин к «Индиго», открывает дверь, но на секунду задерживается.

– Хочешь повести? – предлагает он.

– Ну уж нет, – округляет глаза Кэтрин. – Мне кажется, это очень дорогая машина, и я не настолько хороший водитель. Почему ты предлагаешь?

– Боюсь, что я не могу оторвать от тебя взгляд.

– Придется, – она закусывает губу, а в глазах пляшут веселые огоньки, – иначе мы куда-нибудь врежемся.

– Этого она мне точно не простит.

Том помогает Кэтрин сесть в машину, а сам обходит вокруг и опускается на свое сиденье.

– Кто – она? – переспрашивает Кэтрин.

– «Индиго». – Том заводится и плавно двигается с места. – Моя машина называется «Индиго», и это точно она.

– С чего ты взял?

– Не знаю, просто почувствовал. Кстати, ты ей нравишься, и это здорово.

– Так странно, – смеется Кэтрин, – откуда ты знаешь, что я ей нравлюсь?

– Ну, она едет. У «Индиго» на самом деле сложный характер, – объясняет Том. – Если ей кто-то не нравится – например, мой братишка Джек, – она предпочитает сначала возмущаться, а потом глохнуть. И не потому что в ней что-то сломано, под капот можно даже не заглядывать. Просто из принципа.

– Говоришь, словно это человек.

– «Индиго»? О нет, она куда хуже. У каждой машины есть свой характер, а эта особенно упрямая. Если «Индиго» решила, что мне не нужно на работу, она начнет кряхтеть, пыхтеть и по-всякому высказывать недовольство.

Будто в ответ на его слова из-под капота раздается тихий писк.

– Слышала? – спрашивает Том. – Я ее проверял две недели назад, там все идеально. И вот теперь мы пищим.

– Я ни разу не видела таких машин в Нью-Йорке, – замечает Кэтрин.

– И не увидишь, – заверяет ее он, – их всего сорок четыре, и только одна из них в Штатах. Вот эта паршивка.

Он успокаивающе поглаживает руль большим пальцем.

– Серьезно? А что это за бренд?

– «Йоссе Кар», была такая шведская компания. Они хотели делать по двести машин в год, но выпустили сорок четыре и обанкротились. Но «Индиго» просто великолепна, она ультралегкая и при этом довольно мощная для девяносто седьмого. За шесть с половиной секунд разгоняется до шестидесяти миль в час[9].

– Ты и правда фанат машин, – мелодично смеется Кэтрин. – Даже цифры называешь с любовью.

– Между прочим, – Том поднимает указательный палец вверх, – не так много спорткаров делали для людей, а не для понтов. Вот «Индиго» – одна из них.

– Получается, если в ней что-то сломается, ты не найдешь запчасти? – спрашивает она с интересом. – Мне так брат объяснял, но не помню, про какую машину.

– Это не проблема, – пожимает плечами он. – Тут только снаружи «Йоссе Кар», а под капотом – «Вольво». Все, что нужно заменить, находится довольно быстро. Хотя свою я взял в отличном состоянии, тут уже многое поправлено.

Он паркуется у ресторана и впервые за всю поездку снова позволяет себе посмотреть на Кэтрин. Боялся, что и правда не сможет оторваться.

Никогда бы не подумал, что поведет такую девушку на свидание. С этой красотой ей бы в фильмах сниматься, а не с ним кататься по Уильямсбергу. Все в ней идеально: нос с небольшой горбинкой, острые скулы, темные бездонные глаза и губы, которые сейчас так хочется поцеловать.

– Нам сюда? – Кэтрин сама заправляет непослушную прядь себе за ухо.

– Да, – кивает Том. – Ты такая красивая.

– Спасибо, – снова улыбается она.

Приходится собрать волю в кулак, чтобы не протянуть руку к ее щеке – она сейчас кажется ненастоящей. Том выбирается из машины, открывает ей дверь, и, когда Кэтрин цепляется за предложенный локоть, его сердце пропускает удар.

Их провожают к заранее забронированному столику, подают меню, но глаза отказываются хоть на секунду выпускать из вида лицо Кэтрин. Том чувствует себя подростком, к которому в гости пришла топ-модель из телевизора. Он и не верит своему счастью, и не ощущает реальности происходящего, при этом внутри бурлит столько восторга, что вот-вот начнет выплескиваться наружу.

– Ты не планируешь есть? – вырывает его из мыслей Кэтрин.

Том, смутившись, опускает взгляд в меню. В нем ни черта непонятно, и это верный признак престижного ресторана.

– Ты умеешь выбирать еду в таких местах? – спрашивает он.

– Если честно… – Она делает паузу. – Нет.

Гриб. Лангустин. Желудок. Кто бы ни придумывал эти названия, фантазией он не отличается. Возможно, его даже зовут Джон Джонсон. Младший.

– Попросим официанта что-нибудь посоветовать? – предлагает вариант Кэтрин.

Подняв голову, он сталкивается с ее мягким смеющимся взглядом и невольно улыбается в ответ.

– Видишь ли, – морщит нос Том, – я не уверен, что буду знать, как едят то, что принесут.

– Понимаю, – кивает она, – я тоже всегда опасаюсь. Редко бываю в таких местах.

Кэтрин оглядывается на темный интерьер со странными люстрами и дурацкими картинами на стенах и вздыхает.

– Никогда не бывала, – добавляет она.

– Тогда мы можем есть неправильно. Оба. Раз мы не так уж хороши в этикете, черт с ним.

– А они, – Кэтрин показывает глазами на вышколенных официантов неподалеку, – не будут нас осуждать?

– Пусть только попробуют. – Том угрожающе прищуривается и подается вперед: – Один неверный взгляд в твою сторону, и я…

– Что ты сделаешь? – наклоняется она ему навстречу.

Хороший вопрос. Ножом их не пырнешь – нож остался дома, да и они не в Манчестере.

– Лишу чаевых, – выкручивается Том. – С выговором и занесением в книгу жалоб.

Кэтрин прикусывает губу и смеется в ответ, расслабляясь. Когда к ним подходит молодой официант с широкими, как у атлета, плечами, она просит его рекомендации. Тот предлагает попробовать дегустационный сет из двенадцати блюд.

– Это ведь очень много, – округляет глаза она.

– В сет не входят полные версии, – успокаивает официант, – это небольшие порции, так можно попробовать несколько различных блюд сразу.

– Звучит прекрасно. – Том подмигивает Кэтрин: – Попробуешь?

– Хорошо. И, наверное, бокал вина… – Она с опаской косится на Тома, а он кивает в ответ. – Белого.

Доктор Ким наконец уступает место девушке, которую он еще в клинике углядел где-то в глубине карих глаз. Кэтрин. Его чудесной и хрупкой Кейт. Она общается с официантом, бросает на Тома смущенные взгляды и очаровательно улыбается.

– Для вас? – поворачивается к нему официант.

– Сет не нужно. – Одним-то блюдом блевать неприятно, а дюжиной, наверное, вообще пытка. – Есть что-нибудь простое? И желательно не слишком тяжелое для желудка.

– Стейк из кольраби, – предлагает тот.

– Пусть будет. А чай у вас есть?

– Из безалкогольных напитков мы подаем сок.

Том выбирает яблочный и, когда официант уходит, снова поворачивается к Кэтрин:

– Как у них это получается, интересно?

– Что именно?

– Стейк из колибри, – Том отмеряет две фаланги пальца, – они же крошечные.

Пару секунд Кэтрин просто смотрит на него внимательно, но тут же заходится тихим мелодичным смехом:

– Кольраби, Том. Это такая капуста.

– Правда? А я и думаю, там птичка с мизинец, а они ее на сковородку! Еще прикидываю, притащил тебя в серьезное заведение. Настолько, что они пол-унции мяса приносят, перьями обложат, и сиди, гурман, довольный.

Кэтрин не перестает смеяться, окончательно расслабляя плечи. Если для этого нужно быть идиотом, Том готов хоть на голове стоять.

– Кстати, чай, – успокаивается она. – Англичане правда постоянно пьют чай? Видела в сериалах.

– Кто как, – пожимает он плечами. – Я, например, не очень много, а вот братишка мой, Гэри, на нем живет. А другой брат, Джек, предал нас ради кофе.

– Не очень много – это сколько?

– Чашки две-три в день. И я люблю, когда молоко подогрето.

– Действительно немного, – она приподнимает уголки бровей и понимающе кивает, – прожиточный минимум.

– Ты прикалываешься надо мной, – доходит до Тома. – Стебешься, значит.

– Есть чуть-чуть. – Кэтрин опускает взгляд и прикусывает губу. – Но в ответ ты можешь задать любой вопрос о корейцах.

– Так-так-так. – Он напрягает память. – Вы правда хороши в математике?

– Серьезно? – переспрашивает она. – Из всех стереотипов ты выбрал именно этот?

– У меня работал парень по фамилии Ли, – поясняет Том. – Он был прямо хорош. Правда, потом ушел в компанию «Форд».

– Нет, не все мы с рождения решаем логарифмы.

– Ну вот, – он притворяется разочарованным, – а я даже думал попросить тебя помочь разобраться с парой уравнений.

– Если только школьной программы.

– Эти чуть посложнее, – обещает он. – Твоя очередь задавать вопросы.

– Почему ты уехал из Манчестера?

Это застает Тома врасплох. Правды на первом свидании не расскажешь, да и вообще им не стоит говорить о криминальном прошлом. Если люди разнесут по городу, будет скандал.

– Мы с братьями давно хотели свое дело, – уклончиво мямлит он, – а дома это был бы дохлый номер. Тут рынок побольше, да и посвободнее.

В голову приходит светлая мысль и идеальная отмазка в одном лице.

– Знаешь о классовой системе в Британии? – Он хватает поставленный перед ним сок и делает глоток.

– Очень смутно.

– Как бы объяснить… В Америке люди больше смотрят на то, что ты умеешь. И сколько зарабатываешь. И на какой машине гоняешь. Поэтому если у тебя здесь начинает получаться, ты вроде как человек. Хочешь – водолазку носи, хочешь – футболку с Бэтменом. Деньги-то есть.

– Мне казалось, это везде так.

– Значит, ты не была в Британии или Европе. Во Франции, например, чтобы считаться человеком, ты должен родиться французом. В Италии – просто родиться. А у нас ты должен родиться в нужной семье, иначе ты навсегда пропащий.

– Не понимаю, – щурится Кэтрин. – В какой именно семье?

– Ну вот смотри, – Том подбирается, – мои родители – обычные работяги. Поэтому я ходил в государственную школу, дружил с такими же детьми работяг, и в будущем мне светило лишь стать новым работягой или кем-то похуже. Назовем это гопником.

– Но ты стал изобретателем.

– Это уже здесь, а дома я был… В общем-то, гопником. И что бы ни изобрел, хоть «Джей-Фан», хоть лекарство от рака, так и остался бы гопником. Если уже вырос, из класса в класс не перескочишь. Это физически невозможно. Можно купить тачку, шмотки, как эти. Потратить миллионы фунтов на яхты и поместья. И толку? Кем родился, тем и умрешь.

– Ты не очень похож на гопника, – замечает Кэтрин.

– Потому что мы с тобой в Америке, – грустно улыбается Том. – Здесь, как ты верно подметила, я – изобретатель. Интервью со мной даже напечатали в журнале.

– Как будто другая вселенная. Ты вот рассказываешь, а мне не верится. Это звучит дико.

– А так чай я люблю, да, – ловко переводит он тему. – И еще футбол.

Кэтрин замолкает на секунду, но потом кивает каким-то своим мыслям:

– Футбол, значит. Это который соккер?

– Не называй его так, – просит Том. – Это футбол. Я с детства болею за «Манчестер Сити». Мы, конечно, не так часто выигрываем, об этом даже кричалка есть.

– Подожди, – она хватается за ножку своего бокала, – у вашей команды есть специальная кричалка, в которой вы хвастаетесь, что проиграли?

– Не хвастаемся. Просто… принимаем как факт.

Том даже морщится, пытаясь ее вспомнить.

– Всегда мы продуваем, дома и в гостях, тогда мы нажрались и сегодня на бровях, но нам всегда насрать, детка, душу не тревожь, «Мансити» здесь… Ну, что ж.

Кэтрин закрывает лицо руками и трясется от смеха.

Глава 16. Зануда

– Поделим счет?

Том поднимает глаза от папки перед собой и смотрит на нее, как на сумасшедшую. Он даже оглядывается, словно в поисках кого-то.

– Прости?

– Давай поделим счет, – предлагает Кэтрин.

– Надеялся, послышалось, – он тянется к небольшой кожаной сумке, которую всегда носит с собой, – нет.

Это звучит неожиданно авторитарно, и Кэтрин только и остается, что застыть на месте, снова пытаясь понять: кто такой Том Гибсон?

Он веселый и дружелюбный, но иногда в глубине глаз проскальзывает застарелая грусть. Он кажется неуверенным, но может вести себя как опытный соблазнитель. Он мягкий, даже нежный, но сейчас произносит «нет», и спорить не хочется.

У Кэтрин никогда не было такого свидания. Они сидят в ужасно пафосном ресторане, где даже на салфетки дышать страшно. Она в одном из своих лучших платьев, он – в дорогом костюме, в одно мгновение превращающем веселого дурилу Тома Гибсона, который просил называть его Тыковкой, в английского джентльмена из Бондианы. Вот только… Ни атмосфера заведения, ни одежда не становятся масками, не дающими говорить честно. Скорее это похоже на костюмированную вечеринку: он – Джеймс Бонд, она – Катерина Арагонская, но оба точно знают, кто они на самом деле.

Рядом с Томом спокойно. С ним можно говорить о чем угодно, и будет интересно. Рассказы из Манчестера, истории о футбольных матчах и драках с фанатами другой команды. Кэтрин ловит себя на мысли, что хочет задержаться. Побыть с ним подольше, чувствовать на коже ласковый взгляд. Слушать его мягкий, обволакивающий голос.

Кэтрин не замечает, как начинает понемногу открываться и сама. Непривычно для первого свидания: нет стеснения, дискомфорта или желания о чем-то умолчать. Он задает вопросы, и она честно отвечает. Когда приходит ее очередь спрашивать, он делает то же самое.

– Готово. – Том кладет в папку чаевые и наклоняется к Кэтрин: – Можем идти.

Он поднимается и подставляет ей локоть. Уже на улице, открыв дверь, Том вдруг шумно вдыхает воздух и шлепает себя по лбу.

– Вот дебил, – раздосадованно произносит он. – Забыл!

После того как Кэтрин, обескураженная странной переменой в его поведении, все же опускается на сиденье, Том достает из багажника букет цветов.

– Вроде живы, – бормочет он, в панике оглядывая каждый бутон, и протягивает их Кэтрин: – Вот. Прости, совсем забыл о них.

Она теряется в свежем запахе весны, когда на колени опускается охапка белых тюльпанов. Несмотря на несколько часов, проведенных в машине, менее прекрасными они не стали.

Том подумал и об этом. Только сейчас Кэтрин начинает собирать все детали воедино: он нашел ресторан, оделся в некомфортный костюм – до сих пор машинально поправляет воротник, который, видимо, мешает дышать. Он не опоздал. Он дал ей возможность неправильно есть и ни слова не сказал о ее способности закинуть в себя двенадцать блюд разом. И даже подумал о цветах.

Кэтрин пытается вспомнить, был ли в ее жизни человек, который сделал бы хоть половину из этого. В душе разливается непривычное тепло: вряд ли какое-нибудь еще свидание в ее жизни сравнится с этим.

«Индиго» заводится, стоит Тому повернуть ключ. У того странные отношения с машиной: он называет ее паршивкой, но она начищена до блеска, нет ни царапинки, и даже фары сияют, как у новой. Интересно, сколько времени они проводят вместе? Хотя, с учетом его страстной любви ко всей автомобильной индустрии, это неудивительно.

– Ты в порядке? – осторожно спрашивает Том. – Притихла.

– Да, все отлично, – улыбается Кэтрин и поворачивается к нему. – Это было прекрасное свидание.

– Рад, что понравилось.

– Ты не понял, – на секунду зажмуривается: ее охватывает прилив эйфории. – Ты сделал этот вечер особенным.

Том густо краснеет, округляя глаза и не отводя взгляда от дороги. Кэтрин хочется его поцеловать, но это было бы слишком. Самой? Ну уж нет.

Они неторопливо делятся впечатлениями, и, когда за поворотом показывается ее дом, Кэтрин вдруг понимает: не хочется уходить. Том сейчас остановится, поможет ей выйти и оставит одну. Это чувствуется по всему его поведению. Еще днем боялась, что он захочет продолжения, попросится на чашку кофе, хотя она не будет готова. Все изменилось за один ужин: теперь страшно, что он всего этого не сделает.

Когда Том помогает ей выйти из машины, внимательно следя, чтобы не наступила на свое платье, Кэтрин застывает напротив него. На секунду кажется: он что-то предложит. Сейчас лучший момент для этого.

Но Том только разглядывает ее лицо, в глазах у него – та самая грусть, которая бывает при прощании. Он закрывает дверь машины, снова тянется к воротнику, и Кэтрин не выдерживает.

– Нет, – произносит она, – мы так не разойдемся.

– Прости?

– Закрывай машину и иди за мной. Угощу тебя кофе.

– Кейт, необязательно…

– Ты не хочешь? – Кэтрин наклоняет голову и вопросительно приподнимает брови.

– Хочу.

– Тогда идем. И расслабься, это всего лишь кофе. Чая у меня все равно нет.

Его взгляд светлеет, и он расплывается в уже привычной для Кэтрин радостной улыбке.

– Ладно, – Том несколько раз кивает и берет ее за руку. – Я готов выпить кофе. Хоть и на ночь.

Вот так просто? Кэтрин даже не задается вопросом, почему она ведет себя как черт знает кто: хорошо – это новое «правильно». А сейчас ей очень хорошо.

– Ты уверен, что не голоден? – вспоминает она уже в лифте. – Ты только капусты поел.

– Все в порядке, – обещает Том. – Я правда наелся.

– У меня еще прорва морепродуктов в холодильнике.

– Кейт, – он пропускает ее вперед на выходе, – креветки с кофе?

– А вот креветок уже нет, – она чуть поджимает губы, чтобы не рассмеяться, – они первыми закончились.

– Так и знал. Ставил на них.

Том не отрывает от нее взгляда, и, даже открывая дверь, Кэтрин чувствует это кожей. Уже в квартире ее охватывает волнение: они здесь одни. Без чужих глаз. Вдвоем в комнате.

– У тебя… хорошо, – произносит он и неловко поводит плечами.

Заметив его смущенное лицо, Кэтрин понимает: она не одна такая.

– Присядешь? – указывает она на стул у кухонной стойки.

– Д-да.

Он делает несколько неуверенных шагов, садится и снова оглядывается.

– Том, – зовет она, сама себе удивляясь, – ты у меня дома. Здесь можно расслабиться.

– Да я в полном порядке.

– Правда? – спрашивает Кэтрин. – А мне кажется, нам обоим неловко.

– Не хочу тебя напрягать, – признается он.

В ответ она подходит к нему вплотную, развязывает галстук, расстегивает верхнюю пуговицу рубашки и помогает снять пиджак.

– Ты не будешь меня напрягать, – обещает Кэтрин, – если сам не будешь напрягаться.

– Господи, – он с долей паники смотрит на галстук у нее в руках, – я его больше не завяжу.

– В первый же раз ты справился, – она опускает глаза на брошь «Прада».

– Мне его брат завязал.

– Что? – Кэтрин смотрит на Тома, но тот только пожимает плечами. – Ты шутишь, да?

– Я же говорил, – он показывает взглядом на свою рубашку, – я не всегда такой.

– Завяжу тебе галстук обратно, – решает она. – А пока… Том, у нас ведь был отличный разговор в ресторане.

– Прости, – кивает он. – Давай выпьем кофе.

Кэтрин отходит к кофемашине и выбирает капсулу с самым мягким сортом.

– Ты давно здесь живешь? – спрашивает он.

– Полгода. Когда мне дали должность, я начала выбирать квартиру для покупки.

– Сколько же лет ты выбирала? – в его голосе сквозит улыбка.

– Пару месяцев, – Кэтрин поворачивается, – я не так давно работаю онкологом.

– Шутишь! – он удивленно округляет глаза. – А кем ты была до этого?

– Училась.

– Подожди-ка, – оживляется Том, даже опирается на стойку. – Это когда ты начала учиться?

– После школы. – Точно, он вряд ли знает, сколько в Америке учатся, чтобы стать врачом. – Четыре года в колледже, четыре – в медицинской школе, еще три года дополнительной специализации и два – резидентуры.

Он удивленно смотрит на нее и наклоняется вперед, прикрывая лицо рукой:

– Тринадцать лет? Зачем так долго?

– Это еще ничего, – улыбается она, – хирурги могут и пятнадцать учиться.

– Понятно теперь, почему лечение столько стоит! И что, все это время ты… не работала?

– Подрабатывала при возможности, – хмыкает Кэтрин и ставит перед ним чашку с кофе. – И за резидентуру уже платят. Хотя очень мало, конечно.

– С ума сойти, – Том неверяще качает головой. – Получается, тебе сейчас…

– Тридцать один.

– Как и мне. – Он задумчиво чешет щеку: – Тринадцать лет ты, значит, училась.

– Тебя это смущает? – Кэтрин наливает себе кофе и садится на стул напротив.

– Скорее восхищает, – Том накрывает ее руку своей, – знаешь, где учился я?

– Подозреваю, в Манчестере.

– Да. Правда, только в школе.

Он пускается в пространные объяснения о том, как в старшей школе он еще подумывал попасть в университет, но стало слишком скучно, чтобы пойти на финальный год. Так что изобретателем он становился сам: брал учебники в библиотеке и долго разбирался, как работать с чертежами деталей.

Когда Том рассуждает, делая мелкие глотки кофе, Кэтрин начинает замечать странное: он то трет ухо, то гримасничает, то покачивает головой. Что-то изменилось с тех пор, как он зашел, но что именно?

Разговор наконец снова начинает клеиться: Том еле заметно опускает плечи, но все равно избегает прямого взгляда. Его легкая нервозность передается и ей.

– Том, – не выдерживает Кэтрин, – все в порядке?

– Да, – слишком быстро отвечает он, но сдается под ее взглядом. – Прости. Наверное, мне пора. Поздно, и я не хочу тебя напрягать. Тем более…

– Тем более что?

– Я еле сдерживаюсь. – Он отводит глаза. – Ты такая красивая.

Что он имеет в виду? Кэтрин открывает было рот поспорить, но тут же захлопывает его: Том берет ее за руку, сжимает и подтягивает к своим губам. Он жмурится, целуя ее пальцы, и все становится ясно.

– А почему нужно сдерживаться? – Ее голос звучит хрипло.

– Все время думаю о том, что хочу тебя поцеловать. Но, как и говорил, не умею понимать намеки. До сих пор не врубаюсь, ты сама этого хочешь или нет.

– Когда девушка приглашает к себе, – щеки начинают пылать, – это обычно значит, что она не против. Как минимум поцелуя.

Том молча поднимается, и Кэтрин с колотящимся сердцем наблюдает, как он обходит стойку, мягко кладет ладони ей на плечи, застывает на секунду, но все же наклоняется к ее губам.

Нежный, неторопливый, пробующий поцелуй заставляет ее обмякнуть, и Кэтрин рада, что сейчас сидит, иначе Тому пришлось бы ее держать. Мягкие касания губ, пальцы, сильнее сжимающие ее кожу, пьянящий запах металла и кофе, язык, осторожно пробующий ее на вкус. Мир переворачивается с ног на голову, приходится самой зажмуриться, чтобы не потерять сознание, но от этого только хуже.

Кэтрин цепляется за рубашку Тома, и тот в ответ обхватывает ее руками, придвигается ближе и углубляет поцелуй. Сердце рвется наружу, тело загорается от того, как чужие ладони медленно спускаются вниз по спине.

Непонятно, сколько проходит времени, прежде чем поцелуй становится еще смелее. Кэтрин забывает последние остатки социальных норм: она подбирается пальцами к шее Тома, проскальзывает к затылку, невольно задерживает дыхание, сама касаясь своим языком его.

Пока мир уплывает из-под ног, Кэтрин выбрасывает из головы, что говорила Хейли сегодня днем. Будто для всего слишком рано, нужно узнать друг друга… Один этот вечер сказал о Томе больше, чем мог бы месяц переписок и совместных ланчей. К черту приличия.

Том в последний раз прижимается к ее губам, отстраняется. Кэтрин распахивает глаза от неожиданности: она надеялась, эта ласка продлится долго. Вечно.

У него в глазах – океан нежности, а на губах – фирменная озорная улыбка. Сердце тает, как мороженое, и с губ тихим стоном срывается его имя. От этого звука Том вздрагивает, притягивает Кэтрин к себе и обнимает крепче, невесомым поцелуем касаясь шеи.

– Ты как море в Абердине, – глухо произносит он, – кажется, что оно холодное, суровое, но на самом деле в нем спрятаны настоящие сокровища.

Том замолкает, и Кэтрин обнимает его в ответ, отдаваясь собственным чувствам, из которых постепенно исчезают противоречия. Когда она в его руках, мир становится понятнее, а сомнения кажутся глупыми.

Одно свидание, да? Кэтрин мысленно возвращается к тому вечеру в баре. Его руки, как и в прошлый раз, дарят ощущение покоя и безопасности.

Они оба молчат, застыв вот так, в обнимку. Время замедляется, и тепло чужого тела становится все более знакомым с каждой новой минутой. Кэтрин утыкается носом Тому в плечо, закрывает глаза. Как же это вышло? Почему именно он?

– С тобой хорошо, – говорит она, когда мысли уже не могут помещаться в голове. – Как у тебя это получается?

– Не знаю, – с улыбкой в голосе отвечает он.

– Том, ты…

Непонятно, как о таком просить. Кэтрин хочется, чтобы он поцеловал ее еще раз, чтобы снова дрожали колени и было невыносимо нежно. Но Том опять понимает ее не так.

– Задержался, знаю, – он отстраняется и заглядывает ей в глаза, – но не хочу уходить. Мне с тобой тоже хорошо, Кейт. Даже лучше, чем хорошо.

– Тогда не уходи, – вырывается у нее. – Оставайся со мной.

– Ты серьезно?

В его взгляде плещется сомнение. И оно пугает, потому что секунду назад в самой Кэтрин была железная уверенность, а теперь она тоже может начать задумываться.

– Том, – тихо произносит она, – еще пара таких вопросов, и я отзову предложение.

– Понял, – согласно кивает он. – Тогда я просто остаюсь.

Том берет со стойки чашку и вкладывает ее в руку Кэтрин:

– Ты не допила кофе.

Она опускает взгляд на чашку, и вдруг становится смешно: в этом простом жесте – весь Том. Пока его пальцы оказываются на ее бедре, недвусмысленно намекая на то, зачем именно он остается, на лице у него написана искренняя забота.

– Без кофе ты не отведешь меня в спальню? – сквозь смех спрашивает она.

– Нет, – он опускается к ее уху, словно они не одни в квартире, – потому что тебе сейчас понадобится вся эта энергия.

Звучит самоуверенно, но от того, как его губы касаются чувствительной точки рядом с ухом, у Кэтрин по спине пробегают мурашки. Том отстраняется, подталкивает к ней чашку, и она послушно делает глоток уже остывшего кофе.

– Раз я остаюсь, – Том выпускает ее, и без тепла его тела почему-то становится зябко, – мне нужно кое-что знать.

– Что именно?

Он обходит стойку, возвращается на свое место и недолго копается в сумке.

– Как тебе нравится?

– Что? – едва не давится кофе Кэтрин.

– Заниматься любовью, – спокойно произносит Том.

Что-то шелестит, пока он засовывает это в карман. Кэтрин выдыхает с облегчением: презерватив. Значит, этот разговор точно не придется начинать. Но Том садится на стул и берет в руки чашку, ожидая ответа на свой вопрос. Взгляд его и без того карих глаз словно больше темнеет, и дурашливый «гопник из Манчестера» сменяется на кого-то нового.

– Я не могу сказать, – признается Кэтрин и находит спасение в чашке.

– Не хочешь? Или просто сама не знаешь?

Она только неопределенно кивает: как ему объяснить? За весь вечер он ни разу не поднял тему бывших, да и сама Кэтрин избегала вопрос Брайана Пака. Но теперь это становится неожиданно важным.

– У меня не то чтобы было много секса, – неловко говорит она своей чашке. – Сложно сказать, как именно мне нравится.

– Ты же… не девственница?

– Нет, – нервно смеется Кэтрин. – Но у меня был всего один партнер.

– Ох, – выдыхает Том. – Тогда… давай просто попробуем. Если ты правда готова.

А почему она вообще готова? Кэтрин прикусывает губу изнутри и закрывает глаза. Это слишком странные мысли, чтобы в них погружаться. Десять лет с одним парнем. Год даже без намека на флирт. И вот теперь после первого же свидания она зовет Тома к себе домой и практически соблазняет его.

Это совсем на нее не похоже: она ведь монашка, как говорила Хейли. Правда, та же и называла ужин в ресторане третьим свиданием, а не первым, но это все равно слишком странно.

– Кейт, – раздается у нее над ухом.

Теплые ладони ложатся ей на бедра. Кэтрин открывает глаза, и все снова становится правильно: Том опускается к ее губам с недолгим, но уже уверенным поцелуем.

– Все будет хорошо, – обещает он. – Обними меня.

Он помогает ей сползти со стула и, как тогда в баре, начинает кружить в неторопливом танце без музыки.

– Кейт, – повторяет он снова, а потом снова, мурлыкая ее имя в какой-то мелодии, – моя королева Кейт.

Они двигаются в сторону спальни, и Кэтрин расслабляется в чужих руках, впервые давая судьбе в его лице вести ее. У самой двери он останавливается, дергает ручку вниз и чуть толкает. Игривая улыбка и спокойный взгляд приглашают ее внутрь, и она делает этот шаг, отогнав сомнения.

В спальне темно. Том останавливается сзади, собирает волосы Кэтрин, приподнимает их и оставляет невесомые поцелуи на затылке, спускаясь ниже, пока позволяет вырез платья. Задержав дыхание, она вздрагивает от каждого прикосновения, настолько интимного, будто они уже раздеты.

– Где включается свет? – хрипло спрашивает Том.

– Зачем? – с трудом отвечает она.

– Мне нужно тебя видеть.

Кэтрин вслепую находит выключатель, и мягкий свет на потолке – она еще задавалась вопросом, зачем он здесь, – создает в спальне нужную атмосферу. Том перекидывает волосы ей на плечо и медленно расстегивает платье.

Когда оно падает на пол, он шумно вдыхает.

– Правда королева. Ты знаешь, насколько у тебя мягкая кожа? – Том ласково пробегает пальцами по ее спине.

Шаг вбок – Кэтрин отбрасывает платье в сторону и бесстрашно поворачивается к Тому лицом. Тот одаривает ее восхищенным взглядом, протягивает руку и проводит затейливую линию от ее шеи к груди, обводит по кругу, спускается ниже.

– Прекрасна, – выдыхает он и подходит ближе.

Шея, ключицы – кожа вспыхивает от его поцелуев, и Кэтрин непослушными пальцами пытается расстегнуть на нем рубашку. Том не помогает – он притягивает ее ближе, хватает ее губы своими, заставляя гореть не только кожу, но и все тело.

Их движения хаотичны, но ласки не останавливаются ни на секунду. Когда Том решительно убирает ее руки, сам расстегивает пуговицы и опускается на колени, снимая с нее белье, Кэтрин больше не верит в то, что сможет удержаться на ногах.

Сначала его язык оставляет влажные дорожки на бедрах, за ним следуют новые поцелуи, новые ласки, но когда Том аккуратно раздвигает Кэтрин ноги и широким движением проводит между ними языком, колени начинают предательски дрожать. В тот же момент он обхватывает ее, придерживая.

Это… этому нет описания. Из груди вырывается стон, и вместе с ним заканчивается воздух. Вдохнуть невозможно: тело не слушается, сознание стремительно пустеет. С каждым движением Том кажется увереннее, но останавливается именно тогда, когда внутри начинает формироваться оргазм.

Кэтрин издает разочарованный стон и тут же прикрывает рот, но Том смеется в ответ и поднимается с колен.

– Я бы не удержал, – говорит он. – Тебе нужно лечь.

– Нет, – отвечает она и берется за край его брюк.

– Хорошо, моя королева.

Том покорно расстегивает ремень, одним движением вытаскивая его из брюк, и дает ей раздеть себя дальше. Наступает очередь Кэтрин: теперь она может наконец провести ладонями по его телу и рассмотреть получше.

Несмотря на худобу, он оказывается неплохо сложен. Короткие темные волосы на груди, шрам на боку и небольшие отметины от недавней операции добавляют ему мужественности – хотя она у него не во внешности. Том отвечает тем же: Кэтрин чувствует, как его взгляд останавливается на ее груди, и неожиданно для себя не закрывается.

– На кровать? – предлагает Том.

– Ты еще не весь разделся.

– Ладно, – смеется он, – в твоих силах это изменить.

– Так ты предлагаешь мне стянуть с тебя трусы? – она награждает его вопросительным взглядом.

– Ты развязала мой галстук, – подмигивает Том, – не хочешь завершить дело?

Кэтрин цепляется пальцами за край его трусов, тянет их вниз, теперь тоже опускаясь на колени.

Охренеть.

Во рту пересыхает – когда она отрывает взгляд от лица Тома, перед глазами оказывается его член.

Огромный, вообще-то, член.

Она обхватывает его пальцами, но они не смыкаются. От неожиданности Кэтрин каменеет, неспособная оторвать взгляд. Она видела подобные в порно, но… У Тома? По его фигуре невозможно было сказать… да и как такое предвидишь?

Проведя по члену большим пальцем, Кэтрин чуть приподнимается и касается языком головки. Том хрипло стонет и машинально толкается вперед, но как у нее получится? Она широко раскрывает рот и обхватывает губами головку.

Том чуть покачивается на ногах, и его член оказывается глубже. Кэтрин запрещает себе паниковать: это все еще тот самый Том, который был с ней нежен. Вряд ли он сейчас резко схватит ее за волосы и станет грубо доминировать.

Он и правда не двигается, так что у Кэтрин получается немного привыкнуть, и ей даже нравится его дразнить: каждый раз, когда ее язык дотрагивается до головки, Том немного вздрагивает. Его тихие стоны словно подбадривают, и теперь собственные движения становятся чуть увереннее.

– Кейт, – просит он, – я не смогу держаться.

Эти слова оказываются для нее сигналом подняться, но она все еще держит его член. Теперь это словно месть за то, что он прервал ее оргазм, но Том, кажется, воспринимает это не так. Он тянется за поцелуем, медленно ведя ее в сторону кровати.

– Секунду, – говорит он и усаживает ее.

Вернувшись к своим брюкам, Том находит в кармане презерватив и вскоре снова оказывается рядом.

– Все еще не верю, что мы здесь. – Он мягко укладывает ее на спину. – Ты так прекрасна.

Он изучает ее тело ласками: губы оставляют влажные следы, а ладони проходятся по коже, то невесомо, то сжимая. Кэтрин тонет в ощущениях: она даже прикрывает глаза, отдаваясь во власть Тома.

Его пальцы опускаются ниже и вскоре подбираются к чувствительной коже между ее ног, дразня, кругами стимулируя клитор, а потом оказываются внутри. Кэтрин выгибается, хватается за простыни и уже не сдерживает рвущегося наружу «да».

Когда слышится шелест открывающейся упаковки от презерватива, она позволяет себе снова посмотреть вниз. Член Тома, все еще такой же огромный, до сих пор пугает.

«Влагалище рассчитано на то, чтобы пропустить голову ребенка, – напоминает Кэтрин себе, – все должно получиться».

– Пожалуйста, будь аккуратным со мной, – негромко произносит она вслух.

– Конечно, – слышится в ответ. – Кейт, посмотри на меня.

Том заканчивает надевать презерватив и нависает над ней.

– Посмотри мне в глаза, – повторяет он и наклоняется с нежным поцелуем. – Если что-то будет не так, скажи, я остановлюсь.

Кэтрин дрожит то ли от предвкушения, то ли от опасения, но Том действительно осторожен: когда он медленно входит в ее, нет даже боли. Она обхватывает его плечи руками, неторопливые движения сопровождаются нежными поцелуями, и страх постепенно проходит.

Ощущение заполненности, после того как внутри все ныло от желания, кружит голову. Том не перестает ее ласкать ни на секунду: он опирается на одну руку, второй придерживая разведенные бедра, с каждым разом его движения становятся чуть быстрее, но остаются осторожными. Кэтрин больше не закрывает глаза: его лицо сейчас, в тусклом свете, выглядит особенно красивым.

Острые скулы, прямой длинный нос, влажные и прилипшие ко лбу темные волосы. И взгляд, прикованный к ее лицу, уверенный и вместе с тем восхищенный. Словно Том и правда не верит в то, что происходит.

Для нее и самой это кажется сном, она перемещает одну руку на его плечо, держась, а вторую кладет ему на щеку.

– Том, – стонет Кэтрин, – так очень хорошо. Мы можем быстрее.

Он довольно жмурится, поворачивается и прижимается губами к ее ладони.

– Хорошо, милая.

Он немного ускоряется, но тут же морщится. Кэтрин не понимает почему, но приподнимается и тянется к нему за поцелуем.

– Ч-ш-ш, – улыбается он, – так только хуже.

– Что случилось?

Том останавливается, отвечает на поцелуй и вдруг смеется своим мыслям.

– Дамы вперед, – произносит он.

Через пару секунд он сползает вниз, его лицо оказывается у нее между ног. Кэтрин вздрагивает от прикосновения языка, невольно издает протяжный стон, набирает воздух в грудь, но тут же забывает, как дышать: внутри нее оказываются пальцы Тома.

В этот раз он не замедляется и не прекращает ласки ни на миг: стоит его губам обхватить ее клитор, внутри начинает разливаться тепло. Кэтрин жмурится, отдаваясь ощущениям, двигается навстречу его пальцам. Ноги подрагивают от приближающегося оргазма, и когда тот накрывает, она тянется руками к волосам Тома, касается его головы, и он послушно ускоряет движения.

Кэтрин слышит собственные стоны и откидывается назад, переполняемая чувствами, которые не смогла бы описать. Она будто тонет во взбитых сливках: тело обмякает, воздух становится липким и мягким, почти осязаемым.

Том не дает ей передышки: он садится на колени, поднимает ее за бедра и даже подкладывает под спину подушку. Покрывая поцелуями ее лодыжки, он снова аккуратно входит и сразу двигается быстрее.

Его член теперь ощущается по-другому, даже доставляет немного боли – сейчас особенно чувствуется размер, – но она оказывается приятной. Кэтрин все еще не может пошевелиться, цепляясь пальцами за простыни, но его взгляд сверху, сосредоточенный и незнакомый, вновь заставляет кожу покрываться мурашками.

Зажмурившись, она отдается совершенно новым ощущениям. Когда кажется, что лучше уже не будет, Том набирает скорость и кладет ладонь на низ ее живота, чуть надавливая.

Это какое-то совсем новое чувство: сначала похоже на еще один оргазм. Том умудряется надавить ей на мочевой пузырь, и, если бы Кэтрин могла говорить, она бы попросила его убрать руку… Но у нее даже думать не получается. Только чувствовать.

Она поднимает замутненный взгляд на Тома, и сначала кажется, что ей привиделось, но нет: он улыбается, закусив губу и неотрывно глядя вниз. Всего слишком много. Его движения быстрые и глубокие, рука ощутимо давит, а сама Кэтрин испытывает слишком много всего за раз. Ее стоны превращаются в крики, но Тома это только подхлестывает.

Вдруг становится совсем легко и хорошо, но снизу начинает бить небольшая прозрачная струйка. Кэтрин даже пугается на секунду, пока не понимает, что ничего страшного в этом нет. С хрипящим тихим рыком Том ускоряется в последний раз, застывает и самодовольно прикрывает глаза.

– Господи, – он падает рядом с ней, – это какой-то отвал башки.

– Мне показалось, – пытается отдышаться Кэтрин, – или ты довел меня до сквирта?

– Было дело, – гордо отвечает он и вытягивает руки, чтобы потянуться.

– Я… в первый раз.

– Правда? – распахивает он глаза и поворачивает голову: – Видала, как могу?

– Только нос не задирай, – предупреждает Кэтрин.

– Я ненадолго, – обещает Том и тянется ее поцеловать. – Где у тебя ванная?

– Дверь, которая не в гостиную, – неопределенно машет рукой она.

– Понял, – он шумно выдыхает и встает с кровати, – мне нужно пять минут отдохнуть, и я готов дальше.

– Что? – Кэтрин приподнимается на локтях и смотрит на него. – Куда дальше?

– На второй заход. – Том наклоняет голову вбок, хрустя шеей. – У меня триста лет никого не было, а ты какая-то невозможная. Долго не получилось.

– В смысле долго не получилось? А это что было?

– Тизер, – подмигивает он. – Ложись, отдыхай.

Глава 17. Тыковка

Манчестер, февраль 2012

– Ладно, мне пора.

Голос Леона нарушает тишину комнаты, заставляя Тома вынырнуть из учебника. Сколько вообще времени? Сегодня суббота, и вроде никуда не собирались – они же залегли на дно, вся жизнь теперь по домам или в гараже. Да и за окном только утро.

– Куда ты? – спрашивает он.

– В Бирмингем, на обучение. Вернусь завтра.

Наблюдая за тем, как братишка придирчиво осматривает черную рубашку, Том вспоминает: он говорил, что поедет к какому-то мужику на юге, который учит трахаться. Правда, тогда казалось, что шутит, но нет. Собирается.

– Все не пойму, чему там учиться, – ухмыляется Том, возвращаясь к учебнику. – Вместо движений туда-сюда люди придумали что-то еще?

– Удовольствию, Томми. Туда-сюда и собаки умеют, и знаешь, что отличает человечество от собак? Интеллект. В том числе и в вопросах секса.

– Ты-то у нас трахаешься с умом, конечно же. Какая разница, оргазм везде одинаковый.

– Только у мужчин. У нас вообще все просто, эрогенная зона по сути одна, в то время как женское тело, уж поверь, намного интереснее. Так что если ты собираешься всю жизнь дрочить девчонками, не умея доставлять им удовольствие, так и скажи.

– Глянь, – обиженно морщится Том, – включил доминанта. Что такого ты умеешь, что не могу я?

– Ты когда-нибудь видел, как девушка дрожит от оргазма? – поворачивается Леон. – Или вообще чей-то оргазм, кроме своего?

– Иди на хер.

– Когда захочешь почувствовать себя ее единственным богом, которому достаточно сделать одно движение, чтобы ее главным желанием было встать на колени, сообщи. Покажу тебе пару приемов.

– Ты уже обещал, но в итоге начал долгий и нудный рассказ о женской душе.

– А ты чего ожидал? Три техники, как довести ее до сквирта? Без смысловой наполняющей они пусты. Нельзя собрать машину, не зная, как работает двигатель внутреннего сгорания.

– В смысле довести до сквирта? – задумывается Том. – Это можно, типа, мне сделать? Я думал, они сами.

– Что и требовалось доказать, – усмехается Леон, поправляя воротник перед зеркалом. – До завтра, Томми. Присмотри за Джеком, ладно? Мне кажется, он от скуки полгорода угонит.

Ладно, нужно будет и правда взять у него пару уроков. Пэм из бара до сих пор смотрит на Леона коровьими глазами и наливает бесплатную пинту каждый раз, когда тот заходит. Так что братишка точно что-то знает.

Нью-Йорк, апрель 2018

Плотные шторы погружают комнату во тьму, но организм подсказывает, что утро уже наступило. Том переворачивается на бок, подгребая под себя девушку, которая лежит на его плече, и вдыхает запах ее волос.

Глаза открываются сами собой: он вспоминает вчерашнюю ночь. Кэтрин. Его доктор Ким, ради которой он был готов перевернуть все больницы Нью-Йорка, чтобы она согласилась на свидание.

Теперь она не доктор Ким, а его маленькая Кейт, которая вчера не просто сходила с ним поужинать, а вообще башню снесла, почти как в «Убить Билла». Несколько раз за ночь он мысленно благодарил Леона за его уроки: они сработали.

Когда у Кэтрин закатывались глаза и ее била дрожь от возбуждения, а пальцы сминали простыни, это казалось лучшей похвалой, которую он когда-либо получал. И теперь она лежит так же, как и уснула: у него на плече.

Том целует ее в макушку и с сожалением выбирается из постели: пора выпить свою таблетку. Лучше бы он, конечно, и дальше обнимал ее, чем вот так… Вчера почти забыл о том, что у него рак. Всего два раза всерьез зашелся кашлем, один раз в ресторане, и один – у нее дома, правда, в самый неудобный момент. Наверное, присутствие Кэтрин рядом заставляет организм подбираться и вспоминать, что им обоим – и организму, и Тому – еще нужно как-то функционировать.

Крошечная таблетка ухает в пустой желудок, который явно недоволен тем, что вчера за ужином получил только полкочана капусты и украденный с тарелки Кэтрин кусочек шоколада. Но ничего, придется потерпеть: еще как минимум час нельзя есть. А лучше два. Том оглядывается и решает отправиться в душ, пока Кэтрин спит. Ему бы, конечно, сбежать пораньше, но это ее обидит. Так что остается только молиться, чтобы побочки не накрыли сейчас. Может, чуть позже. Просто доехать домой, а там уже… сколько угодно.

Вчера они меняли постельное белье перед сном – теперь нужно запастись водонепроницаемым, – так что Том запомнил, где лежат полотенца. Он проскальзывает обратно в темную спальню и на ощупь находит верную дверцу. Кэтрин не просыпается, иначе он просто попросил бы. Но как ее будить? Это же воскресенье, а она много работает, так что высыпаться – главная задача любого выходного.

Горячая вода стекает по волосам, промывая тело, и Том прикрывает глаза: в воспоминаниях тут же появляются картинки из вчерашнего. Господи, это самая прекрасная девушка из всех, кого он знал. Он ни за что больше не сможет ее отпустить, это было бы ужасным предательством самого себя.

Если это делает его эгоистом, пусть. Но теперь он точно знает, что Кэтрин испытывает к нему те же чувства. Все взаимно, и ничего больше не препятствует тому, чтобы они были вместе. Ох, свидание у них получилось что надо – и оно ведь только первое. Том снова, как и всю неделю, перебирает в голове места, в которых хотел бы побывать. И теперь в каждом из них он представляет себя с Кэтрин.

Он долго плещется, и расплата не заставляет себя долго ждать: Том еле успевает выбраться из душа и, как был, голым и мокрым, добежать до унитаза. Черт, вот нельзя было подождать еще хотя бы час? Звуки, конечно, как будто демоны в аду делают попкорн из людей. Они точно разбудят Кэтрин, а так не хочется, чтобы она видела его в этом виде.

Краснея от стыда, Том держится за живот и надеется, что это хотя бы закончится быстро. Но стоит ему наконец почувствовать, что отпустило, и уныло побрести обратно в душ, как к вечеринке присоединяется второй участник, рвущийся изо рта.

Да чего ж ему так не везет-то? Том готов разреветься от обиды. Пустой желудок и сам не понимает, что от него нужно: рвет желчью, и даже есть страшно, потому что не больше чем через полчаса оно все окажется там же.

– Том? – раздается осторожный голос из-за двери.

Твою же мать! Конечно, разбудил. Тут и мертвого разбудишь. Том вроде худой, а звуки – стадо морских котиков.

– Не заходи, – просит он громко, – пожа…

Его снова выворачивает. Кэтрин за дверью затихает.

Как же это отвратительно. Вот он, герой-любовник: после первой ночи такое. Может, теперь она и сама не захочет быть с ним.

– Том, тебе нужна помощь, – наконец произносит она. – Можно я зайду?

Он не отвечает, но когда дверь приоткрывается, усилием воли заставляет себя подняться и нажать кнопку смыва. Совсем падать лицом в грязь при Кэтрин Том не планирует, даже если придется затыкать себе одновременно рот и задницу.

– Не очень доброе утро, да? – Он опирается на стену. – Прости.

Кэтрин стоит на пороге в светлом шелковом халате и словно не обращает внимания на происходящее.

– Что у тебя? – деловито спрашивает она, роясь в какой-то пластиковой коробке. – Рвота?

– Да.

Второй рукой Том пытается вытереть с подбородка слюну. Он ищет в себе силы посмотреть Кэтрин в лицо, но получается с огромным трудом.

– Не хотел тебя будить, – говорит он хрипло. – Прости.

– Ты не можешь это контролировать. – Та отвечает на его взгляд своим, спокойным и заботливым. – Пожалуйста, не стесняйся меня.

– Не хочу, чтобы ты меня таким видела. Это… не слишком мужественно.

– Том, прекрати. – Кэтрин достает из коробки баночку с таблетками и ставит на раковину: – Вот, противорвотное.

– Спасибо, – слабо улыбается он, перебарывая стыд.

– Принесу воды.

– Подожди. – Еще одно усилие над собой. – А у тебя нет чего-то против… поноса?

– Есть. – Она с готовностью роется в коробке и достает вторую баночку. – Ты полотенце нашел?

– Да.

Кэтрин на минуту исчезает, давая ему хотя бы умыться. Когда возвращается, в руках у нее стакан с водой. Она спокойно и будто бы не смутившись его отвратительного вида протягивает стакан, а после – высыпает в протянутую ладонь по одной таблетке из каждой баночки.

– Сейчас отпустит, – обещает она, – они быстро действуют.

Закинув в себя лекарство, Том уныло мотает головой в сторону душа.

– Мне нужно искупаться. Снова.

– Хорошо. – Кэтрин приподнимается на цыпочки и целует его в щеку. – Во сколько ты принял таблетку?

– В семь. – Ее правда ничего не смущает? Из него только что Сатана вылез!

– Отлично, – улыбается она. – Тогда я пока займусь завтраком.

Когда дверь за ней закрывается, Том устало опирается спиной о стену и медленно выдыхает: с одной стороны, произошедшее ужасно. С другой – она смогла помочь ему с таблетками. Теперь хотя бы есть вариант, что его не будет полоскать весь день.

После душа он выползает в гостиную, обернув бедра полотенцем. Кэтрин, колдующая на кухне, оборачивается на звук и тепло улыбается, а внутри больно колет чувство вины: он испортил им прекрасное утро.

– Я тут тебе кое-что приготовила. – Она оставляет нож, наскоро вытирает руки о полотенце и снимает со спинки стула мягкий белый халат с вышитой монограммой.

– Вот это роскошь. – Том отводит руки назад и дает ей одеть себя.

– Он особенный, – предупреждает Кэтрин. – Я была на конференции в Бостоне и украла его из отеля.

– Ты сделала… Что?

– Украла, – беспечно отвечает она и возвращается на кухню. – Чувствуешь, какой он мягкий?

– Кэтрин Ким, – с восхищением произносит Том и садится на стул напротив, – а ты та еще штучка.

– Тебе легче?

– Лучше. – Уши снова вспыхивают. – Спасибо тебе.

– Том, – Кэтрин резко поворачивается к нему, – в этом нет ничего зазорного, пойми. Я видела и похуже.

– Но не меня же.

– Твоя мужественность никак не страдает от того, что терапия дает побочные эффекты, если ты об этом переживаешь, – строго произносит она. – Они у всех есть, понимаешь?

– Ладно, ладно, – сдается Том. – Не буду стесняться блевать при тебе.

– Ты такие слова иногда выбираешь, – смеется она и прикрывает рот рукой с ножом.

– А что не так? Тебя они смущают?

– Нет, – Кэтрин качает головой и высыпает порезанные овощи в мультиварку. – Просто бывает смешно.

– Если тебя это развеселит, я могу совсем перейти на язык манчестерской улицы, – с радостью предлагает Том. – Пять лет отучался, правда. Но навыков не растерял.

Кэтрин только смеется в ответ. Она оставляет его одного на пару минут.

Ему с ней повезло. Да, рак, да, без селезенки его шансы куда хуже, но она – словно знак от Господа, что с неба падают не только паршивые штуки. Есть и такие подарки судьбы, как Кэтрин. Девушка, которую не смущает его чертово состояние. Она готова принять его тогда, когда хочется сдохнуть от стыда, и делает это с легкостью.

Даже не верится, что это та самая строгая доктор Ким. Теперь она словно светится.

– Научи меня чему-нибудь этакому, – предлагает она по возвращении. – А я могу рассказать о немецких ругательствах.

Следующие полчаса Том учится удивительным словам. Обычно немецкий считают грубым языком, люди в Германии будто бы камнями плюются, но мягким голосом Кэтрин даже странное восклицание «небо, жопа, нитки» звучит сексуально. У него возникает пара идей, которые можно было бы реализовать попозже.

В свою очередь Том припоминает слова вроде «пиздопротивный» и «блядота», которые ни разу не слышал в Нью-Йорке или даже Лондоне, только дома. Кэтрин приходит от них в восторг и, как ребенок, пробует на языке.

Сердце предательски колотится от распирающих чувств: в конце концов. Том не выдерживает, притягивает Кэтрин к себе за край халата и целует, заглушая очередное немецкое «однохуйственно». Если бы презервативы не закончились вчера, а он сам не боялся возвращения побочек, завтрак пришлось бы отложить.

Невозможная, совершенно нереальная Кэтрин отвечает на поцелуй с вызывающей смелостью, зарывается пальцами в волосы. Она покорно впускает его язык, и от ее губ чувствуется легкий привкус зубной пасты.

С ней легко перестать думать о том, что ты все еще на этой планете. Словно взлететь над землей, набрав сотню миль в час, забить на гравитацию и просто визжать от восторга. Как минимум сейчас Том визжит внутри.

Издалека слышится писк мультиварки. Кэтрин замирает, в последний раз обхватив его нижнюю губу, и слегка отстраняется.

– Завтрак, – улыбается она.

– Ладно, – соглашается Том и выпрямляется. – Пусть будет завтрак. Кстати, мне вот что было интересно: ты ешь корейскую еду?

– Конечно, – Кэтрин поднимается и разворачивается к кухне, – это вкусно.

– А я не пробовал.

– Может, и к лучшему. Она очень острая.

– Я вообще люблю такое, – задумывается Том. – Дома мы просили добавить в донер самый лютый соус и ели на спор. Я выигрывал.

– Верю, – Кэтрин ставит перед ним тарелку, – но, во-первых, в споре со мной ты бы проиграл. А во-вторых, тебе вредно.

Том скептически смотрит на порезанную на кусочки рыбу, овощи и рис. Неужели это все будет безвкусным во имя правильного питания? Хотя у нее то же самое, а вчера Кэтрин не была похожа на человека, который не любит есть. Вон как умяла двенадцать блюд, маленьких, конечно, но все-таки двенадцать. И ничего, даже не икнула.

Божий ангел, не иначе.

– Точно! – Она открывает холодильник и достает оттуда пару маленьких зеленых перчиков. – Чуть не забыла.

Аккуратно наколов вилкой рыбу, Том с опаской отправляет ее в рот, но это оказывается настолько вкусно, что он непроизвольно мычит от удовольствия.

– Нравится? – сияет Кэтрин.

– Это… м-м-м! – Он тут же пробует второй кусочек. – Что ты туда добавила?

– Ты ешь почти как кореец, – со смехом отвечает она. – Не хватает закатывания глаз.

– Да что в этой рыбе такого?

– Секрет. – Она берет палочки. – Попробуй овощи.

Морковь оказывается сладко-соленой и пряной одновременно. Во рту будто взрывается куча вкусов сразу. Том тут же закатывает глаза, снова слыша смех Кэтрин.

– Корейская кухня, – с гордостью произносит она. – Добро пожаловать.

Когда Кэтрин откусывает немного от перца, Том пытается по ее выражению лица понять, острый ли он. От того, с каким удовольствием она его жует, тоже хочется попробовать.

– Кейт, – аккуратно говорит он, – а мне можно перец?

– Ты не захочешь, – улыбается она.

– Чего это ты за меня решила. – Звучит вообще-то обидно. Почему она так уверена?

– Ладно, он вроде не очень острый. – Кэтрин берет перец за хвостик и протягивает ему: – Но кусай аккуратно.

От «не очень острого» кусочка глаза наполняются слезами, но Том решает не терять лицо окончательно и стойко его дожевать. Нет, самый лютый соус для донера был немного хуже, это правда. Но там с ним хотя бы что-то шло!

– Рис, – подсказывает Кэтрин. – Я ведь предупредила.

Том не отвечает: он еще долго не сможет говорить. Рис помогает, но не слишком: рот горит адским пламенем. То, что Кэтрин изо всех сил держит лицо и кусает губы, готовая расхохотаться, не помогает.

Глава 18. Зануда

Завтрак окончен. Том настоял на том, чтобы вымыть посуду, и Кэтрин не очень долго препиралась. Ей на самом деле приятно, что он… такой. После вчерашней ночи еще больше не хочется расставаться. Сегодня воскресенье: если захотят, они могут заняться чем угодно… Или ничем не заниматься вовсе. Это так здорово – просто бездельничать весь день.

Внутри она ощущает непривычную легкость, которой, скорее всего, заразилась от Тома. Сложно представить, как завтра утром Кэтрин будет вынуждена рано встать, надеть халат и превращаться в себя обычную, когда она с каждым шагом может оторваться от земли и взлететь. У нее в жизни не было такой ночи. И точно не было такого парня.

Кэтрин лениво потягивается, бесцельно проходится по квартире, замечая в углах появившиеся пылинки. Не сегодня. Это может подождать до завтра или вообще пару дней – нужно купить себе робот-пылесос. Пусть он гоняет по квартире вместо нее.

– Кейт, – зовет ее Том.

Она поворачивается на голос и замечает, что он держит телефон в руках. И лицо у него почему-то совсем другое. В душу холодком пробирается неприятное подозрение. Что-то не так.

– Ты в порядке?

– Да, но… мне пора.

Вот как все будет. Это она, дурочка, придумала ленивый день за них обоих. Он не обязан поддерживать все ее желания, что совершенно нормально, он ведь взрослый человек. И она тоже. Вчера уже нарушила его планы тем, что затащила к себе в квартиру, и теперь Том просто уйдет. Так бывает у взрослых людей.

Рациональность почему-то не помогает, хотя обычно срабатывает отлично. Кэтрин неприятно. И это скребущее чувство разливается по груди, царапает горло и грозится перерасти во что-то посильнее. Хотя что такого: просто у него свои дела. Нечего драматизировать.

Даже если он больше не вернется, это тоже будет нормально. Они друг другу ничего не обещали. Он всего лишь преследовал ее, уговаривал на свидание, дарил цветы – вот они стоят на журнальном столике, оба букета, – поставил под удар ее карьеру… Хорошо, если одна ночь этого стоила.

– Кейт? – он встревоженно сводит брови.

– Д-да, извини. Конечно.

– Господи, ты чего делаешь такое лицо? – Том за пару шагов оказывается рядом. – Кейт, я просто забыл, что у нас гонка в это воскресенье.

– Какая гонка?

– «Формулы-1», – тут же поясняет он. – Я смотрю ее по телевизору, а сегодня Баку. И она… начинается через двадцать минут. Разница во времени.

Точно, он же говорил о том, что следит за гонками. Вчера, кажется. Кэтрин пропустила это мимо ушей, а теперь…

– Ты можешь посмотреть ее здесь, – вырывается у нее.

– Разве тебе будет интересно? – морщится Том. – Я не хочу тебя беспокоить.

– Меня больше побеспокоит, если ты вот так уйдешь, – признается Кэтрин.

– Там просто машины по кругу ездят, – предупреждает он. – Я буду только рад посмотреть с тобой, но гонка может показаться скучной.

– Нет-нет, если нужно, иди, конечно.

Кэтрин делает пару шагов назад, поднимая руки. Она не станет уговаривать его остаться, и без того выглядит достаточно жалкой. Но Том, наоборот, подходит и обнимает ее.

– Я все еще не хочу уходить, и твое предложение звучит слишком хорошо, – тихо произносит он ей на ухо и целует в шею, продолжая чуть громче: – Но приготовься. Если тебе понравится другая команда, я тебя укушу.

– Хорошо, – кивает она. – Тогда сразу скажи, за кого мы болеем.

– «Феррари». – Том покрепче завязывает халат и ведет ее к дивану. – Красная ливрея.

– Что такое ливрея?

– Краска на машине. Наших ты ни с кем не перепутаешь. Кстати, я там у тебя в холодильнике видел пиво… будешь?

– Мы же смотрим спорт, – задумывается Кэтрин. – Пожалуй, буду.

– А я как раз успею покурить, – улыбается Том.

Ей все еще не нравится, что он курит. Но от такой привычки за пару дней не избавишься, да и на балкон он выбирается не так уж часто: видно, что сдерживается. Кэтрин не хочет быть тем человеком, который стоит между Томом и сигаретами. Не сейчас. Не в этот день, когда все и без того слишком непонятно.

Запах сигарет ее не смущает, наоборот, он почему-то добавляет мужественности в его образ, и, если бы не рак, Кэтрин, наверное, даже не пыталась бы это остановить. Но однажды Тому, очевидно, придется бросить. Просто она не планирует быть этому причиной, пусть дойдет до идеи сам.

Он возвращается, садится рядом и тут же притягивает Кэтрин в свои объятия, оставляя поцелуй на волосах.

– А у тебя есть кабельное? – Том задумчиво щелкает пультом.

– Вроде бы… Какой канал нужен?

К счастью, единственный в Америке канал, где можно посмотреть «Формулу-1», находится в ее бесконечном каталоге. Во время поисков Кэтрин успевает прослушать целую лекцию об истории трансляции гонок в Америке и Европе и о том, что дома, в Британии, Том смотрел все, включая свободные заезды и квалификации, а тут времени не хватает.

Кэтрин не понимает половины терминов, которые он называет. На экране куча парней в шлемах готовятся к заезду, а у нее в голове застревает единственная мысль. И как бы ни было стыдно ее произносить, она все равно вырывается против ее воли.

– Том, – Кэтрин поворачивает голову и натыкается на его внимательный взгляд, – а в каких мы с тобой отношениях?

Он не отвечает целую секунду, и она успевает сто раз пожалеть, что сказала это. Зачем? Всегда ведь умела держать язык за зубами, а с ним не получается.

– Прости, я знаю, слишком рано. Но мы не обсуждали, а это, кажется, важно для меня. Если у тебя нет ответа, это нормально, я просто…

– Ч-ш-ш, Кейт, – перебивает он. – Не знаю, какие бывают, но мы с тобой теперь вместе. Ты и я. Вот сейчас смотрим гонку. Потом придумаем, чем еще заняться. Я хочу ходить с тобой на свидания, отвозить тебя на работу по утрам, вечером – забирать. И планирую, что мы будем проводить свободное время вдвоем. Какие это отношения?

– Звучит как что-то серьезное. Получается, мы встречаемся.

– Значит, это так, – пожимает плечами Том.

Он коротко целует ее и снова поворачивается к экрану. Кэтрин пытается осознать услышанное, но получается плохо.

Выходит, для него все так же серьезно, как и для нее. По коже бегут кусачие мурашки: еще вчера боялась пойти на свидание, а теперь прижимается к Тому, укладывает голову ему на плечо. Своему… парню?

Одна ночь, проведенная вместе, переворачивает все, во что она верила. Ей больше не нужно никакого времени на то, чтобы узнать его и привыкнуть. Единственный, кто ей необходим, – этот человек. Ни с кем до него не было так хорошо.

– Начинается, – произносит он. – Следи за двумя красными болидами: пятый номер – это Феттель, седьмой – Райкконен. Феттель стартует с поула.

На экране показывают машины, готовые к гонке. Они словно чего-то ждут.

– Ага, – с готовностью кивает Кэтрин и поджимает под себя ноги. – А что такое поул?

– Первая позиция. Видишь, они стоят, как на шахматном поле? Кто вчера на квалификации был быстрее, тот начинает впереди.

– А вон те серебристые кто?

– «Мерседес», – объясняет Том. – Синие – «Ред Булл». Оранжевые – «Макларен».

– «Ред Булл» – это же энергетик, – задумчиво морщится Кэтрин.

– И команда «Формулы-1» тоже, – улыбается он.

Машины стартуют, но вместо того, чтобы гоняться друг с другом, просто спокойно едут в том же порядке, в котором стояли. Кэтрин наблюдает за этим с полминуты, а потом не выдерживает:

– Уже началось? Они друг друга не обгоняют.

– Прогревочный круг. Они греют шины, чтобы те лучше работали.

– Том… А это ничего, что я вопросы задаю?

– Наоборот. – Он обнимает ее крепче. – Мне это приятно.

– Тогда скажи еще, что это за розовые машины.

– «Форс Индия», – тут же откликается Том.

– Я все сразу не запомню.

– Еще бы, там еще и по два пилота на каждую команду. Всего двадцать.

– И ты их всех знаешь? – недоверчиво тянет Кэтрин.

– А ты в «Раммштайн» всех знаешь?

– Их шестеро, несложно запомнить.

Машины снова выстраиваются на тех же позициях, и теперь Том чуть напрягается.

– Вот сейчас будет, – обещает он.

По сигналу машины срываются с места, и теперь Кэтрин точно понимает, что гонка началась: они притираются друг к другу, словно пытаясь вытолкнуть противника с дороги, и на экране тут же разворачивается опасная игра.

Красная машина с номером семь – это одна из тех, за кого они болеют, – цепляется боком за другую, розовую, и та врезается в стену. Кэтрин уже не помнит, что это за команда, потому что после слов «Ред Булл» остальное звучало не так интересно. Но вот это было чревато, да?

– Уф, – выдыхает Том, – старт всегда самый опасный. Сейчас радио включат, Кими там по-любому орет.

– А мы услышим, что они говорят? – Кто такой этот Кими?

– Конечно. – Том замолкает и вслушивается: справа экрана и правда показывают, что кто-то говорит. Когда неразборчивый голос затихает, он продолжает: – Нет, Кими спокоен. Значит, это он Окона стукнул.

Кэтрин сложно ориентироваться: на экране постоянно сменяются цифры и буквы, машины идут впритирку друг с другом, и гонка больше похожа на неразбериху. Не хочется именно сейчас засыпать Тома вопросами, чтобы не отвлекать – кажется, этот хаос в «Формуле» считается напряженным моментом.

– Алонсо без колеса остался, – комментирует тот. – Да, там целая гора осколков.

В какой-то момент кажется, что все улаживается, и Том рядом с ней немного расслабляется. Кэтрин тут же начинает заваливать его вопросами.

Удивительно, как спокойно он отвечает. В его голосе нет даже намека на раздражение, хотя это, наверное, отвлекает. Но Том просто и доступно объясняет: и что такое машина безопасности, и почему Кими должен был орать, и что Кими – это тот Райкконен, за которого они болеют, и что значат цифры на экране, и где проверять ход гонки.

Хочется все понять, а в первый раз это практически невозможно. Кэтрин пропускает половину острых моментов, но Том сам подсказывает: вот, это был опасный обгон. А вот гонщик сам дурак, его никто не трогал, а он все равно со стеной поцеловался.

Когда две машины «Ред Булла» въезжают друг в друга, Том почему-то радостно смеется. Кэтрин даже поворачивается, но он коротко целует ее, прежде чем объяснить:

– Ты посмотри, Хорнер бледный сидит. Это их руководитель. Могли добыть неплохие очки для команды, а вместо этого померялись письками и проиграли.

Он уже откровенно хохочет, глядя повтор.

– Подиум разыграют «Феррари» и «Мерседес». У «Ред Булла» все равно не было шансов против наших.

– Ладно, – соглашается Кэтрин. – А это нормально – смеяться, когда машины разбиваются?

– Когда так глупо? – поворачивается Том. – Посмотри гонки три. Ты сама обхохочешься, если «Ред Булл» продолжит воевать друг с другом.

– Как думаешь, сколько гонок должно пройти, прежде чем я хотя бы начну понимать, что происходит на экране?

Он замолкает. Впереди всей колонны летит серебристая машина, а в топе гонщиков лидирует кто-то по имени Боттас. Кажется, это из «Мерседеса». Те, за кого они болеют, идут рядом, позади, разделенные между собой другим серебристым.

Это сложно, но все равно интересно. Из двадцати гонщиков пять сошли с трассы, но гонка уже близится к концу. Интересно, они все останутся? Хочется спросить у Тома, были ли случаи, когда вообще никто не доходил до финала, но он такой напряженный сейчас, несмотря на то что никаких острых моментов на экране нет.

– Два месяца, – вдруг произносит он. – Если будем смотреть вместе, к Гран-при Франции ты будешь точно понимать, что происходит. А к Сингапуру будешь знать все о текущем сезоне, и мы даже предскажем победителя чемпионата.

Кэтрин поворачивается, наталкиваясь на его теплый взгляд. Том задумчиво поджимает губы.

– Если, конечно, захочешь, – добавляет он.

– Пока мне интересно, – обещает она, краем глаза замечая на экране оживление.

Какая-то из машин врезалась в стену.

– Грожан? – оживляется Том. – Что это с ним, там же машина безопа…

На повторе видно, что гонщик просто свернул прямо в заграждение, никого не обгоняя – рядом даже никого не было.

– А, это он сам сделал, – говорит Том одновременно с комментатором и смеется тому, какое получилось эхо.

– Ты мог бы комментировать гонки, – замечает Кэтрин.

– Платят мало, – отвечает тот. – А еще им мой акцент не подходит. Хочешь еще пива? Теперь машина безопасности задержится, ничего интересного пока не ждем.

Они продолжают болтать, и Кэтрин замечает, что прежняя легкость, немного испорченная утренним напряжением, возвращается в их разговор. Том снова солнечно улыбается, ведет себя так, будто это не первое их утро вместе. Будто они встречаются уже очень давно.

Поджав под себя ноги, Кэтрин берет еще одну бутылку пива и забирается Тому под руку. Что происходит между ними? Почему это так быстро, хотя она была уверена, что не способна на такое? Почему при этом кажется, что все встает на свои места, так, как должно было быть изначально, и именно теперь все в ее личной жизни становится правильным?

– Вот, – подбирается он, – наконец-то.

Одна из красных машин – кажется, Феттель – идет на обгон Боттаса, который сейчас лидирует. За какую-то долю секунды внутри вспыхивает азарт: любимая команда Тома сейчас может победить. Все четыре машины, идущие впереди, словно с ума сходят: Кэтрин не успевает отследить хаотичные передвижения, она даже не понимает, кто кого сейчас обгоняет, но в итоге две серебристые остаются впереди, а красные идут позади них.

– Блядство! – в сердцах вскрикивает Том. – Ненавижу Гамильтона.

Кэтрин сжимает его руку, и тот раздосадованно выдыхает.

– Я тебе потом расскажу, как этот гондон обычно себя ведет, – обещает он.

– Хорошо, – соглашается Кэтрин.

Даже она замечает, что серебристые чувствуют себя лучше. Кажется, что сейчас они совсем оторвутся, но тут у идущей впереди машины что-то происходит: колесо справа, кажется, выглядит не так, как обычно.

– Прокол, – удивленно говорит Том. – Он проколол заднюю шину. Это очень обидно.

В очередной раз Кэтрин поворачивается: Том с удивленно поднятыми бровями кивает своим мыслям. Его рот приоткрыт, а губы беззвучно шевелятся. Удивительно, но именно сейчас в его лице появляется особенная красота, тогда, когда он максимально увлечен гонкой и не отрывает взгляда от экрана ни на секунду.

В этот момент Кэтрин обещает себе, что будет смотреть вместе с ним каждый заезд. Нельзя лишать себя удовольствия видеть его таким… Да и сами гонки пока что выглядят интересно. Она и не думала, что будет так забавно и напряженно наблюдать за машинами, катающимися по кругу.

На экране беловолосый щекастый мужчина снимает шлем, и у него настолько потерянное лицо, что у Кэтрин сердце сжимается. Действительно, ему должно быть сейчас очень обидно: так хорошо шел всю гонку и в самом конце проколол шину… Наверное, он даже не заметил чем.

– Том, – зовет она и жмется поближе, – знаю, что мы болеем за «Феррари», но можно мне совсем немного поболеть за Боттаса?

– Договорились, – отвечает он с улыбкой и быстро целует ее в щеку. – Но только потому что сегодня он заслужил.

Кэтрин смеется и обхватывает Тома обеими руками.

Ладно, пусть будет «Формула-1».

Глава 19. Тыковка

Нью-Йорк, май 2018

Слишком рано. Том высаживает Кэтрин на парковке больницы, целует на прощание и рулит обратно на юг. До исповеди еще больше часа, но это ничего. Не хотелось спорить о том, к какому времени стоит выезжать на работу в субботу, а сажать свою девушку в такси – это за гранью.

Ну и ладно. Зато позавтракать можно где-нибудь рядом с церковью, как раз по времени подходит. Том начинает привыкать ко всему: рано вставать, первым делом пить таблетку, потом закидываться еще двумя, чтобы не рвало сразу же после завтрака. Нормальной его жизнь не назовешь: есть почти не хочется, да и еда начинает терять привычный вкус. А еще он устает буквально от всего, что делает.

Вчера пытался снова устроить Кэтрин секс-марафон, но сдулся после второго раза. Она не жаловалась, но самому обидно до тошноты. У него раньше никогда не было постоянной девушки. И вот она появилась, впервые в жизни захотелось кого-то впечатлять – зря он, что ли, учился? А Том не может. Физически не получается.

Ничего, это он тоже переборет. В конце концов, мотивация есть. Теперь она у него на все есть: на то, чтобы сваливать из офиса вовремя, находить в себе силы на свидания и секс. Даже на то, чтобы выжить. Если бы не Кэтрин, он ревел бы каждый вечер, наверное. А тут ничего, держится: она запретила думать о смерти.

Напротив ворот церкви Том замечает небольшое кафе и заруливает туда: по времени пора завтракать. Аппетит так и не появляется, но это уже не очень важно: если не поест, может словить бледного. Значит, нужно выбрать такое блюдо, которое Кэтрин могла бы назвать правильным питанием.

В кафе тихо и пустынно в такое время: кажется, они только открылись. Занят один столик: там сидит девушка с грустными глазами, которую Том видел в церкви две недели назад. Он кивает ей, как старой знакомой, и садится за столик неподалеку, у окна. Заказывает себе сэндвич с курицей и стакан сока. Чай здесь не подают, как и нигде в Нью-Йорке.

Отвезти бы Кэтрин домой, угостить острым донером, показать самые красивые улицы Манчестера. И вернуться с годовым запасом нормального чая, просто показав таможне свой британский паспорт.

Из окна видно заросшие плющом ворота, в которые Том войдет примерно через час. Улица так же пуста, как и кафе, и поэтому машина, подъезжающая к парковке у церкви, – единственное движение, которое происходит за те десять минут, что Том пялится в окно.

Зак, это его «Кадиллак», можно узнать сразу. Интересно, зачем он так рано приехал?

Невысокая женщина, мать Зака, выходит из машины вслед за сыном. Между ними завязывается какой-то спор, но слов не разобрать. Том смотрит на них как в телевизор, потягивая сок и дожидаясь свой сэндвич.

– Ма, оставь меня в покое, – доносится раздраженный голос, когда Зак уже откровенно повышает тон.

Наверное, им так нравится? Второй раз Том наблюдает одно и то же. И священник говорил, что Зак – сложный случай. Интересно, сколько продолжаются их издевательства друг над другом? Очевидно, что ему не нравится ходить в церковь, он зол на Бога, и субботние исповеди этому не помогут.

Тома замечают. Зак бросает руку матери и резко разворачивается к окнам кафе. Приходится и ему кивнуть, хотя больше всего хотелось посидеть в тишине и одиночестве. Мысленно подготовиться.

– Привет. – Зак распахивает дверь кафе и хромает в его сторону. – Думал, ты у нас залетный.

– Вполне возможно, – кивает Том. – Привет.

– Бекки? – поворачивается тот к девушке. – Так, я тут не разорвусь. Как тебя… Том, да? Поднимай свой Манчестер, сядем вместе.

– Зачем? – оглядывается Том в сторону Бекки. Та едва заметно морщится.

– Зак, ты голоден? – подает она голос, который оказывается тонким и слабым. – Просто сядь и поешь.

– Не парься. – Тот проходит и тяжело опускается на стул перед ней. – Том из наших.

– Кто такие ваши?

– Пересаживайся давай.

Зак напускает на себя столько таинственности, что Тому действительно становится любопытно.

– Мисс?.. – уточняет он, обращаясь к Бекки.

– Я не против, – безразлично отвечает она.

Том поднимается со своим стаканом сока и подходит к их столу. Зак двигается, освобождая ему место.

– Кто это – ваши? – повторяет вопрос Том.

– Больные, – пожимает плечами Зак. – У меня диабет. У тебя рак. Здоровые люди по субботам в церковь не ходят. Особенно в нашем возрасте.

– Это не так, – поджимает губы Бекки. – Иногда я вижу и других людей. Правда, в основном все действительно приходят в воскресенье.

– А вы почему нет? – поворачивается к ней Том.

– Не люблю, когда людей много, – говорит она. – Они… смотрят на меня.

Только теперь Том замечает, что ее кожа расцвечена пятнами. На шее, на лице – одни белые, как шрамы, другие темно-синие или фиолетовые. Да, есть на что пялиться.

– Том Гибсон, – решает представиться он. – Крупноклеточный рак легких.

– Ребекка, но все зовут меня Беккой, – кивает она. – Склеродермия.

Зак отвлекается, чтобы заказать себе такой же сэндвич, как у Тома, и стакан воды.

– Мы с Бекки знакомы с детства, – добавляет он. – Но тогда из нас двоих только я бегал со шприцами.

– Ты все еще один в этом, – слабо улыбается она. – Я больше по больницам лежу.

– Прости, может, нельзя об этом спрашивать, – вмешивается Том, – но что такое склеродермия?

– Аутоиммунное заболевание, – объясняет Бекка. – Мой организм атакует сам себя, соединительная ткань становится плотнее. Пятна из-за этого.

– Понял. – На самом деле Том ничего не понял.

Нужно будет позже спросить у Кэтрин, что это такое, она же должна знать после стольких лет обучения. Может, сумеет объяснить нормально.

– Кстати, как ты в последнее время? – спрашивает Зак у Бекки. – Хуже не стало?

– Есть больно. – Она с тоской смотрит на свою тарелку с кашей. – А так – все неплохо.

– Это не лечится? – набирается наглости Том.

– Нет, – качает головой она. – Только задерживается. Пока живу, а потом какой-то из органов откажет. Не знаю, какой первым.

– Интрига, – улыбается Зак. – У меня ее нет. Одна нога ушла, ждем, когда соберется вторая.

– Это уже точно? – удивляется Том.

– Нет, шансы на самом деле не очень большие, – отвечает тот. – Но я везучий сукин сын, и Господь меня, как видишь, обожает.

– Перестань, – тихо просит Бекка.

– Прости, – тут же отзывается Зак.

Наверное, они втроем выглядят странно. Субботняя паства англиканской церкви в Нью-Йорке состоит из десятка пожилых людей и троих молодых, которые, скорее всего, умрут даже раньше. Зак с аппетитом накидывается на сэндвич, пока Бекка так же тоскливо ковыряет кашу в своей тарелке. Том все еще не чувствует голода, но медленно жует безвкусную курицу, помня о том, что ловить бледного сегодня не входит в его планы. Тем более что после исповеди ему нужно в офис, а вечером – забрать Кэтрин с работы.

– Отец Ричардс выполз на солнышко, – замечает Зак, – как ящерка.

Том поднимает голову: в окно действительно видно того самого священника, который сейчас стоит в воротах и наблюдает за ними. Теперь понятно, почему Зак его так назвал: угловатая голова и тщедушное телосложение отца Ричардса делает того похожим на рептилию.

– Он смотрит на нас, – говорит Бекка, которая тоже обернулась.

– Еще бы, – добавляет Зак, – он так хотел, чтобы паства поддерживала друг друга вместо него. Сейчас стоит и кончает от счастья.

– Зак! – обрывает его Бекка.

– Прости, – привычно повторяет тот.

На часах почти одиннадцать. Пора двигаться: можно заходить на исповедь, а потом гнать в офис. Гэри просил приехать к полудню, так что на мессу Том собирается попасть уже в следующую субботу.

Он быстро дожевывает сэндвич, оставляет на столе деньги и поднимается.

– Пора, – коротко бросает он и кивает сразу обоим, и Заку, и Бекке.

Они не так уж плохи, эти двое. В другой жизни могли бы даже не встретиться ни разу, а в этой… Есть в их недолгой беседе что-то успокаивающее. Как будто он не один в своем аду, есть и другие. Те, кто ждет неотвратимой участи, но все еще борется, не складывая руки. Зак ходит со шприцом и колется по часам. Бекка с трудом, но пытается есть.

Том тоже борется со своей судьбой. Если подумать, ему проще: таблетка раз в день, проблевался, если не повезло чуть больше – еще и просрался. Не худший исход.

– Рад видеть вас снова, – кивает ему священник, но останавливает взгляд на лице Тома: – Сын мой… у вас кровь из носа.

Что?! Том поднимает руку и проводит пальцами над верхней губой. И правда что-то влажное. Приходится достать платок, вытереть лицо и сделать вид, будто так и нужно.

– Спасибо, отец, – улыбается он. – Я к вам на исповедь. Можно?

Что ж, кровь из носа, значит. Добро пожаловать на вечеринку.

* * *

Кэтрин дожидается его на парковке больницы. Том проклинает себя за то, что задержался с братьями: ей пришлось сидеть на работе лишний час. Правда, теперь у них впереди есть целый совместный вечер, и никто им не помешает. И завтра тоже выходной…

Можно куда-нибудь уехать. Том думает об этом всю неделю, но никак не выберет подходящее место.

– Как дела? – Кэтрин не дожидается, пока он откроет ей дверь. – Придумали что-нибудь?

– Кажется, нащупали решение, – отвечает Том и тянется за поцелуем. – Как у тебя настроение?

– Я сделала все, – обводит она руками круг в воздухе, – вообще все. В понедельник зайду в отделение, а у меня ни одной зависшей задачи.

– Горжусь, – говорит он.

Ее настроение заразительно: теперь ему тоже кажется, что он отлично поработал и может быть доволен собой. Хотя у Кэтрин есть полное право злиться из-за его опоздания… Но она искренне улыбается, как будто ждала его с радостью.

– Значит, все воскресенье ты моя? – спрашивает Том.

– Воскресенье? – прищуривается Кэтрин. – А сейчас ты куда собрался?

– В этом и вопрос. – «Индиго» неторопливо выползает с парковки. – Если ты свободна, мы можем сегодня куда-нибудь уехать.

– Например?

– Не знаю, ткни пальцем в любой город на восточном побережье, и мы рванем туда. Только заедем домой, мне нужно таблетки захватить.

– Заманчивое предложение, – задумывается Кэтрин. – Но не для сегодняшнего дня. У меня были другие планы.

– Хорошо, – соглашается Том. – Только скажи, включают ли эти планы меня.

– Ты – их главный участник, – обещает она. – Я хочу кое о чем тебя попросить.

Они тормозят на светофоре, и Том, переключив передачу на нейтральную, поворачивается к Кэтрин. В ее глазах пляшут те самые огоньки, которыми она зацепила с первой встречи.

– Что угодно, – произносит он, не в силах оторваться от этого танца.

– Ты ни разу не приглашал меня в свою квартиру. А я очень хочу на нее посмотреть.

– И все?

– Да, – смеется Кэтрин. – Ты говорил, там телевизор во всю стену.

– Соскучилась по «Анатомии страсти»? – уточняет он.

– Томас Кристофер Гибсон, – она легонько проводит пальцем по его носу, – ты не хочешь смотреть со мной медицинские сериалы. Просто поверь.

– А мне нравится, когда ты зануда, – пожимает плечами он. – У тебя появляется такой учительский тон.

– Я не зануда, – закатывает глаза Кэтрин. – Там просто много неточностей.

– Конечно, – жмет на газ Том. – Ладно, едем ко мне. Только у меня не так чисто, как у тебя, так что не падай в обморок. И еды нет.

Хотя основной бардак вроде недавно убирал, как раз перед футбольными посиделками. Правда, на неделе он дома почти не жил, несколько раз оставался на ночь у Кэтрин. Стоит хотя бы стирку запустить, а то чистые футболки заканчиваются.

– Я и не ожидаю от квартиры холостяка ничего выдающегося.

– Звучит обидно. Я справляюсь с этим лучше, чем многие. Хотя… – задумывается он. – Нет, точно не лучше, чем братья.

– Кстати, что за решение вы придумали? По поводу проблем с браком на заводе, да?

– Там Джек гениальную штуку выдал. Говорит, можно решить вопрос с экономической точки зрения, и даже не придется искать для завода новую страну.

– Расскажешь?

– Неужели тебе правда интересно? – удивляется Том, поворачивая к мосту. – Это же просто завод.

– Не знаю, ваши истории – это как сериал смотреть, что-то вроде «Офиса». Я всю жизнь занималась только медициной, так что твои рассказы про завод и бортовой компьютер – глоток свежего воздуха.

– Медициной, – эхом повторяет он.

Сказать ей сейчас? Наверное, стоит: она хотя бы точно определит, это побочка от его таблеток или какая-то новая дрянь. Или сначала доехать домой? Вдруг она распереживается, а они в дороге… Ой, да к черту.

– Кейт, у меня сегодня кровь из носа пошла, – выпаливает он. – Это очень страшно?

– Когда? – встревоженно спрашивает Кэтрин.

– Около одиннадцати, – вспоминает Том. – После завтрака.

– Скорее всего, побочный эффект от терапии, – задумчиво произносит она. – Один раз?

– Два. Второй был где-то в четыре… Слава богу, у нас был перерыв, так что никто не заметил.

– Тебя это беспокоит? Уверена, твои братья в курсе, что лечение от рака – непростой процесс.

– Так-то оно так… – Том сворачивает на парковку у своего дома. – Вот только они не в курсе, что у меня рак.

Кэтрин замолкает. Наверное, для нее это прозвучало странно, но для него уже становится нормальным. Удобный момент, чтобы им сказать, никак не появлялся, а потом все так сложилось, что никому особо и не нужно знать.

Он все еще может работать. Побочки этому не мешают, особенно после того, как Кэтрин помогла. Голова вроде не подводит, хоть на форумах и пугали, будто во время лечения становишься тупее и все постоянно как в тумане. Так что Тому незачем рассказывать остальным о своей болезни. Он пока справляется, а братья могут сделать только хуже.

Леон точно вмешается. Будет таскать его по другим клиникам, искать лучшую, соберет вокруг Тома какой-нибудь совет из светил медицины, они передерутся между собой, а толку, скорее всего, не будет. Лучше самому: доктор Райт – неплохой врач. По крайней мере, она выглядит как человек, который понимает, что делает. А еще она целая заведующая отделением! И Кэтрин ей восхищается, это видно.

Том паркуется на своем месте и глушит «Индиго». Он собирается было открыть дверь, но Кэтрин его останавливает.

– Что значит они не в курсе?

– Я им не сказал, – поворачивает Том голову. – Не получилось.

В глазах у Кэтрин мечется паника, смешанная с непониманием. Черт, нужно ей как-то объяснить.

– Если скажу, все изменится, – пытается он, – и в офисе, и в их отношении ко мне. Не хочу. Я ведь могу работать, ничего пока не мешает. Так что я решил не говорить.

– Это неправильно, – спорит она. – Том, это сложная болезнь, с ней необходимо бороться, ты не сможешь делать это в одиночку. Тебе нужны твои близкие.

– У меня есть ты, – отвечает он с улыбкой, берет ее за руку и целует.

– Этого недостаточно.

– У меня есть церковь, – добавляет Том. – Там классные ребята, кстати. У одного диабет, а у девчонки – склеродермия. И они все отлично понимают.

Это жуткое вранье: он не собирается вываливать на Зака и Бекку свои проблемы, они же едва знакомы. Но других аргументов у него не находится.

– Том…

– Кейт, не надо, – предупреждает он. – Давай договоримся на берегу: в моих отношениях с братьями я принимаю решения сам.

Она недовольно сдвигает брови, но Том не собирается сдаваться. Кэтрин не представляет, что у них за отношения. Не знает всего.

– Ты можешь говорить мне, что есть и пить, во сколько ложиться спать, чтобы мое здоровье было лучше, – продолжает он. – Я буду слушаться беспрекословно, обещаю. Уже слушаюсь. Мы можем спорить о том, что посмотреть вечером. Какую музыку ставить в машине. Болеть за Боттаса или нет. Но мы не будем спорить о том, что я сообщаю или не сообщаю братьям. Договорились?

Кэтрин поднимает на него смущенный взгляд и медленно кивает:

– Хорошо.

– Спасибо, милая, – тянется он вперед, оставляя на ее губах поцелуй. – Мне это важно.

– Пожалуйста, – тихо произносит она, – когда станет тяжело, скажи мне. Мы найдем способ помочь тебе вместе.

– Ладно, – так же, почти шепотом, отвечает он. – Обещаю.

У нее такие глаза… Том не знает, хорошо ли это, что он столько наговорил. Он не может понять реакцию Кэтрин и просто надеется, что их договор не встанет между ними клином. Хотя здесь ситуация патовая: она не знает всей правды. Однажды он наберется смелости и расскажет ей то же, что сегодня – отцу Ричардсу. Но до тех пор ей придется просто довериться.

– Идем? – спрашивает она.

– Конечно. – Том выпрыгивает из машины и открывает ей дверь.

Кэтрин молчит все время, что они идут к его квартире. Она не отказывается взять его за руку, но становится задумчивой и даже немного отстраненной. Тома прошибает холодный пот: что происходит у нее в голове? Так легко согласилась, но теперь… Неужели жалеет?

– Том, – останавливается она у самой двери и поднимает на него взгляд, – ты думаешь, что я пытаюсь тебя контролировать?

– Нет, милая, – улыбается он, – я думаю, что ты хочешь помочь.

– Это важно.

– Знаю, – замечает он панику в ее глазах. – И все понимаю.

– Я не хочу тебя контролировать. Я не из тех девушек.

– Кейт, – обнимает он ее и притягивает к себе, – ты, конечно, любишь покомандовать, но это совсем другое.

Она смеется ему в грудь, а Том прижимается губами к ее волосам и мягко гладит по спине.

– Ну что, показать телевизор? – пытается сменить тему он.

– Да, – в ее голосе снова слышится спокойствие.

Они заходят внутрь, и Том хлопает в ладоши, чтобы включить свет. Кэтрин обводит глазами комнату и безошибочно находит его персональную гордость – телевизор размером почти во всю стену, который делает гостиную больше похожей на кинотеатр.

– С ума сойти, – выдыхает она, – где ты такое нашел?

– Под заказ делали. И подожди, я его еще не включил, – машет он телевизору рукой, и тот послушно загорается.

– Том, у меня есть просьба.

– Порно мы на нем смотреть не будем, – предупреждает он. – Это просто страшно.

– Прекрати, – она заходится смехом и разворачивается к нему, – я о другом. Гоночные дни теперь – только у тебя.

Глава 20. Зануда

Нью-Йорк, июнь 2018

Том задерживается на работе. Он даже предлагал приехать и отвезти ее домой, а потом вернуться в офис, но Кэтрин наотрез отказалась. Это было бы очень романтично, но совсем по-дурацки: зачем столько кататься по городу и час стоять в пробках, если она все еще может вызвать «убер»?

Тем более им действительно полезно иногда отлепляться друг от друга. Порой Кэтрин даже пугает то, сколько времени они с Томом проводят вместе. Видятся каждый день, он скрупулезно выполняет обещанный ритуал: отвозит ее на работу утром и забирает вечером. Был, конечно, перерыв на несколько дней, когда он уезжал в Китай вместе с Леоном, но после этого – ни дня друг без друга.

Если мыслить рационально, это не очень правильно. Им стоит помнить о том, что у каждого есть своя жизнь. Не сливаться в единое целое, не превращаться во влюбленных сиамских близнецов. Но сердце начинает яростно спорить с разумом, словно отстаивая свое право на счастье.

Его аргументы просты: они оба ходят на работу. Том каждую субботу проводит в церкви и периодически смотрит футбол с братьями. Кэтрин тоже не бросает свою обычную жизнь: она все так же читает, учится, разговаривает с родителями. Правда, ни он не рассказал братьям об их отношениях, ни она не решилась признаться семье, что встречается с англичанином.

Они не скрываются, но и не объявляют всему миру о том, что вместе. Свои причины Кэтрин отлично знает: у мамы случится инфаркт. Она всю жизнь повторяла одно и то же: «Тебе нужно выйти замуж за корейца». Это важно. Должно быть только так. Папа с ней не спорил, но и Кэтрин тоже не ограничивал. Он больше повторял, что человек, которого она выберет, должен быть достойным. И еще напоминал, как сложно ужиться людям с разными культурами.

Теперь она понимает, о чем именно он говорил: иногда с Томом бывает трудно, особенно в вопросах мировоззрения, отношения к жизни или того, как мыть чашки, с щеткой или просто поплескать туда водой. Но за короткое время к ней пришло и другое осознание: она пыталась следовать маминым советам, поэтому десять лет провела с Брайаном Паком. Но это не сработало, и теперь можно попробовать поступить по-своему.

И пока Кэтрин ни о чем не жалеет. Столько эмоций, сколько она пережила с Томом за месяц их отношений, она не ощущала за всю свою жизнь. Такое ни на что не променяешь. Нежный и внимательный партнер, заботится о ней, говорит о своих чувствах открыто и спокойно. Да, порой, когда ему что-то не нравится, он на секунду становится строгим и даже авторитарным… Но это делает его только сексуальнее.

Тома можно назвать достойным. От внешних атрибутов – социальный статус, профессия – до качеств, незаметных с первого взгляда, тех, о которых знает только Кэтрин. Вряд ли Том осознает, насколько хорош. Например, он покорил всех в клинике своим обаянием: какие бы процедуры ему ни приходилось переносить, он продолжает улыбаться.

Кстати, там уже все знают об их отношениях. А как иначе – Тома видят на парковке по утрам и вечерам. По средам после приема у Жасмин он всегда заходит в гости, чтобы пообедать вместе. Теперь это их традиция.

Кэтрин жмурится и ругает сама себя: вот опять все мысли о нем, что за влюбленная дурочка. Ей скоро тридцать два, а она ведет себя как шестнадцатилетняя. Нужно отвлечься.

Она садится на стул за кухонной стойкой и открывает ноутбук: появилась пара научных статей, которые стоило бы прочесть. Правда, перед этим Кэтрин на пять минут заглядывает в «Фейсбук» – у племянницы из Сеула на днях была свадьба, можно хотя бы посмотреть на фотографии и вспомнить, что она кореянка. С Томом она настолько погружается в западную культуру, что иногда кажется, будто забывает корейский.

«Привет, потеряшка».

Сообщение от Патрика всплывает в углу через пять минут листания ленты. Точно, они не общались уже… больше месяца. Кэтрин чувствует укол вины.

«Пат! Есть время созвониться?»

На экране почти мгновенно появляется уведомление о видеозвонке.

– Ты опять зарылась в работу? – осуждающе произносит Патрик.

– Не совсем, – пожимает плечами Кэтрин. – Просто много всего происходит.

– Я так и понял. Опустим болтовню: ты приедешь на фестиваль?

Вопрос в лоб сбивает с толку. Она не то что не собирается на фестиваль, она напрочь забыла о его существовании. Видимо, Патрик догадывается по ее лицу.

– Что, уже не помнишь? «Дайхбранд». Нордхольц. Наша любимая музыка.

– Пат… – Кэтрин неловко трет щеку. – Наверное, не в этом году.

– Так и знал. Я слушал твои рассказы про медшколу, про резидентуру, теперь – про первый год.

– Я понимаю, но все стало немного сложнее.

– В следующем году аргументы закончатся, ты в курсе?

– А есть какие-нибудь фестивали без палаток? – уточняет Кэтрин.

– А что, проблема в этом?

Патрик прищуривает глаза. Хочется провалиться сквозь землю: давно ее так не отчитывали. Кэтрин только и может, что кивнуть.

– Ладно, мы обсудим. Я тебе даже билет куплю, вот настолько ты довела меня до отчаяния. На этом закрыли тему. Что у тебя случилось?

Кэтрин не знает, как рассказать. И стоит ли – они ведь с Томом не договаривались, что будут сообщать обо всем друзьям. Иногда даже непонятно, какие у них отношения.

С одной стороны, они встречаются, все серьезно. Том обозначил это достаточно четко еще в их первое утро и с тех пор не давал повода усомниться в своих словах. С другой – никто не знает, куда эти отношения движутся. Прошло больше месяца, и кажется, что пора определяться, но оба они не торопятся затрагивать такие сложные темы.

– Так и не объяснишь, – вздыхает Кэтрин. – Просто много всего.

– Дай угадаю: опять работа?

– Лучше расскажи, что у тебя.

Недолго помолчав, Патрик переключается на другую тему. У него всегда есть для нее история: вот сейчас он делает целый буклет к диску, говорит, для новой группы, которая только недавно подписала контракт с крупным лейблом.

– Если бы ты их послушала, – добавляет он, – ты бы сошла с ума. Помнишь Хеннинга Мая[10]?

– Его сложно забыть, – краснеет Кэтрин.

Этот голос, который хрипло радуется концу света, скрасил ей не одну одинокую ночь. Теперь даже неловко: у нее с его группой связаны только эротические воспоминания, хотя ничего такого в их песнях нет.

– У этой группы похожая музыка. Тебе стоит попробовать.

– Скинь мне их в «Фейсбуке», – предлагает она.

Если у солиста еще и похожий голос, у них с Томом может появиться саундтрек к сексу. Эта мысль неожиданно возбуждает своей новизной: так они пока не пробовали. Правда, в спальне нет ни одного динамика, но можно ведь перетащить туда «Алексу»[11]…

Разговор с Патриком переходит в более безопасное русло, и Кэтрин откладывает идею на потом: еще не хватало возбуждаться при своем старом друге. Он ведь может все неправильно понять…

– Кстати, о Хеннинге Мае, – спохватывается тот, и Кэтрин едва не воет. – В этом году у AnnenMayKantereit выходит альбом.

Вот опять. Щеки загораются, и воспоминания тут же перемещают разум в спальню, где только позавчера Том снова довел ее до сквирта. Ему это нравится, а для Кэтрин его счастливые и гордые глаза едва ли не круче, чем собственные ощущения, которые тоже удивляют новизной.

Она была уверена, что секс переоценен. Выходит, это не секс, а Брайан Пак переоценен, ведь такого она раньше не чувствовала. Ей хочется больше, и уже не раз в неделю или даже месяц, как было с Брайаном, а каждый день. А все потому, что это Том, и секс с ним настолько особенный, что описать его не находится слов.

Неделю назад он пошел с ней вместе в душ. Кэтрин не думала ни о чем таком, но Том вдруг развернул ее к стене, обхватил снизу за ногу… Господи, теперь горит все лицо, даже уши. Нужно сосредоточиться на разговоре с Патриком – другом, который не должен видеть ее такой.

Стук в дверь заставляет вздрогнуть. Кэтрин поворачивает голову – это к ней?

– Кэтрин? – зовет Патрик. – У тебя кто-то пришел?

Когда стук повторяется, она молча кивает – дыхание перехватило – и идет открывать.

– Привет, – здоровается голосом Тома букет цветов, и только потом в проеме появляется кудрявая голова. – Скучала по мне?

– Как ты… – Кэтрин беспомощно оглядывается назад.

– Миссис Робертс заходила, я пробрался вслед за ней. Что-то случилось?

– Просто я… – Она впускает Тома в дом. – Я на созвоне со своим другом из Германии.

– Хорошо, – пожимает он плечами. – Я помешаю?

– Нет, конечно нет, – принимает Кэтрин цветы и наконец берет себя в руки. – Заходи. Я только попрощаюсь с Патриком.

– Ничего страшного, я все равно пойду в душ, – отвечает Том и коротко целует ее. – Мы сегодня весь день торчали в мастерской, от меня несет, как от коня.

Страшно признаться, но Кэтрин нравится даже этот запах. Несмотря на то что Том высокий и худой, несмотря на его кудряшки и порой придурковатый вид, он каждый раз все больше подтверждает: мужественность не в горе мышц и не в чертах лица. Она может быть и такой: в строгости, которая проскальзывает в голосе, в запахе пота, сигарет и металла, в его темнеющем взгляде, когда она раздевается.

– Я быстро закончу, – обещает она и теперь уже сама тянется за еще одним поцелуем.

Том скрывается за дверью ванной, и Кэтрин возвращается на свое место.

– Все в порядке? – оживляется Патрик.

– Да, – с улыбкой кивает она. – Просто пришел мой парень.

– Кто?! Мы с тобой разговариваем почти час, и когда я спрашивал, что случилось, ты даже не подумала сообщить, что у тебя появился парень?

– Как-то к слову не пришлось.

– Я думал, мы друзья.

– Так и есть! Кстати, ты о нем уже знаешь. Можем считать, что я сообщала.

– Шутишь, – удивляется Патрик. – Ты вернулась к бывшему?

– Нет! – быстро вскрикивает Кэтрин, даже приподнимаясь с места. – Конечно нет. В общем… Помнишь того парня, что позвал меня замуж?

– Твоего пациента, да.

– Так вот, – кивает она головой в сторону ванной, откуда уже доносятся звуки льющейся воды, – он больше не мой пациент.

Патрик замолкает, округляя глаза и делаясь похожим на рыбку. Он даже беззвучно открывает рот, и Кэтрин не отвечает, только разводит руками, мол, как-то само вышло.

– У него все еще рак? – осторожно спрашивает он после долгой паузы.

– Да, – поджимает губы она.

– А ты в порядке? – Патрик снова недолго молчит. – Как ты себя чувствуешь по поводу всего?

– У меня все отлично, – обещает Кэтрин. – Надеюсь, дальше так и будет.

Они прощаются, тем более что Том шумит за дверью и скоро выйдет. А ведь она даже не приготовила ужин, хотя уже привыкла это делать.

Том очень вкусно ест: он приходит в восторг от новых блюд, закатывает глаза и счастливо мычит. Как после такого не вспоминать мамины рецепты? Правда, Кэтрин все время достает из них перец и сама спасается только тем, что ест вприкуску с чили, но это наименьшая из проблем.

Он благодарен за то, что она готовит, но не заставляет, если ей не хочется. В тяжелые дни ему несложно заказать пиццу. И его цветы… Кэтрин раньше не дарили так много цветов. Еще и настолько разных.

Она отключает звонок, закрывает ноутбук и убирает его подальше. В холодильнике остается немного морепродуктов после их очередного забега по рынку, овощи и кусочек мяса. Можно собрать пибимпаб. Кэтрин, не задумываясь, включает рисоварку.

– Что еще за Патрик? – утыкается ей носом в затылок Том.

Его руки собственнически обхватывают ее бедра, заставляя мурашки бежать по коже.

– Друг, – неожиданно севшим голосом отвечает Кэтрин.

– Ты о нем не рассказывала.

– Мы… – Дыхание снова перехватывает: Том прикусывает ей кожу на шее. – Мы познакомились на музыкальном форуме. Сто лет назад.

– Это он учит тебя немецкому?

– Ты ревнуешь?

– Конечно, – мурлычет он ей в шею. – Как иначе?

– Незачем, – старается Кэтрин звучать как можно естественнее, но все внутри трепещет от неожиданного возбуждения. – Мы дружим несколько лет, и ни разу ничего такого…

Ложь. Месяца полтора назад они с Патриком обсуждали, как поженятся к сорока годам. Том словно чувствует это: он покрывает ее затылок невесомыми поцелуями, и от его дыхания сердце начинает колотиться как сумасшедшее.

– Поэтому ты так сексуально говоришь по-немецки? – Улыбка в его голосе отливает сталью. – И еще вопрос. Тебя возбуждает немецкий?

Глава 21. Тыковка

А что еще он должен был подумать? Когда она открыла дверь, раскрасневшаяся, с тяжелым дыханием и горящими глазами, и оглянулась на свой проклятый ноутбук, у Тома от ревности чуть не сорвало резьбу. Он еле сдержался от того, чтобы захлопнуть какого-то уебка по имени Патрик вместе с крышкой ноутбука, развернуть Кэтрин прямо у кухонной стойки и напомнить ей, от кого именно ее глаза должны гореть.

Раньше Том не замечал в себе такого, но раньше и не был в отношениях. А теперь… Черт, когда он услышал громкое «найн» из комнаты, пришлось залезть под холодный душ, чтобы остудить голову. Не помогло: сейчас он видит, как ее кожа покрывается мурашками, а внутри все клокочет.

Что за ебучий Патрик нарисовался? Кэтрин ни разу о нем не говорила, и Том не ожидал сюрприза. Даже дышать сложно: кто бы знал, что он такой ревнивец. Способность думать и рассуждать исчезает вместе с ее хрипловатым от возбуждения голосом.

Том расстегивает на Кэтрин брюки, проскальзывает пальцами внутрь и чувствует, насколько она влажная. Из-за Патрика? Или из-за него?

Перед глазами темнеет: он должен выяснить. Это его девушка, и никто другой не имеет права даже смотреть в ее сторону. Том кусает Кэтрин за мочку уха и слышит сдавленный стон: теперь это точно его трофей.

– Ты не ответила, – произносит он.

– Сложно объяснить.

Прикусив язык, Том проглатывает очередную вспышку ярости. Это его девушка. Его.

– Пойдем, – говорит он с трудом, – в спальню.

– Том, – выдыхает Кэтрин и опирается на кухонную стойку. – Я хотела сделать тебе ужин.

– Ничего, – смеется он, – подождет.

Все, что он сейчас может, чтобы окончательно не сойти с ума, – это раздеть ее. Увидеть, насколько Кэтрин возбуждена, и сделать все, чтобы она не могла думать ни о каком Патрике. Лучше, чтобы вообще не могла думать.

Он расстегивает пуговицы на рубашке Кэтрин и стягивает ее с плеч, обнажая нежную бархатистую кожу. Тут же впивается в нее зубами: непривычный для него гнев ищет выход любыми способами, и Том пытается хотя бы перенаправить его так, чтобы не навредить.

Кэтрин шумно вдыхает и замирает, но сейчас так только удобнее: Том обхватывает ее обеими руками, прижимает к себе, покрывает поцелуями плечи, спину, шею, затылок, ладонями поднимается выше и забирается под лифчик, сжимая округлую грудь. Ей точно нравится: затвердевшие соски напрашиваются на ласку, и Том повинуется этой просьбе.

– Чья ты девушка? – шепчет он ей на ухо.

– Твоя, – дрожащим голосом отвечает Кэтрин.

Она откидывает голову назад, подставляя ему шею, и Том обрушивается на нее с поцелуями и укусами. Ее покорность только раззадоривает больше, и руки сами начинают стягивать с узких бедер серые брюки.

Том опускается, раздевая ее догола, и не удерживается от того, чтобы прижаться губами к нежной коже под коленом. В ответ Кэтрин пошатывается и наклоняется вперед, чтобы удержать равновесие.

Правильно. Так и нужно, она должна выучить, как молитву, что в ее жизни больше нет ни одного поклонника. Том готов вспомнить уроки стрельбы – те, далекие, из Манчестера, – и избавить Нью-Йорк от любого, кто посмеет даже попробовать…

– В спальню, – поднимается он. – Я за тобой.

– Том, мы можем подождать…

– В спальню.

В глазах Кэтрин разгорается огонь. Теперь Том умеет распознавать это в ее повадках: ей нравится. Возможно, ей самой так хотелось. Тогда… В голову приходит идея. Ей известен еще не весь арсенал штук, которым научил его Леон.

Он подхватывает с пола ее белую рубашку: сегодня это пригодится. Когда Кэтрин наклоняется за брюками, Том ее останавливает.

– Не сейчас. Иди в спальню.

– Что ты задумал?

– Кейт, – опускается он к ее шее, проходится языком, – ты можешь хоть раз послушаться?

– Да, – прикусывает губу она и разворачивается.

Том достает презервативы из сумки, оглядывается в поисках чего-нибудь вроде веревки, но вспоминает: у нее в шкафу должен был остаться его галстук. Подойдет.

В спальне он обнаруживает Кэтрин, застывшую перед кроватью. Она неловко оглядывается на него, но на губах – игривая улыбка.

– Ты от ревности такой? – спрашивает она.

– Да, – коротко произносит Том. – Кейт, ты мне доверяешь?

В ответ та только кивает, проводя руками по своей тонкой талии – дразнится. Том бросает презервативы на кровать и скручивает рубашку в подобие жгута. В голове снова всплывает голос невидимого Патрика. Бесит, что Том не понимает смысла слов, а еще больше – что Кэтрин от них возбуждается.

В тишине спальни Том подходит ближе, перебрасывает рубашку, держа за два конца, через голову Кэтрин, снова касается губами ее кожи.

– Хочу, чтобы ты все чувствовала, – говорит он и завязывает рубашку у нее на глазах. – Не давит?

– Нет, – выдыхает Кэтрин.

Галстук, который она любезно завязала, находится быстро. Том заводит руки Кэтрин ей за спину и затягивает на запястьях узел. Она беспомощно всхлипывает, но он обнимает ее и прижимается губами к уху.

– Тебе понравится, – обещает он. – Это лучше, чем немецкий.

Том никогда не устанет удивляться тому, насколько она стройная. Руки, плечи, выпирающие косточки: Кэтрин кажется хрупкой, словно фарфоровая куколка. Намного меньше, чем он сам, а он ведь не атлет.

Помогая ей лечь на живот, он подкладывает ей под бедра подушку и разводит колени в стороны. В сердце растет странное новое чувство: сейчас Кэтрин особенно прекрасна. Связанная, раскрытая, она вздрагивает, когда он пробегается пальцами по внутренней стороне ее бедра.

Наклоняется, проводит там же языком. Кэтрин стонет сквозь закушенную губу и подается навстречу, но Том останавливает ее.

– Повтори, – громко произносит он, – чья ты девушка?

– Твоя.

– Чья еще?

– Только твоя.

Внутри поднимается, как цунами, порочная волна гордости и чувства собственничества. Том тяжело дышит, опуская голову между ее ног, прижимается губами к клитору. Она настолько влажная, что он мог бы войти уже сейчас, но сегодня у него нет желания торопиться.

Она пытала его непонятными двойственными сигналами, и теперь наступает его очередь получить кусочек сладкой мести. Том ласкает ее то губами, то языком, и каждое движение заставляет Кэтрин стонать чуть громче. Это лучшая музыка для его ушей.

Ладони скользят по ее спине и бокам, куда можно дотянуться, останавливаются на груди. Тело ноет от возбуждения, но Том держится: он еще здесь не закончил. Его язык забирается внутрь, превращая стон в невразумительное мычание. Хочется целовать ее бесконечно, нет лучше чувства, чем бархат кожи под губами. И нет лучше вкуса, чем мокрая Кэтрин, которая ноет, подается вперед, с напряженными ногами, пытаясь нечестным путем получить удовольствие.

Том держится, не готовый сдаваться. Он останавливается, спускается с поцелуями к ее бедрам, потом к лодыжкам. У нее такие маленькие ножки… Разочарованный вздох только раззадоривает: так ей и надо. Он поднимается, раздевается сам, не забывая поглаживать ее – нужно все время поддерживать контакт.

Надев презерватив, он проходится поцелуями по выступающим косточкам на спине. Кэтрин нетерпеливо ерзает, вызывая радостный смешок: его девочка капризничает. Том мягко обхватывает ее шею ладонью одной руки, а пальцами второй проводит между ее ног.

– Чья ты, королева Кейт? – шепчет он ей на ухо в третий раз.

– Твоя, – стонет она. – Только твоя, пожалуйста… Пожалуйста, Том.

Эти слова падают горящей спичкой в керосиновую бочку. Том без лишних слов отвечает на ее просьбу и одним движением плавно входит. Кэтрин выгибается, насколько позволяют связанные за спиной руки, упирается лбом в кровать.

Неторопливо, хоть это и дается ему тяжело, Том начинает двигаться внутри нее, осознавая глубину собственного безумия. Он настолько потерял голову от ревности, что заставил ее повторять слово «твоя», и последний раз это прозвучало как признание.

Он сам еще опасается этого слова, но с каждым днем оно все больше становится правдой. Кэтрин заставляет его чувствовать что-то настолько сильное… Том невольно ускоряется, хотя у самого мутнеет в голове от ощущений.

Кэтрин позволила завязать себе глаза и затянуть галстук на руках. Она сама отдалась в его власть, и Том чувствует себя таким пьяным, словно в нем бутылка виски. Он цепляется за ее бедра, как за опору, бездумно входя глубже, а Кэтрин уже не стонет – она мычит куда-то в простынь. Сдерживаться становится почти невозможно.

– Ост-торожнее, – просит она.

Покорно замедлившись, Том тянет ее за запястья, заставляя подняться. Так лучше: она начинает беспомощно хватать воздух ртом. Он неторопливо, но глубоко входит, придерживает ее за плечи, а вторую руку опускает вниз. Как только ее клитор оказывается под его пальцами, Кэтрин откидывает голову назад и начинает сжиматься вокруг члена с громкими стонами.

От этого звука держаться больше не получается: Том ускоряется, чувствуя, как растворяется в ее оргазме.

– Твоя, – протяжно произносит Кэтрин.

Это становится последней каплей. Комната исчезает, все, что за ее пределами, тоже. Гравитация прекращает свое действие. Только его королева держит его бренное тело на этой кровати, не давая оторваться и умереть. Откуда-то издалека Том слышит собственный стон: оргазм накрывает и его.

Очень тяжело не рухнуть рядом с ней обессиленным трупом, но у него еще есть чем заняться. Отдышавшись немного и зайдясь коротким приступом кашля, Том развязывает Кэтрин глаза и ослабляет узел на галстуке.

– Ты сумасшедший. – Она поворачивается, растирает кожу на запястьях.

– Это все ты, – улыбается Том.

Лицо Кэтрин становится серьезным: она опускает взгляд на его губы.

– Подожди секунду, – тянется она за бумажной салфеткой.

– Опять кровь? – спрашивает он.

– Да, тут немного. Я вытру.

Том ненавидит, когда такое происходит при ней. Сколько бы она ни говорила, что это никак не влияет на их отношения, все вранье. Просто лжет Кэтрин сама себе. Хочется быть ее героем, а не куклой-блевунчиком, с которым куча возни.

– Не морщись, – просит Кэтрин. – Это нормально.

– Дай, я сам, – отбирает салфетку и затыкает себе нос.

– Том, ты опять это делаешь.

– Что? – подхватывает Том ее рубашку и свой галстук.

– Отказываешься от помощи, даже небольшой. Мне несложно за тобой поухаживать.

– Нечего за мной ухаживать, – недовольно отвечает он. – Я не ребенок, и это вообще моя задача… заботиться о нас обоих. Покажи запястья. Не натерло?

– Том! – резко убирает руки она. – Твоя токсичная маскулинность делу не помогает.

– Что?!

– Нам пора поговорить.

Гнев возвращается, но теперь совсем в другой форме. Том с трудом держит себя в руках: зачем она это делает? Все ведь понятно: если он будет ныть и жаловаться, Кэтрин перестанет видеть в нем мужчину. А кроме нее этого и так никто не видит, и тогда что? Продолжит с ним встречаться, но теперь из жалости, и будет тихо ждать, пока он или выкарабкается, или коней двинет?

– Кейт, ты не хочешь этого разговора.

Она молча забирает из рук одежду и давит на грудь, заставляя лечь. Когда Кэтрин седлает его и нависает сверху, на мгновение кажется, что она решила продолжить… Но вместо этого она закрывает ему рот рукой.

– Твоя мужественность в безопасности, – ожесточенно произносит она. – Я чертов онколог и знаю, что делает с людьми чертов рак. Дальше будет сложнее, понимаешь? И если сейчас, когда я просто хочу вытереть кровь, которая идет у тебя из носа, ты не даешь мне права даже на крохи заботы, что будет с нами потом?

Глядя на него пылающими глазами, она переводит дух, но руку не убирает.

– Тебе еще может быть больно. Страшно. Грустно. Рак – коварная дрянь, и ты можешь потерять себя в нем. Не знаю никого, кто будет тебя в этом поддерживать. Ты не хочешь говорить братьям. – Заметив его нахмурившиеся брови, она сильнее прижимает ладонь: – Тихо. Как договорились, не буду заставлять. Но с семьей ты тоже не общаешься. Том, у тебя сейчас есть я. И раз ты так хочешь слышать, что я твоя девушка, то послушай еще кое-что. Ты – мой парень. Мой, и если ты не позволишь себе хотя бы немного слабости, рак убьет нас. Понял?

Каждое слово хлещет по лицу, будто отрезвляя. Она чертовски права, и сейчас, со всеми этими аргументами, Том выглядит полным идиотом. Ему сложно принять ее точку зрения, но хочется попытаться.

Правда, что делать, если она окажется неправа, он не представляет.

– Позволь заботиться о тебе так же, как ты обо мне, – смягчает тон Кэтрин. – Это ведь игра не в одни ворота, и мне тоже хочется делать что-то для тебя.

Том аккуратно снимает ее руку со своего рта.

– Я попробую, – обещает он. – Но ты тоже… не становись мамочкой.

– Я попробую, – повторяет за ним она и выпрямляется. – Ужинать будем?

– Пойдем сначала в душ? – предлагает Том. – И ты так и не объяснила, что это было.

Кэтрин слезает с него и сама собирает одежду.

– О чем ты?

– Патрик. Ты. Твои красные щеки.

– Он сказал, у Хеннинга Мая выходит новый альбом, – качает головой Кэтрин. – А у того – сексуальный голос. Я вспомнила, как мы занимались сексом в душе.

– С Хеннингом Маем? – удивляется Том.

– С тобой, дурила, – сердито отвечает Кэтрин. – Неделю назад. Забыл?

– Ч-ш-ш-ш.

Он поднимается с кровати и подходит к ней, опускаясь к недовольно поджатым губам с поцелуем.

– Я ничего не забываю, – говорит Том. – Хочешь повторить? Могу включить этого твоего Мая на телефоне.

У Кэтрин снова вспыхивают щеки.

Глава 22. Зануда

Кэтрин не торопится домой, хотя уже сделала все запланированное на сегодня: Том задерживается на очередном совещании. Он клянется приехать в течение получаса, как только их директор по маркетингу Женевьев перестанет делать вид, что знает все на свете.

За последний месяц Кэтрин, кажется, выучила весь состав директоров в «Феллоу Хэнд». Ей нравится: всегда было интересно, как работает мир за пределами клиники. Рассказы Тома стали украшением их вечеров, и порой даже обидно, что у нее самой ничего такого не происходит. Скандальные пациенты и немного сплетен из сестринской, вот и все развлечение.

Она не сплетница, нет, просто… У Тома на работе каждый день что-нибудь случается, и это нормально, что ей тоже интересно. Тем более все эти люди ей не знакомы – как сериал на «Нетфликсе» смотреть.

Когда раздается стук в дверь, Кэтрин откликается, не отрывая взгляда от свежего снимка миссис Мальдонадо. Нужно перейти к более серьезным методам лечения: то, что сработало в прошлый раз, сейчас стремительно теряет эффективность.

– Ты снова задерживаешься, – замечает голос Жасмин.

Кэтрин подпрыгивает от неожиданности и поворачивается. Уже восемь, в такое время заведующих сложно застать в клинике. С удовольствием пользуясь своей привилегией, Жасмин обычно уходит между шестью и семью часами – впрочем, и это позже установленного для них лимита рабочего дня.

– Я… – Кэтрин даже теряется. – Просто хочу убедиться, что все в порядке.

– Мне нужно обсудить с тобой одну важную тему, – спокойно произносит она и проходит внутрь. – Ты не против?

– Да, конечно.

Это напрягает: в последний раз Жасмин приходила к ней в кабинет, когда Том устроил показательное выступление, требуя сменить ему врача. Кэтрин все еще немного злится на него, но с тех пор они очень четко проговорили: больше он никогда не вмешается в ее работу. И даже не будет обсуждать их отношения с Жасмин.

Но есть проблема: все равно выходит, что он был прав в своих действиях. Однако Кэтрин запрещает этому червячку сомнений подавать голос.

– Томас Гибсон, – обозначает Жасмин, едва усевшись на стул, – знаешь такого?

– Доктор Райт…

– Хочу тебя похвалить, – замечает та, словно не слышит возражения в голосе Кэтрин. – Судя по всему, ты смогла добиться от него наиболее здорового образа жизни из возможных.

Что-то в ее тоне подсказывает: за этим последует какое-то огромное «но». Это напрягает, внутренности скручиваются в канат. Зачем она пришла? Ведь Кэтрин не лезет во врачебную тайну, не задает лишних вопросов и довольствуется тем, что рассказывает ей сам Том.

– При этом есть важный нюанс, – продолжает Жасмин, когда не дожидается ответа, – который меня смущает. Для начала скажи, пожалуйста, какие у вас сейчас отношения?

– Мы встречаемся, – сухо кивает Кэтрин.

– Хорошо, – поблескивает очками та. – Еще один вопрос. Когда ты назначала Гибсону терапию, ты предупреждала о возможных побочных эффектах?

– Да. – Внутри холодеет. Она сделала что-то не так?

– А ты сообщала, что при появлении этих эффектов нужно обратиться в клинику?

– Да, – повторяет Кэтрин.

– Ты знаешь, что у него они есть?

– Конечно.

– Видишь ли, – произносит Жасмин и сцепляет пальцы в замок, – я о них узнала только на прошлой неделе.

Господи, Том… Кэтрин даже не думала, что он это скроет. Но зачем? Кому в голову придет скрывать свои побочки от лечащего врача?

– Я ничего такого… – бормочет она, но не знает, как закончить свою мысль.

– Видишь ли, я думала, он игнорирует лечение, что было бы совсем глупо и с его, и с твоей стороны. Оказалось, мистер Гибсон не счел нужным сообщить, что происходит, по причине, цитата, «мы это решили». – В тоне Жасмин появляются раздраженные нотки, и Кэтрин машинально вжимается в свое кресло. – Также я выяснила: «решением» стало то, что теперь он пьет противорвотное и противодиарейное в качестве витаминного комплекса.

– Мы назначаем эти препараты для облегчения симптомов, – сипло отвечает Кэтрин.

– Действительно. Лечащий врач прописывает их на основании наблюдения и анализов.

– Я не знала, что он вам ничего не говорит. Просто… Ему было плохо, и я это увидела.

– И тебя не смутило, что он начал принимать препараты каждый день?

Кэтрин молчит. Нет, ее не смущало, более того, она не обращала на это особого внимания. Когда они с Томом вместе, последнее, о чем хочется думать, – его рак. Потому что у них огромное количество других тем для обсуждения, совместных занятий и деталей, к которым интересно присматриваться. Например, как Бэтмены на футболках отличаются в зависимости от его настроения. Или как он смешно морщится, когда ее волосы щекочут шею.

Пока Жасмин строгим тоном продолжает забрасывать ее риторическими вопросами, Кэтрин не может даже пошевелиться. Она сделала ошибку? Нет. Просто дала своему парню противорвотное, чтобы ему стало легче. Это не преступление.

– Доктор Райт, – наконец набирается смелости она. – Вы правы во всем, что говорите.

– Но? – Жасмин уставляется на нее яростным взглядом поверх очков.

– Но все это применимо к моим пациентам, – дрожащим голосом замечает Кэтрин. – А я…

Заряд смелости заканчивается, и рот закрывается сам собой.

– Ты что, Кэтрин? Ты не врач?

– Не его врач, – удается выдавить через силу. – Я его девушка. Как вы и говорили, моя задача – чтобы питание и образ жизни… помогали лечению.

– Это ты дала ему препараты?

– «Бонин» и «Новафлор». Оба нерецептурные, он мог и сам их купить, просто они были у меня дома.

Кажется, у Жасмин заканчиваются аргументы.

– И ты предупреждала его, что побочные эффекты нужно обсуждать?

– Да, – кивает Кэтрин. – Даже просила позвонить в клинику в любое время.

– Ладно, – заметно смягчается Жасмин. – В нашем случае ты действительно… ближе к члену семьи, чем к медицинскому работнику. Но, прошу, если ты дашь ему еще что-то из препаратов, предупреди меня. Потому что твой парень, очевидно, забывает такие мелочи.

– Хорошо, я… хорошо.

– Так и что, – тут же размыкает пальцы та, – у вас все серьезно?

– Мы пока просто встречаемся, – неловко отвечает Кэтрин, не готовая к такой перемене темы.

– В сестринской говорят, что Томас Гибсон каждый день привозит тебя на работу и забирает по вечерам.

– Это правда. Он не любит «убер».

– Вот как, – улыбается Жасмин и вдруг поднимается с места. – Мне нравится, как ты светишься. И… что ты решила по Мальдонадо?

– Переведу на химиотерапию.

Та только кивает в ответ и выходит из кабинета. Кэтрин растекается по креслу обессиленной лужицей: господи, какой ужас. Ей пришлось выслушать такое… И ладно бы из-за своих пациентов – нет, Жасмин была недовольна тем, как себя ведет ее собственный пациент! Какая разница, что Том и Кэтрин встречаются? Вопрос о побочках она и сама могла ему задать – и вообще-то даже должна была.

Кэтрин позволяет себе скорчить рожу закрывшейся двери. Телефон на столе вибрирует и заходится звонком.

– Королева Кейт, – слышится в трубке мягкий голос Тома. – Ваша карета подана.

* * *

Кэтрин становится больно от звуков из ванной: Жасмин сократила Тому потребление противорвотного, и теперь ему приходится просыпаться пораньше, чтобы не опаздывать на работу. Она встает вместе с ним и подолгу сидит на кухне, словно проживая эту боль и отчаяние.

Самое ужасное – он все еще стыдится этого. Приходится делать вид, что Кэтрин ничего не замечает, и эта ложь каким-то образом сохраняет его хрупкое душевное равновесие. С другой стороны, Жасмин добавила аденозиндеаминазу, и это должно поддержать организм Тома достаточно для того, чтобы побочки стали не такими частыми.

С момента их разговора Кэтрин все чаще думает о чертовом раке Тома. Целый месяц ей удавалось избежать этих мыслей, но теперь она постоянно замечает и то, как он слабеет, и то, как часто морщится и кашляет. Дома он уже почти не курит – и это ощущается не победой, а слабым утешением. Да, его организму точно нужна поддержка.

– Милая, ты же подождешь меня здесь?

В своих размышлениях она не сразу замечает, что в ванной стало тихо, поэтому голос Тома заставляет вздрогнуть от неожиданности.

– Уверен? – старается улыбнуться Кэтрин. – Я могу домой сходить, мне нужно перед конференцией почитать исследования.

– Ноутбук на столе, – настаивает Том, – а я все равно ненадолго. Вернусь к двум.

Он подходит сзади и по-хозяйски кладет руки ей на бедра. От этого движения тепло их отношений моментально возвращается. Когда Том так делает, она не чувствует себя врачом, только его девушкой, которой сказочно повезло.

– Хорошо, – соглашается она. – Тогда давай так: я здесь приберусь, а ты на обратном пути возьми еды, потому что у тебя в холодильнике эхо гуляет.

– У меня есть пара булочек. Заехать в тот корейский ресторан, где мы были на прошлой неделе?

– Нет. – Кэтрин подставляет шею его поцелуям и жмурится от нахлынувшего счастья. – Они добавляют кимчи в кукси.

– И кто же такой этот кимчи? – Том поднимается губами к ее уху. – Почему ему нельзя в кукси?

– Даже не думай, – предупреждает она, – тебе это в любом случае нельзя. Острое.

– Ты мой маленький диктатор, – оставляет он поцелуй за ухом и отстраняется. – Договорились, поищу еду. Пароль от ноутбука знаешь?

– «Моя королева», – со смехом отзывается Кэтрин.

– Точно. Я поехал. – Он хватает со столешницы ключи от машины. – А то опоздаю на завтрак.

Оставив на ее губах невесомый поцелуй, Том выходит из квартиры.

Это вообще нормально, что они так быстро сблизились? Вряд ли. Психолог сказал бы, что они просто совпали травмами: он не хочет терять время из-за рака, а сама Кэтрин не ощущала ни от кого столько тепла и эмоций. В другом мире они бы даже не посмотрели друг на друга. Еще в каком-нибудь – сходили бы максимум на одно свидание.

Но ей нравится именно этот мир, где они вместе. Потому что стать девушкой Тома Гибсона – это опыт, которого у Кэтрин не было, и вряд ли он вообще маячил на горизонте.

Что, мама, нужно встречаться с корейцем? А кто из них способен быть таким же открытым и искренним во всем, что делает? Том может поцеловать ее даже на людях – и это жуткий стресс, конечно, но Кэтрин запрещает себе отстраняться, – просто потому что ему захотелось. Шах и мат, правила приличия.

Когда Кэтрин начинает неторопливо прибираться на кухне, она включает себе музыку. Том бурчит, что его «Алекса» скоро сама заговорит по-немецки, но у него появляются любимые песни. Это приятно: однажды они даже вместе пританцовывали под SDP[12]. Хотя он все еще не понимает, о чем там поют.

Стоит перейти к плите, как со стороны выхода слышится стук. Сначала Кэтрин думает, что ей кажется, но он становится все громче, пока не оказывается, что это кто-то барабанит в дверь. И уже очень агрессивно.

Нужно ли открывать? Кэтрин с сомнением косится в ту сторону, надеясь, что это просто соседи. Не хотелось бы, чтобы знакомство с одним из знаменитых манчестерских братьев произошло… вот так. Она даже оглядывает себя: на ней футболка Тома и его же шорты. Не лучший вид, чтобы с кем-то знакомиться.

– Открывай, тощая задница, – слышится женский голос, когда Кэтрин приглушает музыку. – Я тебя на британский флаг порву!

Заявление звучит настолько интересно, что Кэтрин оказывается у двери в два счета. А если тощая задница – это она? Тогда будет больно рваться на британский флаг.

– Тыковка, засранец, я знаю, что ты там!

А нет, это точно к Тому. Кэтрин распахивает дверь и утыкается взглядом в высокую крупную девушку, грозно упершую руки в бока. Та открывает рот от неожиданности и оглядывается.

– Добрый день, – вспоминает о вежливости Кэтрин. – Том уехал.

– А это… В смысле? Давно? – давится вопросами та. – Подождите, а вы?

– Я не уехала, – серьезно отвечает она.

Рост, телосложение, собранные в хвост темные волосы и знакомый запах металла… Кэтрин вспоминает только одну девушку, которая подходит под описание из историй Тома.

– Вы – Майя?

– Чего? – округляет глаза та. – Я?

– Извините, если ошиблась.

– Да нет, это я. А вы… Поняла! – щелкает пальцами Майя. – Вы – его корейская девушка.

– Предпочитаю, чтобы меня называли по имени, – сквозь силу улыбается Кэтрин. – Может, вы зайдете?

Она делает шаг назад, пропуская Майю внутрь. Не хватало только любопытных соседей Тома, хотя они здесь вроде тихие.

– Я не знаю вашего имени, – густо краснеет та, но заходит внутрь.

– Кэтрин, – представляется она и закрывает дверь. – А теперь, когда мы с вами познакомились, может, расскажете, что у вас с Томом произошло?

– Тыковка обещал сегодня приехать на завтрак, – совсем теряется Майя. – А он к нам, что ли, уехал?

– Нет, он отправился в церковь.

Кэтрин возвращается на кухню и жестом приглашает Майю сесть напротив.

– Вы уверены, что он согласился именно на субботу? – уточняет она. – Потому что Том каждую субботу проводит в церкви.

– Когда это Тыковка начал туда ходить? – сдвигает брови та, подходя ближе, и с сомнением разглядывает Кэтрин.

А что на это ответить? Никто на работе не знает о болезни Тома, и точно не ей стоит рассказывать. Черт, ну и задача…

– Он с детства такой. – Она старается звучать как можно натуральнее. – Вы разве не знаете историю о нарисованном на заборе члене?

– Нет… А вы откуда в курсе?

– Том рассказал. Хотите, я сделаю кофе? Раз мы уже здесь… У нас где-то была пара булочек. Можем позавтракать, все равно он вернется ближе к ланчу.

– Только потому что мне интересно, кто вы. – Майя садится на стул напротив. – И откуда столько о нем узнали.

Стараясь справиться с тревогой и неловкостью, – как бы не сболтнуть лишнего, – Кэтрин запускает кофемашину и рассказывает историю о том, как Джек и Гэри пытались доказать Тому, что Бога нет. Они втроем отправились к церкви, нарисовали на заборе огромный член в качестве живого примера того, что их некому наказывать за такое богохульство. А потом в воротах появился пастор и всыпал всей несвятой троице по первое число. С тех пор Том, по его словам, ни разу не сомневался в своей вере. А как еще это назвать, если не Божьим наказанием?

Майя расслабляется. Их разговор плавно перетекает в спокойное и безопасное русло, они даже незаметно снижают градус вежливости, переходя к более комфортному для Кэтрин дружелюбию. Сложно держать спину, когда сидишь у своего парня на кухне в его же футболке и болтаешь с его давней подругой.

Кстати, об этом… Том случайно обмолвился, что у них с Майей не все было так уж платонически. И то, как она о нем говорит сейчас, только подтверждает все догадки. Не то чтобы Кэтрин страдала от ревности, нет… Но выяснить некоторые детали было бы полезно.

– У меня один вопрос, – решается она, когда предыдущая тема беседы затихает. – И он точно не для первого знакомства, но я все равно хотела бы его задать.

– Валяй, – с легкостью отвечает Майя и откусывает кусочек булочки.

– У вас ведь с Томом что-то было, да?

По застывшей напряженной позе ответ становится очевидным. Кэтрин невесело улыбается возрастающей внутри тревоге.

– Просто скажи, пожалуйста, – добавляет она. – Мне стоит из-за этого переживать?

Майя молча поднимает руку, демонстрируя обручальное кольцо.

– Я замужем, – сообщает она, когда прожевывает, – и предпочитаю спать с мужем. Нет смысла бояться: никто, кроме тебя, не решится на отношения с Тыковкой.

– Почему это? – Внутри просыпается интерес.

– Потому что он неспособен любить людей, – серьезно отвечает Майя. – Для любви у него есть «Индиго».

Глава 23. Тыковка

Он начинает привыкать к этим двоим. У них своя особенная атмосфера: Зак богохульствует, Бекка его одергивает. Они могут делать это часами, но почему-то не надоедает. Вот уже месяц каждую субботу они встречаются в кафе напротив церкви, хотя ни разу об этом не договаривались. Никто не поднимает вопрос, что это за собрания такие, просто приезжают к десяти, вот и все.

Зачем-то они нужны друг другу. Том медленно жует свой омлет, пока Зак и Бекка вяло перебрасываются новостями. Он уже знает: они оба не особо выбираются из своих скорлупок. Зак работает финансовым аналитиком из дома, Бекка занимается иллюстрациями на фрилансе. Наверное, для них общение друг с другом становится отдушиной. Тем более знакомы ребята почти всю жизнь.

А что здесь делает Том Гибсон? Ответа на этот вопрос он пока не нашел, но каждую субботу продолжает подниматься, оставлять свою девушку дома и приезжать сюда, чтобы заказать очередной безвкусный завтрак.

Рак начинает бесить. Глупо, конечно, но Тому казалось, что вот-вот все пройдет. Он попьет чертовы таблетки за двенадцать косарей, проблюется, просрется, и жизнь наладится. Что это было, стадия отрицания? Наверное.

Но теперь у него дома стоит новая баночка за те же деньги. Даже пришлось завести кредитку – страховая возместит эти расходы, но пока они все проверят, нужно на что-то жить. А еще теперь раз в неделю ему колют какую-то другую херню, которая должна поддержать иммунитет. Судя по тому, что побочки только усилились, херня поддерживает его иммунитет морально. Кричалкой, наверное, или просто машет помпонами. Короче, не помогает.

Сколько еще ему так? Год? Интересно, а у него вообще есть столько времени? Стоп, смерти нет, о ней нельзя думать.

Господи, почему должно быть настолько тяжело – вроде бы ничего особенного, просто таблетки, но от этих крохотных засранцев он не может нормально жить. Ни пожрать, ни выпить, ни поднять девушку на руки. Хотя ладно, с последним он и до рака вряд ли справился бы.

Идиотская болезнь. Идиотское лечение. Почему нельзя прекратить это все просто силой воли? Сказать себе «встань и иди», встать и уйти? Том со стольким мог справиться, а теперь вот… Сдувается.

– Эй, ты там что, хоронишь кого? – толкает его в плечо Зак.

– Что? – Том вдруг вспоминает, где он. – А, нет, забей. Просто устал.

– Это все работа в офисе, – понимающе кивает тот. – Плавали, знаем.

– Да я… От рака устал. Задрало болеть, от одного вида таблеток уже тошнит.

На лице Бекки появляется странная усмешка, но Том не успевает даже задуматься о том почему, – Зака рядом с ним разрывает от хохота.

– Серьезно, мужик? – задыхается он. – Ты от рака устал?

– Зак, – с укором произносит Бекка, но тут же прячет лицо за рукой, скрывая собственный смех.

– Вы чего? – отодвигается Том.

Вот тебе и клуб, мать его, «Завтрак». Один раз поделился тем, что чувствует, – тут же оборжали. И было бы кому! Сами сидят и вечно ноют о своей судьбе, у одного ноги нет, второй есть больно. А ему уже и устать нельзя.

– Да ты буквально месяц в этом говне, – поднимает руки Зак. – Тебе хоть сказали, сколько жить осталось?

– Нет, конечно, – недовольно отвечает Том. – Нахер ты такое говоришь? Мы тут вообще-то пытаемся вывести меня в ремиссию.

– Тогда тем более, – высовывается из-за собственной руки Бекка.

– А ты почему хихикаешь? – обижается он. – Чего вы вообще ржете надо мной?

– Бекки, немедленно прекрати! – Зак заходится еще больше. – Ты не понимаешь, тут человек блюет от побочки.

– Том, рано жалеть себя, – пытается серьезнее сказать Бекка, – ты в начале пути. Если сейчас расклеишься, что с тобой будет дальше?

– Ляжет на церковную лавку и умрет, – отвечает за него Зак.

Они правы, конечно. С их стороны не очень этично – смеяться над раковым больным, но в эту секунду Том понимает, что предпочтет этих двоих мудил десятку постных рож. В конце концов, они сидят в одинаковых лодках, которые непреклонно идут ко дну, вопрос только в скорости. А у него все еще есть шанс.

– Вы отвратительная группа поддержки, – замечает он. – И хватит ржать.

– Мы тебе вообще не группа поддержки, – отбивает Зак. – Мы с Беккой просто поесть зашли.

– И мы не обязаны вытирать тебе сопли, – вдруг в тон ему добавляет та. – Нам за это не платят.

– Да подумаешь. – Том заражается их настроением. – Могу оплатить наш завтрак.

– Ну так с этого стоило начать! – оживляется Зак. – Бекки, погнали.

– Бедный Том, как же тебе тяжело, – мгновенно складывает брови домиком она.

– Мы тебе так сочувствуем.

– Сопереживаем.

– Понимаем, что это невероятно сложно, – прижимает руки к груди Зак, – но ты должен бороться.

– Аккуратнее, – предупреждает Том, – от слова «бороться» меня тошнит даже больше, чем от побочки.

А Бекка – такая лиса! В первую их встречу показалось, что у нее не бывает другого состояния, кроме печали. Но сейчас, когда Зак втягивает их всех в свою игру, она оживляется и словно раскрывает им совершенно новую себя. Может, прежнюю? Или просто настоящую?

– Раз так, у меня есть другой вариант, – говорит она. – Не хочешь бороться – попробуй держаться.

Теперь смех разбирает и самого Тома. Шутка бьет в невидимую цель, и сохранять хоть сколько-нибудь серьезное лицо невозможно.

– Вы такие твари, – гогочет он, чувствуя, как на душе становится легче.

– Какие? – уточняет Зак.

– Божьи. – Бекка сжимает губы, словно сама удивлена своей шутке.

– Бекка! – резко разворачивается Зак с восторгом на лице.

– Прости, – хитро наклоняет голову она.

* * *

Том подъезжает к дому в отличном настроении: надо же, теперь и месяцы лечения впереди не кажутся такими долгими. Странно, как иногда тебе помогают самые необычные вещи: например, посмеяться над собой, пусть даже на глазах у других людей. Правда, к концу завтрака они так разошлись, что даже во время мессы не могли успокоиться… Отец Ричардс начал сурово на них поглядывать, хотя ему далеко до пастора из манчестерской церкви.

Ладно, чего он и вправду так расклеивается? Впереди еще месяц в роли куклы-блевунчика, возможно, за ним придет следующий. Но однажды это должно закончиться, так ведь? Либо в одну сторону – там, где ремиссия, спокойная жизнь и отсутствие кашля, либо в другую – с гробом и урной на полке. Зато он в обоих случаях перестанет ожидать подвоха от любой чертовой булки.

Кэтрин запретила думать о смерти, но в одиночестве он порой позволяет себе нарушить собственное обещание: от их настроя вероятность не исчезает. Если бы рак поддавался эффекту плацебо, Том целыми сутками убеждал бы себя, что он не умрет. Даже жаль, что так не получится.

Теперь в голове застревает отвратительный вопрос, который начинает неприятно сверлить виски. Зачем Том втянул в это все Кэтрин? Напал на человека, волоком вытащил на свидание, цветов накупил… Видимо, не понимал, насколько это серьезно. Долбоеб манчестерский, если так будет дальше, он может перехерить ей жизнь.

И что теперь делать? Отказаться от нее? Тогда проще сразу в гроб – другой такой он не встретит, даже если вылечится, нарастит банки на плечах и заработает миллиард. Том с трудом представляет, как он сможет произнести эти слова: «Давай расстанемся». Сама мысль звучит кощунственно!

А вот это тоже эгоизм. Он портит Кэтрин жизнь, а дальше будет только хуже, она предупреждала. И может разбить ей сердце, если проиграет и умрет. Так, о чем он думает? Опять о себе! Но как подружить эти два чувства? Желание сделать ее счастливой и необходимость быть рядом во что бы то ни стало уже ощущаются как противоречащие друг другу.

На парковке Том задерживается: нельзя подниматься домой в таком настроении. Кэтрин не заслужила его сомнений и дурацких переживаний. Он из собственного эгоизма поставил под удар ее карьеру, а теперь опять двадцать пять. Будет ее мучить своим: «Знаешь, я тут вдруг понял, что рак – это сложно? Ну да, ты говорила, но я же у тебя дебил».

Машинально поглаживая руль «Индиго», Том жмурится и заставляет себя принять решение. Хотя бы на ближайшую неделю. На более долгий срок не получится: будущее хер предскажешь. Но ответ появляется в голове моментально: как минимум неделю он не отпустит Кэтрин. Он будет эгоистом. Возможно, даже мразью.

Том прогоняет мрачные мысли и идет к дому. Едва не забывает достать с пассажирского цветы и еду – сегодня хочется побаловать Кэтрин. Каждый раз, когда он приезжает с букетом, ее лицо светлеет, а в улыбке появляется греющий душу восторг. Немного детский – это даже не описать.

Нужно быть нормальным. Просто собой. Он не умирающий раковый больной – пока, по крайней мере, – он Том Гибсон, у которого впервые за тридцать лет появилась девушка. И он не испортит им выходные.

– Я дома! – сообщает он, как только открывает дверь.

– Том? – слышится голос из квартиры.

Вспоминается разговор с Заком и Беккой: ему ведь помог смех. Можно попытаться повторить этот успех.

– Не группа поддержки, а цирк моральных уродов, – продолжает Том, проходя внутрь. – Они ржут над моим раком! Как будто диабет и склеродер…

Он упирается взглядом в Майю. Сначала думает, что привиделось, но нет – за кухонной стойкой напротив Кэтрин сидит Майя Фостер. И кажется, она только что услышала вещи, которые он не планировал ей сообщать.

– Привет, – быстро говорит Кэтрин и подходит к нему. – Мы тут… Майя пришла к тебе в гости, а я… открыла ей дверь.

Том не представляет, как держать лицо в этой ситуации. Он только и может, что молча открывать рот и переводить взгляд с Майи на Кэтрин и обратно. Взять себя в руки кажется невозможным: это не просто неожиданно – это чертова подстава.

– А что ты здесь делаешь? – Собственный голос выдает отчаяние.

– Ты сегодня обещал прийти к нам на завтрак, – недовольно хмурит брови она. – Забыл?

– Разве не в воскресенье?

– Нет, Тыковка. В субботу.

– Это мне? – неловко улыбается Кэтрин и кивает на цветы, будто пытается разрядить обстановку. – Ты успел проголодаться?

Это спасает на несколько секунд. Том переключается на букет у себя в руках и кивает:

– Я взял тебе бибип… Как ты говорила?

– Пибимпаб, – светлеет Кэтрин и принимает у него цветы. – Красивые, спасибо!

– А вы тут будете разыгрывать сцену из «Американской семейки»? – спрашивает Майя. – Тыковка… В каком это смысле у тебя рак?

Все-таки услышала. Том устало вздыхает и кивает Кэтрин: придется признаваться. Даже если он не планировал это делать в ближайшие… никогда.

Однажды подобное должно было произойти – как иначе? Хорошо, что хотя бы Майя. Будь это кто-то из братьев, могло бы выйти в сотню раз хуже. Но теперь надо понять, как все объяснить, а он совершенно не готовился.

– Тебе нужен чай, – серьезно произносит Кэтрин и поворачивается к Майе: – А тебе – пиво. Ничего крепче у нас нет.

Том с благодарностью прижимается губами к ее виску и нехотя заходит в кухню, чтобы сесть на стул напротив Майи.

– Ладно, – произносит он медленно и заставляет себя поднять взгляд. – У меня действительно рак.

– Давно?

– Не очень, – морщится он. – Я узнал полтора месяца назад.

По лицу не скажешь, что она думает: на нем застыла бесстрастная маска. Это пугает. Стоит воспринимать все это как репетицию, и Том уже осознает, что признание сложнее, чем он ожидал. Если даже Майя не находит слов, что будет с Гэри или Джеком?

– А что за рак? – наконец спрашивает она.

Том спиной чувствует, как напрягается Кэтрин: наверное, тоже переживает из-за их разговора. Через секунду на столешнице появляется бутылка пива, и Майя хватается за нее, отвлекаясь.

– Крупноклеточный рак легких, – пытается звучать как можно спокойнее Том.

– То есть, я тебе…

– Да, ты мне говорила, – улыбается он. – Все так и случилось.

– Когда заметила, что ты реже ходишь курить, думала, это просто… не знаю. Наверное, ты занят.

Кэтрин ставит перед Томом чашку с чаем и тихо отходит в глубь комнаты. С его места заметно, что она внимательно прислушивается к их разговору. Ее присутствие успокаивает и поддерживает.

– Я сейчас бросаю, – подтверждает Том и машинально тянется к пустому карману джинсов. – Это должно помочь лечению.

В повисшей тишине Майя делает большой глоток и вдруг в сердцах громко стучит бутылкой о столешницу:

– Какого хера ты молчишь? Кто в офисе знает?

– Никто. Теперь ты в курсе, но я надеюсь, что на этом список закончится. – Том отводит взгляд в сторону: он не готов видеть осуждение Кэтрин или злость Майи. – Я пока не хочу рассказывать, потому что ничего толком непонятно.

– В смысле? Это может быть не рак?

– Нет, – качает головой он, – это точно рак, но я едва начал лечение, мне пока даже не дают прогнозов.

Майя резко разворачивается к Кэтрин: та только кивает. Внутри растет хрупкая уверенность: он вполне может пережить этот разговор.

– У меня все будет хорошо, – обещает Том так же, как уговаривает сам себя уже месяц. – Врач говорит, что и не такое побеждали.

Жасмин подобного не говорила, но Майе об этом знать не обязательно.

– Кстати, повезло, – добавляет Том, – крупноклеточный рак подвержен таргетной терапии.

– Что это вообще, нахер, значит? – морщится та.

– Что я могу уйти в ремиссию. Шансы есть, нужно бороться. И я борюсь, правда: принимаю лекарства, все, какие пропишут, почти не курю, даже слушаюсь Кэтрин во всем, что касается питания. Заметила, как я начал есть?

– А ты – врач? – бросает Майя назад.

– Онколог, – подтверждает та со своего места.

– Охереть новости.

Спрыгнув на пол, Майя начинает наворачивать круги по гостиной.

– Не понимаю, почему это такой секрет, – произносит она. – Окей, ты заболел. Окей, ты лечишься. Так наоборот – скажи нам, мы хоть будем понимать, где подхватить, помочь. Какого хера ты молчишь? Что, и Леон не знает?

– Никто не знает, – повторяет Том. – И мне нахер не упало, чтобы это обсуждалось в офисе. Майя… Я просто хочу быть обычным собой. Не стоит обращаться со мной как с больным, не нужно помогать и тем более подхватывать. Пока сам справляюсь, перестану – приду к тебе. Договорились?

– Ты такой долбоеб, Тыковка, – горько вздыхает Майя.

– Это да, – невольно улыбается он. – За это ты меня и любишь.

Кэтрин вздрагивает на этих словах. Том переводит взгляд с одной на другую, чувствуя подвох. Что-то здесь не так.

Манчестер, январь 2012

От молчания Леона в их маленькой комнате становится не по себе. Воздух густеет, будто наполняясь его невеселыми мыслями, материализуя их в густой туман. Том уже час пытается уснуть, но это невозможно: с каждой минутой дышать все сложнее.

– Можешь подумать о чем-нибудь хорошем? – не выдерживает он. – Я уснуть не могу.

– Ты нормальный? – слышится со стороны кровати ровный безэмоциональный голос. – Как связаны мои мысли и твой сон?

– Считай это своей ебучей аурой, – переворачивается на бок Том, подпирая рукой голову. – Каждый раз, когда ты о чем-то тревожишься, рядом с тобой невозможно находиться.

Локоть продавливает надувной матрас, почти упираясь в пол. Том спит здесь уже полгода, хотя планировал пару месяцев. Правда, его никто не выгоняет, наоборот: жить вместе оказывается даже удобнее. И потом, раз они собираются переезжать в Штаты, им нужны все деньги, которые можно скопить. То есть все, которых у Тома нет.

– Открой окно, – предлагает Леон. – Раз тебе от меня душно.

– Там снег идет, – сообщает он. – В холоде я тоже не усну. Вот что тебя радует? Лошади? Гребля? Закрывай глазки и представляй, как гребешь.

В темной комнате слышно тяжелый вздох, и Том тут же представляет, как Леон кривит губы:

– Напомни, почему мы дружим?

– Потому что маленького виконта пиздили в школе, – услужливо откликается Том.

– Тебя тоже.

– Вот поэтому я был твоим единственным вариантом. И, если память тебя подводит, когда ты решил, что пиздить тачки – отличная идея, это я подогнал тебе Зверюгу с Факбоем.

– Точно. Спасибо, что не даешь мне забыть, – в голосе Леона сквозит горькая ирония.

– Не за что, родной. Ну так что, гребля? Или ты наконец расскажешь, что случилось, и я хотя бы буду в курсе, почему не сплю?

– Это только моя проблема.

– Ага, значит, дело в Бароне, – догадывается Том.

Ничего нового. Лондонский синдикат, к которому странным образом принадлежит их небольшая группа, стал основной проблемой с того момента, как они угнали проклятую «Альфа-Ромео». Ни Гэри, ни Джек до сих пор не в курсе о том, на кого они работали все эти годы, да и Том предпочел бы не знать, но он живет с Леоном. Странно было бы делать вид, что он не слышит этих разговоров.

– Он нас не отпустит, – признается Леон. – Раньше он затягивал переговоры, а теперь предлагает новые дела. Сколько бы я ни говорил, что мы лежим тихо после Абердина, не помогает.

– А мы не можем просто дать по съебам? Что Барон сделает нам в Штатах?

– Хоть в Африку. Нас достанут, я все выяснил. Синдикат работает дальше, чем Британия, так что без договоренности сбежать не получится.

– И какие у нас варианты?

– Не знаю. Если бы ты меня не отвлек, я бы дальше пытался найти выход.

– Ладно. – Том снова ложится на спину, упираясь взглядом в темный потолок. – Давай искать вместе.

– Нахера оно тебе? Говорю же, это моя проблема.

– Не визжи, я же не отнимаю. Просто вместе может получиться лучше.

Леон замолкает на пару минут, словно обдумывая его предложение, а потом снова нарушает тишину:

– Ладно. Только остальные не должны знать.

– Я – могила, – обещает Том.

Глава 24. Зануда

Бредфорд, штат Нью-Йорк, июнь 2018

Том все еще спит, хотя обычно в восемь они уже завтракают. Кэтрин не знает, что именно благодарить за это – свежий лесной воздух или вчерашнюю четырехчасовую дорогу. В любом случае это хорошо: ему нужно больше спать, особенно сейчас.

Когда он рассказывал о дрянном характере «Индиго», не врал: эта машина ненавидит долгие переезды. Вчера на заправке она решила, что проехала достаточно, и отказалась заводиться. Раньше Кэтрин думала, что Том фантазирует, но теперь, когда ей пришлось присоединиться к этому сюрреалистичному процессу и уговаривать «Индиго» вместе с ним, все кажется правдой.

Зато потом они добрались до отеля в лесу без приключений. Ночью огромные деревья и горящие окна ожидавшего их коттеджа казались одновременно пугающими и торжественными, но у них уже не было сил восхищаться, лишь упасть на гигантскую кровать, найти друг друга и уснуть.

Выбравшись из теплых объятий, Кэтрин растягивает затекшие мышцы и замирает: от вида, который открывается за панорамными окнами, перехватывает дыхание. Рядом с коттеджем – небольшое озеро, окруженное зелеными кустами и высокими стволами буков. Даже жаль, что уже наступило лето: сейчас бы затопить камин, который находится здесь же, и провести этот день под треск поленьев.

Кэтрин только теперь понимает, насколько устала: эта неделя ее окончательно добила. Забравшись в душ, она включает теплую воду и закрывает глаза. Нужно сделать что-то с собой, чтобы перестать все время тревожиться. В конце концов, Том уже замечает, и становится сложно ему врать.

Она оказалась в отвратительной ситуации. Для начала онколог Кэтрин Ким допустила возможность отношений с пациентом. Она же дала ему препараты, о которых он не сообщил лечащему врачу, это было продолжением. Потом оказалось, что единственные, с кем он может поговорить о своем раке, – одноногий диабетик, религиозная девочка со склеродермией и она сама. А теперь Кэтрин знает, что Том ни разу не был влюблен ни в одну девушку. Возможно – даже наиболее вероятно, – включая ее саму.

И вот сейчас, в душе посреди штата Нью-Йорк, на полпути к Ниагарскому водопаду, она совершенно не представляет, что с этим делать.

Слова Майи все еще крутятся в голове на повторе, их невозможно забыть. Рассказ о том, как та влюбилась в Тома, но тот не отвечал ей взаимностью и был способен только предложить нечастый секс, и то после выпивки, стал для Кэтрин откровением. Как будто они знают двух разных Томов.

Один пропадает в мастерской, забывает о своих обещаниях и не представляет, что делать с людьми. Второй ни разу не опоздал без предупреждения и строит совместные планы на ближайшее будущее. Какой из них настоящий?

Кэтрин думает об этом по утрам, когда готовит им завтрак, и по вечерам, перед тем как провалиться в сон. Она пока не находит ответа на свой вопрос, а в это время на задворках сознания появляется новый, еще страшнее.

Все знают: рак может изменить человека. Он словно напоминает о приоритетах, смертности и утекающем сквозь пальцы времени. Сколько раз она видела, как после диагноза люди составляют списки того, что не успели, начинают наполнять жизнь событиями или вообще пускаются во все тяжкие. И теперь Кэтрин боится, что она – тоже одно из таких изменений.

Если бы у Тома не было рака и они встретились в том баре, он подошел бы? Были бы они вместе? Или он заказал бы выпить и скользнул взглядом по ее телу, как это делали большинство мужчин до него?

Страх сковывает волю. Кэтрин перебирает в голове то, что Том говорил в самом начале, еще до их первого свидания.

«Я не готов все время жалеть о том, чего не сделал».

Хрестоматийность ситуации одновременно пугает и забавляет: поздно пить таблетки. Она сама по уши в этих отношениях, и полтора месяца счастья… От них не хочется отказываться. Кэтрин не готова.

Самое обидное, что за такое короткое время она успела не только привязаться к своим неожиданным отношениям, но и почувствовать что-то давно забытое внутри. Что-то, чему страшно давать название.

Ошибка за ошибкой, доктор Ким.

Когда она выбирается из душа, кожа уже покрыта морщинками от воды, а любимая пижама немного прилипает к телу. Том полулежит на кровати, вытянув руку вдоль ее подушки, и расплывается в улыбке, заметив Кэтрин.

– Доброе утро, моя королева, – тянет он и кивает на место рядом с собой. – Сбежала?

– Не хотела тебя будить.

Том зевает и почесывает короткие темные волосы на своей груди.

– А мне уже пора. Если мы хотим сегодня добраться до водопада, надо выехать через пару часов. Где там моя чудо-таблетка? – оглядывается он.

– Я сейчас дам, – глазами находит сумку Кэтрин.

Баночка с афатинибом наполовину пуста: через две недели ему нужно будет обновить ее. Кэтрин мысленно вздыхает: впереди еще очень долгий путь. Она высыпает Тому в руку таблетку и протягивает бутылочку с водой.

– Привет, четыреста баксов, – ухмыляется он таблетке перед тем, как отправить ее в рот.

Вот опять: сердце обливается кровью, когда Кэтрин смотрит на него. И пока чувства требуют высказать их любым способом, разум настойчиво повторяет свой вопрос: какой из двух Томов Гибсонов настоящий?

Тот, что сейчас подмигивает ей, точно ее Том.

– А теперь иди сюда, – отставляет бутылку он и похлопывает по подушке. – У нас есть примерно полчаса, прежде чем меня вывернет.

Кэтрин с готовностью залезает под одеяло и устраивается у него на плече, тут же чувствуя поцелуй на виске. На секунду задерживает дыхание, пытаясь остановить и сохранить в душе этот момент. Том, у которого упрямо и очень быстро растут кудри. Она в любимой шелковой пижаме кладет руку ему на грудь, ощущая размеренное биение сердца. Тихий коттедж на берегу озера посреди черт знает чего в штате Нью-Йорк.

– Милая, нам бы кое-что обсудить, – тихо произносит он.

Момент осыпается к ее ногам крошечными осколками.

– Да? – Кэтрин поднимает глаза на его губы.

– Что-то происходит? Ты часто уходишь в себя.

– Ничего такого, сложная неделя на работе.

– Кейт, давай-ка мы договоримся, – в его голосе снова слышатся властные нотки, – мне не очень нравится, что ты меня обманываешь. Я, конечно, не гений считывания намеков, но заметил, как ты напряглась, когда у нас была Майя.

– Да там ничего такого…

– Кейт, – отрезает он, – не буду вытаскивать из тебя информацию насильно. При этом хочу, чтобы ты понимала: если ты мне расскажешь, я как минимум попробую это решить. Возможно, мы вместе придем к решению. Но если ты продолжишь отговариваться работой, я буду бессилен.

– Ты звучишь как директор, – сдавленно говорит она, стараясь не выдать, что ее это заводит.

Но как объяснить ему свои страхи? Ссылаться на Майю будет некрасиво.

– Я и есть директор, – вздыхает он и крепче прижимает Кэтрин к себе. – Ну так что, я стою твоего доверия?

– Давай тогда по-честному, – предлагает она. – Ты дольше меня ходишь мрачный, так что расскажи первым. Подай пример.

– Быстро учишься, – коротко смеется он, но тут же замолкает.

Кэтрин замечает, как его губы искривляются в болезненной гримасе. Да, ей тоже неприятно говорить о своих переживаниях, но он первый начал!

– Какие бы слова ни выбрал, звучит по-уродски, – выдыхает Том после затянувшейся паузы. – Мне страшно, Кейт. Кажется, я сделал огромную ошибку, и теперь не знаю, как выпутаться. Вроде тяну время, а вроде только хуже становится. И вот теперь думаю: может, ты понимаешь то же самое?

– О чем ты?

Внутри холодеет. Обхватив голову Кэтрин, Том прижимает ее сильнее к груди. Он будто боится на нее смотреть.

– Я… господи, какие тут слова выбрать? Я втянул тебя в отношения. Помню, что ты этого не хотела. Даже помню, как говорила мне съебать – ну, своими словами. Но я такой долбоеб, милая, вообще не представлял себе, каким дерьмом окажется рак. Тогда казалось-то, или победить быстренько, или умереть на пике, зато красиво и с фейерверками.

У Кэтрин останавливается сердце. Она уже знает, к чему ведет этот разговор, но не может заткнуть уши, и теперь, как в хорроре, прислушивается к ноткам отчаяния в его голосе.

– Это такое дерьмо, господи, – стонет он. – Я не понимал, во что именно втягиваю тебя, но… Сейчас вижу все намного яснее. Уже пару недель пытаюсь перестать быть эгоистичной свиньей и отпустить тебя. Сама ведь чувствуешь? Мы привязываемся. Все становится хуже, особенно с моим состоянием. И я так не хочу удерживать тебя, но и отпустить неспособен. Даже размышляю: может, ты сама уйдешь? Поймешь, что тебе не нужен раковый больной, и уйдешь. Потому что у меня язык не поворачивается.

– Ты хочешь расстаться? – деревянным голосом спрашивает Кэтрин.

– Хуже, – тоскливо отвечает он. – Чтобы ты захотела это сделать, потому что все это дерьмо тебе не нужно.

Внутри разгорается ярость. Кэтрин выбирается из его крепких объятий и садится на кровати: она не даст ему трусливо отвести взгляд. Какого черта?!

– Ну уж нет, Томас Кристофер Гибсон, – чеканит слова она. – Ты херово придумал.

– Я просто…

– Ты не понимал, куда меня втягиваешь, – голос дрожит от злости, – но я-то знала. Или ты думаешь, доктор Ким первый день в больнице, ни разу не видела рак? Я с самого начала понимала, что тебя ждет. Если ты пороешься в своей памяти, то еще и вспомнишь, что предупреждала.

– Хочешь сказать, тебя все устраивает? – В его глазах заметны две собравшиеся слезинки.

– Что хочу сказать, то и говорю, – огрызается Кэтрин. – Я знала, на что шла, когда согласилась на свидание. И если теперь ты хочешь расстаться – по любой причине, кроме натянутого «Кейт, тебе это не нужно», – так и скажи, только озвучь, пожалуйста, настоящие мотивы. Потому что мне нравятся наши отношения. И твой рак меня не пугает.

– Других причин нет. Я только переживаю, что в будущем все изменится.

– Тогда в наших силах это предотвратить, разве нет? Или все, ты сдаешься?

Том на секунду отводит взгляд, но тут же становится еще более серьезным:

– Почему ты со мной, Кейт? Я точно не парень твоей мечты.

– Хватит приписывать мне мысли, которых у меня нет.

– Тогда почему?

– Потому что я люблю тебя, дурила.

От неожиданности Кэтрин закрывает рот обеими руками, боясь, как бы не вылетело что похуже. Она только что… Вот черт. Боялась озвучить это самой себе, все откладывала: рано определяться с чувствами. А тут призналась, даже не задумываясь.

Главное – это ощущается до постыдного правильным.

У Тома брови от удивления едва не доползают до линии волос, а лоб собирается гармошкой.

– Ты что?

Отлично! Именно такой реакции любая девушка ожидает на свое признание в любви.

– Ничего. Не обращай… Черт. Забей.

Кэтрин резко сдает назад, сползая с края кровати. А что она от него хотела? Ответного признания, что ли? Это все слишком глупо, и она идиотка, что дала вывести себя на эмоции.

– Вернись в постель, – он тянется вперед, успевая схватить ее за руку, – и кто из нас теперь сбегает?

– Это все не имеет значения. – Она так и застывает в идиотской позе: на четвереньках и с протянутой рукой, которую Том пригвождает к простыни.

– Кейт, милая, мы тут с тобой беседуем.

– Отпусти.

– Иди сюда, – серьезно повторяет он и тянет руку на себя. – Это что вообще было?

– Больше не хочу говорить.

Да что с ней? Щеки пылают: Кэтрин понимает, что выглядит до позорного глупо, но ничего не может с собой сделать. Все что сейчас хочется – уткнуться носом в кровать и закрыть голову подушкой. Она прячет глаза, тупо уставившись в окно.

– Кейт… – тянет Том мягче и подползает к ней сам. – Ты чего? Я что-то не так сказал?

– Нет, – проглатывает обиду Кэтрин. – Ты и не должен был, понимаю. Майя мне объяснила, что ты не очень…

– Майя? Она здесь при чем? Посмотри на меня.

Том поворачивает ее лицо к себе. У него встревоженный вид, и это легко понять: Кэтрин ведет себя странно. Ее рациональность и рассудительность исчезают, уступая место необъяснимому страху.

– Кейт.

От этого приказа она невольно вздрагивает.

– Мы говорили о тебе, – дрожащим голосом объясняет Кэтрин. – Майя призналась, что ты не встречался с девушками.

– Это было до тебя.

– Потому что машины важнее, – заканчивает она.

– Майя так сказала?

– П-почти.

– Иди сюда. Возьми меня за руку. – Том и подтягивает ее к себе и придвигается сам, пока между ними совсем не остается расстояния. – Я действительно ни с кем раньше не встречался, ни одна девушка до тебя не была мне интересна. Не знаю, что именно наговорила Майя, но мы-то с тобой вместе.

– Том, ты хотел понять, что со мной?

Кэтрин собирает остатки воли, чтобы не отводить взгляд. Она смотрит Тому прямо в глаза и почти без дрожи в голосе задает вопрос, который раз и навсегда должен решить их будущее:

– Что ты сам чувствуешь?

– То же, что и ты, – не задумываясь отвечает он. – Я тоже люблю тебя, Кейт.

– Тогда почему ты не сказал это?

– У меня не было шанса! – возмущается Том. – Я рот не успел открыть, а ты уже заднюю дала. Ползком.

– Хоть представляешь, насколько страшно признаваться первой?!

– Конечно, я же поэтому и не признавался!

Ситуация из ужасной резко превращается в нелепую. Кэтрин прикусывает губу и замолкает, но уже через секунду Том и сам начинает трястись от смеха, вынуждая к нему присоединиться.

– Иди сюда, – он обхватывает ее руками и падает на спину, – мы с тобой, видимо, одинаковые дебилы.

– Я рядом с тобой так себя и чувствую иногда, – признается Кэтрин.

– Понимаю, милая. Это тебя и беспокоило? То, что Майя сказала?

– Не знаю, как объяснить, – бормочет она, пряча лицо у него на груди, – я слишком много думала о ее словах. Вы ведь были вместе, да?

– Нет, – Том зарывается пальцами в ее волосы, – у нас иногда случался секс. Очень давно, с тех пор она даже успела выйти замуж. Но отношений у нас не было. Скорее мы так дружили.

– Она же была в тебя влюблена?

– Вряд ли, – в его голосе слышно сомнение. – Кейт, не накручивай, это все в прошлом. Сейчас, кроме тебя, никого нет.

В этом Кэтрин не сомневается. Его честность успокаивает бурю в душе, и, хотя о своих настоящих сомнениях пока рассказать не получается, все равно становится легче.

– Значит, ты не собираешься меня бросать из-за рака, да? – спрашивает Том.

– За кого ты меня принимаешь? – усмехается Кэтрин. – Не дождешься.

Он переплетает их пальцы, прижимает ее руку к своей груди. Внутри разливается нежность: с ним можно быть глупой девчонкой, которая отползает подальше от собственного признания в любви.

А еще ее чувства взаимны, и это осознание только теперь накрывает, заставляя сердце биться чаще.

– У нас все серьезно, да? – шепчет она самой себе.

– Да, – так же тихо отвечает он. – Можем даже попробовать запланировать что-нибудь дальше, чем через неделю.

Это звучит странно, но сейчас Кэтрин согласится с чем угодно.

– Я ни разу не был в Вегасе, – задумчиво продолжает Том. – Хочешь, сгоняем вместе?

– Конечно, – поднимает голову она. – Осенью?

– Я думал, чуть пораньше, где-нибудь через месяц. В понедельник проверю график. Твоя очередь.

– Что значит моя?

– Куда ты хотела бы поехать?

– В Германию, – вылетает на автомате. – Друзья давно зовут на фестиваль, но у меня никак не получается поехать.

– Что за фестиваль?

– Рок-музыки, – невольно улыбается она. – В июле они едут на север Германии. Если захочешь, можем присоединиться в следующем году.

– Шутишь, – смеется он. – Поехали в этом! Когда он?

– В конце июля.

– Отлично, возьмем билеты, как вернемся в Нью-Йорк.

Том опускает голову, утягивая Кэтрин в медленный поцелуй. Это утро кажется сказкой: разговоры о будущем, признания в любви, его мягкие губы и рука, которая неторопливо опускается к ее бедрам.

Когда он отстраняется, в темных глазах видно столько нежности, что внутри все тает, как мороженое на солнце.

– Кстати, о краткосрочных планах, – вспоминает он. – Ты не проголодалась? Потому что я – очень.

Потянувшись к телефону, Том проверяет время. Когда он снова поворачивает голову к Кэтрин, на лице написано задумчивое недоумение.

– Мне уже можно есть, – произносит он медленно. – Знаешь, что понял?

– М-м-м? – мурлычет она, пробегаясь пальцами по его груди.

– Прошел час, а меня до сих пор не вывернуло.

– Кстати, да…

– Охереть, – восторженно выдыхает он. – Думаешь, это те уколы?

– Скорее всего, – прикидывает Кэтрин. Да, поддержка иммунитета могла дать подобный эффект.

– Давай так, – приподнимается Том, – заказываем завтрак. И если меня не прополощет после него, назначим этот день самым удачным днем.

Кэтрин счастливо смеется и выбирается из постели, оставив на его щеке поцелуй.

Это и правда самый удачный день.

Глава 25. Тыковка

Нью-Йорк, июнь 2018

– Майя, – бросает Том, едва зайдя в офис, – курить.

– Как скажешь, конечно… – тянет та, но осекается от его взгляда.

Все выходные Том держался. Отвлекали поездка, сияющие глаза Кэтрин и разговоры о будущем. Пока это было лучшее, что они делали: коттедж в лесу оказался настоящим открытием, Ниагарский водопад впечатлил именно так, как должен был, а совместная борьба с капризами «Индиго» только сблизила.

Сегодня утром его снова вывернуло после завтрака, и магия закончилась. Теперь, когда Том видит Майю, то вспоминает все, что им с Кэтрин пришлось пережить в субботу. Нет, он это так не оставит.

– Что-то случилось? – спрашивает она аккуратно, когда Том закрывает за ними дверь.

– Объясни, пожалуйста, – голос подрагивает от злости, – что ты сказала Кэтрин?

– Я?! – округляет глаза она, но тут же покрывается пятнами. – Я не говорила ничего такого, что ты взъелся? Мы просто познакомились.

– Ты же в курсе, что меня бесит, когда ты пиздишь? – уточняет Том. – Майя, блядь, не ломай комедию, знаешь, о чем я спрашиваю.

– Да она сама спросила! – Та выхватывает у него из рук сигарету и судорожно затягивается. – Это ты растрепался, что мы спали.

– Давай сначала. Что конкретно ты сказала? Слово в слово.

– Я не помню.

– Вспоминай.

Том подкуривает себе новую сигарету, невольно морщась от боли в груди: а ведь почти бросил. Когда он видит, как Майя теряется и отводит взгляд, уже понимает, что перегнул. Но и она не права: все, что у них было помимо дружбы и работы, – пьяный секс. И теперь это повлияет на единственные в его жизни серьезные отношения? Ну уж нет. Он же к ее мужу не лез.

– Она спросила, спали ли мы, а потом – стоит ли ей беспокоиться, – медленно произносит Майя. – Я ответила, что замужем. И еще – что ты всегда больше любил машины, чем девушек.

– Именно так?

– Я не помню точную формулировку, – огрызается она. – А потом все само пошло, твоя Кэтрин вцепилась, как клещ. Пришлось объяснять, что я имела в виду, и она вытащила из меня больше, чем я хотела бы рассказывать.

– Подробности, Майя.

– Говорила о своих чувствах к тебе, – отворачивается она. – И что они… Ну, остались невзаимными.

На секунду Том даже теряет дар речи. Он не ожидал, что услышит такое, и это пиздец как мягко сказано.

– Каких чувствах? – уточняет он.

– Иди на хер.

– А мне почему не рассказывала? Ну, когда они были.

– Ты нормальный? – резко разворачивается Майя. – Какая девушка вообще говорит о таком?!

– Мы бы давно все обсудили. И не возникло бы недопонимания.

– Его и сейчас нет. Просто, – глубоко вдыхает она и тушит сигарету, – мне было удобно думать, что это не из-за меня. Что твоя неготовность к отношениям – это такой… концепт. А теперь, знаешь ли, мне нужно жить с мыслью, что я тебе вряд ли даже нравилась.

– Ты все равно близкий мне человек, – пытается объяснить Том. – Ты мой друг.

– Похуй. Я замужем, у тебя есть девушка. Теперь незачем это все обсуждать, так что… Прости, что сдала нас Кэтрин. Она классная.

Майя качает головой и возвращается в кабинет, но Том не следует за ней. Он достает еще одну сигарету, чтобы был повод задержаться.

Вытаскивая Майю на балкон, он ждал не этого – не признания в том, что когда-то у нее были чувства. И ведь как скрывала! Если бы не сегодняшнее, он бы так и не узнал, хотя, если уж совсем честно, не особо хотел знать.

По крайней мере, теперь понятно, почему Кэтрин морозилась. Том и правда был таким, как Майя описывала, в этом он не сомневается. Иногда сам замечает, как изменился, несмотря на то что ничего не делает для этого. Что так влияет? Любовь?

Дверь приоткрывается, и в проеме появляется встревоженное круглое лицо дизайнера Минди:

– Тыковка, тебя ищет Леон. Звонила Шерил, сказала, чтобы ты пришел в конференц-зал.

Странно: в календаре не было никаких встреч. Том возвращается в кабинет, подхватывает ноутбук, окидывает взглядом встревоженные лица в отделе.

Сейчас работа встанет минимум на час: каждый раз, когда они узнают о внезапных встречах с Леоном, начинается сеанс коллективных переживаний. Может, и правда оборудовать их офис перегородками? Хотя бы друг от друга не будут заражаться.

В конференц-зале сидят Леон и Джек, и у второго до того виноватое лицо… Вот черт, что он там уже натворил?

– Доброе утро, – сверкает очками Леон, приглашая, – насколько я понимаю, у тебя есть наработки по проекту бортового компьютера?

Том смотрит на Джека: вот почему тот отводит глаза. Черт, сто раз договаривались не носить Леону недоработанные проекты. Себе дороже: если тот решит дать красный свет, ты потом хоть на голове стой – не прокатит.

– Верно, – подбирается Том.

– Давайте обсудим. Насколько я понимаю, цифры у нас очень примерные.

– Мы еще не все учли, – вмешивается Джек.

– Понял. Тогда начнем с железа. Что у вас за идея с блютус-датчиками?

Пытаясь быстро просканировать его настроение, Том начинает объяснять идею. Почему сегодня и так внезапно? Хотя Леон и выглядит спокойным, в воздухе сгущается напряжение. Презентация не готова, а показывать сложный продукт на пальцах – гиблое дело.

Том рисует руками в воздухе, как будет собираться вся эта система, и пускается в пространный рассказ о своем видении программного обеспечения, в котором сам путается.

По лицу Леона невозможно понять, о чем он думает. Неужели зарежет идею? Джек молчит, только иногда добавляет что-нибудь вроде «это требует дополнительных расчетов» или «тут уже точная цифра». Обидно, что брат их сдал, конечно, но сейчас он хотя бы не мешает.

– Хорошо, – наконец кивает Леон. – В целом мне нравится идея, у нее есть потенциал. При этом какие ты видишь риски?

– Все упирается в программное обеспечение, – отвечает Том. – Мы еще ни разу не заходили на это поле, пока не представляем, с чем столкнемся.

– Верно. И еще меня беспокоит стоимость разработки. Считаю, что нужно максимально рассчитать все: и материалы, и программное обеспечение. Итоговый продукт должен быть по карману тем, кому он нужен.

– Принято, – коротко кивает Том.

После небольшой паузы Джек поднимается с места – встреча, очевидно, закончилась. Никто не любит совещания с Леоном, и у этого есть целый ряд причин.

– Можем поговорить? – просит Том, когда они остаются вдвоем.

Леон задумчиво кивает и поднимает мертвый взгляд.

Черт, вот опять. Или он посрался с Гэри, или снова недоволен результатами, или просто устал. Том отлично знает эти глаза: когда дела совсем плохи, у Леона из них пропадает любой проблеск человечности.

– Я не был подготовлен к сегодняшней встрече, – старается держать улыбку Том. – Ты не мог бы предупреждать, что нужно презентовать сырые наработки?

– Ты затянул, – спокойно отвечает Леон.

– Помню, что ты сам просил не приносить сырое.

– Том, – ровно произносит тот, – я решил: лучше сейчас понять, над чем именно вы работаете, чтобы не тратить лишнего времени. Ты уже месяц не выходил на защиту проектов.

– Потому что не все просчитано.

– И можно потратить еще месяц, а потом выяснить, что идея нерабочая.

– Вообще не понимаю, – с тяжелым сердцем вздыхает Том. – Требуешь совершенно противоположных вещей: не носить тебе сырое, но не брать слишком много времени на проработку. А это сложный продукт, который я, опять же, делаю по твоему заданию мечтать.

– Все верно, – кивает Леон. – Но сейчас в таких вопросах стоит поискать золотую середину.

Из пустого в порожнее. Леон открывает рот и произносит слова, но Том никак не поймет, в чем их суть. Он устал до тошноты, и теперь хочется только одного: конкретики. Чтобы хоть что-то в этом мире было просто и понятно. Либо ты можешь носить идеи на стадии появления, чтобы сразу отметать мусорные – но это никого не устраивает, потому что занимает время, – либо прорабатывать до вменяемой модели, иногда даже до прототипа. И это теперь тоже неправильно.

Хер его знает, о какой золотой середине говорит Леон. Объяснять бортовой компьютер на пальцах, рисуя схему в воздухе? Гениальный план.

Хотя сейчас сработал.

– Черт с тобой, – поднимается Том. – Пусть будет так. Просто предупреждай, а то у ребят стресс.

Он выходит из зала до того, как слышит ответ. Даже не уверен, что его вообще стоит слышать.

Только утро, а уже чертовски хочется домой. Дожить до конца дня становится задачкой со звездочкой.

* * *

Это лучшие моменты его бесконечных, сливающихся в один дней: Кэтрин, одетая только в футболку, сидит на кухонном стуле, болтает босыми ногами и по маленькому кусочку откусывает свои обожаемые Red Vines[13].

Том раньше даже не знал, что эта серая футболка с Бэтменом на игральной карте – его любимая. Он достал ее однажды из шкафа, потому что она была чистой. И еще он не знал, что можно забить полхолодильника лакричными конфетами и пивом, а вторую половину – овощами и соусами. И уж тем более не подозревал, что в его жизни появится девушка, которая станет главным источником радости и светом в конце тоннеля.

Кэтрин может заниматься чем угодно: учить немецкий, готовиться к нескончаемым врачебным конференциям – ей нужно набрать какие-то баллы – или зачитывать вслух новости из мира онкологии. Да хоть пасьянс раскладывать: Тому достаточно того, что она рядом.

Жасмин, которая доктор Райт, говорит, что он на правильном пути. Хвалит за бодрость духа и готовность к борьбе. Иногда, кажется, она издевается. Том прекрасно знает: его силы заканчиваются и единственное, что их поддерживает, – вот такие спокойные и уютные вечера. Где не нужно быть гением, изобретателем, руководителем. Не нужно никому ничего доказывать.

– Кейт, – он откладывает схему соединения датчиков и поднимается с дивана, – ты занята?

– Смотрю отели в Вегасе, – сосредоточенно отвечает она, – а что?

– Разве мы не остановились на «Хилтоне»?

– Да… – немного мнется она. – Но я подумала, можем в соседний заехать. Они все равно рядом.

– Зачем?

Кэтрин прикусывает нижнюю губу и поднимает на него взгляд.

– Я нашла на форуме промокод, – говорит она, – он дает очень хорошую скидку, можем взять номер категорией повыше.

– А что ты делала на форумах? – Том подходит к ней сзади и кладет ладони на любимые бедра. – Читала статьи о том, как выиграть в казино?

– Искала промокоды, – признается Кэтрин. – Отели все время что-то предлагают, тогда зачем нам брать номер за полную стоимость?

– И ты не нашла для «Хилтона»?

– Они жуткие скряги.

– Кейт, – зовет Том, смеясь, – знаешь что?

– Я тоже скряга?

– Мы идеальная пара. Я не додумался бы такое погуглить.

Том бросает быстрый взгляд на экран и заходится кашлем от удивления.

– Сколько-сколько тут срезается?

– Можем взять за старую цену королевский люкс или просто сэкономить, – с улыбкой предлагает Кэтрин.

– Никаких «или», моя королева едет в Вегас в достойный номер.

– Как скажешь, директор, – смеется она и подставляет шею под его поцелуй.

– О каких еще твоих талантах я не знаю? – спрашивает Том. – Можно сразу весь список?

– Не уверена, что умение находить купоны и промокоды – это талант.

– Зря. Я даже торговаться не умею. Кстати, – вспоминает он, – давно хотел спросить. Ты всегда мечтала стать врачом?

Она вдруг замирает и задумчиво хмурится, словно ей впервые задали этот вопрос. Может, не нужно было спрашивать? У него порой само выходит: заденет какую-нибудь сложную тему, а потом жалеет.

Пару недель назад так было с ее бывшим. В отличие от Тома, у Кэтрин есть опыт отношений, хоть и не лучший. Какой-то парень по имени Брайан здорово подпортил ей жизнь, и видеть, как она замыкается из-за воспоминаний, было настоящей пыткой.

– Я не мечтала стать врачом, – наконец произносит она.

Том прижимается к ней сильнее, касается губами ее плеча.

– А кем ты хотела стать?

– Нет, Том, я вообще не думала об этом, – говорит Кэтрин и подпирает голову ладонью. – Мне никогда не давали выбора, так что какая разница?

– Кейт, вам что, в школе не задавали написать сочинение «Кем буду, когда вырасту»?

– Было дело, но я тогда спросила у мамы, почему нужно кем-то становиться, – в ее голосе сквозит улыбка, – и та мне объяснила, что все люди работают, чтобы получать деньги и покупать себе еду. И что я вырасту или врачом, или юристом. Мне не хотелось быть юристом, так что выбор казался очевидным.

– Так не бывает, – спорит Том. – Все дети о чем-то мечтают.

– Я хотела игрушечную духовку, – припоминает Кэтрин. – И еще Ферби[14]. Но ребенком я точно не мечтала о трудоустройстве.

Теперь доходит: она училась тринадцать лет не потому что хотела лечить людей, а потому что не хотела вытаскивать их из-за решетки. За свою жизнь в Манчестере Том слышал немало грустных историй, но впервые что-то подобное пробирает до костей.

Тринадцать лет – это же огромный кусок жизни. И все потому что мама сказала?

– А если сейчас у тебя был бы выбор, ты бы стала врачом?

– Не знаю, – пожимает плечами она. – Никогда об этом не думала.

– А если подумать?

– Том, в чем дело? – разворачивается Кэтрин. – Не нравится моя работа?

– Просто хочу узнать тебя получше.

– Пытаешься выяснить, есть ли у меня фантазия? А сам ты о чем мечтал?

– Стать гонщиком, конечно, – разводит руками Том. – Я же с детства фанатею от «Формулы-1».

Она замолкает на секунду, задумчиво хмуря брови. Недоверчивость, которая становится заметна на лице, немного смущает: что такого он ляпнул?

– Это недостижимо, – наконец произносит Кэтрин. – Зачем ты об этом мечтал?

Теперь наступает очередь Тома хмуриться:

– А что, нельзя?

– Нет, просто… Зачем представлять недостижимое? Это как если бы я хотела стать динозавром.

– Так, вообще-то у меня были все шансы, – перебивает ее Том. – Я отлично вожу, все детство провел, облизывая стекло перед картингом. У нас просто не было денег на нормальные занятия. Так что когда мы начали зарабатывать, я сам пытался… но поздно. Если бы я родился лет на тридцать раньше, ты бы сейчас встречалась с гонщиком «Формулы-1», между прочим. Тогда все было проще, до того как богачи заполнили пелотон своими сыновьями.

Он отстраняется. Нутро жжет обидой: сравнила гонки и динозавров. Недостижимо, ага – Том и сейчас иногда представляет себя за рулем болида. Как будто от того, что это никогда не произойдет, мечта должна умереть.

– Прости, я не хотела, – ошарашенно произносит Кэтрин, но, кажется, опаздывает: бурю в душе уже сложно унять. – Я не это имела в виду.

– А что тогда? Что я глупый, раз мечтал о гонках?

– Нет, пойми, я… Не знаю. Я никогда не думала о том, чего не могу достичь. Поэтому у меня и не было подобных желаний.

Она сползает со стула и подходит ближе, но Том только делает еще один шаг назад.

– Я уже понял, Кейт, – предупреждает он. – Ты очень рациональная.

– Или скучная. Я не хотела тебя обидеть.

– Ты сравнила профессию и динозавров.

– Неудачно получилось. Прости. Ты правда отлично водишь.

– Не нужно сейчас, – перебивает он. – Ты права, это недостижимо. Знаешь, что еще было? Работа изобретателя.

– Подожди, пожалуйста, – просит она. – Том, я правда неудачно выразилась. Попробуй меня понять: я даже не думала о том, что можно представлять что-то большое. И это не твой недостаток, а… мой.

Смотря в ее напуганные глаза, Том заставляет себя успокоиться. Он завелся ни с чего, и теперь клокочущая обида не дает здраво мыслить. Нужно сделать глубокий вдох, чтобы успокоиться.

– Мне кажется, это круто, что ты так можешь, – виновато улыбается Кэтрин. – Ты же изобретатель, твои мечты о недостижимом становятся реальными. Так что… Пожалуйста, не злись на меня.

– Дай минуту, – просит Том.

Еще один вдох. Она не заслужила такого отношения к себе, а он не мудак, чтобы на ней срываться.

– Давай попробуем по-другому. – Попытка перевести тему может помочь. – Если бы ты не была врачом и если бы твоя мама не ставила условий, кем бы ты стала?

– Я не знаю, – с паникой в голосе отвечает Кэтрин. – И теперь, когда ты спросил, меня это пугает.

Глава 26. Зануда

Нью-Йорк, июль 2018

– Полярные экспедиции, – предлагает Том.

– А что там делать? – Кэтрин накалывает вилкой кусочек моркови. – Холодно же.

– Исследовать Антарктику, – пожимает плечами он. – Или спасать пингвинов. Говорят, в Антарктиде припрятан золотой запас полезных ископаемых.

– Их нужно срочно найти, чтобы приехал очередной богач, обнес все забором и выселил пингвинов за то, что не платят аренду?

Поиски мечты для Кэтрин превратились в их маленькую игру. Том каждый вечер называет новую безумную профессию, а она пытается примерить ее на себя. Пока ничего не подходит: они быстро отмели варианты вроде актрисы, художницы и рок-звезды, потому что ей не очень понятно творчество. Юристы всех мастей тоже, естественно, отправились в топку. Потом был антрополог. Затем – имиджмейкер.

И вот теперь Кэтрин пытается представить себя на Южном полюсе. Ей нравится процесс, но не перспектива замерзнуть насмерть и уж точно не возможность ковыряться во льдах.

– Необязательно все сводить к корпорациям и их попыткам заработать деньги, знаешь ли, – смеется Том. – Тебе не хватает веры в людей.

– Ну да, прости, – в тон ему отвечает Кэтрин. – Если забор будет с американским флагом, это совсем другое дело.

– Ты ведь американка?

– Технически да, я родилась здесь, – кивает она.

– А по духу?

– Если ты спрашиваешь, вызывают ли у меня восторг слово «свобода», полоски со звездами и четвертое июля, – нет.

– То есть ты больше кореянка?

– Сложно сказать, – признается Кэтрин. – Я уже недостаточно кореянка, но еще не совсем американка. Наверное, что-то между.

Она и сама думала об этом, но точного ответа так и не нашла. Кэтрин знает, что во многом отличается от своих сверстниц-американок: ее родители переехали в Штаты в подростковом возрасте и до конца не адаптировались. Их дом напоминает жилище классических мигрантов: все, что может предложить местная цивилизация, причудливо перекроено на родной лад. Устои и привычки национальной культуры перемешиваются с возможностями и правилами страны, в которой они живут, и иногда это похоже на безумие.

– Не переживай, я вообще не влился в американское общество, – весело произносит Том. – У нас дома все как-то по-другому.

– В Манчестере? – с интересом переспрашивает она. – Никогда там не была.

– Однажды мы и туда доберемся, – обещает он. – Ты сама увидишь: по сравнению с Нью-Йорком он крохотный. У нас другие магазины и еда, машины. Даже люди какие-то другие. Добрее, наверное. Ну или наоборот – у нас можно друг друга на хер послать. Прямо на улице!

– Здесь тоже можно.

– Да?! – округляет глаза он. – А мне Леон сказал, нельзя.

Кэтрин отворачивается, чтобы Том не сразу заметил, что она смеется.

Он часто говорит о братьях, его единственной семье. Кэтрин переживает, что Том все еще не рассказал им о своем раке, хотя пошел третий месяц лечения. Она замечает изменения в настроении: Тома постепенно накрывает усталость. Порой он становится невыносимым засранцем, может даже нагрубить или просто оборвать разговор.

Она старается не принимать на свой счет. И все же ему нужно больше поддержки, с каждым месяцем будет сложнее жить как прежде. Судя по его пересказу диалогов с Жасмин – ее саму Кэтрин не спрашивает, чтобы не вмешиваться лишний раз, – тенденция скорее положительная. Но о быстрых изменениях речи пока не идет.

Нужно рассказать о болезни братьям, только Кэтрин не понимает, как это втолковать и какие слова выбрать.

– Кейт, там что, бесплатно кормят? – доносится до сознания его голос.

Кажется, она слишком задумалась. Кэтрин фокусирует взгляд на соседнем столике, чтобы вернуться в разговор нормально, но застывает: неподалеку от них сидит Брайан Пак.

Брайан. Пак. Со своей новой девушкой. И он смотрит на нее, видимо, думая, что Кэтрин все это время пялилась на него.

– Есть проблема, – резко разворачивается она к Тому.

– Ты увидела открытую кухню и там не соблюдаются санитарные нормы? – Он невозмутимо подносит ко рту стакан с соком.

– Слева от меня столик. Видишь, там сидит кореец в костюме?

– Твой родственник? – тут же начинает крутить головой Том.

– Хуже. Мой бывший.

– Ты не предупреждала, что твой бывший тоже кореец, – присвистывает он. – А в чем наша проблема?

– Я не хочу с ним встречаться.

– Так и понял, потому что ты встречаешься со мной.

– Том.

– Ладно, – серьезнеет он, – хочешь сбежать отсюда?

– А мы можем?

– Без проблем. Дохлебываем и уебываем. – Том осушает свой стакан и тянется за бумажником. – Что мы заказывали? Рыбу, сок, коктейль и… салат. Вот, этого должно хватить.

Он бросает наличные на стол и поднимается, Кэтрин встает вместе с ним.

– Это будет выглядеть подозрительно, – понимает она.

– Пусть, мы же с тобой шпионы, это наша работа.

Они не успевают скрыться незамеченными: стоит только повернуться, навстречу им поднимается со своего стула Брайан чертов Пак:

– Кэтрин, рад тебя видеть!

Склонившись в неловком объятии, засранец вяло сжимает ее плечи. Лучше бы она сидела дальше: может, Брайан просто свалил бы. Как только они отстраняются, на талию Кэтрин собственнически ложится ладонь Тома.

– Это твой знакомый, милая? – Его голос меняется, даже становится ниже, а еще в нем появляются странные рычащие нотки.

– Да, – стряхивает оцепенение она. – Брайан, привет. Познакомься, это мой парень, Томас Гибсон. А это Брайан Пак.

– Приятно, – бросает Том, протягивая ладонь.

– Так необычно, что мы здесь встретились, – с рассеянной улыбкой отвечает на рукопожатие Брайан.

На его локте повисает миловидная блондинка с пухлыми губами и маленькими бессмысленными глазками.

– Почему? – Том наклоняет голову и поджимает губы. – Это популярный ресторан, сюда полгорода ходит. А вы… Медик, наверное?

– Да, Кэтрин не рассказывала? – хмурится тот. – Мы…

– Учились в одной медшколе, – смеясь, отвечает Кэтрин: Том незаметно щекочет ее через одежду. – Помнишь, милый? Это тот хирург, которому в первый год резидентуры сказали, что за время, пока он зашивает пациента, можно было построить Тадж-Махал.

Черт знает, что они делают, но Кэтрин нравится их игра. Она всегда боялась встречи с Брайаном: в конце концов, это он ее бросил. Но сейчас, когда Том рядом, все оказывается намного легче.

– А вы не медик? – с неприязнью спрашивает Брайан. Ему никогда не нравились напоминания о его неудачах.

– Нет, – с гордостью отвечает Том. – Я больше по машинам, совладелец «Феллоу Хэнд».

Замечая, как у Брайана вытягивается лицо, он тут же добавляет:

– С вас тачка – с нас примочка.

– Том изобретает продукты компании, – с удовольствием уточняет Кэтрин.

Про совладельца он, конечно, загнул: разве компания принадлежит не Леону? Но прозвучало очень хорошо.

– Брайан, – напоминает о себе блондинка.

– А, да, – спохватывается тот. – Кэтрин, это Кристен Фаундли, моя невеста.

Сердце обрывается и летит куда-то вниз. Опустив глаза, можно заметить сияющее бриллиантом кольцо на пальце этой проклятой Кристен.

За десять лет, которые они были вместе, у Брайана ни разу не возникало желания жениться. Он даже говорил: рано, бессмысленно, лишнее. Строил длинные пространные рассуждения на тему того, что нужно сначала сделать и в каком возрасте играть свадьбу, заводить детей и прочее.

Оказывается, он просто не хотел жениться на Кэтрин. Потому что его новая девушка получила свое чертово кольцо меньше чем через год.

Хочется похвастаться еще и теми выражениями из Манчестера, которым научилась от Тома, но Кэтрин держит улыбку и радостно поздравляет Брайана с помолвкой.

– Милая, – поворачивается Том, будто случайно касаясь губами ее головы, – полагаю, нам пора.

– Да, – быстро отвечает она, – прости, Брайан, но мы…

– Рано ложимся, – подсказывает Том. – Завтра у нас утренний рейс в Вегас.

Он уводит ее, словно заметив: что-то не так. Кэтрин выдыхает только на парковке, когда перед ней открывается дверь «Индиго».

– Как ты? – нежно спрашивает Том, опускаясь рядом. – Перенервничала?

– Да, – признается Кэтрин. – Не хотела его видеть.

– Ну, он ничего, конечно, – улыбается он. – Но всего лишь хирург.

Кэтрин старается не думать о том, что бывший женится. В конце концов, какое ей дело? Она тоже устроила свою личную жизнь и встречается с парнем, который поддерживает ее куда больше. И Том действительно ее любит. Кэтрин даже не уверена, будто все, что она чувствовала к Брайану, можно назвать любовью – сейчас это ощущается совсем по-другому.

– А зачем ты назвал себя совладельцем «Феллоу Хэнд»? – вспоминает она. – Ты же директор по продукту.

– В смысле? – Том резко поворачивает голову. – Мне принадлежит четверть компании, как и любому из нас.

– Я думала, это Леон…

– Нет, мы создали ее вместе, поделили акции на четверых. Но ты не подумай, пожалуйста, я обычно не люблю этим хвастаться. Тут просто к слову пришлось, и мне даже не очень понравилось.

– Врешь, – смеется Кэтрин: она слышит в его голосе хитрые нотки.

– Ну, может, совсем чуть-чуть понравилось, – сияет он и заводит машину. – Но ты тоже можешь этим хвастаться, если хочешь.

– Зачем? Я не совладелец «Феллоу Хэнд».

– Ты украла сердце совладельца «Феллоу Хэнд». Я бы даже сказал, угнала. Вскрыла гараж, взломала сигналку… Ты практически как Джек.

– В смысле? – замирает Кэтрин. – Джек угонял машины?

Глава 27. Тыковка

Кэтрин попадает в точку. Том застывает на месте, и на парковке повисает такая жуткая тишина, что в ней тревожным набатом звучит стук его собственного сердца. Он не выдерживает прямой взгляд Кэтрин, хоть в нем и нет никакой негативной эмоции. Она переспрашивает так, словно не знала, угонял Джек машины или мотоциклы.

– Давай съездим на залив, – предлагает он. – В Сансет-парк, где вид на статую Свободы.

– Зачем? – с непониманием хмурится Кэтрин.

– Там… кофе вкусный. Мы как раз все обсудим.

Давно пора было ей признаться. Еще когда решили, что у них серьезно, но Том думал о другом. А теперь он с каждым днем оттягивает разговор, обещая себе, что обязательно сделает это в ближайшем будущем, как только найдется повод.

И вот сейчас нужный момент наступает, но он все еще не готов.

– Хорошо, – легко соглашается Кэтрин. – Поехали за кофе.

Она расправляет подол платья и косится на ресторан, из которого они только что вышли. Брайан Пак – тот еще полупокер, и слишком смазливый, хотя по ширине плеч они не особо отличаются. И еще он хирург, значит, герой в глазах общественности. И костюм носит куда увереннее Тома.

– У меня есть отвратительный вопрос, – пытается перевести тему он, выезжая с парковки, – о твоем бывшем.

– Насколько отвратительный? – чуть дрогнувшим голосом отвечает Кэтрин.

– Как обычно, он касается национальности.

Дома с этим проще. Англичане, ирландцы, валлийцы, шотландцы, арабы, индусы, евреи, даже русские – кого там только нет. И всем насрать, какой нации ты принадлежишь. А здесь Том периодически отхватывает за упоминания чьей-нибудь расы или вопрос о народной традиции.

– Давай, – слабо улыбается Кэтрин.

– Ты до меня встречалась только с корейцами?

– Почти. С корейцем. Одним. Ты сегодня с ним познакомился.

Получается, он у нее буквально второй парень в жизни? Том немного ежится от размера ответственности, которую только что осознал. Брайан Пак был явно не лучшим парнем, о каком Кэтрин могла мечтать. Правда, он и сам не Мистер Вселенная, так что нужно добирать чем-нибудь еще.

Кэтрин заслуживает всего самого лучшего. Как иначе? Том ни разу не встречал такой девушки. Даже работать рядом с ней хорошо: ее присутствие не напрягает, а, наоборот, дарит ощущение комфорта и уюта. При этом она ни разу не требовала ничего, чего он не мог бы ей дать, да и вообще не выдвигала никаких требований. Ему самому хочется отдать Кэтрин все, что у него есть, без лишних слов.

– А как у вас принято? – спрашивает Том. – Профессию тебе выбрать не дали, а парня?

– Сложный вопрос, – почему-то смеется Кэтрин. – С одной стороны, ты не кореец и мою маму это не обрадует. С другой – папа всегда говорил, что человек должен быть достойным. Он национальность не упоминал.

– А ты… – Том прикусывает язык. Нет, о таком точно спрашивать нельзя.

– Не вижу ли я противоречия?

Она двигается к окну, подставляя лицо теплому вечернему воздуху, и прикрывает глаза. Улыбка так и не сходит с ее губ. Том прибавляет скорости, и Кэтрин поднимает руки вверх. Ей нравится это ощущение, и ему оно тоже знакомо: когда ветер ласкает кожу и словно очищает голову от лишних мыслей.

Том не отвечает на ее вопрос, даже когда они доезжают до бывших складских помещений, где сейчас выстроили модный фуд-корт. Кэтрин любит кофе с солью и апельсином, и это даже не пик ее странных вкусовых предпочтений. Чего только стоит обжаренный во фритюре рис!

Припарковавшись на смотровой площадке, они выбираются из «Индиго»: Том – со стаканчиком обычного черного кофе в руках, а Кэтрин – со своей бурдой и кленовым пеканом в конверте.

– Ты спрашиваешь, почему я не спорила, когда нужно было стать врачом, но начала встречаться с англичанином, – сообщает она, усевшись на капот машины и уставившись на статую Свободы впереди.

– Я этого не говорил.

– Ты громко подумал. Я всегда доверяла родителям, так что, считай, изначально следовала их плану. Но с медициной у меня получилось: есть должность, стабильность и хороший заработок – все как обещали.

– А с отношениями нет?

– Не-а. Я встречалась с Брайаном десять лет. Согласись, это было очень надежным вариантом. Кореец, врач, одинаковый культурный уровень, схожие цели в жизни. Звучит хорошо.

– И что пошло не так?

– Я была его девушкой на время обучения, – пожимает плечами Кэтрин и подносит ко рту кофе, улыбаясь запаху, – и не такой хорошей, как он рассчитывал. В его голове я – странная кореянка, а я даже не понимаю, что это значит.

– То есть он мудак.

– Мне нравится твой вариант, – кивает она, – даже очень. Но скорее мы просто не так уж похожи. Поэтому я решила: попробовала по-маминому, не получилось. Попробую по-своему.

– Хочешь сказать, больной раком я – надежный вариант? – усмехается Том.

– М-м-м, – задумчиво тянет она и поворачивает голову, – ты собираешься бросить меня, когда вылечишься?

– Ты что?! Нет. Я же не свинья.

– Эти гарантии меня устраивают, – серьезно произносит Кэтрин, глядя ему в глаза. – Они уже делают тебя более надежным, чем Брайан Пак.

Ее слова словно обнимают тревожное сердце. Она верит в его выздоровление, и сейчас это прозвучало так просто и точно, словно стало не вероятностью, а свершившимся фактом. Один только этот момент стоит месяцев, которые он уже пережил, и тех, которые ему предстоят. Том тянется к ней с поцелуем, и Кэтрин улыбается ему в губы.

– Не переводи тему, Том Гибсон, – тихо говорит она. – Джек угонял машины?

– А ты еще не забыла об этом? – с надеждой спрашивает он, хоть и знает ответ.

– Всегда было интересно.

– Ладно, – отклоняется он и тоже поворачивается к статуе Свободы. – Итак, все мы четверо – из Манчестера.

– Ганчестера[15], – поправляет Кэтрин. – Вы же из криминальной части города?

– Дело не совсем в районе, мы выросли в обычных семьях. Ну, кроме Леона, но о нем ты знаешь.

– Виконт Колчестер, Итон, поместье, разорившийся отец.

– Именно. А мы все из рабочего класса. Гэри и Джека воспитывала бабушка, которая была администратором в местной больнице, а мои родители работали в пекарне. Так что денег не было ни у кого из нас. Ни одного лишнего пенни, моя семья с трудом закрывала ипотеку.

– Так вы попали в криминал.

– Подожди, – просит Том. – Я пытаюсь все объяснить.

– Прости.

Кэтрин зубами отгибает краешек конверта и откусывает кусочек пекана, всем видом показывая, что будет жевать, чтобы не торопить его рассказ. Тому становится сложнее: приходится сделать несколько глубоких вдохов. Он собирается озвучить самый страшный секрет своей жизни после, наверное, рака – но тот она уже знает.

А Кэтрин в это время усердно жует кленовый пекан.

– Леон перешел в нашу школу, когда мне было шестнадцать. Ему едва стукнуло тринадцать, кстати, огромный разрыв. Он – малолетний гений, который перескочил несколько лет в младшей школе, а я самый старший в классе, потому что в девять лет на год уехал к бабушке в Арклсайд – родители не могли одновременно содержать меня и сестру. Это глухая деревня, до ближайшей школы – девять миль. Я там бывал раз шесть за весь год, наверное. Когда вернулся в Манчестер, сразу пошел на класс назад.

Том зажмуривается на секунду: а ведь это можно считать счастливыми воспоминаниями.

– В общем, в первый день Леона пытались избить. А я не мог смотреть, как бьют человека, который ни в чем не виноват, но и самому не было смысла лезть в драку: нас просто избили бы обоих. Короче, я его схватил, и мы убежали. На следующий день, правда, нас снова нашли и побили, но уже вместе. Мы дружим с того дня.

– Вще еще не понимаю, вы брачья или неч, – перебивает Кэтрин с набитым ртом.

– Милая, просто жуй, – смеется Том. – Мы – семья, пусть никто из нас не родственник друг другу. Так бывает, что из всех людей в мире твоими родными становятся те, кого ты сам выбрал. Тогда, правда, мы были только друзьями.

Кэтрин понятливо кивает, мол, пусть будет так, и подносит ко рту стаканчик с кофе.

– Проблемы Леона оказались даже серьезнее моих: его отец не планировал работать, как, впрочем, и мать. Если тот хотел есть, одеваться, ездить на трамвае в школу и вообще что-то делать, должен был зарабатывать сам. В тринадцать лет у тебя не так много вариантов это сделать. Так что Леон нашел схему заработка. Мы тогда долго обсуждали, как все провернуть. Легче всего было пойти в наркокурьеры, но это слишком мерзко.

Прикусив язык, Том вдруг понимает, как это звучит для человека, который далек от их прежнего мира. По сути, все их варианты нарушали закон, и вопрос того, что мерзее – заниматься наркотиками или машинами, – стоял остро только для них. А в тюрьме все равно все сидят вместе.

– Понимаешь, легальных способов заработать мы не видели. Но даже среди нелегальных есть то, на что ты готов пойти, и то, что кажется совсем неправильным. Как бы странно ни звучало, разница между наркоторговлей и угоном машин огромна.

– Жнаю, – пожимает плечами Кэтрин, все еще усиленно жуя.

– Я с детства люблю все, что связано с миром автомобилей. Гонки всех видов – просто сейчас силы есть только на «Формулу-1», – автомобилестроение, история индустрии. Так что это я предложил ими заняться. А Леон нашел схему: угоняем машины, разбираем на запчасти, продаем. Выходит очень просто, на самом деле. Намного проще, чем какая-нибудь торговля оружием или еще что-то.

Том на секунду задумывается: а что бы они делали без угона? Наверное, это было единственным, где они смогли ни разу не попасться. В любом другом деле засветились бы, как пить дать.

– Тогда мы позвали Гэри и Джека. Они были такими же отбросами, как мы, но у Гэри был старый гараж, наследство от деда. А Джек стал угонщиком. Так что вот тебе расклад: я говорю, что нужно угнать, Джек угоняет, Гэри разбирает, Леон продает.

Она будто ожидала. Том всматривается в лицо Кэтрин, но не видит и тени сомнения в его словах. Он думал, что у нее будет шок, даже готовился объясняться, доказывать, что у них с братьями было не очень много вариантов… Но ей это словно не нужно.

– У нас получилось, – осторожно говорит он, переводя взгляд в сторону. – Дело пошло очень быстро, через пару лет мы уже зарабатывали столько, что родители смогли закрыть ипотеку, а я накупил себе кучу необходимой техники. Даже сам понемногу придумывал, как подраскачать машину. Мы окончили школу, начали жить куда богаче. Ничего сверхъестественного, но, знаешь, это было наше лучшее время.

Осекшись, Том снова поворачивается к Кэтрин. Та доедает свой пекан и аккуратно складывает пустой конверт.

– Почему вы закончили? – спрашивает она.

– Мы сильно напортачили.

Ее спокойствие странным образом придает ему сил. Том был уверен, что не сможет рассказать о той ночи, но сейчас… Нет, пока она готова слушать, нужно идти ва-банк.

– В две тысячи одиннадцатом мы получили заказ на то, чтобы перегнать машину из одного города в другой, – с новой уверенностью произносит он. – Ретро машину, красную «Альфа-Ромео», и гнать нужно было из Ливерпуля, который рядом с Манчестером, аж на север Шотландии. Дорога примерно такая же, как из Нью-Йорка к Ниагарскому водопаду. Только на угнанной тачке.

И с кучей проблем.

– Там все пошло не по плану. Джек и Гэри были в «Альфа-Ромео», мы с Леоном страховали на второй машине, уже нашей. У пацанов за полночи случилось больше приключений, чем обычно происходит за пару месяцев, они даже козу сбили, и нам с Гэри пришлось вытягивать вмятину. Ты бы видела, как хорошо получилось! Отличный вакуумный упор, опытный механик и точный расчет, где нажать. В тот момент я и сам хотел стать механиком и бросить все это. Такое удовольствие – видеть целый бампер…

Кэтрин расплывается в улыбке, но Том понимает, что ушел в своем рассказе совсем не туда. Правда, возвращаться страшно… Как она отреагирует? Господи, хоть бы так же спокойно!

– Потом мы ненадолго отстали – Леону пришлось задержаться в Блэкпуле, где мы, собственно, чинились. Догнали пацанов уже под Карлайлом, и там нас ждала катастрофа. Им под колеса бросилась девчонка и потребовала ее подвезти. Ты не представляешь, насколько это поганая идея – катать девчонок на угнанной тачке. Угон для чайников, правило номер один: не бери пассажиров! Ладно, суть не в том. Их остановил диббл, и разговор свернул не туда.

– Кто такой диббл?

– Коп, – объясняет Том.

– Ладно. – Кэтрин возвращается к своему кофе.

– Когда мы их догнали, диббл был мертв, – говорит он.

Только в этот момент у Кэтрин в глазах мелькает что-то, похожее на страх. Теперь Том не может продолжать: труп, лужа крови и растерянные лица братьев всплывают в памяти, возвращая и все те эмоции тоже.

Они херовые люди. Сколько ни рассказывай о том, был у них выбор или нет, сути это не меняет. Они убили диббла, спрятали труп и живут так, словно ничего не было. Что еще хуже, Том точно знает, что встань перед ними снова выбор – они или чужой человек, – решение осталось бы прежним. Наверное, это и делает их херовыми.

– Вас не поймали? – спрашивает Кэтрин.

Том только качает головой. Он знает: Леон вызвал помощь и избавился от трупа, он утопил в болоте машину диббла, пока Том вез «Альфа-Ромео» в Карлайл. Потом ему пришлось в одиночку гнать ее и в сам Абердин – Джек и Гэри поехали на их тачке в Эдинбург, обеспечивать алиби, а Леон остался разгребать дерьмо.

– После этого мы решили, что пора завязывать. Если можно так сказать, это был переломный момент. Все понимали: если останемся, дальше будем вести себя только хуже. Тогда новое убийство было бы вопросом времени. Мы выбрали второй вариант и начали готовиться к тому, чтобы выйти из бизнеса.

– Поэтому вы переехали сюда, – спокойно замечает Кэтрин.

– Первый «Джей-Фан» мы сделали еще в Манчестере. А вот серийное производство и продажи запустили уже здесь.

А еще мать выгнала его из дома, когда узнала. Тоже важный момент, но сейчас не стоит поднимать эту тему: у самого до сих пор болит.

Они оба замолкают. Том пытается глотать остывший безвкусный кофе и боится повернуть голову: скорее всего, Кэтрин сейчас принимает решение, будет ли она встречаться с бандитом. Самое страшное – увидеть сомнение в ее глазах.

Нужно было сделать это раньше, пока они только начинали. Теперь он любит ее настолько сильно, что готов упасть на колени. Клясться, что с момента приезда в Нью-Йорк они не украли ни одного подшипника. Умолять не уходить. Сказать все что угодно, лишь бы она приняла решение в его пользу.

– Я думала, вы занимались рэкетом, – в тоне Кэтрин ничего не меняется, – но сейчас все встает на свои места. Да, угон – это логичнее.

Том удивленно поворачивается: ему послышалось?!

– Что? – приподнимает брови она. – Том, у тебя ножевое, и судя по отчету в твоей карте, били в спину. Значит, не пьяная драка.

– Хочешь сказать, ты знала, что я занимался криминалом?

– Это была логическая догадка, – поправляет она. – У тебя ножевое ранение, рассказы о нищем детстве и при этом компания «Феллоу Хэнд». Когда в истории столько пробелов, самое очевидное объяснение обычно оказывается верным.

– И ты… сможешь встречаться со мной дальше?

– Во-первых, не ты убил человека, – пожимает плечами Кэтрин, – получается, за тобой только участие в преступной группировке. Во-вторых, я же догадывалась, когда мы познакомились. Было бы странно сейчас падать в обморок или скандалить.

– Но…

– А в-третьих, – настойчиво добавляет она, – я встречаюсь с человеком, который давно бросил криминал. Насколько я понимаю, судя по датам, ценой селезенки. Считай, долг перед обществом уже выплачен. Если это можно так назвать.

– Кейт, почему ты так спокойно об этом говоришь?

Вот теперь Тому самому становится страшно.

– Я врач, видела и похуже, – задумчиво поджимает губы Кэтрин и вдруг улыбается: – Моего преподавателя по патанатомии посадили за торговлю органами. А знаешь, кто его сдал? Те, кому он их продавал. Потому что товар был некачественным.

Она с подозрением оглядывается и наклоняется к Тому поближе:

– Если что, я тебе это не рассказывала.

– Ты – самая удивительная девушка в моей жизни, – выдыхает он. – Как в тебе уживаются необходимость жить по правилам и носить костюм вторника только по вторникам и рассказы о проданных органах?

– Просто я живу не по чьим-то, а по своим правилам, – с гордой улыбкой отвечает Кэтрин. – Иногда могу с собой договориться. А в нашем случае я вообще, считай, бунтарка: мало того что встречаюсь не с корейцем, так еще и с бывшим бандитом.

Том не выдерживает и заходится хохотом, а она присоединяется через долю секунды. Внутри растет непривычная смелость: он подтягивает Кэтрин к себе и целует ее смеющийся рот, так, как хотел поцеловать весь вечер. Так, как целуют единственную в мире девушку, которая готова принять его без условий.

Кофе на ее губах оказывается вкуснее.

Глава 28. Зануда

Лас-Вегас, июнь 2018

Кэтрин угадала с отелем: они с Томом синхронно вздыхают, когда заходят в номер. Просторная комната с огромной кроватью посреди залита светом, чуть дальше небольшой перегородкой отделена гостиная. За окном – вид на внутренний двор с бассейном. Особенно заметны синие акценты в декоре: подушки, детали на мебели, даже шторы.

– Во сколько, говоришь, нам это обошлось? – Том ставит их сумку на банкетку и озирается с открытым ртом.

– Как обычный номер в «Хилтоне», – усмехается Кэтрин.

– Тогда не будем красть халат, – обещает он, – мы их и так, считай, ограбили.

– Скорее взяли по его настоящей цене. Не стоит так хорошо думать о капиталистическом мире.

– Господи, Кейт, – смеется Том, – ты снова это делаешь.

– Никто не ставит скидки ниже себестоимости, значит, все, за что ты заплатил выше, просто оседает в кармане предпринимателя.

– Бизнес не так работает, поверь.

– С удовольствием послушаю твои идеи после того, как ты поспишь, – предлагает Кэтрин. – Тебе нужно, перелет был долгим.

Том бросает взгляд на кровать и недовольно морщится.

– Всего шесть часов, – говорит он, – я совсем не устал.

– Верю, – улыбается Кэтрин, – но впереди насыщенные выходные, и нужно, чтобы ты окончательно и бесповоротно не устал.

А еще его героизм им обоим только мешает, но это нельзя озвучивать. В последнее время Том предпочитает делать вид, что лечение от рака никак на него не влияет. Что нет слабости, нет рвоты, а отсутствие аппетита – это он просто наелся кусочком рыбы. Даже кровь из носа, которая, несмотря на регулярные уколы аденозиндеаминазы, все равно иногда появляется, он старается вытереть максимально незаметно.

Кэтрин поддерживает эту небольшую и, в общем-то, безобидную игру. Если ему так легче, пусть держится скалой. Как бы она ни повторяла, что он – ее герой вне зависимости от побочек, это не помогает. Теперь она подыгрывает его героизму, и это работает лучше.

– Только если немного, – с сомнением тянет он.

– Пару часов, – обещает Кэтрин.

Том ненадолго исчезает в душе, оставляя ее одну. Номер очень красивый, а если подойти к окну, действительно возникают сомнения в том, что цена со скидкой – это не грабеж бедных отельеров. Раньше Кэтрин только мечтала о путешествии куда-нибудь: в Вегас, Лос-Анджелес, к Ниагарскому водопаду. И теперь ее мечты сбываются самым неожиданным образом.

Вот как все бывает: живешь тридцать лет, усердно учишься, работаешь, откладываешь все хорошее, что должно с тобой произойти, на потом. Кажется, еще немного, и получится взять отпуск. Чуть подкопить – и можно поехать в красивое место. Сходить в хороший ресторан, но попозже. А потом в жизнь врывается сумасшедший вроде Тома Гибсона и переворачивает все с ног на голову.

Кэтрин теперь с примесью ужаса думает о том, что это она могла сейчас ходить с дурацким кольцом от Брайана Пака. Жить размеренно и согласно его планам. Копить на покупку дома в Нью-Джерси, каждый день наблюдая, как из гениального хирурга льется его раздутая гордость. Ну уж нет, лучше в Вегасе с Томом. Пусть даже будущее не настолько гарантировано и нужно все начать заново, чтобы получить проклятое предложение, к черту. Сейчас она хотя бы уверена, что однажды действительно получит его.

Тем более он уже сделал ей одно, а она просто отказалась. И когда Том выздоровеет – Кэтрин точно знает, – долго ждать не придется. Уж точно не десять лет.

– Королева Кейт? – слышится позади встревоженный голос. – Ты о чем-то задумалась?

Стряхнув ненужные переживания, она оборачивается, натыкаясь взглядом на Тома, обернутого полотенцем. С его кудрей, сейчас совсем черных, на дорогой ковер у кровати капает вода. Кэтрин любуется острыми углами его фигуры, которые уже успели стать родными. Никогда бы не подумала, что у нее будет такой парень: белый, как взбитые сливки, с шрамом на боку и сбивающей с ног харизмой.

И еще у него есть очень привлекательные черты. Например, ее сводит с ума, когда он ласкает ее так сосредоточенно, словно решает какую-то задачу. Кэтрин знает: в эти минуты все его внимание, все сто процентов принадлежат ей. Том не фокусируется на собственном удовольствии, наоборот, делает все, чтобы она получила максимум от его ласк. В этот момент Кэтрин чувствует себя даже уникальнее «Индиго».

Взгляд сам собой опускается по дорожке темных волос, начинающейся у его пупка и исчезающей в полотенце.

– А, вот как мы будем отдыхать, – радостно замечает Том. – Ты бы сразу сказала, я бы ни секунды не спорил.

– Нет, – приходит в себя Кэтрин. – Тебе нужно поспать.

– Тогда забирайся в кровать вместе со мной, – с озорной улыбкой предлагает он. – А там посмотрим.

Том невыносим. Все, что может выторговать Кэтрин, – пять минут на то, чтобы самой сходить в душ. После долгого перелета это кажется необходимостью.

Заворачиваясь в мягкий, нежно ласкающий кожу халат, она немного надеется, что он уже уснул – для их обычного секса у него сейчас точно не хватит сил. Том не признает пятиминуток и каждый раз превращает занятие любовью во что-то невероятное. Кэтрин даже не планирует его переубеждать: ей слишком нравится так, как есть.

– Давай ко мне, – слышится голос Тома, хлопающего рукой по кровати.

Стоит опуститься рядом, как ее плечи оказываются в крепком захвате, а на лице и шее начинают гореть поцелуи.

– Что это такое? – смеясь, спрашивает Том. – Что значит просто поспать с такой девушкой? Издеваешься надо мной?

– Мы же договаривались! – возмущается Кэтрин. – Что нужно отдыхать.

– Давай передоговоримся.

Его пальцы пробираются в ворот халата, но Кэтрин удается остановить их на полпути.

– Мы оба должны поспать, – предлагает она, – а после этого передоговоримся.

– Какая же ты зануда, – вздыхает он. – Невозможно. Как я вообще начал с тобой встречаться?

– Забыл? Ты позвал меня замуж, потом преследовал и устроил скандал в клинике, чтобы тебе сменили врача.

– Кстати, об этом.

Том усаживается поудобнее, закинув за спину подушки, и укладывает Кэтрин у себя на груди.

– Во время встречи с этим Паком тебя кое-что задело.

Внутри холодеет.

– Я все понял, я же у тебя не совсем дурила, – продолжает Том. – Тебе не понравилось, что твой бывший женится раньше тебя. Я слышал, это, типа, соревнование между бывшими.

– Не совсем, – сипло отвечает Кэтрин.

– Мне показалось?

– Мне совершенно все равно, что Брайан женится.

– Ты не только зануда, но и врушка, – вздыхает он. – Ладно, черт с ним, я вообще о другом. Кейт, мы в Вегасе.

– Я заметила.

– А знаешь, что люди из фильмов делают в Вегасе?

– Грабят казино? – с сомнением переспрашивает Кэтрин. – Я думала, ты в завязке.

– Вот и зачем я тебе рассказал? Ты всю жизнь меня будешь криминалом подъебывать?

– Прости.

– Ладно, это было смешно. Но ты дашь мне подобраться к сути или нет? Люди из фильмов женятся в Вегасе.

– И грабят казино…

– Господь всемогущий, ну что за женщина! – Том заставляет Кэтрин посмотреть на него. – Кейт, давай поженимся. Здесь. Сегодня.

Его слова эхом звенят в ушах, в них невозможно поверить. Он говорит о… Нет, он просто шутит.

Это было бы чистым безумием, и даже Том со всей его тягой к приключениям на такое вряд ли способен. Кэтрин пытается успокоить стучащее сердце: она ведь только что думала об их свадьбе. Слишком злая получается шутка, потому что… На самом деле ей этого хочется. Просто сейчас объективно рано для женитьбы.

– Так нельзя, – мягко улыбается она, – я могла согласиться.

– Тогда соглашайся, – непонятливо морщит нос Том. – В чем проблема?

– Ты же пошутил, да?

– Нет.

Когда он наклоняет голову, взгляд становится жестче, будто его немного обижают ее слова.

– Я правда хочу на тебе жениться, Кейт, – тихо произносит он. – И сказал об этом в первый же день знакомства. Ничего не изменилось, я просто подумал, вдруг ты готова?

– Мы не можем здесь пожениться, – робко спорит она, – мы не подготовились.

– И что нам нужно?

– В том и проблема! Я даже не знаю, что необходимо сделать, чтобы пожениться в Вегасе. И это… У нас здесь никого нет, ни друзей, ни родственников.

– А без них ты замуж не пойдешь?

– Да не в этом… Том! – сердится Кэтрин. – Не переворачивай мои слова!

Она выбирается из его объятий и поправляет халат: почему он все время начинает важные разговоры именно в постели?! Тем более когда они не просто важные, а критичные!

– Я не готова к замужеству, – объявляет Кэтрин возмущенно.

– Хорошо, давай поженимся завтра. Или ты просто не хочешь за меня замуж?

– Хочу, – быстро отвечает она. – Господи, ты ужасный человек…

Спокойно поднявшись, Том идет к сложенным на банкетке джинсам и достает из кармана телефон.

– Просто ублюдок, – усмехается он и включает экран, – хочу жениться на любимой девушке. Как меня земля носит?

– Я не об этом! – снова оправдывается Кэтрин. – Просто… Почему ты не предупредил?

– Не подумал, – пожимает он плечами, опускаясь обратно на край кровати. – Ну так что? Кейт, хотя бы поделись мыслями, давай разговаривать, ладно? А то ты пока только шумишь.

Легко сказать «поделись мыслями». Сам бы попробовал вытащить что-то вменяемое из этого панически несущегося в разные стороны табуна сомнений, установок и аргументов против быстрого брака. Кэтрин делает пару глубоких вдохов, снова чувствуя себя не взрослой рациональной женщиной, а косноязычным подростком.

– Пойдем от обратного, – предлагает она. – Так легче. Почему мы не можем пожениться как обычные люди?

– Это долго, дорого и бессмысленно, – спокойно перечисляет Том. – Если мы захотим целый праздник, необязательно для этого собирать так много незнакомых между собой людей. Можем потом устроить свадьбу для своих. Ну, когда я выздоровею и буду в силах выдержать такой день.

Он перехватывает ее взгляд и качает головой.

– Мы оба знаем, что я не вывезу стандартную свадьбу, – морщится он.

– Тогда, – Кэтрин не выдерживает и подползает ближе, обнимая Тома сзади, – почему мы не хотим подождать, когда ты выздоровеешь?

В ответ ей звенит тишина, которая заполняет всю огромную комнату и словно доползает до самого коридора, убивая звуки на всем этаже. Не слышно ни шагов, ни голосов, только глухое мерное сердцебиение.

Постепенно до Кэтрин доходит: Том понимает, что может и не выздороветь. Это рак. Она запретила ему думать о смерти, но суть не меняется: ничего в мире не гарантировано, если у тебя рак. От его молчания становится страшно, но ей тоже полезно помнить об этом нюансе. Потому что сейчас, поглощенная собственной истерикой, она не заметила, как сболтнула лишнего.

– Я согласна, – с трудом произносит Кэтрин, прижимаясь ближе. – Я очень сильно люблю тебя, Том Гибсон, так что выйду за тебя замуж. Хоть это и безумие, я готова сойти с ума вместе с тобой.

– Вот и чудненько, – моментально расслабляется Том. – Погуглим, как это делается?

Глава 29. Тыковка

Том расхаживает вдоль центра регистрации, сжимая в руках свой паспорт и права Кэтрин. Договорились встретиться в три часа, и она пока не опаздывает. Но вполне может – она же девушка, они известны именно этим.

Правда, сама Кэтрин еще ни разу так не делала, но что мешает ей начать? Иначе получится, что как только стрелка наручных часов доползет до трех, невесту можно считать сбежавшей. Том торчит у входа уже пятнадцать минут, и теперь это кажется ему наиболее реалистичным сценарием.

Может, она заставила его поспать несколько часов, чтобы успеть доехать до аэропорта? Это было бы жутким коварством: притвориться, что ее беспокоит его рак, а самой поймать такси и свалить, пока он пускает слюни в подушку!

Зря он ее вынудил. Вот опять – она же сказала, что не готова, зачем было давить? Успокоился бы, купил кольцо, сделал официальное предложение… Но уехать из Вегаса, не поженившись, когда он специально для этого привез сюда Кэтрин, было бы слишком тупо.

А можно было и подготовиться. И ее подготовить. Том встречается с самой большой занудой на свете, у нее одежда пронумерована по дням, а каждая чашка в доме имеет четко обозначенное место. И от этого человека он хотел спонтанного решения? Кто из них теперь дурак? Явно не Кэтрин – у нее-то все шло нормально, пока Том не сбросил на нее тупое предложение, как ядерную бомбу.

Лишь бы пришла. Сложно представить, что он будет делать, если она… не появится. Сколько-то он тут проторчит, как дебил, в джинсах и футболке с Бэтменом на карусели. Какой-то идиотский получается свадебный наряд, но Кэтрин сказала оставить в покое его костюм от «Прада». Наверное, пожалела.

До трех остается две минуты. Он потеет как свинья, вот уже и по спине потекло. Том оглядывается – никого не видно. Нет, все-таки передавил. Кэтрин с ее тягой к свободе и независимости сейчас просто сбежит и в какой-то мере будет права. Тому стоило остановиться.

Еще раз проверить часы – одна минута. Мимо неторопливо прогуливаются люди, но Кэтрин среди них нет. Если бы она шла со стороны их отеля, появилась бы слева. Но так как она ничего не объяснила, кроме того, что уходит готовиться к свадьбе, Том не представляет, откуда ее ждать.

– Один здесь отдыхаешь? – доносится справа смеющийся голос.

Кэтрин пришла.

Способность говорить исчезает в ту же секунду, когда Том ее видит. Она и правда подготовилась: на ней голубые джинсы, почти такие же, как у него самого, и белая футболка с Бэтменом – где она только такую нашла?! Еще Кэтрин как-то по-другому накрасилась, а к высокому хвосту прикрепила короткую розовую фату.

Господи, она и правда похожа на ангела.

– Невесту жду, – улыбается Том. – Она опаздывает.

– Неправда! – Кэтрин опускает глаза на свои маленькие часики. – Минута в минуту.

– Ты – самая красивая девушка в Вегасе, – смеется он и тянется к ее губам с поцелуем. – И я ждал тебя, как Хатико.

– Думал, я сбегу? – хищно улыбается она.

– Ни секунды. Ты меня любишь, – пытается отшутиться Том.

Кэтрин может заметить, что он весь мокрый и нервный. Еще передумает.

– Правда? Уверена, это ты меня любишь. – У нее так сияют глаза, что дыхание становится ненужным.

– Смотри, как это работает, – Том подставляет ей локоть и кивает в сторону входа в центр регистрации, – ты любишь меня, а я – тебя. Поэтому мы идем за документами, которые позволят нам пожениться.

– Все еще не верю, что это обошлось нам в семьдесят семь долларов, – цепляется за его руку Кэтрин.

– И двадцатка за сертификат.

– Настоящий грабеж.

– А в англиканской церкви заплатили бы три сотни, – замечает он. – И нас поженил бы пастор, похожий на ящерку.

– Том, я почти готова передумать.

– Тогда молчу, – притворно закусывает губу он, но не может оторваться от любимых глаз и все равно нарушает обещание: – Я люблю тебя, Кейт.

– И я тебя, – сияет Кэтрин и кивает на свою футболку: – Как думаешь, нас сможет поженить Бэтмен?

– Ого! Не знал, что есть такой вариант. Спросим, конечно.

Том не замечает, как они все успевают: взять свои сертификаты, оставить формальные подписи и добраться до Литтл Уайт Чеппел[16]. Сложно оторвать взгляда от Кэтрин: почему-то сегодня она особенно красива. Не объяснить, что именно в ней изменилось. Наверное, глаза, которые сейчас сияют таким счастьем, какого он не видел, даже когда признался ей в любви.

Хотя у них все получается наперекосяк: и признания, и предложение. Том уверен, что она не так себе это представляла, но… уж как вышло. Второй раз предложение не сделаешь.

– На самом деле я правда боялся, что ты сбежишь, – шепчет он ей на ухо перед входом в часовню.

– Куда? – переспрашивает Кэтрин. – У тебя мои документы.

– Эта мысль мне в голову не пришла, если честно.

– Ты сам не передумал?

– Ага, сейчас, – Том крепко перехватывает ее руку, – и не мечтай.

Внутри светлого офисного помещения их встречает милая женщина за стойкой. Она быстро бросает взгляд на документы в его руке и расплывается в улыбке.

– Добро пожаловать в Литтл Уайт Чеппел, – почти напевно произносит она, – лучшее место для свадьбы в Соединенных Штатах Америки. Чем могу вам помочь?

– Мы пришли пожениться, – помахивает бумагами Том. – Вот, у нас все готово.

Она, не прекращая улыбаться, упирает взгляд в монитор перед собой:

– Какую дату планируете?

– Мы… – Том бросает быстрый взгляд на Кэтрин, и та кивает в ответ. – Мы хотели сегодня. Это же возможно?

– Прямо сейчас у нас уже идет церемония, поэтому… Зал освобождается через двадцать минут. Вы готовы подождать?

– Только если двадцать, – совершенно серьезно говорит Кэтрин.

Женщина забирает у них документы и начинает заполнять что-то у себя в компьютере.

– У нас есть стандартная церемония в часовне, занимает пятьдесят минут и стоит сто пятьдесят долларов. Также доступен свадебный тоннель на парковке, он для церемоний до четырех человек. Восемьдесят долларов и около тридцати минут. Сколько с вами гостей?

– Никого… – Том пытается понять, что выбрать. – Часовня, наверное…

– Давай возьмем тоннель, – шепчет ему Кэтрин.

– Я не хочу жениться на парковке.

– Да ладно, теперь ты выбираешь? – прыскает она и кивает на фотографии на стене. – Мисс, а тоннель – это вот тот с розовой машиной?

– Да, – кивает женщина. – Там стоит кадиллак для свадеб в стиле Элвиса Пресли.

– Ну вот, а ты еще думаешь, – Кэтрин толкает его в бок, – скучная часовня или розовый кадиллак. А разница, между прочим, в семьдесят долларов!

– Ладно, – сдается Том. – Пусть будет парковка.

– А нас может поженить Бэтмен? – вежливо уточняет Кэтрин.

– К сожалению, нет, его костюм в химчистке, – отвечает женщина. – Сейчас у нас доступны Элвис Пресли и Джек Воробей. И… минутку… да, еще Дарт Вейдер сегодня на смене.

– Берем Элвиса? – предлагает Том. – Раз у нас уже есть кадиллак.

– Из троих он вроде самый адекватный, – соглашается Кэтрин. – Ладно. Зовите Элвиса.

Еще минут пять беспорядочного стука клавиш, оплата свадьбы, которая выросла в два раза из-за налогов и каких-то дополнительных опций, и женщина наконец отпускает их готовиться к церемонии. Том помогает Кэтрин поправить последние детали в образе, а она разглаживает на нем футболку.

– Мы точно ничего не забыли? – спрашивает она и тут же начинает перечислять: – Документы, костюмы, Элвис… Том. У нас нет колец.

– Ты не совсем права, – здорово, что есть еще в мире вещи, которые он помнит лучше, чем она, – пока ты готовилась, я тоже времени не терял!

В кармане лежит небольшая коробочка с двумя простыми кольцами из белого золота, которую он вез с собой из самого Нью-Йорка. Том достает ее, открывает, демонстрируя Кэтрин, что не настолько безнадежен.

– Когда ты успел? – с восторгом спрашивает она.

– Примерь, пожалуйста, – просит Том. – Вдруг напутал с размером.

– Откуда ты вообще знаешь мой размер?

– Стащил твое кольцо месяц назад. Я его уже вернул, не бойся.

– Ты так долго готовился? – открывает рот Кэтрин. – И мне не сказал?

– Разве не все так делают?

Кольцо садится отлично, и Том расслабляется: теперь все точно должно пройти хорошо. Кэтрин чуть не забывает о своих цветах: пока он расплачивался, она вычитала в брошюре, что букет невесты включен в эти несчастные восемьдесят долларов, и немедленно потребовала, чтобы ей выдали положенное. Она исчезает где-то на пять минут, а возвращается с белыми розами, перевязанными лентой. Еще одну такую крепит к его футболке.

– Я ни разу этого не делала, – с небольшой дрожью в голосе произносит она. – Ты уверен, что готов?

– Да, тысячу раз да, – улыбается Том. – Никогда еще не был так уверен.

Он протягивает Кэтрин руку, и та хватается за нее, как за спасательный круг.

– Тогда я тоже, – серьезно произносит она.

В ее карих, сейчас почти черных глазах он замечает проблеск паники, который затихает, стоит их взглядам встретиться.

– Ты будешь Кэтрин Гибсон, – обещает Том. – Навсегда.

Когда небольшая дверь, ведущая на парковку, открывается, первыми слышны звуки песни Элвиса Пресли. Кэтрин и Том смело делают шаг вперед, и мир вокруг начинает кружиться и искрить: шум, летящие из-под раскрашенной ангелочками крыши конфетти, почти осязаемая музыка.

Держась за руки, озираясь и смеясь, они проходят по этому коридору. Останавливаются у того самого розового кадиллака, где их уже встречает разжиревший и обрюзгший вариант Элвиса для бедных.

Только теперь Том понимает, что тоже нервничает – он начинает смеяться. Самый ответственный момент в жизни! И кто их женит?!

Элвис толкает какую-то речь, но смысла слов Том не разбирает – они тонут в музыке, в смехе самой Кэтрин и жуткой нереалистичности происходящего. Они… женятся. Все по-настоящему. Или это просто сон?

– Время для клятв! – объявляет Элвис и едва ли не насильно ставит их друг напротив друга.

– Томас Кристофер Гибсон, – торжественно произносит Кэтрин, словно готовилась. – Клянусь быть для тебя хорошей женой. Клянусь приглядывать, чтобы ты не забывал завтракать и не оставлял белье в стирке на пару дней. Клянусь, что больше никогда не пошучу над фамилией Себастьяна Феттеля, что не пропущу ни одного Гран-при и всегда буду болеть за «Феррари» вместе с тобой. Клянусь, что научусь различать между собой твои отвертки. И что не буду злиться на тебя из-за всего, если злюсь из-за чего-нибудь одного. Что буду… любить тебя сегодня, и завтра, и когда мы постареем вместе, и когда будет сложно, и когда будет легко. Всегда.

Она ослепительно сияет, а ему одновременно хочется плакать от счастья и сгорать от стыда. Клятва звучит так искренне и хорошо, что Том понимает: это действительно навсегда. Каждое слово остается татуировкой на сердце. Он и на десятую так красиво не сможет… Но сейчас нужно ответить, причем постараться, потому что она этого заслуживает.

– Кэтрин Ким, – говорит он, глядя в любимые глаза. – Клянусь, что сделаю все возможное и невозможное, чтобы быть тем мужем, который тебе нужен. Ты – самый важный человек в моей жизни и мой главный приоритет. Клянусь, что буду защищать нас и то, что у нас есть. Что бы ни произошло с нами дальше, я буду держать тебя за руку и обнимать перед сном. Я буду рядом всегда. Даже если чертова смерть разлучит нас.

Из уголка глаза у Кэтрин стекает одинокая слеза, и Том на мгновение разрывает их руки, чтобы убрать ее большим пальцем. Он и сам едва держится: именно сейчас все, что он задумал, становится реальным. И это настолько хорошо, что все равно ощущается сказкой.

Когда она так смотрит, Том готов на все. Ей не нужно приказывать – просто показать взглядом. Он сделает. Даже если придется к завтрашнему дню побороть рак или найти в Нью-Йорке Биг-Бен, он вырвет себе легкие или притащит башню на собственном горбу. Господи, неужели это она? Его любимая девушка стоит напротив, готовая назвать его своим мужем?

Им не удается насладиться моментом: Элвис подгоняет. На какие-то пару минут Том успевает забыть, что он тоже здесь, пока громогласный вопль и вторящие ему колонки не напоминают, что нужно сказать друг другу «да» и надеть кольца. Мир окончательно превращается в размытый карнавал событий, где Том двигается по указаниям, как марионетка, не отрывая взгляда от своей… жены.

– Я люблю тебя, – наклоняется он к ее уху, чтобы Элвис не слышал. – Ты делаешь меня счастливым.

– А ты – меня, – одними губами отвечает Кэтрин.

Она сияет, и хочется схватить ее за руку и убежать далеко, так, чтобы остаться вдвоем, без лишнего шума из колонок. Хорошо, что их свадьба такая камерная – Том не выдержал бы делать все это при толпе.

Плохо, что сраный Элвис все еще здесь. Усаживает их в розовый кадиллак, приказывает улыбаться и объявляет мужем и женой. Том наклоняется к Кэтрин с поцелуем, и стоит ему коснуться ее губ, как все становится окончательным. Они по-настоящему женаты, словно изначально так было задумано судьбой.

Где-то на задворках сознания он замечает, что штатный фотограф со скоростью света делает с дюжину кадров, и наконец их отпускают с брачным сертификатом и двумя фишками из казино.

– Ты веришь в это? – смеется Кэтрин. – Мы женаты.

– Кажется, да, – кивает Том. – Ты теперь доктор Гибсон!

– Я не планировала менять…

– Кейт, – просит он и тянет ее на себя, – никаких планов. Теперь ты Кэтрин Гибсон. Моя жена.

– Ладно, – с готовностью соглашается она. – Но это звучит странно.

– Не-а, не странно, а великолепно, – парирует Том. – Так, чего нам еще не хватает для полноценной свадьбы?

– Танца, – припоминает Кэтрин.

– Нам нужны музыка, помещение и футов десять свободного пространства.

– Как в том баре?

– Именно, – улыбается он. – Как в ту ночь, когда я шантажом вынудил своего лечащего врача со мной потанцевать.

Они вспоминают судьбоносный вечер, добираясь до отеля, и Кэтрин ни на секунду не выпускает его руку, а кольцо ощущается странно и непривычно. В холле звучит мягкая классическая музыка, и Том торжественно выводит свою жену в центр зала и кладет ладонь ей на талию.

– И мы снова танцуем одни, – замечает Кэтрин.

Воспоминания о том вечере сейчас кажутся забавными. А ведь тогда Том злился сам на себя – зачем полез? Почему нельзя было оставить ее в покое?

С той ночи прошло пару месяцев, и теперь Том точно знает: правильно сделал, что полез. Он не был ей неприятен, больше того – он ей понравился. Потому что за тех, кто не нравится, замуж не выходят.

– Нам никогда никто не был нужен, – напоминает он.

– Это точно, – кивает Кэтрин, – но теперь нам все же придется кое-кому показаться.

– Кому это?

– Моим родителям. Я могла прятать от них своего парня-англичанина, но раз я теперь и сама Гибсон… Придется поехать и познакомиться.

– Я не против, – говорит Том и на секунду выпускает ее, чтобы покружить, – они же меня не убьют?

– Они не из Манчестера. Не должны.

– Это обнадеживает.

После танца в чек-листе настоящей свадьбы стоит ресторан. Сегодня они заказывают все, на чем останавливается взгляд. Том уговаривает официанта произнести какой-нибудь тост, и тот с видимым удовольствием подыгрывает, даже придумывает постыдную историю из детства. Кэтрин заливисто смеется, и этот звук греет душу, словно зимний камин.

Вот так выглядит настоящее счастье? Не нужно пышных банкетов и сотен полузнакомых людей, которых нельзя не пригласить. Подставной гость в виде официанта приносит не меньше радости, чем настоящие. Через минуту после того, как тот исчезает, к ним с бокалом подходит менеджер ресторана и предлагает сказать тост от гостя со стороны невесты. Благосклонно кивнув, Кэтрин поднимает свой бокал с игристым, а Том присоединяется соком.

Со временем их свадьба на двоих начинает собирать все новую публику. Другие посетители ресторана поздравляют их, а танец приходится повторить по просьбе собравшихся. Кэтрин, кажется, наслаждается этим вниманием: совсем не смущаясь посторонних глаз, она все больше погружается в процесс.

Когда ужин подходит к концу, их провожают аплодисментами. Проходя через лобби-бар, Кэтрин вдруг останавливается и опускает глаза на уставший от бурного дня букет в своих руках.

– Я не бросила его, – морщит нос она и поднимает голову. – Том, нам нужно вернуться.

– Уверена? – Он быстро оглядывается: – Может, найдем жертву здесь?

Кэтрин бросает взгляд на бар и оживляется. Том понимает почему: на высоком стуле с широким бокалом в руке сидит одинокая молодая девушка. Длинные светлые волосы перекинуты через плечо, отстраненное лицо не выражает ни одной эмоции, хотя в позе чувствуется расслабленность.

– Думаешь, ей поможет? – хихикает Кэтрин. – Посмотри, она же не хочет замуж.

– Как ты это поняла?

– У нее глаза такие, – пожимает плечами она. – Но да ладно. Букет все равно нужно отдать.

Она решительно направляется к девушке, так и не выпустив руку Тома, и он едва не спотыкается, когда идет за ней.

– Привет, – очаровательно улыбается Кэтрин. – Как вас зовут?

– Простите? – бесцветным голосом уточняет та.

– Я – Кэтрин Ки… Гибсон. А вас как зовут?

– Зои Харпер, – в голосе девушки звучат нотки недоверия.

– У меня к вам предложение. – Кэтрин деловито опирается на барную стойку. – Вот вы замужем, Зои?

Та приподнимает одну бровь, но в остальном выражение лица не меняется. Тыковка вдруг понимает: кажется, они нашли женский вариант Леона. Вот бы их познакомить!

– Нет, – наконец решает ответить Зои.

– Отлично! – оживляется Кэтрин. – Видите ли, я только что вышла замуж вот за этого англичанина.

Зои переводит на него взгляд, и Том помахивает рукой в подтверждение.

– И мне некому передать вот это, – Кэтрин кладет цветы на стойку перед ней, – так что он теперь ваш.

– Для чего мне букет? – уточняет Зои.

– На удачу, – сияет Кэтрин. – Вдруг пригодится!

Не дожидаясь ответа, она тянет Тома к лифту, хитро посмеиваясь всю дорогу.

– Видел ее лицо? – шепчет новоиспеченная миссис Гибсон, нажав кнопку вызова. – Пять минут назад она ничего не планировала, а теперь точно задумается о замужестве.

– Когда это ты стала такой яростной сторонницей брака?

– Когда сказала тебе «да», – сияет Кэтрин. – И теперь поняла, что это – лучшее, что со мной происходило.

Двери лифта открываются, и они забираются внутрь, так и не разомкнув рук.

– Я люблю тебя, муж, – прижимается к нему Кэтрин. – Я рада, что ты женился на мне.

– Я люблю тебя, жена, – отвечает Том. По щеке предательски катится единственная сбежавшая слеза. – Ты – самая красивая девушка в Вегасе.

Глава 30. Зануда

Десять лет предыдущих отношений сейчас кажутся не просто прошлой жизнью, а случайным плохим сном. Эти годы, которые были наполнены негуманными часами в медшколе, еще менее гуманными – в резидентуре. И упреками в том, что Кэтрин недостаточно кореянка, вместе с попытками найти бесконечные компромиссы.

Том Гибсон женился на ней, не выдвинув ни одного условия. Больше того – он уговаривал Кэтрин выйти за него. Искал аргументы. Объяснял, почему сейчас. За день организовал им великолепную свадьбу. Было забавно идти сквозь парковку, слушать очень странную версию Элвиса и фотографироваться в розовом кабриолете.

Это удивительно и даже волшебно: Том не стесняется проявлять чувства. Иногда такое смущает, потому что целоваться на улице, танцевать в пустом зале или обниматься на людях – точно не то, чему ее учили. Однако сегодня Кэтрин решает, что это – одна из ценных вещей в их отношениях, ведь она точно знает, что Том чувствует в каждую секунду. Когда он злится, а когда счастлив. И еще знает, что это все – правда, ведь в его прикосновениях нет ни капли притворства.

Перед тем как они заходят в свой номер, Том вдруг обхватывает ее руками и чуть приподнимает над землей.

– Вот теперь точно все, – тяжело произносит он, когда ставит на пол уже в номере.

– Ты великолепен, – улыбается Кэтрин, – муж.

Она снова пробует это слово на языке, но оно пока не кажется реальным. Несколько месяцев назад она пыталась понять, как можно найти себе хотя бы парня, еще сегодня утром думала, что весь путь начинается заново – и вот у нее появляются муж и новая фамилия.

– Мне не верится, что мы поженились. – Кэтрин падает на кровать, широко раскинув руки. – Мы с тобой. Вот так, в Вегасе.

– Дай-ка добавлю реальности, – говорит Том и нависает над ней. – Посмотри на левую руку.

Кэтрин слушается и словно в первый раз замечает золотую полоску, которая поблескивает на безымянном пальце. Точно, Том подумал и об этом, причем заранее.

– Мы женаты, – подтверждает он, – и ты теперь доктор Гибсон.

– На работе все с ума сойдут.

– Мы и в этом были первыми. Я люблю тебя, жена.

Том опускается с нежным поцелуем к ее губам, и в ту же секунду тело заполняет яркое до покалывания в пальцах возбуждение. Кэтрин тянется к его футболке, забирается под ткань и проводит ладонями по горячему телу.

Сегодня им совсем некуда торопиться: Том целуется так, словно вкладывает особый смысл в каждое прикосновение губ. Кэтрин отвечает тем же – это их первый раз в роли мужа и жены. И его хочется запомнить на всю жизнь, не хуже, чем их самую первую ночь.

Его губы опускаются ниже, к ее шее, а рука поглаживает бедро, посылая по коже колючие мурашки даже при касании сквозь джинсы.

– Господи, я женился на лучшей девушке в мире, – бормочет Том, разделяя слова поцелуями. – На самой необыкновенной. На самой чудесной.

Кэтрин шумно вдыхает, когда он задирает на ней футболку и прижимается губами к животу.

– На самой большой зануде.

Они медленно раздеваются, помогая друг другу. К моменту, когда Том стягивает с нее белье, Кэтрин уже не чувствует конечностей от возбуждения. Негнущиеся пальцы действуют словно по собственной воле, исследуя дорожку волос у него на животе, обхватывая огромный член.

– Не балуйся, – предупреждает Том, но Кэтрин только плотнее, насколько это возможно, сжимает пальцы. – Доктор Гибсон, вы нарываетесь.

– Думаешь, только я теперь в твоей власти, мистер Гибсон? – смеется она в поцелуй. – Ну уж нет, ты в моей тоже.

– Хочешь покомандовать? – хитро сводит брови он.

– Ложись на спину.

Том поднимает ладони, сдаваясь, и ложится на огромную кровать. Кэтрин теперь сама нависает над ним и даже блокирует его руки своими. В его глазах загорается что-то новое.

– Отсюда твоя грудь выглядит по-особенному, – опускает взгляд он.

– Только она?

– Нет, – Том кусает губы, – но это дразнит.

Кэтрин оставляет влажную дорожку из поцелуев на его груди и опускается к члену. Теперь он не так пугает, как в первый раз, хотя иногда приходится останавливать Тома – он забывается, становится больно. Но сейчас она может сама все контролировать, и именно этим и собирается заняться.

Ее язык касается головки, и Том вздрагивает. От ласки его дыхание учащается. Потом рука тянется к лицу Кэтрин, но останавливается в паре дюймов.

– Господи, милая, – стонет он.

Совсем немного, и его глаза закатятся от оргазма. Кэтрин уже знает каждую его реакцию, но сегодня Том удивляет: он держится, несмотря на то что она двигается быстро и ритмично, так, как ему обычно нравится.

Он побеждает: Кэтрин сдается и поднимается, чтобы через пару секунд уже направить его в себя. Они отказались от презервативов месяц назад. Том все равно не умел их выбирать, и они передавливали. И теперь это почему-то ощущается особенным, несмотря на то что риска забеременеть нет – она на противозачаточных инъекциях.

Между ними нет преград в виде одежды или стеснения. Только два тела, которые сейчас двигаются навстречу друг другу, словно так было всегда. Голова кружится от интимности момента: влюбленный взгляд Тома ласкает ее изгибы, и хочется опуститься сильнее, чтобы увидеть, как в глубине зрачков вспыхивают сумасшедшие огни.

Его член дарит ей незабываемое ощущение: словно внутри оказывается еще больше чувствительных точек, чем те, о которых она знала. От переполняющих эмоций Кэтрин жмурится, кусает губы и несдержанно стонет, отклоняясь назад и цепляясь за его ноги.

Тело горит от касаний, а голова становится легкой, как в невесомости. Из нее вырывается стоном слово «муж», и в этот же момент покорность Тома заканчивается: он останавливает ее, придерживая бедра одной рукой, и двигается сам.

– Держись за меня, – слышится хриплый приказ, заставляющий открыть глаза.

Большой палец второй руки ложится на ее клитор, лишая возможности дышать. Том ускоряется, движения становятся глубже, но неприятных ощущений не появляется – только чистое удовольствие.

Том все равно берет дело под свой контроль, словно уж в сексе-то он точно знает, как нужно. И Кэтрин отдается в его безраздельную власть, позволяя уложить себя на бок.

Она тонет в поцелуях, быстрых движениях, ласках и комплиментах. Том окружает любовью и будит внутри страсть, которая раньше не давала о себе знать. Когда ее накрывает оргазмом, на губах застывает слово «люблю». Он вскоре присоединяется к ней, замирает и тут же прижимает к себе.

Проходят долгие минуты абсолютной эйфории, пока они обнимаются в тишине и переводят дух. Кэтрин рассматривает их переплетенные пальцы, и на обеих руках блестят кольца. Это все еще сумасшествие: она никогда не представляла, что может выйти замуж вот так. В Вегасе. Их отношения остаются тайной для ее родителей и его братьев. Они вместе всего пару месяцев. Он все еще болен раком…

Но она счастлива и благодарна за то, что Том придумал эту дурацкую свадьбу. Даже если произошедшее ничего по-настоящему не изменит в них, все равно получилось весело.

Том заставляет ее чудить вместе с ним, и это свежо и необычно: он привносит в размеренную жизнь онколога, которую она для себя построила, что-то, чего ей хотелось. Причем Кэтрин сама не понимала, что ей этого хочется, но теперь точно знает: да, это оно.

В какой-то момент кажется, что он уснул: дыхание успокаивается, становится ровным. Лучшее окончание этого сложного и насыщенного дня.

– Кораблестроитель, – вдруг шепчет ей на ухо Том.

– Что? – застывает Кэтрин.

– Ты могла бы стать кораблестроителем. Ты бы конструировала маленькие речные лодочки или огромные танкеры.

– А потом мой танкер разлил бы нефть по всему Мексиканскому заливу, и меня бы посадили, – добавляет Кэтрин.

– Ни в коем случае. Ты была бы самым внимательным и рискоориентированным кораблестроителем. Таким, какой ты сейчас врач.

– Думаешь, я не делала ошибок? – поворачивается она лицом к нему.

– А ты думаешь, что делала?

– Однажды я убила человека.

У Тома отвисает челюсть, и Кэтрин торопится снова отвернуться. Она выбрала худшее время, чтобы рассказать эту историю, но по гнетущему молчанию понимает: теперь придется выложить все.

Нужно запомнить на будущее: не трепаться после секса. Словно у потока мыслей пропадает фильтр.

– Давай потом как-нибудь…

– Я тоже не мальчик из христианской школы, – Том подгребает ее под себя и прижимает сильнее, – а теперь еще и твой муж. Выкладывай.

– У одной из первых пациенток была меланома. Я взяла ее вскоре после того, как заняла должность, так что меня уже меньше контролировали.

Ладони становятся влажными от волнения и страха. Она старается вспоминать об этой истории пореже: слишком больно и стыдно. Как можно было так облажаться…

– Я назначила «Дакарбазин», в ее случае мне показалось, что это будет наиболее быстрое и эффективное лечение. Вернее… Том, ты должен кое-что понять, – сбивчиво объясняет Кэтрин. – И постараться не примерять на себя, твой случай особенный. Моя глобальная задача – это не вылечить человека.

– Какая тогда?

– Убить рак. Сейчас есть очень много поддерживающих мер. Они помогают снять побочные эффекты и в целом… улучшить качество жизни. Но в первую очередь нам нужно убить рак. Именно поэтому тебе приходится проходить через все это – мы как… как будто стреляем дробью. Что-то еще может зацепить.

– То есть мой желудок – это сопутствующий ущерб на войне Жасмин с моим раком?

– Немного грубое сравнение, но в целом да.

– И что тогда ты сделала не так?

– Неверно рассчитала дозировку препарата. Пациентка умерла, потому что химиотерапия убила ее быстрее, чем рак, – выпаливает Кэтрин.

А самое страшное – она далеко не сразу это поняла. Только пару месяцев назад, анализируя похожую карточку пациента с меланомой, она смогла сложить два и два. И что теперь делать? Сдаваться как-то глупо, а жить с этим… Можно, наверное, но куда хуже, чем раньше.

– То есть ты назначила слишком высокую дозу?

– Да.

– И тебе за это… – мнется Том.

– Нет, об этом никто не знает. Даже Жасмин. Ты – первый, кому я рассказала. Сама поняла это только недавно.

Между ними повисает тишина. Вот такая простая история: ошиблась в дозировке, убила человека. Сейчас его переживания из-за криминального прошлого кажутся особенно странными: он боялся, что она не примет его прошлое, а у нее у самой припрятаны скелеты похлеще.

– Все делают ошибки, – наконец произносит Том. – Ты винишь себя?

– А кого еще?

– Не знаю. Может, нужно винить рак? Экологию. Генетику. Вселенную. В конце концов, ты пыталась сделать свою работу, и если твои ошибки стоят человеку жизни… Это сложно. Но вряд ли ты смогла бы проработать до пенсии без них.

Не зная, что на это ответить, Кэтрин только поджимает губы и прикрывает глаза. Она повторяла эти аргументы самой себе сотню раз, но все равно не помогает. Ясно ведь, этой глупой ошибки можно было избежать, она случилась только из-за проклятого принципа «убить рак любой ценой».

Если бы она могла вернуться в прошлое, просто снизила бы дозировку, и все. С новым пациентом так и поступила – и оказалась права.

– Как думаешь, другие врачи совершали подобные ошибки? – спрашивает Том.

– Не знаю, – признается Кэтрин. – Вряд ли кто-то из них мне расскажет, за такое отстраняют.

– Мне кажется, что если посчитать всех онкологов в Америке, там точно найдется парочка тех, кто тоже ошибался. Или десяток. Или даже они все. Странно, что ты не спрашивала у Жасмин, случалось ли такое у нее.

– Вряд ли, она ведь заведующая отделением.

Том почему-то тихо смеется и целует ее в шею.

– Ты тоже можешь стать заведующей в будущем, если тебя не поймают.

Кэтрин распахивает глаза, осознавая, о чем он говорит. Она не призналась, и никто бы на ее месте не стал. Если ее не поймали за руку, потому что такую передозировку сложно доказать, даже почти невозможно, значит, кто угодно мог сделать то же самое.

– На твоем месте я бы думал, что все допускали ошибки. Абсолютно все. Тогда ты – лишь часть сообщества. А еще, – Том высвобождает палец и прижимает его к ее носу, – ты живая. Настоящая. Хотя…

– Хотя что?

– Поверить в то, что ты настоящая, невозможно.

От его слов становится немного легче. По крайней мере, Том не осуждает ее, что странно, ведь сама Кэтрин осуждала себя все это время. А он даже не погружается в эту травму, наоборот, подбирает нужные слова, чтобы облегчить ее груз. И у него получается.

– А теперь, раз мы оба преступники, – произносит Том и поворачивает ее лицом к себе, – у меня важный вопрос.

– Давай, – с готовностью переключается Кэтрин.

– Если бы ты была мафиози, какие преступления ты бы предпочитала?

– Мне нужно подумать, – тянет она. – Точно не наркотики, с ними слишком сложно, а еще…

– Это совсем грязь, – наставительно кивает Том. – Рад, что ты тоже их исключаешь.

– Точно не оружие – не хочу генерировать больше смертей, чем есть.

– Это в мафиозном мире?

– Нет, ты послушай, – распаляется Кэтрин. – Если моя банда – у меня же будет банда? – кого-то убьет, это вроде как подконтрольно. И для достижения цели. А торговать оружием – значит, потерять контроль над чужими смертями.

– Тебе, значит, самой нужно решать, кого убивать?

– Конечно. Иначе в чем смысл быть мафиози?

– Ладно, – хмурится Том. – Тогда чем бы ты занималась?

– Рэкетом, – принимает решение Кэтрин. – Это довольно просто, и грязи меньше.

Обещать бизнесу защиту от себя же за определенную паузу – одна из наименьших бед, какую она может представить. Особенно если бы это происходило в таких районах, где у бизнеса было хотя бы на одну опасность больше, чем она сама. Тогда в этом можно найти определенное благородство.

– Знаешь, – произносит Том после долгой паузы, – хорошо, что ты не мафиози. Я бы тебя больше всех боялся.

– Почему ты вообще задал этот вопрос?

– Их у меня всего два. Так, проверить, на ком я женился.

– Стоило задать их до свадьбы.

– Мое решение все равно не изменилось бы, – обещает Том и целует ее в лоб, – поверь.

– А какой у тебя второй вопрос?

– Да там… – мнется он. – В общем, я уже по мафиози все понял.

Значит, это что-то важное. Всегда с ним так! Любую чепуху Том может выдать на ура, даже если в ней не будет ни капли смысла. Или если Кэтрин не хочет что-то обсуждать – тут он тоже за открытость и проговаривание проблем. А вот как только разговор становится неудобным для него самого, сразу в кусты!

– Ты врушка, Том Гибсон, – улыбается Кэтрин и тянется, чтобы укусить его за подбородок. – А ну выкладывай.

– Сколько ты хочешь детей? – выпаливает он, глядя ей прямо в глаза.

– Одного или двоих, – сразу отвечает она. Хорошо бы он не заметил, как краснеют ее уши. – А ты?

– Тоже, – кивает он с облегчением. – Боже, я боялся, ты скажешь «ни одного».

– Почему? Разве я что-то такое говорила?

– Да нет, – неловко морщится Том, – просто сейчас не угадаешь. А я… правда хочу ребенка, хотя бы одного. Не знаю почему, но все, что у меня появилось, хочется кому-то передать.

– Мальчика или девочку?

Кэтрин продолжает улыбаться, пытаясь показать, что ей легко говорить на эту тему. На самом деле она волнуется: это так важно и сложно, что сразу и не объяснишь. Хотя они теперь женаты, и в любых других обстоятельствах такой разговор правильнее было бы провести перед свадьбой… Но где Том и где «правильно»?

– Пацана, – смущается он. – С ними я хоть знаю, что делать.

– Ладно, – соглашается Кэтрин. – Я совершенно не против детей. Но больше двоих вряд ли потяну.

– Еще бы, – округляет глаза Том, – я и сам не сдюжу. Представь, какая орава!

Беседа перетекает в более спокойное русло. Кэтрин устраивается поудобнее на плече у Тома, слушая его представления о том, какими будут их возможные дети. Она все еще не уверена, что его планы сбудутся – их будущее слишком туманно и нестабильно… Но так хочется верить.

Если очень сильно захотеть, сделать все возможное, то их мечты, которые прямо сейчас становятся совместными, окажутся правдой. Нужно только, чтобы Том выздоровел и они смогли сохранить все то, что уже приобрели. Умение говорить о важных вещах. Желание понимать друг друга. И еще эту дурацкую сумасшедшинку, которая пронизывает все, что с ними происходит.

Том не договаривает предложение и замолкает. Подняв голову, Кэтрин пытается понять почему, но обнаруживает, что он уснул на полуслове. Видимо, этот день окончательно вымотал его, а разговор о детях еще и убаюкал в довесок.

Снова опустив голову ему на плечо и обхватив рукой за талию, Кэтрин и сама закрывает глаза. Ей достался лучший мужчина в мире. Он однажды зашел к ней в кабинет и с тех пор не покидает ее мысли. А теперь обнимает ее во сне посреди огромной кровати в отеле Лас-Вегаса.

– Я люблю тебя, муж, – шепчет она и сама закрывает глаза.

Глава 31. Тыковка

Нью-Йорк, июль 2018

Дорога до Хартфорда не должна занять больше двух с половиной часов, но Том вместе с «Индиго» ползут по трассе так, словно оба оттягивают момент приезда. Кэтрин на соседнем сиденье, кажется, ничего не замечает.

Наверное, она волнуется: они ведь едут знакомиться с ее родителями. На ее месте Том тоже волновался бы. К тому же, как объяснила Кэтрин, весь этот процесс сильно отягчается тем фактом, что они уже женаты. Без благословения и даже без уведомления… Сложно представить, насколько это плохо.

– И никаких шуток про собак, – просит Кэтрин.

– А я разве при тебе так шутил?

– Нет, но при них не стоит начинать.

– Понял. Нет собакам, нет математике, нет вопросам о том, била ли мама тебя тапком.

– Била. И при входе мы снимаем обувь!

– Помню. Кстати, – вспоминает Том, – как зовут твоих родителей?

– Ким Юнсо и Ким Сонхва.

– Будь здорова.

Кэтрин опасно замолкает, и когда Том на секунду поворачивает к ней голову, по задумчиво-терпеливому лицу становится ясно: опять напортачил.

– Ох, а я сразу не понял, – прикусывает губу он. – Их так зовут, да?

– Да, – со вздохом отвечает Кэтрин. – Они родились в Корее, поэтому имена у них корейские.

– А кто из них кто?.. Прости, пожалуйста.

– Ничего, я тоже не всегда понимаю, как Эшли может быть одновременно и женским, и мужским именем. Ким Юнсо – моя мама. Ким Сонхва – папа.

– А брат?

– Стивен.

Том с облегчением выдыхает. Хотя бы здесь что-то более очевидное.

– Интересно, почему они назвали вас европейскими именами, – аккуратно произносит он.

– Американскими, – поправляет его Кэтрин. – Скорее всего, чтобы нам было проще адаптироваться.

– Фамилия-то у вас корейская.

– У меня уже нет, – нервно смеется она. – В любом случае, когда у тебя американское имя, легче адаптироваться в обществе. Иначе мы бы хуже чувствовали себя в школе.

– Да почему американское-то? Стивен – это вообще английское имя. И тем более Кэтрин! У нас так королев называли, если ты не заметила. Просто здесь их используют как наследие от тех времен, когда были нашей колонией. При этом своих имен не выдумали, взяли наши, а потом назначили их американскими. Язык, к слову, тоже наш. И мы только что проехали Стратфорд, а это знаешь что? Район в Лондоне! Что вообще эта нация не спиздила?

– Это будет сложная поездка, – заключает Кэтрин. – Мы еще даже до города не доехали, а ты уже на пределе.

– Прости. – Том вдруг понимает, что зря так разошелся, и старается выдохнуть. – Итак, у вас американские имена.

– Английские, – смеется Кэтрин. – Честно украденные у американцев, которые украли их у англичан.

– Не издевайся надо мной, – предупреждает он. – А то я положу твою любимую футболку на верхнюю полку.

В ответ Кэтрин затихает. Воспользовавшись паузой, «Индиго» вступает в разговор нездоровым рычанием, и Том с трудом подавляет желание закатить глаза. Засранка как обычно бухтит не вовремя. У них тут вообще-то серьезная беседа!

– Завали, – тихо предупреждает он «Индиго», – мы едем, нравится тебе это или нет.

– Том… Ты с нашего возвращения шутишь о том, как мы будем жить вместе, – произносит Кэтрин.

– Тебя смущает?

– Почему ты это делаешь?

– Потому что ты переезжаешь ко мне, – пожимает плечами он, – для меня очевидная тема для шуток.

– Мы ведь это не обсуждали.

– Чего? – Том резко поворачивает голову. Кэтрин скрещивает руки на груди со смятением на лице. – Это еще более очевидно, чем шутки. Мы поженились, и я всю неделю был уверен, что ты собираешь вещи по вечерам, пока я в мастерской.

– Я… нет. Даже не планировала начинать.

– Почему? Стой, милая, мы с тобой теперь женаты, да? Мы получили наши документы, ты в понедельник подашь заявление на смену фамилии, так? И почему при этом мы не планируем съезжаться?

– Мы поженились в Вегасе… – деревянным голосом отвечает она. – И если про фамилию я сомневалась, шутка или нет, то про переезд и не думала.

– Да с чего бы? – Теперь рычание «Индиго» только дополняет его настроение. – Если мы поженились в Вегасе, то это несерьезно?

– Что случилось в Вегасе, остается…

– Да ты прикалываешься надо мной. – Том не верит своим ушам. – Кейт, ты там не перегрелась под солнцем Невады? Это что вообще такое?

– Ладно, – сдается она. – Я просто не готова переезжать.

– Господи Иисусе, что за женщина, – крестится он. – Почему я узнаю об этом сейчас? Кейт, мы неделю как женаты, а ты все еще считаешь, что это ничего не значит для нас? В Вегасе ты по-другому говорила.

– Ну да, я знаю, знаю, – оправдывается Кэтрин. – Просто это моя квартира, а у тебя…

– А у меня – моя, ага. Только теперь она наша, так говорит закон штата Нью-Йорк. А у нас с тобой нет брачного контракта, потому что он нам нахер не нужен.

– У тебя нет рисоварки.

– Весомый аргумент, – поджимает губы он. – Привози свою. Хочешь – куплю новую. Или будем питаться только корейской едой навынос.

– То есть ты предлагаешь перестроить твою кухню под себя?

– Ну да, – размахивает единственной свободной рукой Том, – кухню, спальню, комнату – что хочешь. Можем хоть ремонт затеять, хоть на Манхэттен переехать. Мы вообще способны на многое, если ты начнешь со мной разговаривать.

– Я… я… – Голос Кэтрин едва не становится плачущим. – Это моя квартира и мое пространство.

– Никто ее не отнимает. – Он пытается сделать свой тон успокаивающим, но у самого в груди все клокочет. – Кейт, я люблю тебя, и для меня это важно. В конце концов, мы женаты, и я отвечаю за тебя перед Богом.

– Нас поженил Элвис.

– Он – бог рок-н-ролла!

«Индиго» заводится не на шутку и даже грозит заглохнуть: Тому приходится свернуть на заправку, чтобы припарковаться и дать машине успокоиться. И себе, судя по всему.

– Минутку, милая, – просит он, собрав в кулак все терпение.

Затем выходит из машины и открывает капот. Как и ожидалось, там нет абсолютно ничего, что могло бы вызывать у «Индиго» эти сатанинские звуки.

– Кейт, запустись, пожалуйста, – выглядывает из-под капота он.

Кэтрин послушно заводит машину, и Том внимательно осматривает все еще раз. Теперь хитрая засранка становится намного тише, словно понимает, что у нее нет причин так себя вести. Он машет Кэтрин, чтобы глушила мотор.

– Тебе необязательно участвовать в наших спорах, – строго говорит Том. – Твоя задача – доехать до Хартфорда, и все. Выебоны не вернут тебя домой за пять минут, поняла? Наши разборки – это не твое собачье дело! Мне и без завываний там нелегко. Так что завали, умоляю.

Когда он захлопывает капот чуть громче, чем стоило бы, то натыкается на удивленное лицо работника заправки.

– Капризная стерва, – кивает Том на «Индиго» и возвращается за руль.

Пунцовое лицо Кэтрин и ее потупленный взгляд заставляют его вздохнуть.

– Милая, – Том тянется к ее руке, – что именно тебя смущает в переезде?

– Все слишком быстро, – бубнит она. – Свадьба, родители, переезд.

– Словно жизнь на ускоренную перемотку поставили? – улыбается он.

Подумав, Кэтрин медленно кивает. Том двумя пальцами поднимает ее подбородок, заставляя посмотреть на себя.

Стоило быть аккуратнее. Все как с первого дня – он торопится, чтобы ничего не пропустить, а его маленькая суровая королева не всегда успевает. И каждый раз, когда он застает ее врасплох, пытаясь ускорить события, она ведет себя как подросток. Удивительное свойство для самой рациональной женщины на Земле.

– У тебя будет твое пространство, – обещает Том. – Но мне сложно жить на две квартиры. Хочу, чтобы моя жена всегда была со мной.

– Ладно, – губы Кэтрин подрагивают, – но рисоварка…

– Я куплю новую. У нас будут две, в каждой квартире, – улыбается он. – Завтра мы едем к тебе и вместе собираем вещи. Хорошо?

В ответ она смущенно кивает. Том перехватывает ее руку и целует раскрытую ладонь.

– Будешь потом ходить по нашей квартире и тыкать пальцем, что тебе не нравится. А я все исправлю.

Они доезжают до Хартфорда в тишине. Том понимает, что был не совсем прав: стоило сначала выяснить, верны ли его догадки, чем Кэтрин занимается по вечерам. Их консультант на работе раз сто повторил: лучшая фраза во вселенной – это «верно ли я понимаю что». Да и вообще нужно регулярно сверять часы, чтобы не было тупых разногласий.

Видимо, в браке та же херня. Ладно, корпоративная культура, нужно дать шанс и тебе. Каким бы идиотизмом это ни выглядело, на работе частенько выручает.

– Кейт, милая, – Том сверяется с навигатором и сворачивает на перекрестке, – давай еще раз кратко подведем итоги.

– Чего именно? – грустно отвечает она.

– Того, что мы поженились.

– Уже обсудили. Я перееду жить к тебе.

– При этом твоя квартира останется у тебя, – подчеркивает Том. – И в какой бы момент она ни понадобилась, ты можешь туда поехать.

– Это нерационально, – вздыхает Кэтрин, – у тебя ипотека, у меня ипотека. Если мы правда собираемся жить вместе, закрывать один кредит вдвоем проще, чем каждому свой.

– Не знаю, у меня неплохая зарплата, если захочу, могу закрывать обе.

– Две недели назад я оплатила твой бензин, – напоминает она, – у тебя было три бакса до зарплаты.

– Это не потому что она маленькая, поверь, – морщится Том.

Просто лимит на покупки для разработок закончился, Марта поставила его платежи в стоп, и кое-что для бортового компьютера пришлось покупать самому. Кто бы знал, что этого кое-чего наберется на пять косарей. Том просто отдал Майе свою карточку и отправил их с Итаном за покупками, а когда они вернулись, там оставалось три бакса. Для очередной порции таблеток пришлось использовать кредитку.

– Все равно. Мне не настолько нужно держать себе запасную квартиру в Уильямсберге. Если я буду жить с тобой, эти деньги можно реинвестировать.

Говорит, как Леон. И как тут не беситься? Том снова сверяется с навигатором на телефоне.

– Через квартал направо, – подсказывает Кэтрин.

– Спасибо. Давай так: первое время все равно подержим твою квартиру как запасной вариант. Вдруг в нашей что-то случится, да?

– Тогда нужно определить, что такое первое время.

– Не знаю. Полгода подойдет?

– Да, – после недолгой паузы отвечает Кэтрин. – Это подходящий срок.

– Хорошо. – Спасибо, корпоративные навыки! – Давай теперь обсудим второй пункт. Скажи, ты не хочешь брать мою фамилию?

– Нет, все в порядке, – уверяет она. – Я же сказала: просто мне сложно, потому что все быстро. Но в понедельник подам документы.

– Я не хочу давить, милая. – Том паркуется у небольшого серого дома, частично скрытого за разлапистым деревом. – Если тебе что-то не нравится…

– Том, все хорошо. Я буду доктором Гибсон.

Он поворачивается и заглядывает в любимые глаза. Видимо, за время их молчания Кэтрин удалось немного успокоиться: она даже слабо улыбается.

– А еще когда мы вернемся, я объясню тебе все о своих финансах, – предлагает Том. – Договорились?

– Боже, – выдыхает Кэтрин. – Мы правда как муж и жена.

– Почему как? Мы они и есть.

Из дома на выкрашенное в красный цвет крыльцо выходит молодой азиат, который немного похож на Кэтрин. У них почти одинаковые улыбки.

– Нам пора, – оглядывается она. – А то будет странно.

– Тогда пойдем.

Том выбирается из машины, обходит ее и открывает дверь Кэтрин. Она привычно принимает его руку, а вот у парня на крыльце лицо вытягивается будь здоров.

– Кэт, я что, сплю? – спускается тот на тропинку, ведущую к дороге. – Ты привезла домой парня.

– Привет, Стивен, – улыбается она, не выпуская руку Тома. – Познакомься, это мой муж Томас Гибсон.

– Кто?! – у Стивена отвисает челюсть. – Нет, подожди, что ты сказала?

– Муж. Все называют меня Тыковкой, – пошире улыбается Том и протягивает ему руку. – А вы – брат Кейт, да?

– Я? В смысле муж? – Тот отвечает на рукопожатие, но смотрит на Кэтрин, которая сейчас только ближе жмется к Тому.

– Мы недавно поженились, а теперь приехали знакомиться. Понимаю, что это немного внезапно, но так уж вышло.

– Это розыгрыш, – радостно говорит Стивен. – Я понял. Вы решили разыграть родителей? Это нанятый актер? Чувак, акцент шикарен, но немного с перебором.

– Стивен, – наконец встревает Кэтрин, – это не розыгрыш. Мы с Томом поженились на прошлых выходных в Вегасе. Я теперь Кэтрин Гибсон. И акцент у него, потому что он из Манчестера, Англия.

– Женился ради грин-карты, – не удерживается от шутки Том.

Стивен застывает на месте, по очереди смотрит на каждого из них, а потом счастливо поднимает брови:

– Родители в курсе?

– Нет еще, – отвечает Кэтрин.

– Ты просто бессмертная, – заявляет он. – Я хочу на это посмотреть, так что… Идите вперед. Чуть не забыл, приятно познакомиться, я Стивен Ким.

– Том Гибсон.

– Это я уже понял. Кстати, чем занимается муж моей сестры?

– Работаю в «Феллоу Хэнд», сфера автомобильных аксессуаров. А вы?..

– Корпоративный юрист, – пожимает плечами тот. – Ничего особенного. Так, идите, я за вами. Дверь, наверное, запирать не будем… Я в проеме постою, если что – открою пошире. Том, ты умеешь бегать зигзагом?

– В Манчестере мне как-то пришлось выбираться из перестрелки, – спокойно отвечает Том.

Он надеется, что это просто паршивое чувство юмора у Стивена. Ему приятен этот парень, но не очень нравятся угрозы. А еще Том опасается, что это не угроза, а предупреждение.

– Стивен, не надо, – просит Кэтрин.

– Перестрелка? Кэт, это лучший выбор мужа, который ты могла сделать. Что ж, добро пожаловать в дом семьи Ким, Том из Манчестера.

Проводив до двери, Стивен пропускает их вперед и открывает вид на скромную, но приятно обставленную светлую гостиную. Из кухни раздается непонятная речь на повышенных тонах, и вскоре оттуда выглядывает низенькая женщина средних лет.

– Мама, привет, – с трудом улыбается Кэтрин.

От переживаний у нее влажные руки, но Том не уверен, что сейчас можно обнять ее, чтобы успокоить: вроде как у корейцев не принято вести себя так на людях. Получается, он может сделать все только хуже.

Мама Кэтрин отвечает на все том же незнакомом языке, кивая на Тома. Он решает, что лучше всего улыбаться, раз уж ни слова непонятно.

– Да, я хотела бы, чтобы вы познакомились с Томом, – неожиданно уверенно отвечает Кэтрин на английском. – Потому что это мой муж.

– Кто?! – повторяет мама реакцию Стивена. – В каком смысле муж?

– Мы поженились на прошлой неделе, – Кэтрин достает из сумочки бумаги, – вот, посмотри документы.

Ничего себе – маме еще доказать нужно, что они не врут? Ого, в какой же обстановке выросла Кэтрин, если сейчас она предусмотрительно делает шаг вперед и закрывает Тома телом. Ну, насколько это возможно – его девочка ведь совсем тонкая.

– Что за шум? – в гостиную из двери, явно ведущей на задний двор, заглядывает мужчина в возрасте.

– Папа, – улыбается Кэтрин, – я приехала не одна.

Том оборачивается – Стивен снимает происходящее на мобильный. Супер, только этого не хватало.

– Это хорошо, – отзывается папа и наконец проходит внутрь. – Добрый день, молодой человек.

– Том Гибсон, – с готовностью протягивает руку он.

– Очень приятно, меня зовут Ким Сонхва.

Том не успевает ответить – мама Кэтрин сует папе под нос их документы о браке, сопровождая это все той же непонятной речью.

– Муж, значит, – хмурится папа и поднимает взгляд на саму Кэтрин. – Ну, это неожиданные… новости. Пойдемте к столу, все обсудим.

Мама недовольно качает головой, но приглашает всех внутрь.

– А Уна здесь? – в панике оборачивается Кэтрин на Стивена.

– Она осталась дома, – радостно улыбается тот. – Я потом покажу ей видео.

– Стивен, убери камеру, – спокойно просит папа, усаживаясь за стол. – Здесь серьезное дело, и нам не нужно ребячество. Ты старший брат, веди себя соответствующе.

– Хорошо, – быстро отвечает тот и покорно убирает телефон в карман джинсов.

За столом они оказываются сидящими как на допросе: Стивен и отец с матерью с одной стороны, пока Кэтрин и Том жмутся друг к другу напротив. Накал в комнате висит такой, будто они школьники, у которых случайно приключилась беременность.

– Расскажите, что произошло, – напряженно говорит папа Кэтрин.

– Мы с Томом встречались несколько месяцев, – ровно и спокойно, будто смирившись со своей судьбой, отвечает Кэтрин. – В прошлые выходные мы вместе были в Вегасе и решили пожениться.

– Повтори, пожалуйста: вы приняли такое решение спонтанно?

– Не совсем. Мы давно это обсуждали. И нам обоим не нравилась идея большой свадьбы, тем более с учетом… критичной разницы в наших культурах. Поэтому мы подумали, что пожениться без гостей и лишних свидетелей будет лучше. Лас-Вегас отлично для этого подходит.

У Тома все внутри сводит от ужаса: Кэтрин фантастически хладнокровно врет. Она даже не мигает, а слова звучат правдоподобно, будто все так и было. На месте ее отца он поверил бы без малейших сомнений.

– То есть свадьба была в церкви?

– Нет, мы выбрали гражданскую церемонию, – приподнимает подбородок она. – Том ходит в англиканскую церковь, а мы – католики.

– Я из Манчестера, Англия, – добавляет Том, – поэтому… так.

– Кэтрин, – в голосе папы не слышна агрессия, но все внутри сжимается жгутом: это слишком страшно, – буду честен, мы бы предпочли заранее знать о твоей свадьбе.

– Понимаю, – кивает она, – папа, вы правы, с нашей стороны это было опрометчиво. Поэтому мы приехали для знакомства так быстро, как смогли после свадьбы.

По лицу Стивена понятно: он еле сдерживается, чтобы не заржать. Это настроение вместе с общим официальным тоном разговора заставляет что-то внутри опасно побулькивать. Том боится, что сам он загогочет как пришибленный, и переводит взгляд на маму Кэтрин. Та недовольна, это бы и ребенок понял.

– Смысла спрашивать, насколько у вас все серьезно, как я понимаю, нет, – произносит папа.

– Мы поженились, – напоминает Кэтрин.

– А чем вы занимаетесь, молодой человек?

Вопрос застает Тома врасплох. Он едва не подскакивает на стуле и в панике поворачивается к Кэтрин. Та только одобрительно кивает.

– Я… работаю в компании, которая производит автомобильные аксессуары.

Вот теперь на лице у мамы появляется настоящий ужас. Том даже не понимает, что случилось: вроде бы сфера не самая паршивая… А она выглядит так, будто он назвался искусствоведом, как Джек.

– И как называется компания? – уточняет папа.

– «Феллоу Хэнд», – переводит на него взгляд Том.

Папа реагирует странно: он задумчиво сдвигает брови, а потом с интересом наклоняет голову:

– Простите, как, вы сказали, вас зовут?

– Том Гибсон.

– Изобретатель Том Гибсон, совладелец компании «Феллоу Хэнд»? – недоверчиво переспрашивает папа.

– Это я, – улыбается он.

У Стивена рядом с папой округляются глаза. Он даже переводит вопросительный взгляд на Кэтрин, и та под столом ободряюще бьет Тома по бедру.

– Ну что же, – подводит итог папа, – ваша свадьба действительно стала для нас сюрпризом, это не подлежит обсуждению. И, Кэтрин, я бы предпочел как минимум познакомиться с твоим мужем заранее, мне кажется, это негативное влияние жизни в Нью-Йорке. Но, раз все уже сделано, давайте тогда обсудим детали… Так скажем, постфактум.

– Мы же не собираемся всерьез обсуждать их брак? – тихо произносит мама.

– Именно так, – поворачивается к ней папа. – Думаю, мы начнем с обеда.

Лет пять назад Том не подозревал, что их с братьями смешная затея перерастет в компанию с офисом на Манхэттене. Но сейчас он впервые осознает, насколько серьезно теперь звучит его обычное среднестатистическое имя.

Настолько, что вызывает уважение в глазах отца его жены.

Глава 32. Зануда

Кэтрин задерживает родителей в доме: у Тома приступ кашля, и он скрывается на улице, чтобы не вызывать лишних вопросов. Они так и не решились сообщить о его болезни: на сегодня потрясений достаточно. Мама только начинает отходить от новости о том, что дочь тайно вышла замуж, да еще и не за корейца.

– Он кажется достойным человеком, – говорит папа. – И у него хорошая работа. Но мне все еще не нравится ваша скорая свадьба.

– Англичанин, – вздыхает мама. – Кэтрин, я же говорила…

Она не успевает ответить: Стивен спускается из своей комнаты и, счастливо улыбаясь, разводит родителей в стороны.

– Мама, отпустите их в Нью-Йорк, – предлагает он, – тут еще часа три ехать, темнеет.

Кэтрин с благодарностью кивает: Стивен всегда поддерживает ее в семейных спорах. Ему самому почему-то позволяется куда больше, хотя и это спорный вопрос. Если в бытовых ситуациях он сколько угодно может быть беззаботным дурилкой, с карьерой и семьей, как и у нее, разногласий почему-то не возникло.

Стивен получил юридическое образование, о котором мечтали родители, устроился в транснациональную корпорацию и даже успел сделать несколько уверенных шагов по карьерной лестнице. Как при этом он смог сохранить веселый и добродушный характер, не знает никто.

– Кимчи, – спохватывается мама.

– Пожалуйста, не нужно, – пытается протестовать Кэтрин. – Тому нельзя острое, а ему очень нравится.

– Чушь, – отрезает та, – кимчи – самая полезная для здоровья вещь. У него хоть желудок будет нормально работать.

– Мама…

– Возьми с собой. Всего один контейнер, тем более в этом году последние запасы, следующие только зимой, – причитает мама и скрывается за дверью в кладовую.

– Рассчитываю, что вы будете чаще приезжать, – добавляет папа. – Нам нужно общаться, за один обед полностью человека не поймешь.

– Хорошо, – обещает Кэтрин. – Постараемся выбираться раз в месяц.

– И звони, пожалуйста, – не унимается тот, – ты делаешь это очень редко. Иногда кажется, что ты забыла родителей.

– Папа, у вас тоже есть мой телефон, – напоминает она.

– Звони почаще, – повторяет он, и ничего не остается, как кивнуть в ответ.

Мама выбирается из кладовой с большим контейнером, и глубоко в душе Кэтрин вздыхает: теперь это нужно будет каким-то образом спрятать от Тома. Сегодня за обедом он открыл для себя кимчи, и Кэтрин не смогла найти способ его оттащить. А ему это нельзя!

– Мама, ну что вы, – с осуждением подхватывает контейнер Стивен. – Давайте я сам отнесу.

Кэтрин прощается с родителями и выходит вслед за ним.

– Ты остаешься на ночь? – спрашивает она.

– Да, у меня завтра самолет. Так что думаю, пока родители отвернутся, сбегу в бар. Хоть оторвусь.

– У вас с Уной все в порядке?

Рядом с машиной маячит Том, который уже пришел в себя. Стивен ставит контейнер в багажник.

– Да, – кивает он, – у нее скоро презентация проекта на работе, так что она зависает в офисе все выходные.

– Жаль, что ее не было с нами сегодня.

– Да ладно, на одно корейское лицо меньше для твоего мужа, – пожимает плечами Стивен. – Том, приятно познакомиться. Ты здорово справился!

– Мне тоже, – сияет Том, опираясь на капот, – у вас классная семья.

– Думаешь? – кивает тот на дом. – Подожди, мама чуть позже примет тебя за родного и начнет строить. Сегодня она просто в шоке.

– Знаю, какими бывают херовые семьи, сам из такой. Поверь, ваша – отличная.

– Береги мою сестру, – протягивает ему руку Стивен.

– Есть у меня такая работа, – широко улыбается Том.

Уже в машине Кэтрин оглядывается на дом родителей в последний раз: Стивен подмигивает и возвращается внутрь. Там практически ничего не изменилось с тех пор, как она уехала учиться… И она почему-то больше не называет это место родным.

Осознание заставляет замереть: это больше не ее место. Когда только переезжала в кампус университета, еще до медшколы, Кэтрин едва ли не каждые выходные пыталась уехать домой. Звонила папе с просьбами забрать, уговаривала Линн, с которой была из одного города, отвезти ее. Потом понемногу улеглось, в медшколе на это не оставалось времени.

А теперь Кэтрин даже не поднимается в свою комнату: весь день они с Томом так и провели в гостиной. Как гости.

Получается, если она так цепляется за квартиру, это тоже временно? Тогда Том прав: продать ее сейчас – рациональное решение, но она к нему не готова. Нужно подождать, пока она начнет воспринимать квартиру так же, как родительский дом, и тогда избавиться от нее будет легко и даже приятно.

– Том, про переезд, – робко начинает она, – давай обсудим.

– Снова? – удивляется он. – Кейт, милая, только сегодня поговорили.

– Нет, я про свою квартиру и сроки.

– Ты вроде сказала полгода.

– Да, но я кое о чем подумала.

Остатки терпения Тома, которое она, кажется, испытывает на прочность, сейчас становятся ощутимыми. Кэтрин даже не будет его осуждать: она действительно бывает сложной в такие моменты, но главный прогресс – она понимает это в процессе. Обычно правильная мысль приходит уже к концу ситуации.

– Давай, – выдыхает он.

– Продадим мою квартиру, когда я перестану ощущать ее своим домом, – предлагает Кэтрин. – И мне будет легче, понимаешь? Вот как сейчас с родителями.

Она пересказывает весь ход своих рассуждений, и Том кивает почти на каждую фразу. Он не злится и не подгоняет – и это как раз то, что Кэтрин особенно в нем любит. За парня, который умеет слушать, стоило выходить замуж.

– Договорились, – заключает он. – Но тогда подумай, что тебе нужно, чтобы чувствовать нашу квартиру домом. Помимо рисоварки, тут я все понял.

– Хорошо, – соглашается она и сначала замолкает, но тут же вспоминает, что еще хотела сказать: – Ты понравился маме.

– Серьезно? По ней и не догадаешься.

– Она этого никогда не показывает, – смеется Кэтрин, – просто поверь моему опыту. Но ладно мама – что такого в твоей компании, что упоминание должности заставило папу тебя принять?

– Ну, – мнется он, – мы вроде как здорово выросли. Работаем по всей Америке, собираемся в Мексику.

Кэтрин обдумывает его слова: она уже пару месяцев слушает истории из офиса, в том числе о проблемах с заводом в Китае, о складе в Денвере… И за все это время ни разу не подумала, что узнаваемость «Феллоу Хэнд» простирается шире, чем только лишь на Нью-Йорк. Вот он, хваленый аналитический ум.

– А какой у вас… не знаю, как назвать. Доход?

Том называет цифру, и Кэтрин едва не присвистывает: и это они делают на кусочках пластика с магнитной плашкой? Понятно, почему папа впечатлился! Она бы тоже впечатлилась, если бы знала.

– Знаешь, что мне в тебе особо нравится? – вдруг спрашивает Том. – Тебе плевать, сколько я зарабатываю. Ты ни разу даже не задала вопрос о годовом доходе человека, за которого вышла замуж.

– Думаешь, это хорошо? – улыбается она. – Может, я просто сглупила.

– Брось, мы оба понимаем, что я имею в виду. Бывало, девчонки, узнав, откуда я, полностью меняли свое мнение. Тебе было плевать и когда я вытащил тебя танцевать, и когда мы ели как попало в ресторане с двумя звездами Мишлен. А потом еще спрашиваешь, почему я влюбился с первого взгляда.

– Никогда не спрашивала.

– А стоило, – уверенно произносит он. – Потому что один из ответов будет таким: ты смотрела на меня как на Тома Гибсона с ножевым из Манчестера.

– Не то чтобы именно этот шрам добавлял тебе привлекательности.

– Да ладно, он шикарен.

– Мне больше нравятся другие части… в тебе.

– Это какие, например?

Прикрыв рот рукой, Кэтрин понимает, что сама завела их разговор в ту зону, к которой не готова. Они с Томом говорили о стольких вещах, но фетишизировать части его тела вслух – что-то новое. Даже если в своей голове она делала это десятки раз.

– Твой… ум, – находится она. – У меня слабость к гениям.

– Правда? – как-то разочарованно тянет Том.

– И еще волосы на твоем теле, – успокаивает его Кэтрин.

Вот черт! Как у него все время это получается? Она ведь не хотела ничего говорить…

– Так лучше, – сияет он. – А мне резьбу срывает от твоих тонких ног. Просто шедевр.

– Твоя родинка под грудью, – почему-то продолжает Кэтрин.

– Интересно. У тебя на спине косточки выпирают, вот они…

– Твои острые черты лица.

– Твоя грудь, – мечтательно произносит Том.

– Твой член, – пожимает плечами Кэтрин. Раз уж они перешли на более очевидные вещи.

– Серьезно? – вдруг поворачивается он. – Тебе нравится?

– Ну… да. Сначала он меня пугал, но ты здорово умеешь управляться с таким размером и не считаешь, что одного только факта, что у тебя огромный член, достаточно.

– Он не огромный, – неловко смеется Том.

– Ну да, ну да. Мы отказались от натирающих тебе презервативов, потому что он не огромный. Не скромничай.

– Я не… Подожди, ты правда считаешь, что у меня большой член?

– В нашу первую ночь мне пришлось уговаривать себя, что он поместится. И до сих пор иногда бывает больно, помнишь?

– Это потому что у тебя там… узко, – начинает краснеть он. – Что очень приятно, но, наверное, поэтому.

Кэтрин закатывает глаза: или он прибедняется, или правда не в курсе, чем именно выделяется. Хотя возможен и третий вариант: у Брайана был не средний, а маленький, потому что других она не знает. Фу, какая ужасная мысль, чтобы ее думать! Бр-р-р, Брайан может катиться к черту.

– Том, если обычные презервативы натирают член, значит, он как минимум большой. Если при этом ты не можешь раскатать их на всю длину, считай, что он огромный.

– Знал бы раньше, в школе мерялся бы с другими пацанами, – вздыхает он. – А то стеснялся.

– Не стоило, – убеждает его Кэтрин. – Но ты и сейчас можешь…

– С братьями? – морщится он. – Они решат, что я долбоеб.

Сама Кэтрин подобрала бы другое слово… Мальчишка, наверное. Том старше своих братьев, но, судя по рассказам, среди них он выделяется тем, что до сих пор часто ведет себя по-ребячески. Еще одно его достоинство.

На ее колено ложится рука Тома:

– Так что говоришь, тебе нравится мой огромный член?

– Убери руку на переключатель передач, – с невольной улыбкой предупреждает она. – Нам еще час ехать.

– Можем найти по дороге укромное место…

– «Индиго» тебе не простит.

Рука тут же исчезает с колена, и, повернувшись, Кэтрин замечает, что Том расплывается в счастливой ухмылке. Значит, все-таки прибеднялся. Господи, это же ее муж. Вот сейчас, в рубашке, надетой ради знакомства с родителями, с растрепавшимися кудрями и самодовольным лицом – самый настоящий, ее муж. У нее в сумке есть документ об этом. А еще они съезжаются.

– Как доехать-то теперь, – притворно вздыхает он.

– Терпение, любимый. Оно вознаграждается.

– Не моя добродетель.

Приходится плавно перевести разговор в более безобидное русло, а то Том начинает набирать опасную, хоть и логичную для спорткара скорость. Когда они заезжают в Нью-Йорк, Кэтрин неожиданно для себя обнаруживает, что на город успели опуститься сумерки – фонари зажжены.

– Меня на самом деле немного парит, что твоим родителям была так интересна моя работа, – признается Том.

– Не обращай внимания, они всего лишь беспокоятся о социальном статусе. Как все родители.

– Не говори им, чем я занимался в Манчестере, – просит он. – А то мой социальный статус рухнет за секунду, и доход в триста косарей уже не будет таким…

– Сколько?! – подпрыгивает Кэтрин.

– Не считая дивидендов, – ведет бровью Том. – Мне Джанин объясняла, почему зарплата именно такая, но я не особо слушал. На ипотеку хватает, машина есть, а остальное уже так, мелочи.

– Каким образом, – старается спокойно говорить она, – ты можешь зарабатывать триста тысяч в год и при этом жить на три доллара за пару дней до зарплаты?

– Я их трачу, – пожимает плечами он. – То тут, то там.

– Триста тысяч на «то тут, то там»? Ты серьезно?

– Ладно, – сдается Том. – Раз ты хочешь поговорить об этом сейчас, нам нужно кое-куда заехать.

Как это вообще возможно?! При годовой зарплате в двести тысяч Кэтрин закрывает ипотеку, огромный студенческий кредит, каждый день гоняет – ладно, гоняла раньше, – на «убере» и при этом откладывает деньги. Как нужно тратить, чтобы не оставалось на бензин?

Доехав до Уильямсберга, они вместо дома сворачивают в соседний квартал и проезжают пару дворов. «Индиго» останавливается у ворот неприметного гаража.

– Теперь, когда мы женаты, ты точно должна знать, – поворачивается Том. – У меня есть еще одна мастерская. Первая на работе, а вторая – здесь. Если нужно что-то сделать, а в офисе на это нет денег, я заказываю материалы и привожу их сюда. Пойдем, покажу.

Он выходит из машины, обходит ее и открывает Кэтрин дверь. Та с недоверием оглядывает гараж: нет, даже он столько не стоит. Но когда Том отпирает хитрый замок и они оказываются внутри, глаза распахиваются сами собой, а в нос бьет его запах – запах металла.

– Я думала… Думала, у тебя в квартире много техники, – оглядывается она.

Это не мастерская, это что-то из фильмов про Бэтмена: невозможно ступить и шагу, чтобы не наткнуться на кусок металла, деталь от машины или что-то, что Кэтрин даже не может идентифицировать. Все помещение забито вещами, а у стены за горой… чего бы то ни было виднеется стол, заваленный чертежами.

– Ну, смотри, дорогая жена, – с гордостью произносит Том, – вот здесь – вся моя зарплата. Что-то урвано на «Ибэй», что-то с автофорумов, ну и некоторые мелочи прикупил на черном рынке.

– Некоторые?

– Если тебе интересно, нет ли в одном из ящиков секретных документов американской армии, то ответ «нет». Вроде бы. Точно не скажу, тут кое-что еще Леон привозил.

– Вопрос снят, – качает головой Кэтрин. – А это все тебе нужно?

– Да, – уверенно отвечает он. – Никогда не знаешь, что именно пригодится.

– Не знаю, как ты сам здесь ориентируешься, так… много… всего.

– В целом, да, прибраться не помешало бы. Иногда случается, что я забываю, что уже купил, и покупаю во второй раз.

– Любимый, – Кэтрин поворачивается к Тому, – завтра у нас переезд. А в следующие выходные мы идем сюда убираться.

– Да я сам…

– Раз мы женаты, – кладет она руки ему на грудь, – нам стоит делать такие вещи вместе.

– Как скажешь, – опускает взгляд на ее губы Том.

– Соберем все в систему, чтобы не тратить лишние деньги.

– У меня предложение получше, – произносит он хрипло. – Ты можешь заняться моими деньгами сама.

– Это плохая идея.

– Отличная. Ты умеешь экономить, я – зарабатывать. Как-то так и закроем две ипотеки.

– У меня еще студенческий кредит.

– Точно, – говорит Том и опускается к ее губам.

Они целуются посреди мастерской, и от запаха металла подкашиваются ноги: теперь ее словно окружает не груда деталей и железа, а сам Том Гибсон. Все то, что казалось ей в нем мужественным, становится в сотню раз сильнее, и внизу живота скапливается возбуждение.

– Здесь пахнет тобой, – на секунду отрывается от его губ Кэтрин.

– Думал, это от меня несет мастерской.

– Не в моем мире.

Шумно втянув носом воздух, Том ведет ее к столу: чертежи летят на пол, а сама Кэтрин даже не замечает, как оказывается сидящей там с ногами, обвитыми вокруг мужских бедер. Губы, которые сейчас беспорядочно двигаются по ее щекам, шее, опускаются к ключицам, оставляют влажные следы на коже.

Это слишком странно, но посреди груды металла ей хочется Тома даже больше, чем обычно. Самое мужское занятие, которое она видела. И сейчас он источает тестостерон, и мысли вылетают из головы со скоростью света. Кэтрин хорошо. Нет, Кэтрин просто охеренно.

– Так что ты там говорила, тебе нравится мой огромный член? – расстегивает на ней джинсы Том.

Глава 33. Тыковка

На работу приходится опоздать: утром унитаз не отпускал два часа, вне зависимости от того, есть чем блевать или нет. Кажется, эти уколы, которые должны поддерживать его организм, уже не так хорошо помогают. Надо бы поговорить с Жасмин, пусть сделает с этим что-нибудь, а то чертовы побочки не дают работать.

Том придумал для себя целую систему, которая до сих пор помогает скрывать свою болезнь в офисе. И даже здорово, что Майя знает: иногда она прикрывает его, особенно если нужно по-тихому свалить на укол или просто посидеть отдохнуть. Черт, как же быстро он начал уставать: иногда не соображает даже в элементарных вещах.

Он перестал принимать встречи до одиннадцати утра, кроме тех, которые совсем общие и обязательные. В эти дни Том жрет горстями противорвотное и противодиарейное, иногда даже в тайне от Кэтрин. Ей не нужно знать: только больше нервов. Слава богу, когда все обзаводились личными ассистентами, он отказался от этой идеи. Сейчас сам забивает календарь вымышленными делами, чтобы никуда не выходить.

Сегодня он остается без завтрака: Кэтрин собрала ему какую-то еду в контейнер, но съесть ее до обеда теперь не получится: в одиннадцать у них встреча с Джеком и Леоном, и до нее точно нельзя блевать. Слишком уж все серьезно: расчеты и первые разработки по бортовому компьютеру закончены, настало время защиты проекта.

– Привет, – Джек ловит его прямо у двери кабинета. – Есть новости.

– По бортовому, надеюсь, – воодушевляется Том.

– Да, но ты не радуйся, – поднимает тот стопку бумаг. – Новости не очень хорошие.

– Нужно удешевляться?

– Пойдем ко мне, – Джек тянет его за рукав, – там удобнее.

Приходится сделать круг по офису – огромный кабинет финансистов расположен на другом конце этажа. Черт его знает, как Джек выдерживает управление этим модельным домом: у него там из парней – только аналитики, и те сидят в своей резервации.

А вот чтобы попасть в обособленный и отделенный стеклянными стенами кабинет финансового директора, нужно пройти по подиуму: широкому проходу, делящему опенспейс ровно пополам.

– Ты меня пугаешь, – признается Том. – Там настолько все плохо?

Джек выдерживает драматичную паузу. Они доходят до двери, и от напряга становится тяжелее дышать. Блядь, вот почему? Прошло всего пара месяцев, он лечится, но все равно от любой херни становится тяжелее дышать. Кэтрин говорила, есть какие-то специальные ингаляторы, нужно попросить такой. Правда, Том не представляет, как беспалевно им пользоваться.

– Ты чего на себя напустил? – возмущается он, опускаясь на стул. – Это обязательно?

– Новости плохие, – подсовывает ему под нос бумаги Джек, – мы не сможем это запустить.

– Почему?

Том быстро пробегается взглядом по цифрам. Одно только железо выходит по розничной цене очень неплохого компьютера… Но почему сразу отказ? Тут еще можно ужаться. В конце концов, стоимость материалов тоже не финальная – реально стоит поискать что-нибудь попроще, поторговаться, подписаться на объемы поставок. Такой рыночный потенциал, как его упускать?

– Это мелочи, – словно читает мысли Джек. – Посмотри оценку программного обеспечения.

Перелистнув на следующую страницу, Том застывает на месте: сколько?!

– Ты чего насчитал? – ошарашенно хрипит он. – Это не должно…

– Предварительная оценка рабочего времени под твои запросы, помнишь, мы заказывали?

– Помню. А почему час работы столько стоит?

– А это анализ рынка труда от Джанин.

– Тут у тимлида зарплата похожа на нашу.

– Ага.

– Чувствую, что мне недоплачивают, – возмущенно выдыхает Том. – Ты нет?

– Братишка, мы оба в рынке по зарплатам, – улыбается Джек. – Ты просто не умеешь пользоваться деньгами, это другое. Но что касается разработчиков – да, они пиздец дорогие. Тут либо смириться, либо отказаться.

– Давай поищем тех, кто подешевле, – поднимает голову Том, – в Мексике есть разработчики?

– Ага, будет у нас еще один проблемный завод в Китае, только с программистами.

– Встреча через полчаса, да? Можно я пока расчеты заберу?

– Конечно, – сочувственно кивает Джек. – Как раз хотел поговорить с тобой… чтобы не на встрече.

Том понимает, что он имеет в виду. Торговаться с самим собой в присутствии Леона – херовая затея, а так у него будет время, чтобы осознать цифры. Хотя бы несколько раз просмотреть их.

Вернувшись к себе, Том опускается в кресло и с тоской замечает контейнер в сумке. Можно было бы устроить диверсию: поесть, а к началу встречи свалить в уборную и сказать, что отравился. Кто бы поспорил? Это дало бы ему примерно час.

Но это глупо. Тем более что время ушло бы не на анализ цифр, а реально на блевань и страдания, уж это Том отлично выучил за последние месяцы. Нет, нужно сесть, трезвым взглядом все просмотреть и принять решение, которое он будет защищать на собрании. Как блядский взрослый человек.

Спокойно, еще раз, как проговаривали: цена железа для одной модели – это как голая себестоимость единицы. А вот разработка, Джек вроде раскидывал, должна распределяться по-другому… Черт, башка не соображает.

Том в очередной раз перелистывает страницы, пытаясь понять, как сложить это в финальную стоимость одного компьютера, пока не добирается до последней. Господи, умница Джек, он все сделал за него. Распределил затраты, кинул наценку…

Взгляд цепляется за цифру, выделенную жирным. Пальцы сами собой тянутся к подбородку, и Том в задумчивости щипает себя… Нет, это никуда не годится. Они торгуют приблудами, которые может позволить себе любой, у кого есть машина. Даже распоследняя развалюха, хозяин которой живет на пособие. А тут под продукт нужно будет брать отдельный кредит.

Для решения не хватает еще одного взгляда. Том достает мобильник и быстро находит в контактах нужный номер. К счастью, трубку снимают после первого гудка.

– Что случилось, Тыковка? – встревоженно спрашивает Женевьев.

– Привет, минутный вопрос. Представь, что наш бренд начал продавать внешний бортовой компьютер. Ты бы купила?

– От нас? – задумчиво тянет она. – На какие машины он подходит?

– На любую, у которой нет своего.

– У нас еще не готово исследование по уровню авто наших клиентов, – начинает рассуждать Женевьев, – но предварительные я видела. Кажется, мы можем рассчитывать примерно на… треть нашего рынка. Не гарантирую цифру, понимаешь?

– Ага, – кивает мобильнику Том, – так купила бы или нет?

– Он дешевый?

– Он пиздец дорогой.

Когда Том называет сумму по расчетам Джека, Женевьев шумно вздыхает.

– Нет, Тыковка, – грустно произносит она, – от нашего бренда я бы это не купила.

– Понял, спасибо, – быстро прощается он, – ты очень помогла. Скажи кабинету, что папочка скоро его заберет.

– Пошел к черту, – пыхтит Женевьев и отключается.

Том проверяет время и поднимается: пора. Боже, два месяца в расчетах и разработке этого проекта. Где-то на задворках сознания он уже реализован и разъехался по магазинам… Это будет очень больно.

У выхода он ловит на себе встревоженные взгляды. Том был так занят новостями, что даже ни с кем не поздоровался… Это херово.

– Всем привет, – виновато оборачивается он на кабинет.

Реальность возвращается к нему привычным гулом: некоторые из ребят даже не отрываются от мониторов, просто машут в знак приветствия. Кажется, сегодня все на месте, и это здорово: невозможно запомнить, кто в отпуске, а кто взял больничный.

– Все в порядке? – подходит Майя.

– Не совсем, – кратко объясняет Том, – посмотрел расчеты от Джека, там… В общем, грузи из системы банк идей.

Она больше не произносит ни слова, отпуская его на презентацию. В моменты, когда нужно собраться, Майя оказывается умницей. Как бы еще поднять ей зарплату за то, что кое-где она заменяет его?

Вернуться к компьютеру. Черт, это будет сложный разговор. Том даже самого себя еще не уговорил.

– Доброе утро, – кивает Леон, когда он заходит в конференц-зал.

Маньяк, до встречи еще пару минут… Как только он успевает везде вовремя? Том видел его календарь: там даже поссать времени нет, не то что работать. И при этом у Леона все под контролем. Ебучий киборг.

Рамон и Себ из операционки заменяют Гэри на этой встрече, и они дисциплинированно занимают свои места за столом. Черт, они вряд ли даже толком в курсе, что происходит, а вместо презентации получат единственный лист бумаги, на котором цифрами выведено слово «катастрофа».

– О, я думал первый приду, – протискивается в дверь Джек. – Вам что, маховик времени выдали?

– Только лорду, – успокаивает его Том, – я просто ничего больше не делал, чтобы не опоздать.

– Удобно, – одобрительно поджимает губы тот и кивает, – нужно тоже попробовать.

– Теперь, когда вы разогрелись болтовней, – раздраженно сверкает очками Леон, – давайте приступим к теме собрания.

Рамон и Себ переглядываются: они никак не могут привыкнуть к этим тихим, но пугающим вспышкам гнева. Леон не повышает голоса, но одной дужкой очков наводит ужас на весь офис. Неудивительно, что за час до встречи с ним у людей уже руки потеют.

– Наша презентация посвящена разработанному продукту, который носит кодовое название «внешний бортовой компьютер». К сожалению, сегодня она пойдет не по стандартной процедуре. Мы с Джеком обсудили финальные расчеты, – широко улыбается Том. Может, так никто не заметит его истерики. – И к сегодняшней защите проекта мы приняли решение…

Черт, сложно. Это слишком трудно произнести: он почти жил этой мечтой. Как раз так, как хотел Леон.

– На сегодня мы не готовы запускать проект в жизнь. Это слишком дорого для нас, а значит, слишком дорого для клиента. Нужно… – Тихо, спокойно, не задыхаться и не кашлять. – Необходимо найти новый проект в разработку. Что-то более простое и подходящее нашему покупателю.

– Извини? – уточняет Леон.

– Секунду, – Джек передает ему папку с расчетами, – посмотри цифры, пожалуйста.

– Понимаю, мы взяли много времени на проработку, – успокаивает всех Том, – но, к сожалению, так случается. Бортовой компьютер не полетит, и я обсудил с маркетингом – Женевьев со мной согласна. Мы это не продадим.

– Операционка? – спрашивает Леон.

– Гэри же в отпуске, я решил не включать ребят, – признается он, виновато поглядывая на Себа и Рамона, – но, полагаю, ответ очевиден для всех. Рыночная стоимость вынудит многих клиентов взять еще один кредит, чтобы позволить себе поставить такую роскошь на свою машину. А это уже убивает весь смысл ездить на бюджетках.

Каждым словом он сам себе разбивает сердце: это ведь была великолепная идея. Все казалось решенным, пока не появились финальные цифры.

– Прорабатывали сокращение расходов? – задумчиво произносит Леон, так и не оторвав взгляда от расчетной стоимости. – Вижу варианты.

– Даже обсуждали вывод команды разработки в Южную Америку.

– И в чем проблема?

– Мы не справляемся с заводом в Китае, – пожимает плечами Том. – Зачем нам еще одна бесконтрольная команда?

– Верно ли я понимаю, – наконец откладывает папку Леон, – ты не готов защищать эту идею?

– Верно. Не все, что мы разрабатываем, будет жизнеспособным. Сейчас я бы взял фокус на новое изобретение, а не на то, чтобы пытаться выебать мертвую лошадь.

Последние слова хлестко разрезают воздух, заставляя вздрогнуть всех присутствующих. Зато они отлично доносят суть его мыслей и не оставляют пространства для дальнейших споров. Черт, и когда ему пришлось стать оратором?

– Это довольно точное сравнение, – поднимает брови Джек, – мы впервые учли все факторы, которые обычно забываем. Поэтому я поддержу решение Тыковки.

– Хорошо, – коротко кивает Леон. – В этом случае не вижу смысла вас задерживать.

Все спешно поднимаются, но бесстрастный голос заставляет замереть на месте.

– Том, могу я…

– Да, конечно, – улыбается он и возвращается на свой стул.

Когда дверь за остальными закрывается и они с Леоном остаются вдвоем, Том расслабленно откидывается на спинку и поворачивается к брату с разведенными руками:

– Что, родной? Ты хотел от меня взрослых решений.

– Мы потратили два месяца впустую.

– Мы поняли, в какую сторону не стоит двигаться, – пытается звучать спокойно Том. – Это очень ценно.

– В какую же?

– Разработка софта, конечно. Не наша сильная сторона и вряд ли ей станет. Мы тут технари в самом простом смысле: железки, магниты, пластик. Посмотри на моих – механики.

– Чем ты теперь собираешься заняться? – Хоть тон и не меняется, Том понимает: Леон начинает закипать.

– Подниму банк идей, – считает на пальцах он, – посчитаю зарплату, согласую новые дизайны, нарежу задачи на неделю и уеду в отпуск.

– Какой, к черту, отпуск? Том, ты еще не понял, что проблемы только продолжаются? У нас нет ничего нового, что можно выпустить в течение хотя бы года.

– Обычный такой отпуск. Поеду в Германию, погуляю по Баварии…

Леон едва заметно морщится, и от напряжения голова отключается напрочь. Тома начинает нести хер знает куда.

– Заеду в Ингольштадт на завод одного знакомого нам с тобой концерна, – в памяти всплывает информация, которую он узнал от Кэтрин, – может, там подрежу что из идей.

– Серьезно?

– Меня тут в журнале напечатали, так что раз уж я молодой гений из Британии, надо этим пользоваться. Ты сам говорил, что нам не хватает международной работы.

– Хорошо, – сцепляет пальцы в замок Леон. – Только не слишком увлекайся баварским пивом.

Знал бы он, на что на самом деле похожа жизнь Тома сейчас, не говорил бы так. Никакого алкоголя, табака и даже кимчи, который мама Кэтрин передала вообще-то ему, нельзя. Более скучной жизни не придумаешь, но это все еще не смерть.

– Вернусь со свежей головой, – обещает Том. – И обязательно с новым изобретением.

Остались сущие мелочи: за пару дней найти человека из концерна и подружиться с ним. Гений или нет, Том не знает ни одного немца, кроме этого Патрика, с которым общается Кэтрин. А тот точно не по автомобилям.

Вот ты и заврался, Тыковка Гибсон.

Глава 34. Зануда

На свежем снимке миссис Мальдонадо заметно, как медленно, но верно продолжают разрастаться метастазы. Кэтрин перебирает в голове варианты: химиотерапия не останавливает развитие опухоли.

Стоит поднять дозировку, иначе она потеряет пациента. С другой стороны, сделав это, она тоже может навредить. Ситуация становится патовой, метастазы выкручивают руки, и с профессиональной точки зрения выход очевиден.

Вот только он ей не нравится.

Рабочий телефон на столе взрывается звонком, заставляя вздрогнуть: Кэтрин сразу снимает трубку.

– Кэтрин, – звучит непривычно мягкий голос Жасмин, – чем ты сейчас занята?

– Планирую встречу с пациентом, – осторожно отвечает она. – Что-то не так?

– Зайди ко мне ненадолго.

Это звучит слишком опасно. Кэтрин больше не задерживается ни на секунду: она поднимается, поправляет халат и даже быстро оглядывает себя в зеркало – мало ли, вдруг с одеждой что-то не так.

Она не припоминает ни одной причины, по которой ее мог бы ждать неприятный разговор с Жасмин, но этот вкрадчивый голос и вызов посреди дня не сулят ничего хорошего. Что-то должно было случиться… Вот только что, черт возьми?

Иногда Кэтрин замечает, что начинает выражаться почти как Том. Для мужа он оказывает на нее не лучшее влияние – ругань, несколько сбитый режим и даже непривычная легкость в принципиальных раньше вопросах могут сыграть с ней злую шутку.

Вот только менять ничего не хочется: происходящее ощущается слишком правильным, даже если старые привычки воют, что все идет наперекосяк. Кэтрин немного страшно от того, насколько ей с ним хорошо.

У самой двери Жасмин она еще раз на секунду останавливается, чтобы все же попробовать найти то, в чем прокололась. По памяти радостно несется перекати-поле.

– Доктор Райт, – заглядывает она в кабинет. – Добрый день.

– Кэтрин, – хитро улыбается Жасмин, – садись, пожалуйста.

Нет, совершенно точно сейчас будет разнос. Опустившись на стул, Кэтрин словно ощущает, как сотня иголок на нем впивается в ее зад. Да что такого она сделала?!

– Я тут смотрю на презабавнейшую штуку из отдела персонала, – начинает Жасмин, – и никак не могу понять, откуда у меня в отделении появился новый онколог. Зовут доктор Гибсон. Знаешь такую?

В горле пересыхает: она забыла сообщить о своем замужестве, вот что. Просто отправила запрос на изменение фамилии везде, включая отдел персонала, но самого главного не сделала…

– Доктор Райт, – в панике произносит Кэтрин, – простите, я просто…

– Просто забыла сказать мне, да? – поблескивает очками Жасмин. – Ну раз уж Магомет не идет к горе…

– Я была сосредоточена на работе, – пытается оправдаться она. – И отправила запрос вместе с остальными документами, которые нужно изменить.

– Мне интересно другое. Как ты вообще вышла замуж?

Вот этого ей точно не стоит знать: вся репутация Кэтрин рухнет за секунду. Столько лет ее строила, и один день в Вегасе…

– Не помню, чтобы ты брала выходные для своей свадьбы, – задумчиво ведет подбородком Жасмин, – так что расскажи хотя бы, когда это произошло.

– Полторы недели назад. Мы просто… решили пожениться. Для Тома было важно, а я… Для меня тоже, – в голову приходит безумная идея, – мы ведь оба из христианских семей.

Боже, храни пуританскую Америку. Она дает отличные объяснения для сумасшедших поступков.

– А он тоже католик? – с интересом уточняет Жасмин. – Не знала.

– Он из… англиканской церкви.

– В какой вы тогда женились? В той старой, наверное, на Манхэттене?

Кэтрин чувствует себя идиоткой: даже ребенку было бы понятно, что Жасмин уже знает все и врать бессмысленно.

– В Литтл Уайт Чеппел, – глухо отвечает она. – В Лас-Вегасе.

– Из христианских семей, значит, – прикусывает губу, скрывая улыбку, Жасмин. – Кэтрин, девочка, я помню, что сама рекомендовала тебе сходить с Гибсоном на свидание и развеяться.

– Я и послушала…

– В моих рекомендациях точно не было пункта, где ты выходишь замуж в Вегасе.

– Зато я развеялась, – неожиданно для себя произносит Кэтрин.

В кабинете повисает тишина. Жасмин переводит взгляд на монитор и поджимает губы. Зачем Кэтрин так сказала? Кто за язык тянул?

С другой стороны, это ведь только ее дело, за кого выходить замуж. Будь это Том Гибсон, или Лэндон Старк из отделения радиологии, или тот же Брайан Пак – какая разница?

– У него есть другие члены семьи в Нью-Йорке?

– Нет, – выдыхает Кэтрин. – Он не общается с родителями.

– Значит, в случае критичной ситуации решение будешь принимать ты.

– Да.

Если Том окажется в коме, Кэтрин придется самой решать, держать ли его на ИВЛ или отпустить. С его диагнозом это не слишком вероятно, но произойти может все что угодно. В том числе и с ней самой.

– Кэтрин, насколько для тебя это серьезно? – поворачивается Жасмин. – Ты ведь не…

– Я не вышла замуж из жалости, – твердо отвечает она. – У нас отношения и… чувства. И для меня все более чем серьезно.

– Так тоже бывает. Хочу, чтобы ты прошла ревизию у психолога. Пойми, девочка, вне зависимости от того, как ты чувствуешь себя в моменте, для меня важно, чтобы все оставалось в здоровых рамках. В мои планы не входит терять хорошего врача из-за ситуации вроде такой.

– Поняла, – подбирается Кэтрин, – я готова.

Когда Жасмин кивает, показывая, что разговор окончен, она поднимается и разворачивается к двери. Столько танцев вокруг темы, хотя все изначально можно было сократить до простого «ты вышла замуж за пациента, сходи на ревизию». Беседа, больше похожая на шуточный выговор, теперь ощущается скорее как издевка.

Забавно, что это действительно Жасмин толкала ее в сторону Тома, когда еще сама Кэтрин была против отношений с ним.

– Кстати, – окликает та, заставляя повернуться, – у тебя отпуск?

– С понедельника.

– Куда вы едете?

– В Германию, – слегка хмурится Кэтрин.

– Интересный выбор, – улыбается Жасмин, – не давай немцам спаивать мужа, ладно? У меня там родственники, они говорят, что немцы пьют пиво вместо воды.

– Хорошо, доктор Райт.

– И поздравляю с замужеством, девочка. Томас Гибсон – отличный парень.

Кэтрин с трудом перебарывает желание захлопнуть за собой дверь: значит, ей нужна ревизия. Как будто она сама не знает, что совершает все ошибки из учебника, какие только возможно. Бегает на свидания с пациентом, выходит за него замуж через пару месяцев после знакомства, переезжает к нему и даже обсуждает будущих детей.

Как будто ей нужно лишнее напоминание о том, что Том болен. Их ежеутренних танцев с бубном вокруг его сдающегося желудка не хватает. Постоянной усталости тоже. Кашля, по самому началу которого Кэтрин понимает, как долго продлится приступ.

Неужели обязательно все время думать именно о раке? Он и без того живет третьим в их отношениях, разрушая столько прекрасных моментов.

Впервые за всю жизнь Кэтрин устает от этой болезни. За годы учебы и месяцы работы она видела множество пациентов, но еще ни разу ей не хотелось зажмуриться, закрыть уши и представить, что рака никогда не существовало. А теперь он повсюду, и даже разговор с начальницей о ее замужестве – это разговор о проклятом сучьем раке ее мужа.

– Что с тобой? – Хейли возникает перед ней из ниоткуда и заставляет остановиться. – Ты сама не своя.

– Не хочу об этом говорить, – пытается скрыться Кэтрин.

– Ну уж нет, – подхватывает ее под руку Хейли. – Ты в таком состоянии никуда не пойдешь. Давай ко мне в кабинет.

Кэтрин сама не замечает, как той удается затащить ее к себе и усадить на стул. Она вдруг чувствует себя ужасно усталой, словно прошла несколько миль по пересеченной местности.

У нее в руке оказывается стакан воды. Хейли опускается на корточки перед стулом и пытается поймать взгляд Кэтрин.

– Ты была у Жасмин?

– Я вышла замуж за Тома, – выпаливает Кэтрин. – Теперь Жасмин считает, что мне нужна ревизия.

– Пошла она к черту, – морщится Хейли. – Все отделение знает, что у вас особенный случай.

– Что? – Эти слова вырывают из собственного клубка мыслей. – Что ты имеешь в виду?

– Ты хоть знаешь, как вас называют?

– Нет, откуда?

– Неразлучники. Том привозит тебя, увозит, каждую среду вы обедаете вместе… И вы оба счастливы. Какая разница, что там думает Жасмин? Она вас даже не видела, пусть складывает мнение из своего кабинета сколько захочет.

– Но она…

– Да, заведующая отделением. Всего лишь.

– И его лечащий врач.

– Все еще не вижу ничего, что может касаться ваших отношений, – прищуривает глаза Хейли. – Выпей воды и забей на нее.

Она подталкивает руку Кэтрин со стаканом и заставляет сделать глоток.

– А теперь мы уйдем на наш законный ланч, – говорит она, – и ты расскажешь мне, как вышла замуж.

Глава 35. Зануда

– А этому Патрику обязательно нас встречать? – ворчит Том в очереди на паспортный контроль. – Что, в мюнхенском аэропорту отменили такси?

– Прекрати ревновать, – строго отвечает Кэтрин, вручая ему его синий паспорт, – мы столько раз обсуждали.

– Я не ревную, – морщится тот.

– Да что ты?

– Ладно, я ревную. Но это какой-то левый мужик, с которым ты даже ни разу не виделась. И мы будем в его машине, считай, в его власти. Еще и в чужой стране.

– Господи боже, – закатывает глаза Кэтрин, – Том, я вышла за тебя замуж, а с Патриком у нас никогда не было ничего романтического. Пожалуйста, прекрати, я начинаю считать это недоверием.

– Ладно, как скажешь.

В Тома словно вселился злобный демон: весь перелет он смотрел один старый фильм за другим, выбирая исключительно британские. Каждый раз, когда Кэтрин бросала взгляд на его экран, она видела лицо Колина Ферта.

Наверное, дерьмовое настроение объясняется куда проще: Том сам не свой с тех пор, как отказался от идеи с бортовым компьютером. Скорее всего, сейчас у него просто появилось время на то, чтобы думать об этом – до самого перелета они были слишком заняты делами.

Переезд отнял больше сил, чем они рассчитывали: Кэтрин и сама не знала, что у нее столько вещей. Часть до сих пор стоит в коробках в кладовой – разберет, как вернется. Потом пришлось провести все выходные в гараже, который теперь хотя бы приблизился к понятию «порядок». Если бы она знала, что замужество приведет ее к такому времяпрепровождению, подумала бы подольше.

В любом случае они почти не разговаривали о том, что произошло. В тот вечер Том вскользь прошелся по этой теме и тут же переключился на рассказ о том, как Себ из отдела качества нашел гигантскую дыру в их документации, бегал по офису с бумагами и орал на людей. Еще тогда стоило понять: это нужно обсудить.

Теперь они стоят в очереди на паспортном контроле, пока Патрик караулит их на въезде в аэропорт, и Том ведет себя невыносимо.

– Я люблю тебя, помнишь? – Кэтрин дергает его за рукав. – И то, что Пат приехал, экономит нам кучу денег на такси.

– То есть дело в экономии? – усмехается он.

– В том числе, – старается не замечать этой иронии Кэтрин. – Ты взял меня замуж, чтобы я экономила тебе деньги.

– Неправда! – вспыхивает было Том, но тут же понимает, что это шутка. – Ладно, немного ради этого. Мне не помешает косарь-другой на будущие разработки… Если они, конечно, будут.

Вот он. Единственный удобный момент. Очередь двигается на пару футов, и Кэтрин впервые недовольна этим.

– Что случилось, Том? – спрашивает она серьезно. – Ты отказался от бортового компьютера, это я поняла. Но у тебя же есть план «Б»?

– В этом и проблема, – прикрывает глаза он, – что никакого другого плана у нас не было. Два месяца коту под хвост, и вот вся команда в мыле, а я в Германии и вообще не ебу, чем буду заниматься дальше.

– Может, переключимся? – предлагает Кэтрин. – Ты постоянно думаешь о своих изобретениях, не полезнее было бы отпустить ситуацию? А потом со свежей головой подумаешь, что делать.

– Так и хотел. Только Леон начал жать меня к стенке, мол, нам нужно быстрее, почему ты уезжаешь, все как обычно. И я от стресса пообещал, что тут свяжусь со знакомыми ребятами из концерна и поеду к ним подрежу идеи.

– Отлично, мы можем съездить, куда хочешь.

– Кейт, у меня нет знакомых ребят в концерне.

– М-м-м, – понимает она. – Тогда дело плохо.

Том только кивает и переводит взгляд на кабинку контроля. Пожилой мужчина, стоящий перед Кэтрин, уверенно шагает к ней – она следующая.

– Может, у Патрика есть знакомые, – предлагает Кэтрин. – Давай его спросим.

– Мне ничего не нужно от твоего Патрика.

– Ты ведешь себя, как бунтующий подросток, – замечает она. – А меня за такое ругаешь.

– Просто мне не нравится твой приятель.

– Ты его даже не знаешь. Давай поспорим? Если по итогу этой недели Пат из моего друга превращается в твоего, ты продаешь все дубли из гаража, а деньги кладешь на наш общий счет.

– Странные условия. Если я не захочу, никто не станет моим другом. С чего ты взяла, что выиграешь?

– С того, что сейчас у тебя плохое настроение, и это пройдет. Выспишься, отдохнешь и уже к фестивалю будешь собой.

– А при чем тут Патрик?

– При том, что ты очень дружелюбный. И он тоже. У вас вообще нет шансов.

– Ладно, – Том проводит пальцем по ее носу, – готовься проиграть.

Кэтрин улыбается и идет на паспортный контроль. Это очевидно: он не сможет ходить мрачным целую неделю. Даже при том, каким жутким ревнивцем оказался, Том все равно остается добродушным парнем, который дружит со всеми. Абсолютно со всеми, он даже маму очаровал, а уж насколько она была плохо настроена…

Стоит им выйти, как к терминалу подкатывает сияющая белая машина. Из нее мгновенно выскакивает высоченный парень, снизу едва похожий на Патрика, разве что квадратным подбородком и суетливыми движениями.

– Бегом, – командует он по-немецки, выхватывая у Тома из рук их чемоданы, которые с нереалистичной скоростью закидывает в багажник. – Привет.

Не теряя ни секунды, возвращается за руль.

– Допустим, – морщится Том и открывает для Кэтрин заднюю дверь, – это и есть Патрик?

– Вроде, – шепотом отвечает она.

Дверь за Томом закрывается, и машина трогается с места.

– Бесплатно здесь можно находиться только десять минут, – объясняет Патрик, – а я и так рано заехал.

– Ну, теперь нормально привет. – Кэтрин пытается перевести его на английский. – Спасибо, что забрал.

– Ой, точно, – спохватывается тот. – Ты – Том, да?

– Томас Гибсон. Очень… приятно.

Этот широкоплечий и даже какой-то подзагоревший парень и есть ее друг Патрик? Нет, сейчас, когда Кэтрин смотрит на него в зеркало заднего вида примерно в том же ракурсе, как обычно на видео, это точно он. Но почему она никогда не думала о его росте? Он даже выше Тома, возможно, из-за этого его не узнать.

Странно знать человека как старого и замшелого музыкального задрота с пшеничным хвостом, а потом встретить совершенно другого парня. Даже пусть сейчас он одет в обычное поло и темные джинсы – интересно, куда делись его клетчатые рубашки, – все равно производит нехилое впечатление.

А он всегда был таким широким?

Том берет ее за руку, и Кэтрин становится стыдно: она разглядывает другого парня на глазах у мужа. Только удобряет почву для его ревности…

– Ой, – быстро произносит Кэтрин, – все так скомканно, я вас даже нормально не представила. Том, это мой старый друг Патрик, мы с ним познакомились на форуме лет… двенадцать назад, да? Пат, это мой муж Том Гибсон.

В машине повисает тяжелое молчание.

– А я Кэтрин Гибсон, – неловко улыбается она.

– Спасибо, что привез ее сюда, Том, – с хорошо заметным акцентом произносит Патрик. – Мы всей компанией лет пять пытались вытащить эту упрямую жопу из Америки. Что только не придумывали, но до тебя не получалось.

– Не за что, – вдруг улыбается Том. – Я и сам сделал это насильно.

– Верю. Даже в то, что из больницы ее пришлось выводить в смирительной рубашке.

– Не настолько, – хитро косится на Кэтрин Том. – Но спасибо за идею, в следующий раз так и сделаю.

– Вы закончили? – уточняет Кэтрин.

– Даже не начали, – бодро отвечает Патрик, – и не надейся. Итак, Том, какие постыдные истории о своей жене ты еще не знаешь?

Нет, Кэтрин сама хотела, чтобы они подружились… Но не за пять минут и не за ее счет. Она даже отводит взгляд, старательно рассматривая пасторальный пейзаж за окном. Там зеленятся поля, вид на которые перемежается с деревьями, редко посаженными вдоль обочины.

– Поверь, постыднее историй, чем наши совместные, уже не придумаешь.

Пальцы Тома сжимают ее ладонь, и почему-то становится очень тепло, словно этим движением он защищает ее от всего, что ей может не понравиться. Вот поэтому Кэтрин вышла за него замуж. Том знает, когда можно смеяться над ней вместе с ней, а когда это будет неприятным.

– Ой, да ладно вам, – усмехается Патрик. – Как долетели?

– Все хорошо. – Кэтрин вдруг вспоминает о своей идее: – Пат, а ты ведь родом из Ингольштадта?

– Ну не из Фильсбибурга же.

– А ты знаешь кого-нибудь из концерна?

– Ты хочешь себе нормальную машину присмотреть, что ли? – смеется Патрик. – Понимаю, эти ваши «Доджи» с «Крайслерами» просто ведра.

– Как будто у «Мерседесов» передние стабилизаторы не отваливаются, – с готовностью встревает в спор Том.

– Слышу знатока, – Патрик выглядывает в зеркало, – кстати, ты чем занимаешься?

– Околомашинным производством, – спокойно отвечает Том.

Интересно, что он так редко хвастается своими достижениями. Кэтрин всего однажды слышала, как он представляется совладельцем «Феллоу Хэнд» – тогда, с Брайаном Паком. В остальное время Том оценивает свои заслуги во много раз скромнее.

– Кстати, об этом, – пытается перевести тему она, – Том – изобретатель. И мы с ним подумали, что было бы здорово познакомиться с кем-нибудь из автоиндустрии. В конце концов, мы ведь в Германии. Тут сам бог велел.

– Слушай, это не так просто, как ты себе представляешь.

– Пат.

– Не уверен, что получится, но почему бы нет. – Патрик сразу же достает телефон и набирает чей-то номер.

При этом он даже не сбавляет скорости. Кэтрин немного переживает, но под руку не лезет. Подождав несколько гудков, Патрик переходит на этот жуткий баварский говор. Чтобы понять хотя бы половину из него, она вынуждена применять все свои скудные знания.

– Привет, как сам? Я да… Ага. Коротко: у меня есть приятель, который хочет вроде как потрещать по делу. Ты его не знаешь, он из Америки, зовут Том Гибсон…

Патрик получает ответ и с интересом разворачивается назад.

– Ты – Том Гибсон из «Феллоу Хэнд»? – уточняет он.

– Да.

– Говорит, это он. Я? Везу его с женой из аэропорта… Ага, понял. Понял. Да ты смеешься, я тебе такси, что ли… Ладно, не ори. Привезу.

Отключившись, Патрик бросает телефон на соседнее сиденье и смотрит на Тома в зеркало:

– Очень интересно, мужик. Ты вообще кто такой?

– Говорю же, Том Гибсон, – пожимает плечами тот.

– Изобретатель, совладелец компании «Феллоу Хэнд» и молодой гений из Британии, – добавляет Кэтрин.

– Предупреждать же надо. В общем, у меня есть пара друзей в концерне, и теперь они не просто согласны встретиться – требуют, чтобы я сам тебя привез. А я вообще не планировал ехать домой… Слушай, а что ты изобрел?

– Много всякой мелочи, – ухмыляется Том, – ничего серьезного, просто все, что еще не успели добавить в машины.

– Что-то не пойму, – хмурится Патрик, – почему на меня тогда так орали?

– Мне откуда знать? Это твои друзья.

Еще несколько минут Патрик возмущается себе под нос, становясь все тише. Когда его бубнеж превращается в неразборчивое ворчание, а ухмылка Тома прорезает лицо до очевидной издевки, Кэтрин решает вмешаться.

– А когда нас там ждут? – уточняет она.

– Как будете готовы.

– Завтра. Сегодня мы с дороги, нужно выспаться. Послезавтра экскурсия, а потом мы едем в Нордхольц.

– Удивлен, что и завтрашний день ты не забила наглухо, – смеется Патрик. – С твоей любовью все контролировать.

– Ты много чему удивишься, – улыбается Кэтрин.

Они въезжают в город, и говорить больше не получается: ее захватывает вид из окна. Мюнхен оказывается именно таким, какой она видела на фотографиях: необычным и разношерстным. Собранная из разноцветных блоков многоэтажка с маленькими окошками тянется на весь квартал, а потом сменяется целой плеядой небольших белых домиков с красными крышами.

Машина тормозит на перекрестке, пропуская группу молодых людей, удивительно похожих друг на друга. А поодаль, на летней площадке крохотного ресторанчика, довольный жизнью мужчина в годах с таким наслаждением потягивает кружку пива, что хочется присесть к нему за столик и попробовать сделать так же.

Кэтрин мечтала об этой поездке с тех пор, как ей исполнилось десять. Услышать немецкую речь, особенно мягкую и шипящую на юге и свистящую на севере. Посмотреть на историческую архитектуру – в Мюнхене столько домов старше самой Америки, что наверняка будет странно ходить по этим улочкам: как бы не прибило мощью вековых строений.

На подходе к центру город снова меняется, как капризный хамелеон: на зданиях появляются резные элементы, дороги сужаются в угоду тротуарам и велосипедным дорожкам, а люди словно специально высыпают на улицы, чтобы улыбаться гостям.

– Вы сейчас в отель? – вырывает ее из наблюдений Патрик.

– Да, нам нужно выспаться.

Том сжимает ее руку, заставляя обратить на себя внимание.

– Все в порядке, – тихо говорит он, – давай прогуляемся. Я смогу.

– Успеем, – качает головой Кэтрин. – Долгий перелет, джетлаг… Поспать просто необходимо.

Она бросает взгляд на зеркало, встречаясь с настороженными глазами Патрика. Кажется, из этого подслушанного разговора он понял больше, чем хотелось бы. Хотя какая разница? Он ведь уже все знает…

– Слушайте, если вы не против моей компании сегодня, давайте я заеду через несколько часов. Вы поспите, я поработаю. Вечером покажу вам центр.

– Мы за, – с первой за день улыбкой отвечает Том, – а то еще заблудимся.

– А я не говорю по-баварски, – вставляет Кэтрин. – Боюсь, годы изучения немецкого в Мюнхене совершенно бесполезны.

– Начинается, – закатывает глаза Патрик.

Машина останавливается у отеля, и Кэтрин выбирается наружу, не дожидаясь приглашения. Воздух вокруг пахнет свежей выпечкой, речной водой и немного – сбывшейся мечтой.

Спустя столько лет она наконец добралась до Германии. Будет гулять по Баварии, жевать брецели, любоваться архитектурой и людьми. Когда на талию собственнически ложится рука Тома, Кэтрин поворачивается и, не в силах больше сдерживать чувства, оставляет короткий поцелуй на его шее.

– Спасибо, – тихонько, чтобы слышал только он, произносит она.

– Я люблю тебя, – шепчет ей на ухо Том. – Ты – самая красивая девушка в Мюнхене.

Глава 36. Тыковка

Яркие пятна фестиваля захватывают в бешеную пляску, где смешиваются цвета, звуки, запахи и ощущения. Как только Том и Кэтрин выбираются из такси около колеса обозрения, они оказываются посреди толпы до того счастливых людей, что возникает подозрение: где-то недалеко отсыпают что-то повеселее пива.

Поле, на котором расположился фестиваль, разделено на зоны: кемпинг, техническая зона, отведенная для артистов и персонала, и несколько сцен и отдельных площадок для всего, что только в голову придет. В первый день Кэтрин даже затащила Тома в какой-то шатер, где велись поэтические баттлы, и хихикала как сумасшедшая, слушая странные стихи на немецком.

Они были и на электронной площадке, где Тому показалось, будто он уже под кайфом, а ведь ничего даже рядом не валялось. И слушали рэперов, во время треков которых Кэтрин тыкала в него пальцем и выкрикивала какие-то слова на немецком. И еще играли в пинг-понг. И даже вместе пили пиво – оказалось, если делать это в Германии и немного, то не так уж и страшно.

Его королева Кейт, его любимая жена и самая большая зануда в мире, в этом отпуске окончательно превратилась в хитрого бесенка с шилом в заднице. Она не просто таскает Тома по каждому закоулку фестиваля, а оказывается заводилой целой компании немцев. Все идут именно туда, куда тыкает ее палец, ни одного слова или даже вздоха против.

Патрик и правда не так уж плох. По крайней мере, ведет себя корректно всю неделю, даже не переходит на немецкий и вообще не пытается общаться с Кэтрин наедине. Том в знак доброй воли делает вид, что не замечает, как сочувственно на него смотрят двое других друзей, Линда и Лукас.

Если Патрик оказывается почти семифутовым шкафом с такими прямыми чертами лица, что хоть сейчас на чай к ультраправым заходи, то Линда с Лукасом, наоборот, оба мелкие, похожие друг на друга, со здоровенными носами и смуглой кожей. Даже разноцветные головы у обоих коротко подстрижены: у Линды малиновые пряди до середины лица, у Лукаса – красные взлохмаченные волосы.

Они все жутко странные, но к последнему дню фестиваля уже кажутся родными. Правда, тут все перестает быть чужим, даже гортанные немецкие звуки, из-за которых с трудом можно понять, чего собеседнику от тебя надо – побрататься или подраться.

– Замечтался? – Кэтрин толкает его в бок.

Последний день фестиваля. Ее глаза все еще горят, и кажется, она пока не задумывается, что уже завтра утром они сядут в поезд и отправятся во Франкфурт, на самолет домой.

– Не хочешь перехватить по донеру? – отвечает Том, озираясь. – Ты давно не ела.

Он тоже, но голод в последнее время исчез из его набора доступных чувств.

– Давай, – с готовностью подкидывается Кэтрин, – только я хочу карривюрст.

– Пусть будет он.

Они отходят к палаткам с едой, около которых почти в любое время суток стоят очереди, и занимают место в одной из них. Издалека со сцены слышны ксилофонные звуки какой-то инди-группы, и Кэтрин пританцовывает им в такт, даже напевает какой-то случайный набор звуков.

– Кто ты? – не выдерживая, притягивает ее к себе Том. – Куда ты дела мою зануду-жену?

– Я ее съела! – Кэтрин извивается в его руках, когда он ее щекочет. – Но не волнуйся, в Нью-Йорке она вернется.

Том целует ее хохочущий рот, чувствуя, как тонкие руки обвиваются вокруг его торса, а пальцы сминают ткань футболки. Дома, в Нью-Йорке, она невольно отстраняется, если он проявляет свои чувства в публичных местах. Видимо, воздух Германии испаряет все суровое воспитание корейских родителей и оставляет живую, настоящую и безбашенную девчонку. Ту, которую он заметил в глубине темных глаз в первый день знакомства.

Когда поцелуй заканчивается, он все еще не готов выпускать ее из объятий. Кэтрин задирает голову, разглядывая Тома с таким проблеском страсти, что дух перехватывает. Она видит в нем своего мужчину, и он ей нравится… До сих пор не верится.

– Что мне сделать, чтобы ты была такой чаще? – спрашивает он и убирает ей за ухо прядь гладких волос.

– Какой? – с подозрением щурится она.

– Счастливой.

– Я с тобой в целом счастлива, – серьезнеет Кэтрин. – Даже если не всегда так выгляжу.

– Но здесь иначе, я ведь вижу. Готов все отдать, лишь бы ты смеялась и чувствовала себя легко. Потому что сейчас… – Том прикусывает губу, но все-таки произносит это: – Я каждый день заново в тебя влюбляюсь.

– Просто это всегда было моей мечтой, – признается она. – То, что с нами происходит. Я выдумывала столько причин, чтобы такая поездка казалась невозможной… А потом появился ты и решил, что все получится. И все начало получаться.

Она опускает голову и прижимается лицом к его груди. Том обхватывает ее покрепче, сбитый с толку собственными чувствами. Господи, Кэтрин словно становится наградой за все испытания: до сумасшествия красивая и умная, самостоятельная и при этом способная принять его помощь. Девушка, к ногам которой хочется бросить весь мир, потому что она этого заслуживает. И потому что от благодарности в ее глазах у него самого вырастают крылья.

Кажется, что она – галлюцинация, которую генерирует умирающий мозг, и Тома вот-вот отключат от аппарата жизнеобеспечения. Происходящее вообще не может быть правдой… Чтобы такая девушка не просто согласилась на свидание с ним из жалости к раковому больному, а действительно полюбила его в ответ и вышла за него замуж?.. Нереально.

Необычное ощущение, словно футболка намокла, заставляет Тома отстраниться. Кэтрин быстро вытирает глаза, отворачивается и делает пару шагов вперед вместе с очередью.

– Что случилось? – шепчет он ей на ухо, пытаясь понять, что сказал не так.

– Ничего, – упрямо мотает головой Кэтрин. – Просто мне очень хорошо.

– Тогда почему ты плачешь?

– Потому что от счастья тоже плачут, дурила.

Она шмыгает носом, вызывая у него невольную улыбку: ну и кто из них дурила?

– Рано, родная, – он обнимает ее сзади и целует за ухом, – нам еще не дали наш карривюрст.

Слезы сменяются тихим смехом, и в глазах Кэтрин снова вспыхивают любимые огоньки. За те три месяца, что они знакомы, она плакала дважды: на их свадьбе и сейчас. Наверное, это хорошо? Том не всегда понимает, как работают эмоции у девушек. Майя, например, когда испытывает какие-то чувства, просто посылает его на хер. Минди из отдела дизайна смеется, если нервничает. Пайпер у Гэри постоянно ревет, что бы ни случилось. А Кэтрин вот плачет от счастья. Как тут разберешься?

К тому моменту, когда они забирают еду и начинают искать место, чтобы упасть и не есть стоя – а так уже случалось вчера, – кто-то машет из-за пластикового столика.

– Кажется, это твои немцы, – приглядывается Том.

– Почему сразу мои? – возмущенно поворачивается Кэтрин. – Мы с тобой семья или нет?

– Мы семья, но…

– Значит, у нас с тобой все общее, и это наши немцы.

– Я их не звал, знаешь ли.

– То есть, когда мы тут с Патриком в поту организовываем поездку в Ингольштадт, это наш друг, – задыхается Кэтрин, – а когда Лукас наступает тебе на ногу в мошпите, ты его сразу не знаешь?

– Ой, в поту они там были, – ржет Том. – Один звонок – и мое громкое имя само все сделало.

– А когда тебе понравился Клюзо и ты решил взять у него автограф, все сделало громкое имя Патрика.

– Ладно, пусть это будут наши немцы, – благосклонно кивает Том. – Так мы пойдем к ним или нет?

– Они отвоевали сидячее место в этом улье… Даже если мы обознались и это другие немцы, они тут же станут нашими, – широко улыбается Кэтрин и продвигается вперед сквозь толпу. – Кстати! Я выиграла!

* * *

К моменту, когда ночь опускается на огромное поле перед основной сценой, Том все еще не чувствует усталости. Удивительно – вчера к выходу хедлайнера засыпал на ходу и с трудом дотерпел до последней песни, едва ли не цепляясь за окружающих. Это было бы сложно: люди приходят сюда танцевать. Точнее, дергаться и прыгать – движения, ему недоступные.

Сегодня все иначе. Хочется, чтобы у этого отпуска не было конца. Пусть идут дни, месяцы, годы, а они с Кэтрин останутся здесь, посреди карнавала звуков и ощущений, молодые и счастливые. Чтобы не было проблем с заводом, требований к продукту, идиотских новых дизайнов детских кресел и проклятого, не дающего дышать полной грудью рака.

Кэтрин кружится, поднимая пыль вокруг себя, смеется и подпевает очередной песне, с которой почему-то знакома. Господи, сколько их она, оказывается, знает наизусть… Скорее всего, в ближайший месяц она переведет весь его плейлист на немецкие песни, просто бесконечно заказывая их «Алексе». Том не против: пусть будут, ну и что, что он не понимает ни слова. Зато музыка качает.

От переполняющих эмоций он сам начинает притопывать в такт: неподалеку от них беснуются Патрик, Линда и Лукас, и стоять столбом становится неудобно. Тем более что мелодия подходит к тому, что можно назвать танцем. Когда она заканчивается, сцена затихает, и Кэтрин взрывается криками вместе с толпой. Кажется, закончилась последняя песня этой группы.

– Как же это… вообще! – еле дышит она, поворачиваясь к Тому и бросаясь на него с объятиями. – Ты чувствуешь? Отрыв башки!

– Вот это да, – смеется он в ответ и наклоняется, чтобы поцеловать ее. – Ты сама как отрыв башки.

– Нам нужно делать так каждый год! Приезжать сюда и веселиться. Дома совсем не то.

Это ее первый музыкальный фестиваль, неудивительно, что он приносит столько эмоций. Том помнит, как они с братьями выбрались на остров Уайт в две тысячи шестом. Prodigy, Coldplay, Foo Fighters… Да, ему тогда самому чуть голову не оторвало.

– Кто теперь выступает? – Том держит Кэтрин за талию, чтобы вдруг не сбежала в толпу.

– Каспер, он в этом году завершает весь фестиваль, – довольно улыбается она. – Как ты себя чувствуешь?

– Хорошо. Я тут даже танцевал.

– Говорила же, говорила! – Кэтрин победно вскидывает подбородок. – Ты не сможешь просто стоять, когда играет такая музыка.

– Пару дней у меня получалось.

– И кто из нас зануда?

– Кто из нас проблевал все утро? – усмехается Том. – Просто не хочу ничего там растрясти.

Через секунду, осознав его слова, Кэтрин серьезнеет и придвигается ближе:

– Если ты плохо себя чувствуешь…

– У меня все отлично, – перебивает он. – Прости, шутка неудачная. Не обращай внимания, хорошо?

Только не хватало, чтобы она снова превратилась во врача. Нет, Кэтрин сейчас слишком счастлива среди друзей и любимой музыки, чтобы беспокоиться о его состоянии. Пусть будет легкой и беззаботной, прыгает и подпевает, а не натягивает воображаемый белый халат и лезет в сумку за лекарствами.

У них не так много осталось от этого отпуска, чтобы тратить драгоценные минуты на проклятый рак.

– Ты правда в порядке? – Кэтрин самой хочется ему верить, и это легко прочесть на ее лице.

– Да, моя королева, – наклоняется Том, – я намного лучше, чем обычно.

Со сцены звучат первые аккорды следующей песни, тут же заставляя вернуться в прежнее веселое состояние. Том целует Кэтрин, и она жадно отвечает, так, будто они не посреди толпы, а дома, наедине. Он чувствует ее пальцы, забирающиеся под футболку с завидной наглостью, и впервые сам ее останавливает.

Ее губы на вкус как мягкое пиво, они и его самого пьянят. Том не дает себя раздевать, но повинуется, когда Кэтрин начинает раскачивать его из стороны в сторону, перехватывает за руки и двигает ими в такт музыке.

– Тогда давай будем жить сегодня, – прикрывает глаза она, – я хочу с тобой танцевать!

Бит уносит их в необъяснимую нирвану: тело словно само отвечает на пульсацию басов, и уже через несколько секунд Кэтрин занимает место его сердца и начинает биться вместо него. Ощущение эйфории заполняет до самых кончиков пальцев, отнимая потребность дышать и думать.

Где-то на севере Германии, посреди огромного поля и в невероятных размеров толпе Том Гибсон двигается под звуки незнакомого немецкого певца. Еще полгода назад это казалось невозможным.

– Что это за песня? – кричит он на ухо Кэтрин.

Та, не останавливаясь, задирает голову:

– Она называется «Не бойся»!

– Значит, это моя.

Он раскидывает руки в стороны, целиком отдаваясь мелодии. Нет больше страха и боли, нет тошноты и невкусной еды. Нет смерти и нет рака. Только абсолютная свобода и счастье быть живее каждого из живых. И быть любимым лучшей девушкой в мире.

– Пригнись, я танцую!

Хриплый голос со сцены проникает в каждую клетку тела, и понимать слова больше не нужно. Том понимает музыку вместо них.

Keine Angst, denn alles was hier war

Ist morgen vielleicht schon egal

Außer Gefahr[17]

Кэтрин и правда пригибается, чтобы пройти под руками, которыми Том яростно размахивает, и оказаться рядом. Теперь, кроме них и музыки, на этом поле нет никого и ничего. И можно все, что только захочется.

Глава 37. Зануда

Кэтрин не объявляла время смерти, но от этого легче не становится. Она в сотый раз проверяет все: дозировку, анализы, возможные побочные эффекты назначенного препарата… Ошибки не замечает. Но она точно должна быть, потому что иначе все станет еще страшнее, чем кажется на первый взгляд.

Пока получается, что организм миссис Мальдонадо просто не выдержал нагрузки, которую дала химиотерапия. Кэтрин прекрасно знает, что так бывает, невозможно предсказать реакцию – они каждый раз идут на риск. Особенно когда появляются отдаленные метастазы и рак начинает захватывать весь организм.

Вероятный сценарий, который, к сожалению, сработал… Но в этот раз Кэтрин намного хуже, чем обычно. Ее раздражает одна только возможность, что все будет повиноваться теории вероятностей и закону случайности. В Штатах лучшая медицина в мире. Они вытягивают случаи, которые еще десять лет назад казались неизлечимыми. Их статистика улучшается с каждым годом, и от этого возникает ощущение контроля… Очевидно, призрачное.

Нужно найти причину. Ошибка это или нет, у смерти должна быть логичная причина.

Телефон звенит уведомлением, на секунду вырывая Кэтрин из документов.

«Я подъезжаю, пять минут».

Взгляд мечется между картой миссис Мальдонадо и экраном. Она же не может уйти просто так…

«Ты сегодня в гараж?»

«Нет, я пока ничего не придумал».

Ладно, присутствие Тома в доме все равно не должно помешать ей работать. Им нужно привыкнуть к тем случаям, когда занят только один из них. Кэтрин сгребает разложенные на столе бумаги и укладывает в папку. Она третий день не может сосредоточиться ни на чем другом, и это пора заканчивать.

Сегодня она не уйдет спать, пока не найдет ответы на все вопросы.

Все, что хранится в электронном виде, она отправляет себе же письмом. Сняв халат, распускает волосы и выходит из кабинета.

– Привет, – вырастает рядом с ней Жасмин. – Опять задерживаешься?

– Ждала мужа, – улыбается она.

– А в руках что?

– Кое-что из документов осталось разобрать, – уклончиво отвечает Кэтрин. – У меня как раз свободный вечер.

Жасмин останавливается и протягивает руку, молчаливо требуя отдать ей папку. Спорить подозрительно, а слушаться нет желания – это ведь лекция еще на полчаса.

– Дело миссис Мальдонадо, – прикусывает губу Кэтрин.

– Дай сюда, – морщится та и все же забирает папку. – Мы позавчера его проверили и разобрали.

– Я просто хочу перепро…

– Да, убедиться, что там нет ошибки. Это моя работа как твоего наставника, и я ей займусь. А теперь езжай домой и отдохни.

Поджатые губы Жасмин не оставляют маневра для споров, так что Кэтрин молча повинуется: кивает в знак прощания и поворачивает к лифту.

Копии все равно у нее на почте. Если Жасмин хочет замять дело, не погружаться, просто положить в очередную стопку под названием «дерьмо случается», то Кэтрин на это не согласна. Неужели спустя годы она будет такой же, способной мириться с отсутствием ответов?

«Индиго» как раз въезжает на парковку, когда Кэтрин выходит из здания. Уставшее лицо Тома напоминает ей свое собственное: с того момента, как они вернулись из отпуска, у обоих проблемы на работе не заканчиваются.

– Привет, моя королева, – выходит он из машины, чтобы поцеловать и открыть ей дверь. – Прости, что поздно.

– Ты даже рано, – грустно улыбается Кэтрин. – Я еще не закончила работу.

– Могу подождать здесь.

– Нет, Жасмин меня все равно выгнала. Закончу дома, хорошо?

– Значит, ужин с меня. – Том падает на сиденье рядом. – То есть два ланч-бокса из «Докеби» и набор панчанов.

– Ты ешь больше корейской еды, чем я, – замечает Кэтрин. – Как насчет пиццы?

– Ну уж нет, доктор Гибсон, – смеется он, – ты сама открыла мне этот мир. Теперь дверь туда не захлопнуть.

– Меня бы устроила «Маргарита», – вздыхает она.

– Я твоей маме пожалуюсь. Скажу, ты забыла свои корни и переметнулась к итальянцам. Ладно, пока буду ждать один несчастный ланч-бокс, загляну к их соседям за пиццей для тебя. А ты как раз…

Он не договаривает, заходясь очередным приступом кашля. Правда, на этот раз коротким. Кэтрин делает вид, что ничего не произошло. Просто еще одна норма их жизни.

– Ты так и не сообщил, что показал последний снимок, – произносит она, когда кашель прекращается. – Все в порядке?

– Опухоль не уменьшается, – морщится Том. – Жасмин сказала, будем добавлять иммунотерапию, и выписала таблетки покрупнее.

– Она увеличила дозировку? – встревоженно вскидывается Кэтрин. – Зачем?

– Очевидно, чтобы опухоль уменьшалась. Это ведь наша цель.

– Это неправильно. Ты и без того тяжело переносишь… Так нельзя.

– Кейт, любимая, я ничего не понимаю в вашем деле. Но Жасмин вроде бы профессионал.

Именно. Профессионал, который сейчас думает только о чертовой опухоли, но никак не о Томе. Она видит его раз в неделю, и Том – к гадалке не ходи – врет о своем состоянии. Кэтрин же живет с этими приступами и побочками каждый день.

Ему нельзя сейчас увеличивать дозировку токсина, это может еще больше навредить остальным органам. Желудок и кишечник буквально в шоке от трехмесячного курса, Том намного хуже чувствует вкус еды – и поэтому его так тянет к корейским блюдам. Яркие специи дают ощущение прежней жизни, но, как назло, большинство из них ему нельзя.

Что, если при увеличении дозировки желудок совсем откажет? Или произойдет что-то еще более страшное…

– Мне нужно посмотреть твою карту и результаты анализов, – говорит Кэтрин. – Ты можешь их запросить у Жасмин? Чтобы не я…

– Нет, Кейт, – спокойно, но уверенно отвечает он. – Ты не будешь в это лезть.

Его слова будто бьют по лицу наотмашь: он запрещает ей проверить назначенное лечение? Это самое простое, что она может сделать – и почему нет, в конце концов?!

– Я могла бы помочь.

– Ты очень помогаешь и без этого.

– Чем же?

– Своим существованием в моей жизни, – произносит Том, сворачивая к дому. – И я высоко его ценю.

– Вот как, – обижается Кэтрин. – То есть, раз у тебя другой лечащий врач, моя оценка больше не нужна?

– Именно.

Его голос звучит все так же спокойно, словно Том игнорирует ее настроение. И это начинает бесить.

– Я – недостаточно хороший врач для тебя?

Он не отвечает, только заезжает на парковку и фокусируется на том, чтобы пристроить машину. Когда мотор «Индиго» затихает, Том отстегивается и поворачивается к Кэтрин с серьезным лицом:

– Для меня – лучший врач в мире. Я до сих пор восхищаюсь тем, сколько лет и сил ты на это тратишь. Кейт, ты вдохновляешь и удивляешь меня своими профессиональными навыками, окей?

– Тогда почему?

Том прикусывает губу, испуская короткий вздох.

– В нашем случае то, что ты врач, не имеет значения. Ты не будешь лезть в мои анализы, как минимум потому что со мной ты необъективна. Пойдем домой.

– Вот как, – начинает задыхаться от возмущения она, выбираясь из машины. – Знаешь, что объективно? Твое текущее состояние. Жасмин не знает, как сильно тебя трясет от побочек.

– Знает. Я ей все рассказываю.

– Ты не сказал даже, что принимаешь противорвотные.

– После того скандала я фиксирую каждый случай, – упрямо отвечает он. – Кейт, все в порядке. Пожалуйста.

Они поднимаются домой, и Том откладывает свою сумку с телефоном, но так и остается на пороге с ключами от машины в руках.

– Ты собираешься куда-то сбежать? – с вызовом спрашивает Кэтрин.

– Мы настраивались на ужин. Милая, я не хочу ссориться. Ты можешь просто принять мое решение?

– Нет, не могу. Это огромная ошибка сейчас – увеличивать тебе дозу.

– Кто сейчас говорит, ты или твоя травма после смерти пациента?

Больно. Слышать от него эти слова становится невыносимо больно, даже ноги подкашиваются. Кэтрин отшатывается и цепляется за кухонную стойку, не прекращая смотреть Тому в глаза. Как он мог сказать такое?!

– Кейт, – поджимает губы он, – мы с Жасмин обсудили все риски. Фактически иммунотерапия может сгладить сложности от повышения дозировки, так что… Давай дадим этому шанс. Я буду внимателен к своему состоянию. Если хоть что-то пойдет не так, ты отвезешь меня в клинику.

– Вот как. Ты не интересуешься моим профессиональным мнением, но рассчитываешь, что я повезу тебя куда-то без сознания и с огромным шансом, что ты умрешь по дороге?

– Все верно, – пожимает плечами Том. – Потому что это – то, как я тебя вижу.

– Как домашнюю медсестру? Как бесплатный «убер»?

– Как мою любовь, мою жизнь и мою жену, – в его тоне сквозят стальные нотки. – Я не хочу, чтобы ты лезла в мое лечение, потому что ты не мой лечащий врач. Кейт, послушай, пожалуйста, это важно. Онкологов в Нью-Йорке сотни, я тут как на рынке – могу перебирать, сколько захочу. Но жена у меня всего одна. Мне самому нелегко дается то, что происходит, и мне сейчас необходим не еще один взгляд врача, которых я по щелчку соберу целый консилиум. Мне нужна моя любимая жена. Которая поддержит меня и будет рядом.

Том берет ее за руку и заглядывает в глаза:

– А я поддержу тебя тем, что съезжу за едой. Потом, сытая и довольная, ты будешь работать, а я буду сидеть рядом и гладить тебя по волосам. Как муж. И мы больше не будем поднимать эту тему, потому что ты, каким бы профессионалом ни была, приняла на себя другую роль. Хорошо?

Кэтрин окончательно запутывается в собственных чувствах, но под его буравящим взглядом ничего не остается, кроме как кивнуть. Том опускается к ее губам с коротким поцелуем и исчезает за дверью.

Вот и поговорили. Чудесно. Кэтрин ведь всю жизнь мечтала выйти замуж за парня с огромной опухолью в легких, который плевать хотел на ее мнение по поводу его лечения. Видите ли, ему нужна жена, а не врач, у него ведь их целый вагон, стоит свистнуть.

Почему он тогда не свистел, когда жену выбирал? Устроил бы им тоже кастинг, очень выгодное занятие. Кэтрин не приняла бы участие и жила бы себе спокойно в своей уютной квартире, а не в пещере сраного Бэтмена, где нельзя в ладоши хлопнуть, чтобы что-нибудь не загорелось, не погасло или не начало гудеть.

Чувствуя себя отвратительно, Кэтрин неприкаянно слоняется по квартире, неспособная хоть чем-нибудь заняться. У нее, значит, травма. У нее, да? Стоило один раз сказать ему о том, что пережила, и доморощенный психолог уже сделал свои выводы. Получается, это у нее травма, а не у него, который не общается с родителями, до сих пор замаливает чужой грех в церкви и не может сказать единственным близким людям о том, что у него рак.

Да что там рак – он даже никому не сказал, что женился! Он не носит кольцо, которое Кэтрин надела на него в Вегасе. Она, значит, носит, а ему необязательно! Братья не так поймут, он не сможет объяснить, как они познакомились… Как будто ей легко врать родителям об их «очень запланированной» свадьбе.

Засранец. Английская задница! Как вообще у него язык повернулся?! Жена ему нужна. В эркере напротив кухни взгляд Кэтрин натыкается на сваленные в углу чертежи и пустые коробки из-под пиццы, на которых что-то нарисовано. Изобретатель херов. Нужно заставить его обустроить здесь нормальный кабинет… И ей какое-нибудь уютное место. А то он таскает свои штуки из гаража домой и обратно, а она вынуждена ютиться на кухонной стойке, когда нужно поработать.

«Мне не нужен врач».

Нужен. Желательно психотерапевт, который хотя бы начнет гонять тараканов, захвативших власть в кудрявой голове, из угла в угол. Том объясняет свое нежелание делиться с братьями проблемами тем, что у него уже есть группа поддержки в церкви. Вот только этой группе поддержки тоже нужен психотерапевт! И поскорее.

Кэтрин и сама не замечает, как начинает агрессивно убираться в гостиной. Активные действия помогают меньше бурлить гневом, направляя кипящую злость в продуктивное русло. Когда под руку попадается его сумка – и ее пора сменить, бока протираются, – в голову приходит неожиданно светлая идея.

Если Тому настолько нужна жена, без проблем. Она будет настоящей женой, той, которая делает те самые правильные вещи, что боится сделать муж. Кэтрин достает из сумки его телефон и задумчиво крутит его в руках, пока в мысли прокрадывается страшное осознание: Том может не принять это. Нет, ему не понравится ее идея, это не вызывает сомнений, но поймет ли он ее аргументы?

Как бы то ни было, он борется с раком уже три месяца и с каждой неделей становится только более одиноким в своей войне. Перед самой Кэтрин он старается показывать меньше слабости, чтобы она не перестала видеть в нем мужчину. С Жасмин, скорее всего, держится по-деловому отстраненно. Майя поддерживает его на работе, но из-за их недомолвок только увеличила дистанцию. Ребята из церкви не больше чем группа поддержки – незнакомые люди, которым можно вывалить свои страшные мысли, но они ему не родные.

Больше всего Тому сейчас нужны не жена и не врач, а хотя бы один брат. Близкий человек, слова и поддержка которого будут иметь огромную ценность для его состояния. Кэтрин перебирает в голове то, что знает о всех троих. Беда в том, что чем больше она о них слышит, тем меньше они ей нравятся.

Леон Гамильтон отпадает сразу: хоть они и ближе всех, этот генеральный директор, по ощущениям, слишком любит все контролировать. Из-за него Том боится сообщить остальным о своей болезни: он начнет чересчур активные действия, заставит сменить сначала врача, потом клинику, а если прогресса все так же не будет, подключит целителей, экстрасенсов, буддистов и поднимет из гроба Мать Терезу. Если Кэтрин позвонит ему, она точно все испортит.

Джек Эдвардс кажется не самым надежным вариантом. По словам Тома, он любит посплетничать и вообще болтливый. А еще они недавно рассорились: Том пытался сказать Джеку и Леону о том, что женился, а те подняли его на смех. Нет, как бы ни хотелось утереть этому парню нос своим свидетельством о браке, звонить ему нельзя.

Остается только один. Если все взвесить, он выглядит как идеальный вариант. Том говорил, что личные границы для Гэри Барнса святы, а способность хранить свои и чужие тайны годами – отдельная фишка. Конечно, у него еще есть проблемы с агрессией, но если они тут не подерутся, об этом можно не беспокоиться. А они не должны подраться: никто же не станет избивать человека за то, что тот болен раком.

Кэтрин быстро находит номер Гэри в избранных контактах Тома и копирует его себе в телефон. Гудки идут мучительно долго, но когда она уже собирается отключаться, в трубке слышится низкий настороженный рык:

– Барнс.

– Добрый вечер, мистер Барнс, – тараторит Кэтрин, чувствуя, как от волнения колотится сердце. – Мы еще не знакомы, но нам нужно поговорить. Это касается Тома.

– Кто это? – Голос становится недовольно-удивленным.

– Меня зовут Кэтрин Ки… – Черт, как же страшно с ним говорить! – Кэтрин Гибсон.

– В смысле Гибсон? – уточняет Гэри. – Это шутка?

– Нет, просто я жена Тома. Вам будет удобно пообщаться?

– Жена, значит, – в голосе сквозит улыбка. – Ладно. Когда я нужен?

– Просто скажите, когда сможете приехать. Это, наверное, срочно.

Глава 38. Тыковка

Иисусе, разговора тяжелее у них еще не было. Том начинает жалеть о своем поведении в ту же секунду, как за ним закрывается дверь. Наблюдать за тем, как лицо Кэтрин перекашивается от боли, было невыносимо, но знать, что она осталась одна со своими тяжелыми мыслями, еще хуже.

Том сам принял это решение. Пусть Кэтрин все спокойно обдумает, ей нужно самой дойти до мысли, которую он озвучил. Его присутствие будет отвлекать и даже бесить, ей обычно необходима тишина, чтобы пройти все стадии принятия. Правда, раньше Том просто замолкал, давая ей время, но сейчас вопрос слишком большой и сложный.

Немного боязно, что к возвращению Том обнаружит в квартире последствия кипящих в ней эмоций. В таком состоянии Кэтрин может сделать что-то безрассудное, даже разбить телевизор… Да и черт с ним. Лишь бы помогло.

Он выезжает в сторону корейского ресторана «Докеби» и прикидывает, сможет ли вернуться достаточно быстро. Нужно сделать все так, чтобы Кэтрин, если уж соберет вещи, не успела смыться из квартиры. Это на случай, если ее совсем перекроет: Том сейчас действительно жестко проехался по огромной и самой болезненной травме в ее душе.

Судя по всему, она третий день не может отпустить мысли о смерти пациента, даже притащила работу домой. Том делает вид, что у них все в порядке, но не заметить постоянно нахмуренные брови невозможно. Так же как невозможно проигнорировать ее сосредоточенное бормотание перед сном или больной взгляд, когда Кэтрин наблюдает за ним.

И все равно не стоило так жестко… Просто не нашел мягкого способа сказать об этом. В среду, после разговора с Жасмин, Том промолчал о смене лечения. Просто перевел тему. В четверг сделал то же самое. Сегодня пришлось признаться – и это далось тяжелее, чем он предполагал. Каждую секунду его разрывало изнутри, но отступать было некуда.

Кэтрин нельзя лезть в его лечение не потому, что он против. Господи, да он готов заставить Жасмин каждую неделю присылать Кэтрин все обновления на электронную почту, если бы это было правильно. Вот только это не приведет ни к чему хорошему: сейчас в Кэтрин слишком силен страх, который появился после смерти пациента. Она до ужаса боится передозировки препаратами, и не зря: Том специально уточнил у Жасмин, опасно это или нет.

Разница между ними в том, что он готов на этот риск. За три месяца поноса, рвоты и постоянной слабости он надеялся, что дело хотя бы сдвинется с мертвой точки, но пока им удалось достичь только стабилизации. Том уже ненавидит это слово не меньше, чем пресловутое «бороться».

Он до смерти устал бороться, он вообще не чувствует себя борцом. Он – кукла-блевунчик, которую шатает от любого порыва ветра. Если благодаря риску чертова опухоль начнет хотя бы немного скукоживаться, Том готов его принять. Иначе проще сразу в петлю залезть, чтобы никого вокруг себя не мучить.

После «Докеби» он сворачивает в пиццерию. Заказывает самую вкусную пиццу по версии Кэтрин – «Маргариту» – в форме сердца и возвращается в машину, чтобы подождать оба заказа. Лето в Нью-Йорке уже вовсю вступило в свои права: жарко, как в микроволновке. Горячий воздух, застывший в проходе между высотками, окончательно убивает возможность и желание думать.

Том чувствует себя куском желе, в котором плавают чудом уцелевшие кости. В его жизни все становится сложно: теперь от братьев приходится скрывать не только рак, но и жену. Та не слишком счастлива от данного факта, и это очередной повод для серьезных разговоров и ее безмолвного сожаления. Хорошо, хоть от самой Кэтрин ничего скрывать не нужно: она, конечно, бесится, но способна его понять.

А еще чертовы изобретения стоят на месте. Ни одной идеи, даже самой паршивой… Том откидывается на спинку сиденья и задирает голову к розовому закатному небу.

Поездка на концерн оказалась более впечатляющей, чем он ждал. Чертовы немцы на пару шагов впереди американских компаний в своих разработках. Тому не везде дали сунуть нос, но то, что он успел заметить, – это не просто будущее. Там сплошная футуристика, а ведь сейчас всего лишь две тысячи восемнадцатый. Если так пойдет, за десять лет индустрия так вырвется вперед, что «Феллоу Хэнд» останется только бежать вслед уходящему поезду со своими «Джей-Фанами» и «Про-Спейсами».

А что, если им самим начать задавать будущее? Черт, прыжок слишком большой, они не смогут так быстро переобуться… С другой стороны, Леон приказывал мечтать, что в целом и означает «заглянуть далеко в будущее». Не на год, а как минимум на пять. В идеале – на пятнадцать.

В воздухе над собой Том представляет «Авенджер» Итана и начинает мысленно крутить ее туда-сюда, пытаясь понять, чего принципиально не хватает для использования. Он вспоминает все, что видел в офисе концерна, и разработки, о которых читал в статьях, но верная мысль крутится вокруг сознания, никак не даваясь в руки. Что-то для пассажира? У них и так миллионы вещей, тут китайцы впереди всей планеты. Для водителя? Тем более. Для долгих поездок? Не так много людей выезжают куда-то за пределы штата. Для города? Чтобы решить проблему пробок, нужно не машины уменьшать, а улицы расширять…

Стоп.

– А ну-ка стой, – командует Том визуализации и тянется к ней рукой. – Как-то ты удобно стоишь…

У «Феррари» была такая разработка и у кого-то еще. У них не пошло, но что, если соединить два лучших таланта Тома – обходиться малым и никогда не лезть в само устройство автомобиля?

Идея кажется безумной, но у него каждая идея казалась безумной, пока не превращалась в новую реальность. А вдруг и теперь получится? Боже, это будет настоящий разъеб индустрии. И главное – Том даже понимает, с чего именно ему начать.

Идея больного шизофренией: Том решает поднять машину в воздух. Но это может сработать.

Не давая себе погружаться в процесс, он выпрыгивает из «Индиго» и фиксирует картинку в голове. Не сегодня, не прямо сейчас – нужно сначала вернуться домой и разобраться с Кэтрин. Закончить разговор, решить все раз и навсегда и только потом бежать в гараж, чтобы проверить, есть ли там что-то, с чего можно начать.

С едой на пассажирском сиденье Том возвращается домой: по его расчетам, даже если бы Кэтрин попыталась сбежать, то не успела бы. Это же десяток костюмов упаковать, не считая бесконечных баночек и флаконов из ванной. До ее появления в его жизни он и близко не представлял, сколько разных вещей можно мазать на лицо. Жидких, не очень жидких, летучих и даже твердых.

Точно! Том застывает на пороге, вспомнив, что они с Майей как раз заказали лопастной компрессор и никелевый сплав. Хотели повозиться с одной идеей, но для его задач они пригодятся куда больше. Гениально, просто гениально. Ай да Тыковка Гибсон, какой умница! Вот с компрессора он и начнет, нужно всего-то из мастерской в гараж перетащить. Только прямо сейчас не стоит танцевать: дома его ждет расстроенная жена.

Задвинув радость на задворки сознания, он заходит в квартиру. С виду все целое и даже как-то чище стало, что ли…

– Моя королева, – аккуратно зовет Том. – Ты здесь?

– Да, я на кухне, – спокойно откликается Кэтрин. – Ты привез пиццу?

– Конечно, я же обещал.

Он продвигается внутрь, надеясь, что из-за угла ему в голову не прилетит рисоварка. Нет: Кэтрин и правда сидит за стойкой напротив ноутбука и только приветственно кивает:

– Спасибо, любимый. Я проголодалась.

Телевизор на месте, на нем не видно трещин. Ничего не порвано и не разбито… Неужели план сработал и Кэтрин действительно все обдумала и приняла?

– Я могу поужинать с тобой? – спрашивает Том.

– Конечно, – с готовностью отодвигает ноутбук она, – мне кажется, мы не договорили.

– Да, – выдыхает он и кладет перед ней коробку с пиццей.

Кэтрин шумно вдыхает запах свежевыпеченного теста и тут же открывает коробку. Ее взгляд на секунду становится восхищенным, и этого достаточно, чтобы уменьшить его переживания.

Если она способна радоваться пицце в форме сердца, в их отношениях еще не все потеряно. Том неловко ставит свой ланч-бокс и выдвигает на середину панчаны: сколько бы ни говорила, что они ей не нужны, все равно залезет в его тарелку.

– Это очень мило, – произносит Кэтрин. – Спасибо.

– Мне не стоило разговаривать с тобой так грубо, – отвечает Том. – Прости.

Она переводит взгляд с пиццы на него и обратно, а потом отгибает крышку коробки, чтобы завернуть ее назад.

– Да, тебе не стоило, – с достоинством кивает Кэтрин. – А мне не стоило грубо отвечать. Давай обсудим спокойно?

Что-то не так. Том еще раз бросает взгляд на квартиру – подозрительно тихо и чисто. Когда он уходил, Кэтрин кипела эмоциями и еле сдерживалась, чтобы не заорать на него. Что такого она надумала, пока он ждал пиццу?

– У меня нет никакой травмы, – выпрямляется она. – То, что я рассказываю тебе о смерти пациентов, – просто часть моей жизни. Я врач, мы встречаемся с разными случаями, иногда они оказываются терминальными. Быть осторожным в назначении лечения – это не травма, а профессионализм.

– Хорошо. – Том готовится к новой битве.

– Я могу принять то, что ты не хочешь включать меня в свое лечение. Но считаю, что это не моя, а твоя травма.

– Кейт, я просто хочу…

– Чтобы у тебя была жена, я поняла. И мне очень обидно, если честно, что ты мне не доверяешь.

– Милая, я доверяю тебе на сто процентов, – перебивает Том. – И уже сказал это. Но для меня важно, чтобы моя жена оставалась ей. Не хочу видеть тебя во врачебном халате дома. Даже в постели. Я вообще не по ролевым играм.

– Ты сейчас серьезно перевел разговор на секс? – застывает Кэтрин с кусочком пиццы в руке.

– Думал, это лучше всего объяснит.

– Ладно, – хмурится она. – Ты понимаешь, насколько это рискованно?

– Да, и готов принять этот риск. Я хочу выздороветь, чтобы у нас с тобой было будущее. Как видишь, безопасно не получается. И пока есть шанс, что новая стратегия Жасмин сработает, я скорее готов сыграть в лотерею, чем поддерживать опухоль без изменений.

Взгляд Кэтрин смягчается, и в нем появляется еле заметное чувство вины. Нет, она все-таки что-то сделала. Вот только что?

– Просто представь нашу жизнь без моего рака, – продолжает Том. – Мы начнем высыпаться. Я буду больше успевать, меньше уставать. Подкачаюсь и начну носить тебя на руках, как должен это делать. Смогу познакомить тебя с братьями и не объяснять, как именно начались наши отношения.

– Кстати, об этом… – неловко улыбается Кэтрин. – Пока тебя не было, кое-что произошло.

Домофон у двери оживляется, выдавая непривычную трель. Том напрягается: это еще что за новости?

– Мы кого-то ждем? – спрашивает он, поднимаясь. – Или мне просто послать их к черту?

– Тебе стоит открыть дверь, – отводит взгляд Кэтрин.

Том подходит к трубке и напряженно слушает очередной звонок. Нет, она не могла. Только не сейчас.

– Кто там, Кейт? – произносит он севшим голосом.

– Гэри Барнс, – отвечает она.

– Лучше бы ты разбила телевизор.

Не дожидаясь голоса в трубке, Том открывает дверь. Вот во что вылился ее гнев: она решила позвонить брату. Ладно бы своему, но нет – его брату.

– А что ты ему сказала? – быстро возвращается к стойке он.

– Что я твоя жена, – Кэтрин упорно разглядывает пиццу, – и что вам нужно поговорить.

– Это все?

– Да. Про рак ты скажешь ему сам.

– Нет, не буду, – мотает головой Том. – Я же объяснял: это мое дело.

– Наше, – вскидывается она. – Мы женаты, помнишь? Теперь все – наше дело. И тебе нужен брат.

– Если все наше, давай по утрам блевать вместе.

– Отомстишь мне, когда решим завести детей, – корчит рожу Кэтрин, – если решим.

– Что значит «если»?

– Не знаю, вдруг ты после этого захочешь со мной развестись.

– Никогда! – На секунду Том теряет способность говорить: одна только мысль становится комом в горле. – Слышишь? Никогда не произноси это слово. Оно запрещено в нашем доме.

– Какое?

– Развод, – игнорирует он стук в дверь. – Мы можем поссориться, не понять друг друга, наворотить дел и даже… я не знаю, подраться, если ты решишь отпиздить меня тапком. Но мы не разведемся. Не для того женились. Это понятно?

– Да, – вдруг улыбается Кэтрин. – Тебя брат ждет.

– Господи Иисусе, нормальная же была пятница.

Том распахивает дверь, и весь проход занимает собой широкоплечий Гэри, одетый в спортивные штаны и футболку. Сбоку от него мелькает рыжая макушка – его бывшая ассистентка и новая девушка Пайпер, видимо, боится оставаться дома одна.

– Помнишь, ты говорил, чтобы мы заходили в гости выпить пива? – невинно интересуется Гэри.

– Это было три месяца назад.

– Ага. Мы как раз вспомнили, решили заехать, – приподнимает он упаковку с пивом. – Привет, получается.

– Актер из тебя паршивый. – Том делает пару шагов назад, пропуская их обоих внутрь. – Привет, Малая.

– Думал, ты меня больше не увидишь? – сияет Пайпер. – А вот сюрприз.

– Привет и тебе, – застывает Гэри посреди коридора, разглядывая Кэтрин. – Тыковка?

– Я в курсе, что вы уже общались, – закатывает глаза Том, – так что вот, знакомься. Моя жена, Кэтрин Гибсон.

Та густо краснеет и аккуратно сползает со стула.

– Может, пройдем внутрь? – неловко предлагает она.

– Ага, – кивает Гэри. – Кэтрин, это Пайпер, моя девушка.

– Очень приятно, – пищит та и семенит вслед за Гэри.

С каждой секундой атмосфера становится более абсурдной: если Кэтрин хотела, чтобы все произошло серьезно и по-взрослому, она выбрала не того брата. Сейчас Гэри спокойно усаживается на диван перед телевизором, а Пайпер стоит рядом с ним, с интересом оглядывая гостиную.

Ладно, Кэтрин выбрала единственного из его братьев, кого Том хотел бы видеть в такой ситуации. Если уж кому-то и рассказывать, то Гэри, самому надежному хранителю чужих секретов. Если предупредить, что Леон и Джек не должны знать о его раке, так и будет. Даже если сам Гэри останется недоволен этим решением.

– Так что, по пиву? – окликает тот и поворачивается к Пайпер: – Маленькая, падай рядом.

– Ого, это все телевизор? – раскрывает рот та. – Как будто в кинотеатре.

– Не, ты не поняла. У Тыковки тут пещера Бэтмена.

– Какое точное сравнение. – Кэтрин вырастает рядом с ними и протягивает всем бутылки. – Я до сих пор не выучила все, что здесь установлено. Иногда кажется, будто квартира умнее меня.

Она подталкивает Тома сесть на свое обычное место и опускается рядом.

– Гэри и Пайпер, – радушно улыбается она. – Я много о вас слышала. Вы ведь оба работаете вместе с Томом?

– Я больше не работаю в «Феллоу Хэнд», – отвечает Пайпер. – Сегодня был последний день.

– Пайпер уходит в игровую компанию, – добавляет Гэри. – Будет делать… игры. Компьютерные.

– Это ведь очень интересно, – оживляется Кэтрин.

– А еще знаете, что интересно? – не выдерживает Гэри. – Как это мой братец, который в жизни своей ни за одной юбкой не волочился, взял и втихаря женился?

Кэтрин незаметно берет его за руку, но Том перехватывает второй, переплетая их пальцы, и обнимает Кэтрин за плечи.

– Просто представь, – начинает он, – приезжаем мы в Вегас. Так, на выходные, спустить лишние деньги.

– Откуда у тебя деньги? – искренне удивляется Гэри.

Том опускает руку и щипает за бок засмеявшуюся Кэтрин. Пайпер тоже не скрывает улыбку – что за задницы они все!

– Это были деньги Кэтрин.

– Тогда вопросов нет. Продолжай.

– А там знаешь, что было? Церковь. Ну, мы зашли, как-то туда-сюда, нас о чем-то спросили, мы согласились – бац! – и жирный Элвис объявляет, что мы женаты. А потом нам еще бумажки прислали.

– Так и было? – поворачивается тот к Кэтрин.

– Слово в слово.

По лицу Гэри невозможно понять, что он думает. С такими нахмуренными бровями он способен и загоготать, и втащить. Том неловко поеживается: теперь еще нужно объяснить, что это секрет.

– Видишь, какая херня, Тыковка… – Гэри опирается локтями на свои колени. – То, что женился, – это дело хорошее. На прошлых выходных я узнал, что Джек теперь встречается с Фло, поэтому, наверное, уже ничему не удивлюсь. Даже если Леон заведет лошадь или ба к сайентологам подастся. Я только понять не могу, как вышло, что никто из нас не в курсе? Что тут такого секретного?

– Я вообще-то говорил Джеку и Леону, – тянет он, не в силах прогнать неприятные воспоминания, – как на духу выложил, что женился в Вегасе.

– А они что?

– Гоготали так, что слезы брызгали. Все считают, что я не могу иметь отношений.

Джек еще выдал фразу вроде «на машинах нельзя жениться». Его братья, видимо, поставили на нем крест и решили, что он и не мужик вовсе. Желание разговаривать с ними по душам после этого пропало напрочь. Пусть идут на хуй, не заслужили знать ничего о его жизни.

– Они нормальные? – поднимает брови Пайпер.

– Не, они манчестерские дебилы, – недовольно морщится Гэри. – Ладно, с этим ясно. Кэтрин, да? Ты мне поэтому позвонила?

– Я… Не совсем. – Та в панике поворачивается к Тому: – Я просто… Том, тебе нужно им сказать.

– Не стоит, – из последних сил спорит он. – Давайте пива попьем.

– Том… – в ее глазах снова видно боль.

Кэтрин уверена, будто один он не справится. Беда в том, что как бы он ни пытался доказать обратное, она права. Том все хуже вывозит это дерьмо.

Опухоль не уменьшается, из побочек от лечения ушла только кровь из носа – хотя это удобно, – а с каждым днем растет усталость от всего происходящего с ним. И Том все еще не готов выливать эмоции на Кэтрин: ей достаточно того, что иногда из-за болезни он становится мрачным говном, которое только и может, что ныть и ворчать.

– Пожалуйста, – выдыхает Кэтрин.

– Минутку, – вмешивается Гэри рыком. – Кэтрин, если Тыковка чего-то не хочет говорить, он не обязан. Такое у нас правило, окей?

– Подожди, – устало прикрывает глаза Том. – Кейт права. Мне просто нужно время, я сейчас соберусь и скажу.

– Хочешь, пойдем покурим, – предлагает Гэри.

– Я бросил. И пить тоже. А еще мне нельзя острое, заниматься спортом и кучу всего.

Слова начинают выплевываться сами собой, хер остановишь. К счастью, Гэри, Пайпер и Кэтрин его не перебивают.

– В общем, я ни о чем вам не рассказывал, ни об отношениях, ни о свадьбе, потому что хуй знает, как объяснить так, чтобы не ляпнуть лишнего. Братишка, еще раз познакомься, это Кэтрин, и когда мы встретились, она была моим онкологом.

– Чего?

– У меня рак, Гэри. Крупноклеточный рак легких.

– Ебано-наблевано, – выдыхает тот и закрывает рот рукой.

Эти слова отлично выражают все, что сам Том чувствует по поводу ситуации. Наверное, точнее было бы сложно придумать.

Пайпер в ужасе вжимается в спинку дивана, инстинктивно тянется к Гэри. Комната застывает, как в кино, когда бомба уже упала, но взрыв еще не начался и клубы дыма и огня словно ждут чьей-то команды.

– Третья стадия, – спокойно проговаривает Том. – Пока поддается лечению.

– Давно? – спрашивает Гэри.

– Три месяца. Помнишь, мы в апреле собирались на футбол? На дерби?

– Такое хер забудешь.

– На тот момент я уже знал. Хотел вам сказать, но когда Леон начал свой движ с «Дженерал Моторс», понял, что это никому не нужно. И еще что справлюсь пока сам.

– В смысле «никому не нужно»? – вскидывается Гэри. – Ты бы хоть намекнул как-то. Три месяца, что за… Какие прогнозы?

– Их никто не дает. Но, как понимаю, еще есть шанс на ремиссию.

– Это что значит?

– Что опухоль уйдет. Никто не гарантирует, что она не вернется, но угроза жизни будет намного ниже.

– А, ну понял. Три месяца, значит.

Гэри удивительно быстро берет себя в руки, чего не скажешь о Пайпер: ее даже потряхивает от эмоций.

– Пайпер, не реви, я все еще жив, – улыбается Том.

– Чего это «Пайпер, не реви», – мотает головой Гэри. – Я сам еле держусь, с такими новостями.

– Спрашивай, – предлагает он. – Когда знаешь, что происходит, уже не так страшно.

Кэтрин сильнее сжимает его руку, и это придает сил. Она на самом деле молодец, что позвонила Гэри. И что позволила Тому самостоятельно все объяснить. Он поворачивается и целует жену в висок, понимая: сейчас она, не привыкшая к проявлениям любви на публике, заливается краской.

– Ты вообще лечишься?

– Конечно, – смеется Том. – А как ты себе это представлял? Типа, я хожу такой три месяца с опухолью в груди и жду, что она сама пройдет?

– Хер тебя пойми. Как по тебе скажешь, что ты лечишься? На работу ходишь, волосы на месте.

– Повезло, да? – проводит ладонью по голове он. – Я начал отращивать, чтобы каждый день понимать, какой я везунчик.

– У раковых волос нет, – упрямо повторяет Гэри.

– Они только от химиотерапии выпадают, – поясняет Том. – У меня таргетная. Это такие таблетки, глотаешь их… Кейт, как они там работают?

– Поражают раковые клетки с определенным типом мутации, – тут же добавляет она.

– В общем, они точные. Химиотерапия по всему организму херачит, и мне ее нельзя.

– Почему? – гнусавит Пайпер.

– Однажды мы в Манчестере угнали тачку, которую не стоило угонять, – вспоминает Том. – А после этого мне в подворотне прилетело ножом в бок. С тех пор у меня нет селезенки. И если ко мне применить химиотерапию, иммунитет не справится, и лечение убьет быстрее, чем рак.

Кэтрин вздрагивает, приходится успокаивающе погладить по плечу. Нет у нее травмы, как же.

– А что врач говорит?

– Нужно бороться. На этом вся раковая херня держится. У нас что-то вроде войны: ты и врач боретесь с твоим раком. И вопрос времени и лекарств, кто победит.

Бросив быстрый взгляд на Пайпер, Гэри поджимает губы и качает головой. Даже если у него есть другие вопросы, доводить Малую до окончательной истерики не хочется никому – у нее и так уже слезы катятся по щекам. Хотя Пайпер все время ревет, это ей как в магазин сходить.

– Мне кажется, у нас закончилось пиво, – вмешивается Кэтрин, хотя к бутылкам едва притронулись. – Пайпер, давай прогуляемся и купим еще?

– Да тут же… – начинает та, но быстро соображает, что к чему. – Да. Пойдем.

Не проходит и минуты, как Кэтрин практически выпихивает Пайпер из квартиры и захлопывает дверь. Том провожает их глазами: его чуткая жена снова все поняла с полувзгляда. Как у нее это получается?

– Брат, – произносит он, не отрывая взгляда от двери, – я не хочу, чтобы остальные знали.

– От меня не узнают, – спокойно отвечает Гэри.

Том поворачивается: тот так и сидит, опершись локтями о колени и уставившись в одну точку.

– Мне еще нужно самому пережить эту новость. Рак… Это же пиздец опасно.

– Не опаснее перестрелки в Левеншульме, – пытается шутить Том. – Мы тогда еле ноги унесли.

– У тебя у самого какой настрой?

– Выжить. Я сейчас на рискованное лечение пошел, надеюсь, что сработает.

– Это я понял. Но как ты себя чувствуешь?

– Если честно, отвратительно.

Простой вопрос ломает плотину внутри, и силы наконец покидают его: Том роняет голову в собственные руки.

– Я женился, едва начал жить и только что придумал кое-что очень крутое, брат, – едва не ревет он. – Я пиздец как хочу пережить это дерьмо. Создать что-то настоящее. Завести детей. Быть, сука, просто счастливым.

– Значит, будешь, – звучит совсем рядом спокойный голос.

Подняв голову, Том натыкается на теплый и заботливый взгляд Гэри.

– Будешь ты еще и живым, и счастливым, – повторяет тот. – Скажи, чем я могу тебе помочь?

Глава 39. Зануда

Нью-Йорк, октябрь 2018

Кэтрин выбирается из стационара, когда за окнами уже становится темно. Ничего, так бывает, просто сложный день. А еще она сама себе оставила гору работы, из-за которой придется приехать в субботу – и хорошо, если всего на полдня.

Впрочем, сейчас рано темнеет, может, не так уж и поздно… Бросив взгляд на часы в холле, Кэтрин опускает руку к карману: пусто. Кажется, телефон остался в кабинете. Черт, уже девять… Том, наверное, совсем ее потерял.

– Привет, Саванна, – тут же слышится его голос из коридора, – как твой день?

– Тыковка! – радостно отвечает обычно суровая Саванна. – Жаловаться не на что. А ты что тут делаешь, вроде не среда?

– Жену вот потерял. Ты не видела?

– Я здесь, – подает голос Кэтрин, ускоряя шаг. – Все в порядке.

Она сворачивает за угол, натыкаясь на удивительную для клиники картину: самая жесткая и опытная медсестра Саванна Рой, от которой так и веет вайбами черной мамочки, сияет, поворачиваясь к ней. Кэтрин не уверена даже, что когда-нибудь ее такой видела.

А вот Том рядом корчит недовольную мину и закатывает глаза.

– Доктор Гибсон, – кивает Саванна. – Вы уже закончили?

– Да, сейчас поеду домой. Ты же сегодня в ночь? Сможешь обратить особое внимание на Салливана?

– Хорошо, – податливо соглашается та.

Саванна протягивает Тому кулак, и они стукаются ими. А вот это сейчас вообще откуда? Господи, этот безумный гений, который превращает любого, кого встретит, в своего друга, – ее муж. Как только они остаются одни, Том быстро преодолевает расстояние между ними.

– Ну и зачем вам телефон, доктор Гибсон? – с иронией в голосе спрашивает он. – Чтобы не отвечать на мои сообщения?

– Не драматизируй, – улыбается Кэтрин. – Один раз забыла его в кабинете.

– Я чуть с ума не сошел, полчаса на парковке проторчал. Поднялся, потому что боялся, не случилось ли с тобой что-нибудь.

– Пойдем, я соберу вещи, – кивает она в сторону своего кабинета. – И что такого со мной может случиться?

– Масса вариантов, – мрачно отвечает Том. – На тебя может напасть сумасшедший пациент.

– Мы не в том отделении, здесь самый сумасшедший – это ты.

– Не вижу ничего плохого в том, чтобы беспокоиться о своей жене. Тем более что сейчас поздно.

– Ладно, – со вздохом соглашается Кэтрин. – Ты можешь обо мне беспокоиться.

– Боже, королевское дозволение, – смеется Том. – Как же я жил без него?

Кэтрин заводит его в кабинет и прикрывает за собой дверь. Через секунду ее нижняя губа оказывается зажата между его зубов, и поцелуй выходит голодным и отчаянным. Вот теперь она и правда понимает, что Том волновался: его руки смыкаются за ее спиной, и между ними не остается ни дюйма пространства.

– Никогда так не делай, – он на секунду отрывается от ее губ, чтобы прошептать, – я так и умереть могу.

– Не можешь, – спорит она. – Тебе нельзя умирать.

– Тогда не бросай больше свой телефон.

Еще один агрессивный поцелуй разжигает внутри то, что не уместно в кабинете врача, даже если, судя по ласкам, которые опускаются ниже, Том совершенно не против.

– Дай мне собраться, – просит Кэтрин, с трудом отрываясь от его губ, – две минуты. Поедем домой и…

– Давай здесь, – хитро улыбается он.

– Хочешь, чтобы меня уволили?

– Я не против. Потяну нас обоих.

Кэтрин не удерживается от того, чтобы закатить глаза, и выбирается из крепких объятий. Потянет он, как же.

Последние три месяца у них прошли под знаменем борьбы против ненужных трат, и Кэтрин только начала выигрывать войну. В этом месяце Том ни разу не давал свою карту Майе, чтобы та купила очередные детали для их разработки, и если они дотянут так до тридцатого числа, можно будет открыть бутылку вина.

Наскоро собрав вещи, Кэтрин поворачивается к Тому и натыкается на обиженный взгляд.

– Давай хотя бы что-нибудь простое, – складывает он брови домиком. – Садись в свое кресло, а я заберусь под стол.

– Томас Кристофер Гибсон, – строго произносит она, – мы едем трахаться домой.

– Ну пожалуйста.

– Нет. Не на моем рабочем месте.

– Я бы уложил тебя вот здесь на стол и отшлепал за то, что забыла про телефон.

– Дома отшлепаешь сколько захочешь. Можешь даже не рукой, – вспыхивает от воспоминаний Кэтрин. – И вообще, что на тебя нашло?

На прошлой неделе Том открыл в ней еще одну грань того, что Кэтрин, оказывается, нравится: немного боли. Не столько, чтобы чувствовать себя мазохисткой, но достаточно, чтобы засомневаться в собственной… Как Том это назвал? Ванильности.

И теперь ей, кажется, хочется повторить.

– Хочу свою жену. Действительно, чего это я, – корчит рожу Том.

Кэтрин подпрыгивает от стука в дверь. Черт, черт, черт, хоть бы стоящий там не слышал их разговора. Она даже сама идет, чтобы открыть.

– Мне показалось, из твоего кабинета звучал голос мистера Гибсона, – мягко произносит Жасмин.

По задорному блеску очков становится понятно: она слышала. Наверное, даже больше, чем последнюю пару фраз.

– Добрый вечер, доктор Райт, – тут же натягивает маску благопристойности Том. – Как ваши дела?

– В порядке, спасибо, – хитро улыбается та. – Кэтрин, тебе не кажется, что уже поздно для рабочего времени?

– Да-да, конечно, – вспыхивает она, – я как раз вот… собиралась. И Том меня… забирал.

– Отлично. Мистер Гибсон, а не могли бы вы завтра ко мне заглянуть? Пришли результаты МРТ, и не хотелось бы ждать среды.

– Скажите во сколько, и я буду, – коротко отвечает Том.

– В час, как обычно. Всего доброго, мистер Гибсон. Кэтрин.

Она исчезает за поворотом, и ничего не остается, кроме как закрыть дверь и опереться на нее. Жасмин слышала… Это катастрофа.

– Как думаешь, она все успела подслушать? – в панике спрашивает Кэтрин.

– Как думаешь, это очень плохо, что мы не ждем среды? – одновременно с ней произносит Том.

Когда до нее доходит смысл его вопроса, голова прочищается моментально. Жасмин переназначила встречу – это и правда подозрительно.

– Не знаю, – шепотом отвечает Кэтрин.

С тех пор как они определили, что роль жены важнее роли врача, Том нечасто делился ходом лечения. У них была всего пара крупных разговоров: один раз о том, что после добавления иммунотерапии он чувствует себя немного лучше, а второй – о том, что на снимке видна прогрессия опухоли.

Они договорились не нервничать лишний раз: от иммунотерапии может быть ложная прогрессия, ее просто нужно отслеживать чуть чаще. Кэтрин еще пару вечеров возвращалась к этому вопросу, но только чтобы успокоить Тома – свои переживания она с тех пор держит при себе.

– Это точно херово, – морщится он. – Может, прогрессия настоящая?

– Она у тебя в прошлый раз была очень небольшой, так быстро катастрофа не случилась бы, – берет себя в руки Кэтрин. – А если бы там правда было что-то серьезное, Жасмин не откладывала бы на завтра. Она позвонила бы тебе еще днем.

– Думаешь? – с надеждой переспрашивает Том.

– Уверена, – натягивает улыбку она, – почти на сто процентов.

– Ладно. Тогда давай уже поедем домой? Твоя начальница мне весь настрой сбила, не хочу здесь оставаться.

Они в тишине выбираются на парковку – от напряжения слишком неуютно, но у Кэтрин не получается придумать, как перевести тему. Мрачные мысли Тома становятся почти материальными, еще немного – и их можно будет потрогать.

– Хочешь, давай проговорим вместе все сценарии? – предлагает она, когда Том заводит машину. – Это может уменьшить тревожность.

– Нет, мне нравится вариант, что там все на самом деле хорошо, – безжизненно отвечает он. – И я приду, Жасмин скажет, что опухоль наконец начала уменьшаться, и нам останется всего пару месяцев, чтобы она совсем сошла на нет.

– Ты ведь завтра будешь думать об этом весь день, – спорит Кэтрин. – И еще сегодня вечером.

– Родная, я думаю об этом уже полгода. От мыслей не умирают.

– Не хочу, чтобы тревога портила тебе отдых. Ты из-за нее плохо спишь.

– Ладно, давай хотя бы сменим тему, – мотает головой Том. – Тебе Пайпер не писала? Гэри сделал ей предложение.

– А у вас в Манчестере с этим не тянут, да? Они всего несколько месяцев вместе.

– Полгода. А когда он три года жил с Флоренс, то с предложением не торопился, – замечает Том.

– Ждал, когда расстанутся, чтобы отпустить Флоренс к Джеку, – не удерживается Кэтрин.

У этого манчестерского братства все очень запутанно: галеристка Флоренс встречалась с Гэри, а потом они расстались из-за Пайпер, которая тогда была ассистентом Гэри. Не прошло и полугода, как Джек, который все три года ненавидел Флоренс, начал с ней встречаться.

Том говорит, что эти две пары даже не пересекаются вчетвером: Пайпер и Флоренс на дух не переносят друг друга. Вроде как, пока Гэри еще был в предыдущих отношениях, у них случилась какая-то ссора. Звучит логично.

С офисом «Феллоу Хэнд» дорамы уже не кажутся такими нереалистичными.

– Не знаю, может, у Пайпер был мощный аргумент, – задумывается Кэтрин.

– Это какой? – нахмурившись, поворачивается Том.

В ответ Кэтрин показывает на свой живот. Гэри и Пайпер на самом деле выглядят как пара, у которой могут появиться незапланированные дети. Тогда он, с его принципами, вряд ли выбрал бы какой-то другой способ решения вопроса.

– Думаешь, Пайпер беременна?

– Мне кажется, это возможно.

– Нет, она очень молода для такого, – мотает головой Том. – И потом, у нее только началась карьера.

– Это могло оказаться сюрпризом для них обоих.

– Бред. Вот ты могла бы внезапно забеременеть?

– Я – нет. Но мы с Пайпер очень разные люди. Представляешь, чтобы я хоть раз в жизни пропустила визит к гинекологу и свою инъекцию?

– Это как если бы снег летом пошел.

– А вот Пайпер я вполне могу представить в такой ситуации.

– Хм, так-то да, – задумчиво соглашается Том. – Жесть, я об этом даже не подумал. Нужно будет спросить у Гэри. Кстати, в воскресенье они хотели заехать, ты как?

– В воскресенье гонка, можем встретиться после нее.

– Точно. А что у нас, Мексика?

– Остин, Техас, – поправляет Кэтрин. – Мексика через неделю.

– Ты выучила расписание Гран-при? С ума сойти.

Если бы Том знал, что Кэтрин приготовила ему сюрприз и заказала поло и кепки «Феррари», наверное, удивился бы еще больше. Но эту новость она оставляет до воскресенья. Даже странно, что футболка «Манчестер-Сити» у него есть, а ничего с «Феррари» в квартире нет и близко.

– Если я увижу пятую подряд победу Гамильтона, я сам сдамся своему раку, – продолжает Том. – Его рожа достала меня до тошноты, ему даже в болид садиться не нужно, может пешком прогуляться за своим очередным кубком.

– В этот раз Феттель должен взять Гран-при, – успокаивает его Кэтрин. – Мне кажется, это будет справедливо.

– Ты не понимаешь. Который год уже длится эта проклятая доминация «Мерседеса»? Мне начинает казаться, что это никогда не закончится.

– «Мерседеса» или Гамильтона? – смеется она. – Что-то я не вижу, чтобы ты злился на Валттери Боттаса. И не вижу его с кубками.

– Как я могу злиться на Боттаса, если ты за него болеешь? – искренне недоумевает Том. – Ну уж нет, раз мы договорились, что он заслужил твои переживания, то будем делать это вместе.

– Я еще немного переживаю за Шарля Леклера.

– Не начинай, – смеется он. – Он просто красивый, вот и все. Тебе нельзя за него болеть.

– Это почему?

– Я буду ревновать. Себ, Кими и Валттери не в твоем вкусе, тут я могу быть спокоен. Но этот смазливый мальчишка – не-а. Только через мой труп.

– В следующем году он будет гонять за «Феррари».

– Не смеши меня, он там ненадолго[18]. Сомневаюсь, что сможет полноценно заменить Кими – тот настоящая звезда. От него несет старыми добрыми гонками. А Леклер слишком слаб.

– А мне кажется, у него большое будущее.

На колено Кэтрин ложится рука Тома, сминая кожу требовательными пальцами. По ногам бегут мурашки – за их время вместе она успела выучить, чем ей грозит такое движение. Предвкушение отдает сладостью на губах – даже хочется облизнуть.

– Заставляешь меня злиться? – в тоне Тома сквозит металл. – Ты специально это делаешь?

– Я не виновата, что ты такой ревнивец. Кстати, ты хотя бы перестал ревновать к Патрику после Германии?

– При чем здесь он?

– Помнится, при звуке его имени у тебя глаза кровью наливались…

Пальцы сжимаются, посылая еще одну порцию мурашек. Кэтрин исподтишка косится в сторону Тома:

– Убери руку на рычаг переключения передач.

– Справлюсь одной.

– Я беспокоюсь не о тебе. Боюсь, что «Индиго» будет ревновать.

Через пару секунд Том убирает руку. Кэтрин едва не вздыхает от разочарования: ей нравилось чувствовать опасность, а теперь пространство между ними кажется слишком большим и отвратительно целомудренным.

В какой момент это произошло? Кэтрин ведь считала секс переоцененной вещью, а теперь сама еле терпит до дома. Когда Том Гибсон заходил в ее кабинет со своей фирменной улыбкой, она и не представляла, к чему это приведет.

К тому, что, если он не ускорит свою драгоценную машину, Кэтрин сама потянется к его ширинке.

– Кстати, у нас новый врач, – она знает, что дразнится, но не может остановиться, – он даже сделал мне комплимент.

Вообще-то этому врачу пятьдесят, и он перешел из соседней клиники, а комплимент касался исключительно состояния истории болезни одного из пациентов… Но сейчас необязательно это уточнять.

– Так-так, – слышится хриплый смех, – осторожнее, доктор Гибсон, а то до дома мы не доберемся.

– Всего лишь делюсь новостями с работы, – невинно отвечает Кэтрин.

Они наконец заезжают в свой район и почему-то сворачивают к гаражу.

– Разве мы не едем домой?

– Гараж ближе.

Сердце начинает биться быстрее: там тот самый запах, который заставляет ее терять голову. Тяжелый, сексуальный, принадлежащий единственному мужчине в ее жизни. Каждый раз, когда они занимаются сексом в гараже, Кэтрин боится упасть в обморок.

«Индиго» резко тормозит перед металлической дверью, и Том выпрыгивает на землю с такой скоростью, что Кэтрин тоже не задерживается внутри. Им обоим сейчас нужно только одно: скорее оказаться в руках друг друга.

– Иди сюда, – хватает он ее за локоть. – Что за бес в тебя вселился?

Карие глаза Тома сейчас кажутся совсем черными, радужка сливается со зрачком… Или наоборот?

– Ничего особенного ведь не произошло, – поднимает голову Кэтрин, – просто обычные разговоры…

– Вот как, – его лицо прорезает совершенно другая улыбка.

Теперь Кэтрин действительно нарвалась: Том понял и принял правила игры.

– Ты хочешь наказания, да? – наклоняет голову он, опуская взгляд на ее губы. – Моя несносная жена напрашивается, чтобы я ее отшлепал.

– Даже в мыслях не было.

Дверь гаража захлопывается за ними с жутким грохотом, но Кэтрин уже все равно: на нее обрушиваются голодные губы, Том стягивает с ее плеч пиджак и отшвыривает его в сторону. Когда она тянется к его джинсам, получает шлепок по пальцам.

– Я не разрешал, – отрывается Том от нее и перехватывает за шею. – Сегодня ты не будешь трогать меня без разрешения.

– Мне… нужно, – хрипит она.

– Нет, маленькая ты засранка. Телефон. Леклер. Патрик. Какой-то левый мужик на работе. Бинго того, что заставляет меня беситься, собрано. Ты же не думала, что сможешь выйти сухой из воды?

– И какое наказание меня ждет?

– Увидишь.

Он заставляет ее сделать несколько шагов назад, но как только Кэтрин упирается в его стол с чертежами, тут же выпускает ее и разворачивает лицом к стене.

– Если что-то пойдет не так, ты стучишь по столу, поняла?

– Что может…

– Поняла?

– Да, – выходит бездыханным хрипом.

Том накрывает ее рот ладонью и прижимает ближе к себе, так, что голова сама откидывается назад.

– Я хочу, чтобы ты помнила всегда, каждую секунду своего существования: ты – моя жена, – жестко говорит он ей на ухо. – Ни один мужчина, даже если ему сто и он живет на другом континенте, не смеет думать о тебе.

По телу прокатывается тягучая волна желания: каждый раз, когда он так говорит, звучит сексуальнее, чем все, что Кэтрин когда-либо слышала. Ее саму возбуждает его ревность. И сейчас его рука перемещается вниз, к шее, и приходится прикусить губу, чтобы не застонать.

Это их общее безумие. Кэтрин не видит глаз Тома, но знает: он тонет в ощущениях вместе с ней. Выпустив всего лишь на мгновение, он стягивает с нее блузку и прихватывает зубами кожу на шее сзади, шумно вдыхая: явно с трудом сдерживается. Следующими на пол летят брюки.

– Повтори. Я должен знать, что ты поняла.

– Я – твоя жена. – Голос покидает ее. – Ни один мужчина, кроме тебя, не смеет…

Договорить не получается: Том звонко опускает ладонь на ее задницу. Это даже не столько больно – просто возбужденное тело реагирует на все слишком ярко, – сколько приятно. У Кэтрин перехватывает дыхание: это единственный в мире человек, который заставляет ее чувствовать столько всего одновременно… И никто другой не смог бы сделать то же самое.

Тому не стоит переживать и нервничать: Кэтрин в любом случае не представляет, как в мире может существовать хоть один мужчина, который мог бы с ним сравниться. Это просто невозможно.

– Продолжай.

– Не смеет думать обо мне.

– Почему?

– Я принадлежу тебе, – выдыхает Кэтрин и бессильно опускает голову.

Еще один шлепок посылает по всему телу искры, и сдерживаться становится невозможно. Слышится шелест – кажется, Том достает ремень из джинсов. Фантазия в ту же секунду рисует перед глазами настолько яркие картинки, что сложно понять, Кэтрин от них больше пугается или желает, чтобы они стали реальностью.

– Мне кажется, иногда ты об этом забываешь, – строго произносит Том. – Приходится напоминать.

Кожа ремня тут же обтягивает шею, но это сопровождается поцелуями, которыми Том покрывает плечи Кэтрин. Ощущения сбиты с толку, и в голове панически кричат остатки здравого смысла, но их вскоре затыкает возбуждение. Ремень кажется ошейником, которым ее помечают. Ощущать собственную принадлежность кому-то, словно ты вещь, должно быть унизительным, но… Это включает в ней совершенно другую Кэтрин.

Томас Кристофер Гибсон определяет ее судьбу, пока ей самой запрещено даже двигаться. Передавая право на это человеку, в котором она не сомневается, Кэтрин впервые чувствует себя настолько легкой.

Пальцы скользят по ее телу, удовольствие сопровождается болью, каждая клетка кожи горит от прикосновений рук Тома, его губ, зубов, одежды, ремня…

– Сегодня ты вела себя плохо, – плывет в голове его голос. – Очень, очень плохо, Кейт.

– Да, – отвечает она, принимая свою судьбу, – ты прав.

Ремень, еще секунду назад использовавшийся для ласки, хлестко опускается на ее бедра, заставляя вздрогнуть. Кэтрин полной грудью вдыхает пропитанный запахом металла воздух, с трудом замечая собственное головокружение. Том вынуждает ее опуститься на стол локтями, и эта опора – единственное, что не дает окончательно рухнуть вниз.

Хотя она предпочла бы видеть его лицо, замечать, как в глубине глаз клубится темным, порочным дымом возбуждение – ведь не одной ей нравится… Еще один удар ремнем, и Кэтрин наконец не может сдержать стон. Это плохо, что ей хочется еще больше боли?

Желание исполняется. После по широко расставленным ногам нежно пробегаются пальцы Тома. Это не может быть плохо: каждое его движение приносит столько удовольствия, что концепт добра и зла не нужен, чтобы оправдывать собственные желания. Сейчас в голове Кэтрин остались только они, больше похожие на требования.

– С другой стороны, – издалека говорит Том, – ты признала свою вину, и это смягчает ситуацию…

Чувствуя между ног его язык, Кэтрин машинально выгибается в ответ на ласку и издает протяжный, умоляющий стон. Так больше невозможно: ей не просто хочется ощутить внутри его член, это необходимо, чтобы продолжать дышать и существовать. Больше ничего в мире не имеет значения, кроме Тома и того, что он с ней делает.

Он двигается быстро, точно, так, как ей нравится, каждый раз вынуждая просить не останавливаться, но Кэтрин уже не разбирает собственных слов. Глухой стук падающего на пол ремня – и обе его руки обхватывают ее бедра, сжимая с такой силой, что снова становится больно… И это лучшее, что он мог придумать.

Когда Том отстраняется, она едва не умирает от разочарования. Почему сейчас? Почему он настолько жесток, что останавливается всего за пару секунд до…

– Ч-ш-ш, – слышится его успокаивающий голос. – Сейчас.

Звук молнии джинсов, шелест ткани, и через несколько бесконечных мгновений Том оказывается внутри. Сегодня Кэтрин не до осторожности: она подается навстречу, сходя с ума от ощущения заполненности, пока мысли в голове превращаются в огромные ватные облака. Они проплывают мимо, а здесь, окруженные дурацкими железками и пьянящим воздухом, остаются Том и Кэтрин, которым даже не нужно больше говорить.

Он прижимает ее к себе, покрывая поцелуями плечи и шею, пока руки предательски дрожат, больше не способные держать ее на весу. Кэтрин откидывается назад, пытается прикоснуться к нему, но Том останавливает ее ладонь.

– Я не разрешал… прикасаться, – хрипит он.

– Пожалуйста, – умоляет Кэтрин. – Мне нужно знать, что ты настоящий.

– Черт, – стонет он и впивается зубами в ее шею, – давай, Кейт. Черт, я так…

Держа ее одной рукой, вторую он опускает вниз, накрывая пальцами ее клитор. Кэтрин зарывается в кудрявые волосы, сама ускоряется, давая ему войти до конца, даже требуя этого. Том подхватывает ее темп, их стоны смешиваются в единый звук, и когда оргазм начинает собираться внизу живота пульсацией, Кэтрин окончательно теряет контроль.

Она жмурится, наслаждаясь каждым моментом и каждым движением. Это слишком хорошо, чтобы быть правдой, и к черту реальность. Кэтрин разрывается на кусочки, не слыша уже ни себя, ни Тома – и он вскоре присоединяется к ней.

Это стоило того, чтобы его дразнить, каждая брошенная фраза возвращается жесткими размашистыми движениями. Кэтрин подается вперед и снова опирается на стол. Колени дрожат, оставаться на ногах кажется невозможным, как и восстановить дыхание. Все плывет перед глазами.

– Как ты? – ласково спрашивает Том. – Все в порядке?

– Хорошо, – с трудом отвечает Кэтрин. – Но я не могу стоять.

Он одним движением смахивает со стола бумаги, которые она замечает только теперь. Они что, лежали здесь все это время? Господи, его ладонь поднимается вверх по ее телу, снова заставляя жадно хватать ртом воздух. К моменту приезда в гараж Кэтрин могла обращать внимание только на Тома и то, что он с ней делал…

Подхватив под мышками, Том усаживает ее на стол и заботливо оглядывает бедра. Когда их взгляды встречаются, в нем уже нет того бурлящего урагана ревности – он меняется на нежность.

– Уверен, что им место на полу? – кивает она на бумаги, все еще пытаясь отдышаться. – Вдруг там важное?

– Главное, чтобы тебе было комфортно, – улыбается Том, но все же скашивает глаза на пол.

Кэтрин впервые за проведенное здесь время оглядывается. Порядок, который они наводили вместе, еще кое-где заметен, но Том уже понемногу возвращает старое положение вещей. Зато место в центре расчищено, и там появился новый широкий стол. Кэтрин не помнит этого списания с его карт…

– А нет, это мне еще пригодится, – замечает Том, наклоняясь за парой больших листов. – Самое рабочее из всего.

– Что это? – Кэтрин убирает прилипшие к лицу волосы и протягивает руку к листам. – Ховер?

Так Том называет свою безумную идею поднять машины в воздух. «Немного, всего футов двадцать над землей». Звучит как что-то из фантастического фильма.

– Пока только наброски, – отдает он чертеж. – Все, что я смог за три месяца, – это разобраться в устройстве самолетного двигателя.

– Ты и правда гений, – расплывается в улыбке Кэтрин, пока смотрит двоящимся взглядом на его рисунки и пометки на полях. – Люди этому годами учатся.

– Есть немного, – скромно отвечает Том. – Но к сути я так и не приблизился. Но давай не будем об этом сейчас. Как ты себя чувствуешь?

– А в чем суть?

– Кейт…

– Расскажи, – просит она. – Люблю, когда ты говоришь о работе.

– Сразу после секса? – смеется он. – Дай мне хотя бы джинсы застегнуть.

– Сейчас я тебя послушаю, – тянется Кэтрин за поцелуем, – и попрошу добавки.

Кто бы знал, что нет ничего сексуальнее мужчины, который по-настоящему горит своим делом.

– Да? – с интересом поднимает брови он. – Тогда слушай. Суть в том, чтобы добиться стабильной высоты на очень коротком расстоянии.

В глазах Тома загораются задорные огоньки. Кэтрин вдруг понимает, что еще ни разу не любила кого-то так же сильно, как его.

Глава 40. Тыковка

Манчестер, январь 2012

Сбежав от похожей на злобного призрака миссис Гамильтон и ее приступа разговорчивости, Том сам не замечает, как добирается до гаража. К его удаче, дверь оказывается открыта – Гэри тоже не выдержал безделья. Он тоскливо слоняется из угла в угол, явно не находя себе места.

– Братишка, – обозначает себя Том, – тоже скучаешь?

– Да там сосед обещал машину пригнать, – неловко ведет плечами Гэри. – Вот думал, выйду, поработаю.

– Тебя тоже бесит, что мы сидим без дела.

– Пиздец как бесит, Тыковка, – выдыхает тот. – Нет, я в целом все понимаю – залечь на дно, не высовываться. Но мы же ничего больше не умеем.

– Ага, – бросает куртку на диван Том, – мы не умеем сидеть тихо, я в курсе. А где Джек?

– Катает по городу, ищет, нельзя ли по-тихому что-нибудь угнать.

– Леон ему голову отгрызет.

– Ага, я так же сказал. Кстати, а этот где?

– В Лондоне, – пожимает плечами Том. – Решает какие-то вопросы. Может, вернется и даст нам работу. А может, нет. Слушай, я знаешь, что подумал? Нам с тобой все равно нечем заняться. Как насчет того, чтобы я занял вон тот угол?

Гэри оборачивается вслед за его рукой и задумчиво хмурится:

– А зачем он тебе?

– Помнишь, я эту приблуду придумал, для пассажиров на заднем? Хочу попробовать ее сделать. Дома неудобно: у нас мало места, и родители Леона…

– Что, мать с тобой так и не разговаривает?

– Нет, – сердце сжимается от воспоминаний. – Она же сказала, что у нее больше нет сына.

– Ладно, Тыковка, – кивает Гэри. – Давай тогда оборудуем тебе мастерскую. Тащи в угол, что тебе надо, а я придумаю что-то вроде стены.

– Спасибо, братишка, – оживляется Том. – Я тогда стол принесу.

– Да не за что, если нужна помощь, зови. Может, твоя приблуда еще нам всем пригодится.

Хорошо бы. Том не знает, как еще перестать быть настолько бесполезным. Леон говорит, если получится придумать что-то, что люди захотят покупать, они смогут выйти из криминала и начать зарабатывать легальным путем.

А это им всем сейчас очень нужно.

Нью-Йорк, октябрь 2018

Вчерашний секс-марафон дает о себе знать: Том с трудом отдирает себя от кровати. Он даже слышит, как Кэтрин поднимается и тихо выходит в душ, шум воды, а потом – включенную мультиварку… Но силы на то, чтобы хотя бы сползти на пол и добраться до проклятых таблеток на кухне, приходится копить не меньше получаса.

– Доброе утро, – через силу улыбается он, держась за стойку. – Что у нас на завтрак?

– Креветки и рис, – безмятежно сияет Кэтрин и тянется к его щеке с поцелуем. – Как ты себя чувствуешь?

– В полном порядке. Предупреждаю: я занимаю ванную.

Как он выдержит этот день? Спросить бы у Кэтрин, насколько плохо будет выпить что-то вроде энергетика: у него еще целый вагон встреч, плюс нужно как-то сбежать на прием к Жасмин и вернуться к инвестиционному комитету. Черт, хоть бы новости были не слишком плохими – он и так еле ползает от всех этих таблеток и капельниц.

Том добирается до ванной и сразу лезет под раковину, где припрятаны другие средства. Противорвотное, противодиарейное – сегодня он не может позволить себе провести час на унитазе, и Кэтрин о них знать совсем не обязательно. Слишком сложный день впереди. Прохладный душ должен как-то прочистить голову и взбодрить: даже думать получается с трудом.

Проходят мучительные минуты, но вода наконец немного помогает. Том прислушивается к себе: нет, нормально, из него ничего не рвется. Еще один день без уже привычного дерьма по утрам. Кто бы знал, что это такая роскошь.

Единственное приятное, что всплывает в голове, – вчерашняя ночь. После первого раза они переместились домой, пока Том рассказывал Кэтрин о том, как у него продвигается с ховером. Несколько часов прошли как одно сплошное безумие: они говорили и занимались сексом, потом снова говорили… Как будто в их первый раз, только без лишней неловкости и волнения.

Кстати, вчера он ей кое-что пообещал. Было бы нечестно не выполнить. Том добирается до спальни и находит свое кольцо в шкафу. Кэтрин призналась: ей сложно воспринимать себя женой, потому что он его не носит. Удивительно, конечно, что так долго молчала.

Обручальное кольцо немного болтается на пальце, но в этом нет ничего страшного – слететь не должно.

– Готово, – демонстрирует Том руку, выходя на кухню. – Теперь я тоже меченый.

– Ты уверен? – неловко произносит Кэтрин. – Я правда не имела в виду…

– Уверен. Из всего, что тебя беспокоит, это решается за минуту.

– А что ты скажешь братьям?

– Придумаю что-нибудь. Совру.

– То есть о нашей свадьбе ты врать не готов, зато о кольце можешь?

– Это вообще разные вещи. Кейт, как думаешь, если я зальюсь энергетиком, мне будет очень плохо?

– Да, – строго отвечает она. – Давай ты просто выпьешь кофе на работе?

Просыпаться уставшим – одна из самых отвратительных вещей в его болезни. После неторопливого завтрака и таких же ленивых сборов на работу Том завозит Кэтрин в больницу и пробирается к офису сквозь пробки. Пока поднимается наверх, ему удается уговорить себя собраться. Ну или не ему, а энергетику, который он все же купил по дороге. Как минимум они отличная команда.

– Майя, – он кидает сумку на стул, – ты можешь сделать мне кофе?

– Что еще тебе сделать? – откликается та. – Сэндвич? Или… – Майя складывает ладонь трубочкой и делает пару движений у своего рта.

– Побойся бога, – строго произносит Том и поднимает руку. – Ты же девочка.

– Хуевочка, – корчит рожу та, но тут же осекается, заметив кольцо. – Ты чего… решил рассказать?

– Нет, – быстро отвечает он. – Просто… ношу вот. Как нормальный человек.

Он так и не придумал, как объяснить это братьям. Гэри и не нужно никаких объяснений, но остальным… Ладно, на месте сориентируется.

За полтора часа Том успевает только вяло просмотреть почту и вернуть на доработку несколько дизайнов. На большее его не хватает: стоит ему переключиться на что-то сложнее, мозг просто отказывается работать, ссылаясь на усталость. Черт, хоть сейчас все сворачивай и иди домой.

Стрелка доползает до времени, на которое назначена встреча, и Том надеется, что не вырубится прямо посреди нее. Нужно было сказаться простывшим, да? Это даже никого не удивило бы – в Нью-Йорке уже похолодало, так что самое время ему заболеть.

Сегодня в конференц-зале собираются только братья: каждое собрание акционеров больше похоже на просмотр футбола. Разве что разодеваются все как на парад, директора же. Деловые, как еноты с тазиками. Том понимает: ему пора в отпуск.

– Итак, начнем, – сурово произносит Леон, как только за опоздавшим Гэри закрывается дверь. – Перед вами прогнозы аналитиков по финансовому итогу года. Давайте в первую очередь обсудим доходную часть. План продаж, который мы поставили себе на год…

– Там будут учтены потери из-за брака партии? – перебивает Гэри.

Том быстро оценивает ситуацию: сегодня его не хватит на очередной скандал на тему завода. Он примирительно поднимает руки, надеясь, что сможет остановить снежный ком ругани.

– Пожалуйста, давайте сегодня без этого, – просит он. – У нас две отдельные встречи по заводу. В месяц! Будем сраться там.

– Ладно, – упрямо поводит плечами Гэри.

– Ты чего это с кольцом? – удивленно спрашивает Джек.

Да твою же мать… Эту херню он, значит, замечает. А то, что Том выглядит как живой труп уже пару ебаных месяцев, – нет.

– Забей, это мелочи, – отвечает Том самым незаинтересованным голосом.

Что придумать? Какое очередное вранье нужно, чтобы от него отстали?

– Женевьев тут в субботу зажала меня в углу, – выпаливает он первое, что приходит в голову. – Начала приставать, видимо, чтобы я кабинет не трогал, а я возьми да и скажи, что уже женат. Пришлось купить атрибут, чтобы… ну… соответствовать.

Гэри смотрит на него так внимательно, что на его лице можно прочесть бегущую строку с повторяющимся «Ты дебил?».

– И она повелась на такую чушь? – в голос ржет Джек. – Вот идиотка!

– Нельзя так говорить, – поправляет его Леон, но тоже не выдерживает долго держать серьезную мину. – А она поверила?

– Да, только никому не трепитесь, – предупреждает Том. – Нормальный она маркетолог, нам еще вместе работать.

– Просто руки связываешь, – задыхается Джек. – Она повелась на байки про жену! У тебя!

Краем глаза Том замечает, как совершенно остолбеневший Гэри поворачивает голову к Джеку, и выражение его лица не меняется. И кто теперь из них дебил?

– Действительно, смешно, – замечает Леон. – Но давайте вернемся к цифрам.

Вот поэтому им ничего не хочется рассказывать. Нет, иногда Том представляет, как вытягиваются их лица, пока он спокойно объясняет, на какой он стадии рака. Но на самом деле это не имеет особого значения и не станет для них чем-то по-настоящему большим. Просто очередная проблема с его очередной болячкой – все привыкли еще с тех пор, как ему вырезали селезенку.

Он не самый важный брат, никогда им не был. У каждого из их группы с самого начала была ценность: угонщик, механик и лидер, закрывающий на себе весь внешний мир. Но не у Тома, роль которого была оставаться на подхвате. То тут, то там. Здесь показать, что снять. Здесь ткнуть пальцем, что угнать. Но никогда – сделать что-то по-настоящему ценное.

Наверное, Тому должно быть обидно, но он привык. Вот и сейчас все сосредоточенно изучают цифры и графики, пока он в пятый раз перечитывает заголовок страницы. Ничего страшного: можно было даже не звать его на эту встречу. Итог Леон мог сообщить после, тем более что прямо сейчас тот открывает рот, чтобы его озвучить:

– Том, для развития в следующем году нам срочно нужно еще одно изобретение.

Естественно. Еще одно изобретение, типа оно вот так, по щелчку пальца, появится перед ними на столе.

– Окей, – устало кивает Том, – если нужно, значит, будет.

Подобраться бы к ховеру, но не хватает времени. Пока нет прототипа, Том даже не готов озвучивать эту идею, от которой за милю несет психушкой. А больше ничего в голове не появляется: там сейчас не до того. Паника и усталость сменяют друг друга на почетном карауле, уже мешая жить и работать.

А может, стоило рассказать им обо всем: по крайней мере, у Тома была бы железобетонная отмазка не возиться с изобретениями.

– Давайте поднимем идею со столиком, – вдруг вмешивается Гэри.

– Гэри, пожалуйста, – болезненно морщится Леон. – Сколько раз нужно закрывать эту тему?

– Себ Макрори и Рамон были на одной конференции, – игнорирует его замечание тот, – общались с парнями из «Убера». Тем понравилась идея столика, и они хотят поставить его в некоторые свои машины.

– Ладно, – подбирается Леон. – Это звучит убедительно.

– Ну, сначала «Убер», за ним остальные потянутся, – уверенно произносит Гэри. – Говорил же, идея – конфетка.

– Мне больше интересно, почему Себ и Рамон ее продают.

– Я им сказал. Отличная же идея, вообще не пойму, чего ты зарезал ее в зародыше.

– Том, ты можешь поднять разработки? – тяжело говорит Леон.

– Прямо сегодня.

Времени остается все меньше: нужно уезжать на прием к Жасмин. Тому еще придется постоять в пробках, не хочется затягивать собрание.

– Если мы тут закончили, давайте расходиться, – предлагает Том. – У меня встреча в городе.

– С кем? – уточняет Леон.

– Что? С приятелями. Ланч назначили на прошлой неделе, я поэтому забил себе время в календаре.

Врать оказывается легче, чем он ожидал. За полгода болезни Том уже даже не задумывается, спиздеть или нет. Ответ почти всегда один.

– Ты часто ездишь на ланч.

– Господи Иисусе на полном приводе, ты теперь будешь контролировать, когда я ем?

– У нас работы невпроворот.

– У нас в условиях труда – часовой перерыв, – спорит Том. – Могу позволить себе ланч.

– Ты уезжаешь минимум на два.

– Зато раз в неделю. Скажи спасибо, что я с середины пятницы не сваливаю. А мог бы. Ну так что, коллеги, директора, акционеры, мы можем разойтись пожрать?

– Ладно, – хмурится Леон, но больше не спорит, – на сегодня завершаем. Прошу всех отдельно проанализировать данные. На следующей неделе мы начинаем планировать две тысячи девятнадцатый.

Уже в коридоре он догоняет Тома и хватает его за локоть.

– Что с тобой? – строго спрашивает он. – Ты странно себя ведешь, огрызаешься, надолго уезжаешь.

– А ты меня больше дрочи по изобретениям, – не выдерживает Том, – это же так эффективно, да?

– Давай нормально пообщаемся в моем кабинете.

– У меня ланч, – вырывается он. – И я собираюсь на него поехать. Хочешь еще больше отчитать, назначь встречу по календарю.

– Что происходит? – Лицо Леона становится встревоженным. – У тебя кровь из носа.

Ебано-наблевано! Том резко тянется к карману за платком, прикладывая его к губам. Вот кого он уже не ждал на вечеринку побочек.

– Давление подскочило, – в очередной раз врет он. – Сам не видишь, как у нас погода меняется? Вот у меня колени ноют и кровь из носа.

– Уверен? Я раньше…

– Так у меня уже возраст. Доживешь до тридцатки, сам будешь предвещать дождь суставами.

– Томми… Ты можешь заехать к врачу? Это не очень здорово, что тебя в таком возрасте уже беспокоит давление.

– Ладно, – податливо соглашается Том. – Заеду сегодня. А пока иди, директор, у тебя и без меня куча дел.

Впервые за сегодня он говорит правду. Вытерев лицо, он машет Леону на прощание, резко разворачивается и сбегает от дальнейших вопросов.

Уже на парковке становится стыдно: зачем он так нахамил? Можно было отреагировать куда спокойнее. Тем более это Леон: если решит, что Том ведет себя подозрительно, может организовать слежку. И тогда вся конспирация коту под хвост. Нет, как вернется, нужно и правда пойти поговорить. Черт, это вообще как будто не Том был – он ведь совершенно не такой человек.

Путь до клиники проходит в безрадостных мыслях о собственном поведении. В последнее время он слишком часто срывается на каждом, кто попадается под руку: на братьях, на сотрудниках, даже пару раз гавкнул на Кэтрин, когда это того совершенно не стоило. Правда, ту это не смутило: обернулась, пристрелила взглядом и пошла дальше.

Вот поэтому они и женаты. Кэтрин всегда знает, когда разговор принимает серьезный оборот, а когда не стоит обижаться на такого долбоеба, как Том, который уже не контролирует даже простое раздражение.

К часу он оказывается у ненавистной двери Жасмин. Полгода. Шесть сраных месяцев он таскается сюда раз в неделю, чтобы ни разу не услышать новостей, которые можно хотя бы натянуть на понятие «хорошие».

– Мистер Гибсон. – Блеск очков в этот раз похож на позитивный. Кажется. – Проходите, пожалуйста.

– Добрый день, – мрачно произносит Том, усаживаясь на стул напротив.

Херов стул пациента без какого-то прогресса. Господи, как же его тошнит от всего происходящего.

– Как мы вчера и обсудили, я просмотрела последние снимки, – вкрадчиво начинает Жасмин, – есть определенные изменения.

– Не ходите вокруг да около, пожалуйста, – вырывается у Тома.

Черт, вот опять он хамит! В ответ Жасмин наклоняет голову и внимательно смотрит на него поверх очков. А, вот где Кэтрин научилась убивать взглядом… Он-то думал, это от мамы.

– Ладно, если кратко, то мы с вами приостанавливаем прием препаратов.

Что?! Том с трудом осознает услышанное и даже не пытается понять, хорошо это или плохо сейчас, перестать глотать сучьи таблетки. Может, все стало настолько плохо, что его просто отправят домой умирать?

– Беру свои слова обратно, – проглатывает он горечь во рту, – мне нужно длинное объяснение.

– То-то же, – снисходительно кивает Жасмин. – Начнем с вашей прошлой прогрессии опухоли. Как мы и проговаривали, она оказалась ложной. Помните, мы обсуждали, что такой побочный эффект возможен при иммунотерапии?

– Помню. То есть опухоль не растет?

– Нет. Мы даже видим небольшое ее уменьшение, но оно незначительно, и пока речь идет только о…

– Стабилизации, – со вздохом заканчивает Том.

Уебищное слово. Бороться, стабилизация, афатиниб, поддерживающие действия. Эти слова вызывают у него приступ агрессии, который с каждой неделей все сложнее подавлять. Вот теперь снова та же хуйня.

– Именно. Это, конечно, не тот результат, на который мы с вами рассчитываем, – голос Жасмин смягчается, – но он показывает, что наше лечение имеет свое действие. Как минимум мы остановили прогрессию опухоли, что позволяет нам выиграть время.

– На что?

– На перерыв. Вы уже шесть месяцев принимаете афатиниб, из них три – в увеличенной дозе. Если мы продолжим, у вас может развиться резистентность, а альтернативы афатинибу у нас с вами практически нет. Поэтому в ближайшие три месяца нам нужно проводить поддерживающие действия. – Очередной комок агрессии в горле приходится молча проглотить. – И мы будем внимательно отсматривать изменения в опухоли, потому что прекращение приема препаратов несет риски.

– Ладно, – пытается переварить Том. – То есть никаких таблеток и капельниц?

– Не совсем так. Мы с вами приостанавливаем иммунотерапию и таргетную терапию. Это позволит организму отдохнуть. Но все же некоторые препараты вы продолжите принимать. Просто они будут поддерживающими.

– Это точно не значит, что я безнадежен и умираю?

– Извините? – хмурится Жасмин. – Нет, это не значит, что вы безнадежны. Далее: мы с вами несколько пересмотрим график визитов – без приема препаратов приезжать так часто не нужно. Но ежемесячные снимки и анализы все еще необходимы.

Они еще обсуждают некоторые моменты, но Том плохо воспринимает разговор: в голове попеременно звучат то паника, то радость, и непонятно, что из этого громче. Жизнь без таблеток: он уже и не помнит, как это – не блевать по утрам. Может, у него появятся силы хоть на что-то? И туман из головы уйдет. И еще он перестанет опаздывать на работу и изводить Кэтрин своими проблемами.

С другой стороны, опухоль никуда не делась. Жасмин несколько раз настойчиво повторяет, что нужно за ней следить. Том готов приезжать на МРТ хоть каждый день – этот стук все равно похож на бит какой-то из любимых песен Кэтрин. Жаль только, пританцовывать нельзя. Но это не выздоровление. Третья стадия рака так и остается третьей, хотя он полгода душит ее ядом, от которого желудок сдается уже без борьбы. Сколько же лет ему придется так жить?

Когда Том прощается с Жасмин и выбирается из кабинета, вспоминает, что обещал Кэтрин пообедать вместе. Ей точно не нужна его паника – приходится побыстрее натянуть улыбку и встретить ее с хорошими новостями. Никаких лишних переживаний.

В конце концов, она заслужила только хорошие новости.

Глава 41. Зануда

– Доктор Гибсон, – хитро щурится семидесятилетний мистер Такер, – мне кажется, мы с вами идеально друг другу подходим.

– Конечно, – мягко улыбается Кэтрин. – Вы выполняете все мои инструкции, пока я вместе с вами борюсь против саркомы. Идеальный мэтч доктора и пациента.

– А знаете что? Выходите за меня замуж, – предлагает он.

– Я бы хоть завтра. Но, боюсь, мистер Такер, ваша жена, которая сейчас ждет в приемной, будет против. К тому же у меня ужасно ревнивый муж.

– Мы им не скажем.

– Искушаете, – подмигивает Кэтрин. – Мы с вами встретились не в то время, мистер Такер. Будь вы лет на пять моложе…

– Черт, – сокрушается тот. – Опоздал.

Время, отведенное на стационар, заканчивается: сейчас Том должен быть у Жасмин. Кэтрин завершает последние дела и возвращается в кабинет. Вчера ее уже потеряли, и, несмотря на то что исход ситуации ей очень понравился, сегодня не стоит повторять.

– Доктор Гибсон, – кивает в коридоре Саванна.

– Прости, задержу на секунду. Ты не видела, мистер Гибсон зашел к Жасмин?

– Тыковка? – переспрашивает та. – Да, пробежал мимо. Давно уже.

– Подожди… Почему ты называешь его Тыковкой?

– Он сам попросил, – немного смущается Саванна. – А ему подходит.

Майя и Гэри тоже называют Тома именно так. И Пайпер повторяет за ними. Интересно, как часто Том вообще слышал свое имя? Это ведь так странно: жить в мире, где никто не называет тебя по имени или фамилии, а только старым прозвищем из Манчестера. И какие бы новые люди ни появлялись в твоей жизни, они делают то же самое, и в конце концов ты начинаешь представляться только так.

– Милая, – вырывает ее из мыслей голос Тома.

Он уже ждет ее, с наглой ухмылкой прислонившись к стене возле кабинета.

– Ты снова забыла телефон?

– Нет, на этот раз он в кармане, – достает мобильник Кэтрин. – И за все утро на него не пришло ни одного сообщения. Ты про меня не забыл?

– Конечно нет, я же здесь, – отлепляется от стены он. – Мы договаривались пообедать.

– Надеюсь, больничная столовая тебя устроит.

– Ни в коем случае. Но раз уж ты все равно не дашь мне выбора, мы идем есть здоровую и совершенно безвкусную еду.

Подставив руку, за которую можно ухватиться, Том привычно ведет ее к лифту. От него веет спокойствием и даже каким-то умиротворением. Интересно, что сказала ему Жасмин?

– У тебя есть новости? – спрашивает Кэтрин, как только они садятся за стол. – Скажи, что есть.

– Да, – спокойно кивает тот. – Но мы вроде хотели пообедать.

– Рассказывай.

– Ладно. Прогрессия была ложной, вместо нее у нас стабилизация, – перечисляет Том. – Теперь мы делаем перерыв в терапии, чтобы не возникло резистентности.

Кэтрин застывает над своей едой, пытаясь быстро проанализировать ситуацию. С таргетом все верно – шесть месяцев, перерыв можно было делать еще месяц назад. Но не стоит ли оставить иммунку как монотерапию? По сути, она только начала свое действие, да и вообще иммунитет пригодился бы Тому, пока он без таргета. С другой стороны, если стабилизация длится уже полгода, то за пару месяцев ничего критичного не должно произойти. Его опухоль не ведет себя агрессивно и, судя по всему, до начала лечения росла очень неторопливо.

– Жена, – вырывает ее из мыслей голос Тома. – Давай пообедаем?

Так он напоминает о ее роли в их отношениях: Том хотел, чтобы она была его женой, а не врачом.

– Стабилизация – это тоже хорошо, – выдавливает из себя Кэтрин.

Это худший из лучших результатов, которые они могли получить. Если в течение полугода ежедневного приема таргетной терапии и даже увеличения дозировки опухоль не уменьшилась, не факт, что возвращение к той же стратегии после перерыва поможет.

– Ты меня, наверное, не услышала. У нас есть несколько месяцев, в которые мы можем жить нормально. Перерыв в терапии значит, что на это время мы прощаемся с любимыми побочками.

– Но…

– И я буду религиозно ходить делать снимки, чтобы мы следили за опухолью. Вот так, – он складывает пальцы в кольцо и приставляет к глазу, – внимательно, под лупой. Если засранка начнет расти, мы тут ее – хоп! – и хлопнем.

Он придвигается ближе, разглядывая Кэтрин в свою импровизированную лупу.

– Вижу у тебя хмуринку! – объявляет он.

– Кого?

– Хмуринку, – выпрямляет спину Том. – Она появляется, когда ты вот так брови сводишь и ходишь суровая. Кстати, знаешь, что у меня есть?

Черт с ним, Кэтрин обдумает ситуацию позже в кабинете. Сейчас Том дурачится, пытаясь поднять ей настроение, и не хочется, чтобы его усилия ушли в никуда.

– У тебя есть жена, квартира и фотография в журнале.

– Не сбрасывай со счетов «Индиго», – возмущенно поднимает брови он. – Еще у меня есть кое-что новое для тебя. Актуарий.

– Это что-то вроде гербария?

– Это профессия, зануда. В страховом и инвестиционном бизнесе эти люди оценивают вероятность доходности…

– Ты выучил статью из Википедии?

– Нет, с сайта профессий. В общем, актуарии говорят, окупятся вложения или нет. Это что-то вроде финансовых аналитиков, которые тебе понравились, только серьезнее. И специализируются на одном направлении, что делает их прогнозы точнее.

– Название красивое, – кивает Кэтрин. – Актуарий. Давай добавим к списку работ мечты.

– У тебя там бухгалтер, аналитик, метролог и корректор.

– И теперь актуарий.

– Все еще не верю, что ты выбираешь прямо[19] скучные профессии.

– Очень, – поправляет Кэтрин, не упуская возможности показать свои навыки корректора, – не «прямо», а «очень».

– Вопрос снят, – корчит рожу Том. – Зануда.

– Дурила.

– Ты вышла замуж за дурилу?

– А ты женился на зануде. Один – один.

Дальше разговор идет куда легче: у них наконец получается отвлечься от тяжелой темы и даже смеяться за обедом. Том рассказывает о своем утреннем скандале с Леоном и о том, какой все-таки откровенный идиот Джек Эдвардс. Как можно было за все это время ни разу не догадаться?!

Пару недель назад они собирались на футбол у Тома, который не мог больше придумывать отмазки, почему ему неудобно принимать гостей. Кэтрин сама прятала кухонную технику и свои вещи, убирала фотографию из Вегаса с холодильника и все равно понимала, что квартира сильно изменилась с момента ее переезда. Новое расположение мебели, обжитая кухня, ванная, в которой висит больше одного полотенца.

Единственным из них двоих, кто вообще заметил изменения, был Леон. Том соврал, что у него «бросила кости посравшаяся с мужем Майя», и это объяснение всех устроило. А потом долго смеялся над тем, как Кэтрин обозвала их «братством дурил».

То, какие глупые доводы становятся для братьев Тома достаточными, наводит на мрачные мысли: они в принципе его слушают? И даже хуже: они вообще обращают внимание на то, что у них есть четвертый брат? Если бы мама зашла в квартиру Кэтрин и хотя бы учуяла запах мужчины, устроила бы такой допрос, что любой шпион раскололся бы.

Когда Том наконец заходит в лифт, напоминая сегодня не задерживаться до вечера, Кэтрин позволяет мыслям вернуться к его лечению. Обещание не вмешиваться становится все труднее выполнять: этот момент кажется идеальным, чтобы подхватить. Хотя бы обсудить с Жасмин детали и какие-то дополнительные варианты… но нельзя.

Ладно, все еще есть то, что она может сделать самостоятельно: питание, режим сна, поддержка иммунитета. Если Том думает, что во время перерыва в терапии он будет жить так же, как до встречи с Кэтрин, его ждет страшно неприятный сюрприз.

– И позвони в свою медшколу, попроси вернуть деньги за обучение. Ты явно оттуда ничего не вынес, – у самого кабинета до нее доносится голос Жасмин, заставляя вздрогнуть.

Та не в духе, и нужно успеть забежать в кабинет, чтобы не попасться на глаза.

– Кэтрин!

Она поворачивает голову: Жасмин ястребиной походкой двигается по коридору, злая, как сто чертей. Господи, где вылезла ошибка? Что может быть сделано не так?

– Пойдем ко мне, – поджимает губы она и, не задерживаясь ни на секунду, двигается дальше по коридору, в сторону своего кабинета.

Кэтрин беззвучно вздыхает и отправляется следом. В такие моменты она чувствует себя бесконечно уставшей от всего на свете. До того как в ее жизни появился муж-гений с целым ворохом секретов и сложностей, ярость Жасмин заставляла ее дрожать от страха. А теперь – только устало раздражаться. Что она ей сделает, уволит? Да и к черту, актуарий тоже отличная профессия.

– Доктор Райт, – заходит Кэтрин вслед за своим нахохлившимся ястребом, – что-то произошло?

– Я просмотрела все твои последние назначения, – та усаживается за стол и открывает какой-то файл у себя на компьютере. – Напомни, ты еще ходишь на ревизию?

– Раз в неделю, – морщится Кэтрин. – Если я верно помню, месяц назад вы планировали пообщаться с моим специалистом и получить от него заключение. Но так как я продолжаю сессии, значит, его еще нет?

– Наоборот, его заключение меня и тревожит. Ты назначаешь минимальные дозировки препаратов.

– Неправда. Я назначаю дозировки исходя из анализов.

– Ты осторожничаешь, Кэтрин. И это становится плохо для твоих пациентов.

– Чем, простите? – подбирается она. – Тем, что они не умирают от препаратов?

– Тем, что рак может оказаться быстрее, – яростно сверкает очками Жасмин. – Ты не даешь препаратам шанса сделать свою работу. Это не наш подход. Тебе необходимо собраться и вернуться в нормальное состояние, я больше не готова делать скидку на твое замужество, девочка.

Не готова… что?! Когда это Кэтрин просила делать ей какие-то скидки? И как Жасмин вообще связала две эти вещи?!

– Подумай, прежде чем отвечать, – предупреждает та. – У тебя точно прослеживается травма, и то, с чем она связана, тоже очевидно. Мне нужно, чтобы ты перестала видеть в пациентах своего мужа.

Кэтрин задыхается от возмущения. Сейчас рассказать бы ей, что именно останавливает ее от того, чтобы повышать дозу токсинов для пациентов. Что именно научило относиться к ним не просто как к полю боя… И этот разговор сейчас! Когда методики лечения в целом выходят на то, чтобы быть бережным по отношению к организму пациента!

Нельзя. Ее лишат лицензии, и это как минимум… Нужно дышать глубже и не спорить. В конце концов, субординацию никто не отменял.

– Хорошо, – медленно и по слогам произносит Кэтрин. – Я перепроверю свои назначения.

– Нет, я сама это сделаю. И в ближайший месяц я попрошу тебя направлять их мне на ревизию. И да, ты продолжаешь общаться со специалистом. У нее есть блок тем, которые вам нужно обсудить.

Разговор унизительнее было бы сложно придумать. Кэтрин поднимает взгляд, встречаясь с жестким блеском очков Жасмин, и впервые всерьез задумывается: а так ли ей нужна эта работа?

Глава 42. Тыковка

Нет, все-таки хорошая новость. Пусть Кэтрин переживает, это в конце концов ее работа как жены. Но у опухоли нет прогрессии. Это радует.

Том опирается на стену лифта и на секунду закрывает глаза: странно, что еще не конец дня. С утра уже столько произошло, хочется заползти в дальний угол и дождаться момента, когда можно будет уйти домой. Еще одно собрание он не переживет. Просто ляжет на пол, сложит руки на груди и притворится мертвым. Вот бы сработало…

В коридоре он вспоминает, как паршиво они сегодня поговорили с Леоном. Вот серьезно, зачем он столько пытается с ними спорить? Подумаешь, уехал на два часа. Да, второй раз за неделю. Это не значит, что нужно вести себя как контролирующая аристократическая жопа. И что теперь делать Тому? Идти мириться? Нетушки.

Однако ноги разворачивают его в другую сторону от собственного кабинета и несут к Леону. Ладно, он все равно занят на очередной встрече, тут к гадалке не ходи. Для приличия Том может задать пару вопросов его ассистенту Шерил, получить ответ о наглухо забитом календаре самого генерального из директоров и успокоить свою совесть.

– Привет, бессмертный пони, – опирается он на стойку, встречая обеспокоенный взгляд Шерил. – Как дела? Как погода?

– Все в порядке, мистер Гибсон, спасибо, – сухо роняет слова она.

– Шеф на месте?

– Да… – Она опускает взгляд в календарь: – У вас встреча?

– Нет, я просто мимо проходил. Подумал, вдруг у него свободно.

– Вы правы, у него нет встреч, – тянется Шерил к телефону. – Сообщить о вас?

Черт хитрожопый, он как знал! Что, специально освободил календарь, чтобы у Тома не было шансов слиться с примирения?! Леон мог.

– Давай, жги. У меня к нему разговор.

Из динамика раздается ровный голос, который подтверждает, что Том может зайти. Вот тебе и успокоил совесть, придется и правда выдумывать способ помириться.

– Снова приветик, – улыбается Том в попытке сгладить неловкость, – ты свободен? Это что-то новенькое.

Леон застывает в своем кресле посреди огромного пустынного кабинета. Ну чисто изваяние, как у Флоренс в галерее. По окаменевшим мышцам заметно, что обиделся. Хотя казалось бы, взрослый человек, какого хера?

Ладно, причины на это были.

– Иногда после наших собраний мне приходится отменять остальные встречи, – бесстрастно произносит Леон. – Что ты хотел?

– А почему? Разве на собраниях не только у нас ворох новых задач появляется? – падает в кресло напротив Том. – Не помню такого.

– Потому что у меня не остается сил на других людей. Слишком много приходится тратить, чтобы сломать ваше сопротивление.

– Ой, да какое из нас сопротивление, так, кучка подростков-повстанцев, – пытается сгладить углы Том.

– Конечно, – сухо отвечает Леон. – Для чего ты пришел?

– Извиниться, – разводит руками он. – За утренний скандал. Я хватил лишнего.

– Ладно, извиняйся.

– Вот так, значит, – Том закидывает ногу на ногу и критично оглядывает серое пятно на кроссовке, – я к нему с инициативой, со всей, можно сказать, душой…

– У тебя явно заготовлена речь.

– Слушай, я не хотел сраться, – поднимает руки он. – Просто не позавтракал, пришел злой как собака, вот и сорвался. Сам посуди: сижу голодный, желудок в трубочку сворачивается, а ты держишь меня и не даешь добраться до еды.

Том даже представлять не хочет, насколько тупо это звучит. Другое объяснение почему-то не придумывается.

– И как, поел?

– Ага. Вкусно – пальцы сожрешь. Теперь вот приехал сытый, добрый, размякший – из меня снова можно вить веревки.

– Кстати, где ты был? – с иронией спрашивает Леон.

– Знаешь рынок морепродуктов в Гарлеме?

– Прости, где? Ты ездил в Гарлем?

– А почему нет? Там рядом с рынком охеренный ресторанчик. Ну так мир?

– Том, я не понимаю, что с тобой происходит. За последние полгода ты стал другим работником и, что пугает меня еще сильнее, другим человеком. Как будто я пропустил что-то очень важное в твоей жизни.

Медленно оторвав взгляд от кроссовки, Том поднимает его на Леона. Тот с интересом наклоняет голову, как большая мудрая собака. Идеальный момент, чтобы рассказать о своем раке: считай, ему задали прямой вопрос.

– Ты обижен на компанию? – не дает Леон и рта раскрыть. – Я слишком давлю, или тебе снова не хватает денег на собственные увлечения, или кабинет Женевьев продолжает быть острой темой? Что именно не так?

Момент исчезает. Интересно, а в жизни самого Леона может происходить хоть что-то, кроме компании? Вряд ли: его больше ничего не волнует. Даже то, что Том с трудом работает последние пару месяцев, он списал на мнимую обиду? Как будто ему десять, господи.

В мире Леона Гамильтона есть «Феллоу Хэнд» и вещи, которые помогают ему пережить проблемы в «Феллоу Хэнд». Он даже на футболе говорит о работе. И помимо этого проклятого офиса, завода в Китае и чистой прибыли ничего не существует. Даже их братство сейчас кажется каким-то отголоском прошлого: каждый теперь в своем углу, бодается со своими проблемами.

– Ничего такого, – немужественно сипло отвечает Том. – Просто… Не знаю, как объяснить.

– Попробуй, пожалуйста. Потому что я начинаю беспокоиться.

– У меня кризис идей, – находит красивую причину он. О, это можно разогнать. – Сам посмотри, мы больше полугода варимся в каком-то дерьме. Ты говоришь мечтать, я мечтаю, мы считаем – говно. Ты говоришь приземлиться, я приземляюсь, приношу – говно. Я уже во сне ебучие проблемы перебираю, просыпаюсь в поту. При этом идей в целом дохуя, но они все или не подходят, или дорогие, и мы задерживаем их разработку, потому что выбрали свою, – показывает кавычки пальцами Том, – норму бюджета. А мне что делать? Я между тобой и ебаным рынком как гондон против ветра: тянусь, не рвусь, но товарный вид теряю.

Леон морщится от этого сравнения, но все-таки кивает:

– Ты видишь выход?

– Ясен хер. Но он тебе не нравится.

– Озвучь.

– Давай возьмем уже этот сраный столик как основной продукт на корпоративные продажи. А мы параллельно выведем на рынок все идеи, которые я украл в Китае.

– Там просто мелочи.

– Полезные мелочи. Те же подушки для детей – чисто наша тема. Раз «Джей-Фан» покупают мамашки, значит, детские приблуды с нашим логотипом тем более расхватают.

– И что ты видишь в перспективе? Упрощение нас как бренда?

– У меня есть кое-что в голове, – нехотя признается Том. – Боюсь говорить, там нихера не гарантирован успех. Более того, я сам не могу обещать, что это возможно. Но если получится, мы с тобой поднимемся на недосягаемый уровень.

– Что-то новое, – устало трет глаза Леон. – Можешь хотя бы намекнуть?

– Там хер намекнешь. Но я недавно общался с ребятами из Ингольштадта, которые и натолкнули на идею. У них не полетело, но, мне кажется, они не оттуда заходили.

– Ладно. Что тебе нужно, чтобы получилось?

– Ничего особенного. Просто оставьте меня в покое месяца на три. Весь отдел будет работать как обычно, задач хватит до самого не могу. Майя подхватит, а мы ей премию. В то же время я проведу больше времени у себя.

– Договорились, – кивает Леон.

– Серьезно? Можно было просто предложить?

– Да, Том. Просто сесть и поговорить нормально.

Может, у них получится обсудить и…

– Для меня важно, чтобы мы двигались, понимаешь? Даже если нужно для этого сделать пару шагов назад, ведь без развития компания заглохнет. Если ты веришь в свой проект, я верю в тебя. Ты же молодой британский гений, помнишь?

– Еще бы, – болезненно улыбается Том. – Такое не забудешь.

Как, интересно, перестать быть молодым гением и снова стать его братом? К черту, это вопрос не сегодняшнего дня. Пока стоит притормозить и порадоваться тому, что уже получилось: просто помириться.

Когда-то он был примерно таким же: человеком, живущим в офисе круглосуточно, с рабочей неделей по восемьдесят часов. Здорово, что в жизни появилась Кэтрин, которая вытащила его из этой бесконечной карусели задач и проблем, показала, как на самом деле может выглядеть мир.

Черт, он же хотел заехать за ее подарком на день рождения. А еще пообещал не задерживаться. Как это теперь успеть-то?

– Том, ты был у врача? – напоминает Леон.

– А, ну да. Как я сказал, давление. Купил себе баночку таблеток, – трясет сумкой он, – завтра буду как новенький.

– Если тебе нужна помощь…

– Кстати, нужна, – пользуется моментом Том. – Я сегодня без встреч, так что свалю пораньше к себе в гараж. Там пара деталей приехала.

– Окей, – кивает Леон. – Считай, что на три месяца у тебя карт-бланш.

* * *

Тому удается проснуться раньше Кэтрин: вымотанная рабочей неделей, утром она только недовольно ворчит и переворачивается на другой бок. Сама-то хоть помнит о своем дне рождения? За все время они ни разу не обсуждали его, как и празднование или даже сам факт.

Сегодня его жена становится старше него. Забавное ощущение: через полтора месяца Тому тоже стукнет тридцать два, но все это время Кэтрин будет самой взрослой в этом доме. Ей подходит.

Сначала Том по привычке идет на кухню за таблетками, но останавливает собственную руку на полпути: ему не нужно. Интересно, значит ли это, что он не проблюется уже сегодня? Хотя рисковать не хочется: наверное, после завтрака стоит все же выпить противорвотное, просто на всякий случай.

Подарок для Кэтрин уже спрятан на парковке, вечером Том выползал под предлогом похода в магазин и даже успел его украсить. Он волнуется: впервые настолько заморачивается с чьим-то днем рождения.

Они с братьями не привыкли праздновать. Наверное, сложно даже придумать, как они могли бы это делать, учитывая, что подарки должны приходиться скорее к необходимости, чем к определенному дню. Когда Том видит в магазине хорошую бутылку виски и у него есть деньги, он берет и на Гэри тоже. Если в кинотеатре выходит новый фильм о Бонде, нужно позвать с собой Джека. Правда, у Леона и без них все есть, а сертификат на посещение психотерапевта он вряд ли примет.

Завтрак, вот чем стоит заняться. Кэтрин обожает креветки – если порезать их в омлет, есть шанс, что Том ничего не испортит. И еще приготовить ей кофе с солью и апельсином.

– Что ты делаешь? – раздается любимый голос со стороны спальни, стоит ему только снять сковороду с плиты.

– Завтрак, – оборачивается Том. – Доброе утро, моя королева.

– Почему ты делаешь завтрак?

У Кэтрин по-детски сонное лицо, немного припухшее и со следами от подушки на щеке. Сердце бьется чаще: Том обожает наблюдать за ней по утрам. Это словно один из тех моментов, которые дозволено видеть только ему: еще не пришедшая в себя после сна смешная девчонка пока не вспомнила, что она вообще-то врач и знает, как все должно быть.

– Потому что сегодня у моей жены день рождения, – подмигивает Том. – И моя работа – сделать его особенным.

– Том, я же не праздную, – зевает она, но захлопывает рот с очаровательной улыбкой. – Откуда ты вообще узнал, когда у меня день рождения?

– Мы женаты, и в нашей квартире куча твоих документов. Так что сегодня у тебя праздник, и это не обсуждается, – указывает на нее лопаткой он. – Давай, иди в душ, а потом возвращайся к завтраку. У нас куча дел.

– Вообще-то у меня бранч с Хейли, а ты собирался в церковь.

– Тем более. Давай-давай, торопись.

– И он мне еще про праздник, – притворно ворчит Кэтрин, но скрывается за дверью ванной.

Вскоре оттуда слышится шум воды – послушалась наконец. Том заканчивает украшать омлет ростками зелени, которые она любит, достает из отдельного холодильника несколько небольших контейнеров с закусками и выкладывает их в маленькие тарелочки. Постепенно шум стихает, и теперь можно добавить в кофе апельсинового сока – так он будет самым свежим.

Когда Том влюблялся в кореянку, не представлял, сколько прекрасных вещей она принесет в его жизнь. Один кимчи чего стоит, а недавно мама еще и панчанов передала, можно пару месяцев обжираться как не в себя.

Да, это было отличной идеей – соблазнить своего доктора великолепными кудрями и неподражаемым британским чувством юмора. Правда, Том до сих пор не понимает, что именно она в нем нашла, но ему и не надо. Одного только знания, что Кэтрин его любит, достаточно, остальное – лишние переживания.

– Ничего себе, – обнимает его сзади Кэтрин, ныряя под руку, – ты так умеешь?

– Только ради тебя. Не говори Гэри, он потребует кулинарный баттл.

Том опускается и прижимается губами к ее щеке. От Кэтрин пахнет свежестью и ее дорогущим мылом. Или тем, что он иногда использует вместо мыла.

– Что плохого? – спрашивает она и хватает пальцами с тарелки грибочек. – Мы с Пайпер с удовольствием посмотрим.

– Я продую вчистую, – признается Том. – Он обожает готовить, такие вещи умеет – закачаешься.

– А почему тогда мы всегда встречаемся у нас? – обиженно надувает губы Кэтрин. – Я бы хоть раз попробовала.

– Хорошее замечание. – Том подсаживает ее на свой стул. – В следующий раз напросимся к ним в гости сами.

– Спасибо за завтрак, – довольно произносит она, оглядывая тарелку, – выглядит отлично.

– С днем рождения, моя королева. – Он оставляет на ее щеке поцелуй. – Теперь ты старше меня.

– Я всегда старше… Кстати, этот аргумент будет считаться в наших спорах?

– Ни за что, – отрезает Том и обходит стойку, чтобы сесть напротив.

– Тогда какой смысл быть старше?

– Эй, – он вручает ей палочки, – что не так? Сегодня твой день, что мне сделать, чтобы ты была счастлива?

– Я не люблю свои дни рождения, прости, – кусает губы Кэтрин. – Мне не нравится их праздновать. Скажи, что ты не подготовил какую-нибудь сюрприз-вечеринку, пожалуйста.

– Кто тебе их испортил?

– Все, кто мог. Даже перечислять не хочу, там и мама, и Брайан, и соседка в университете… Обычное стечение обстоятельств и слишком грустные истории. Просто… не люблю выделять этот день. Пусть он будет таким же, как все.

– Хорошо, – соглашается Том, – давай начнем его как все субботы. С завтрака и кофе. Пойдет? Зато на бранч ты поедешь уже с блестящими глазами.

– Точно никакой вечеринки? – осторожно спрашивает Кэтрин.

– Нет, я не планировал ни с кем делить твой день.

– Тогда ладно. А ты не будешь есть?

Том торопливо берет вилку в руку. Что такого сделали все эти люди, чтобы испортить ей главный день в году? С Брайаном Паком ясно: этому долбоебу просто нужна была подружка, которая будет терпеть жуткий график жизни во время обучения, он и вел себя соответственно. Его потеря: сложно придумать жену лучше Кэтрин. Это как подарок судьбы: мало того что она готова интересоваться тем, что любит Том, и даже вникать в чисто технические нюансы увлечений, так и дома всегда просто идеальный порядок.

При этом она успевает развиваться в сложнейшей сфере, с которой сам Том в жизни не справился бы, не забрасывает немецкий, ездит на кучу конференций и постоянно читает что-то умное. Она вообще настоящая? Он за три месяца разработки только понял, как работает двигатель у самолета, – и это не значит, что он готов собрать его сам.

Господи, такой жене не только на день рождения – каждый день подарки таскать нужно. Кстати, цветы забыл, дубина, уже месяц не приносил домой цветов.

– Это очень вкусно, – наконец улыбается Кэтрин, и лед между ними ломается. – Спасибо за завтрак.

– Где у вас с Хейли встреча?

– Верхний Ист-Сайд, – тянется она за бокалом. – Надеялась, ты меня подбросишь.

Супер! Теперь даже не нужно придумывать, как вытащить ее поближе к подарку.

Неторопливо собравшись – пришлось заставить Кэтрин распустить волосы и надеть платье, – Том выводит ее из здания и ведет на парковку. Телефон уже в руках: он не хочет забыть этот момент никогда в своей жизни. Столько планировал, что не готов положиться на дырявую память.

На парковке Том задерживает шаг и вытягивает голову: новенький «Хендай Ионик», только вчера из салона, ждет их на своем месте, рядом с «Индиго». Пришлось кое-что продать, чтобы незаметно купить его, но это того стоило. Великолепная машина для начинающего водителя.

Сегодня все должно складываться идеально.

– Кейт, – зовет он. – А ты видишь вон ту машину?

– Какую? – вертит головой та. – Тут их много, мы же на парковке.

– Ну вот, рядом с «Индиго». Тебе не кажется, что она здесь раньше не стояла?

– Черная, вот эта блестящая? Я ее вчера заметила. Правда, она была без ленточки.

– А знаешь, почему она здесь стоит?

– Том… – застывает на месте Кэтрин и поворачивается с округлившимися глазами.

– Ты все поняла. Это теперь твоя машина.

Черт, вот именно этот момент, а он начисто забыл про телефон. Том спешно включает камеру, пока Кэтрин неверящими глазами оглядывает «Ионика».

– Том… Это слишком большой подарок.

– Бери ключи, – протягивает он руку. – И садись за руль. Тебе нужно ее протестировать.

– Зачем ты снимаешь? – недоверчиво забирает их она.

– Стивен попросил.

– Что? – открывает рот Кэтрин. – Стивен знает?

– Я узнал у него, какую машину ты водила в школе. «Акцент». Подумал, что в «Ионике» тебе тоже все будет знакомо, так что быстро привыкнешь.

– Поверить не могу. Ты решил подарить мне на день рождения целую машину?! – Она с восхищенными глазами касается капота.

– Да, и у тебя в руках ключи.

– Ты сумасшедший.

Кэтрин отводит в сторону телефон и обеими руками обнимает Тома, крепко прижимаясь, так, что становится сложнее дышать. Камеру он выключает, чтобы обнять жену в ответ: не было необходимости снимать. Он этого никогда не забудет.

А зачем ему дышать, если Кэтрин становится его легкими и сердцем? Она прячет лицо на его груди, значит, по-настоящему счастлива: всегда так делает. Внутри словно наступает рассвет: у Тома получается заставить ее плакать только от хороших событий. Значит, ему удается работа мужа.

– Теперь ты сможешь поехать куда захочешь, – шепчет он. – Не нужно ждать меня с очередного совещания до девяти или гонять на «убере», чтобы не опаздывать на работу. У тебя есть своя машина.

– Я люблю тебя, – поднимает заплаканное лицо Кэтрин. – Спасибо.

Поцелуй получается долгим, нежным и солоноватым. Том готов проводить часы, не размыкая с ней губ: это слишком приятное занятие, чтобы отстраняться. Все, что Кэтрин не может сказать, она вкладывает в нежные движения своих губ и пальцев, которые ласково пробегаются по его шее. Хочется остановить время, пусть ничего не заканчивается.

– Я тоже люблю тебя, Кейт. – Последние крохи сознания превращаются в пудинг.

– Все еще не верю, – оборачивается она на «Ионик». – Кажется, моргну и все исчезнет, а я просто сплю.

– Ну уж нет.

Том толкает ее вперед, чтобы наконец усадить за руль. Но вместо этого Кэтрин медленно, с опаской обходит «Ионик», разглядывая детали.

– Свежий, – кивает Том. – Ты – его первая хозяйка.

– Охереть, – неожиданно выдыхает Кэтрин. – Он выглядит так, будто стоит состояние.

– Нет, милая, он не настолько дорогой. Больше тебе скажу – он скорее для тренировки. Ты давно не водила, а «Ионик» хорош для того, чтобы вспоминать, как это делается.

– Не слушай его, – она гладит машину по фаре, – ты не тренировочный, ты настоящий.

Том готов поспорить, что слышал фырчание стоящей рядом «Индиго». Этим двоим теперь придется быть соседями… Лишь бы «Ионик» оказался податливым малым, в отличие от этой капризной засранки.

– Ну так что, – открывает Том перед Кэтрин водительскую дверь. – Может, это ты меня подбросишь?

– Уже сейчас?

– А чего нам ждать? К тому же ставлю сотку на то, что «Индиго» после такого стресса просто не заведется.

– Ладно, – уверенно кивает Кэтрин и опускается на сиденье. – Сейчас только вспомню, как это делается… Ключ. Фары. Что-то еще?

– Меня забыла, – смеется Том. – Мне все еще нужно в церковь.

– Тогда падай на пассажирское, – сияет она. – Пока я вспоминаю, как этим пользоваться.

Глава 43. Зануда

Когда ей было восемь, мама собрала на вечеринку всех корейских детей, чьи родители были готовы приехать к ним в город. Единственные дети, которых она решила не приглашать, – это подружки Кэтрин из школы, две совершенно обычные белые девочки. Не то чтобы мама была злой и плохо настроенной к американцам, нет, просто даже после переезда в ее жизни не появилось никаких других людей, кроме корейцев.

Зато она не забыла пригласить Софи Цой, девочку, которую Кэтрин ненавидела. Впрочем, ничего не изменилось: Софи до сих пор остается человеком, способным любую вечеринку превратить в праздник имени ее лицемерия. Все дети по итогу общались именно с Софи. Тот день Кэтрин закончила в слезах и до самого выпуска из школы даже не пыталась ничего праздновать.

Когда ей исполнилось восемнадцать, первый день рождения в колледже испортила соседка по комнате. Не очень здорово, когда тебя просят выйти погулять на пару часов в твой праздник. Еще хуже – когда это делают, чтобы переспать с единственным парнем в колледже, который тебе по-настоящему нравится. Совсем паршиво – когда после он вытирает член твоим любимым полотенцем и его приходится выбросить. Зато страдать по этому парню больше не пришлось.

Последняя робкая попытка отметить свой день рождения была в двадцать семь лет. Кэтрин хотела устроить самой себе что-то вроде вечеринки, но так как она только переехала в Нью-Йорк к Брайану и никого не знала, то праздник запланировала на двоих. Оказалось, что об этой дате помнила только она.

Когда Брайан притащил к ним в квартиру целую толпу своих приятелей по отделению, чтобы посмотреть регби, и даже не поморщился, когда она напомнила ему о дате, Кэтрин поняла, что ее день рождения важен только для нее. Она незаметно сбежала из дома и поужинала сама с собой в ресторанчике неподалеку. С тех пор не пыталась ничего праздновать и просто помечала этот день как тот, где у нее меняется количество полных лет.

Том за одно утро меняет все: впервые за гребаную кучу лет Кэтрин чувствует себя настоящей именинницей. Только того, что он встал пораньше и приготовил ей завтрак, было достаточно, чтобы удивиться и обрадоваться. Но он не остановился на этом.

Сейчас Кэтрин подъезжает к летней площадке ресторана на своей новой машине, красивой, как сам дьявол. Черной! Сердце всю дорогу колотится от счастья: у нее есть подарок на день рождения. И это не кружка и не настольная лампа – пошел в жопу, Брайан Пак! – а новенькая блестящая машина, которую купили специально для нее!

Даже думать не хочется, где Том взял такие деньги. Это лишний вопрос в их отношениях: главное, что сюрприз удался. Кэтрин высматривает последнее парковочное место рядом с рестораном и аккуратно заезжает – надо же, не забыла, как это делается. Уже выйдя, она не удерживается от того, чтобы погладить «Ионик» по крыше: ну какой же красавчик!

– Мне кажется или кто-то поздравил себя с днем рождения? – с горящими глазами спрашивает Хейли, когда Кэтрин подходит к столику на улице. – Это же не каршеринг?

– Себя? Нет, – не может стереть с лица улыбку Кэтрин. – Муж подарил.

– Вот это я понимаю, удачное замужество. – Хейли делает несколько хлопков. – То есть, помимо любви и знаков внимания, ты получаешь в подарок машину? Мне пора тоже начать присматриваться к ребятам из нашего отделения. Кстати…

Она поднимает с соседнего стула пакет и передает его Кэтрин.

– Знаю, ты не любишь отмечать, но подумала, что…

– Спасибо огромное, – перебивает ее Кэтрин. – Знаешь, с сегодняшнего дня я решила, что мне нравится праздновать. Так что… спасибо!

Она заглядывает внутрь – там лежит небольшой сверток, весь перемотанный упаковочной бумагой. Хейли совершенно точно не должна была заморачиваться, но…

Под оберткой оказывается какая-то система из тонких элегантных цепочек… Кэтрин крутит ее в руках, но никак не может понять, что это и куда это надевать.

– Цепочка на тело, – подсказывает Хейли. – Небольшой сувенир.

– На… на одежду?

– Лучше под нее, – подмигивает она.

Кэтрин невольно прикрывает рот рукой и чувствует, как пылают щеки.

– Спасибо, – с трудом произносит она и убирает цепочку обратно. – Это… пригодится.

– А теперь нам нужно вино и… я вот думаю о мороженом.

Они неторопливо обмениваются последними новостями с работы. Раньше Кэтрин не особенно любила обсуждать коллег, но недавно открыла в себе немалый талант сплетницы. Вернее, Том оказался таким любителем перемыть косточки каждому знакомому, что и ее заразил. Стыдно признаться, но ей это нравится. Есть что-то в том, чтобы болтать обо всем этом не только с самой собой.

– Теперь вопрос, – элегантно цепляет бокал Хейли. – Мы сегодня обсуждаем королеву Жасмин?

– А надо? – поджимает губы Кэтрин.

– Она вчера оторвалась на половине персонала. Кому-то из резидентов посоветовала вернуть деньги за медшколу, Лэндону – завалить свое мнение, а Саванна вообще ей чуть не влепила.

– Саванна? Что она могла ей сказать?

– Сейчас вспомню цитату… «Сколько нужно сестер для простейшей процедуры?» Там был наглухо забитый татуировками пациент на капельницу.

– Ого… – неверяще выдыхает Кэтрин. – Она забыла, что татуированные люди напоминают Саванне о ее сидевшем муже? Я бы тоже замешкалась.

– В общем, стоит знать: она не только на тебя сорвалась.

– Про меня кто рассказал?

– А это важно?

– Нет, – улыбается Кэтрин. – В нашем отделении это мог быть кто угодно.

– Не принимай Жасмин всерьез в такие моменты. Знаешь же, у нее бывает. Помнишь, как она заставила меня переделывать все медкарты?

– Это сложно. Технически она всегда говорит верные вещи. Но то, как она их подает, бесит. Будто резидентура никогда не заканчивалась. Может, стоило попробовать другую клинику?

– Просто забей. Сомневаюсь, что там лучше. Из того, что я слышала, наша еще ничего.

– Кстати, – Кэтрин зачерпывает полную ложку мороженого, – а ты всегда мечтала стать врачом?

– Что? – смеется Хейли. – Я вообще не мечтала им стать.

– А кем тогда?

– Сто раз говорила: я хочу в бизнес-школу. Но как туда попасть, когда у тебя отец радиолог, а мать терапевт? Меня даже на пре-мед на биологию отправили.

– Думала, ты шутишь.

– Самое обидное, что не шучу, – морщится Хейли. – У меня до сих пор перед сном крутятся идеи для своего дела в голове. Однажды даже села и написала очень простой бизнес-план по одной из них, а потом вспомнила, сколько у меня на работе неразобранных бумажек, и поняла: не вариант.

Кэтрин не знает, что ответить: это звучит ужасно обидно. Ладно она, которую просто не научили мечтать, но Хейли – как можно хотеть одного, но ежедневно жить совершенно другой жизнью?

– Извини, я не хотела…

– Все в порядке, меня это не слишком парит, – пожимает плечами Хейли. – Зато я хорошо зарабатываю и живу в городе мечты. Почему ты спрашиваешь?

– Мы с Томом часто об этом говорим, и мне стало интересно.

– Подожди, а что именно вы обсуждаете с Томом?

– У нас есть игра. Однажды он узнал, что я никогда не мечтала стать врачом или вообще о какой-то работе. Теперь он постоянно читает о новых профессиях и рассказывает о них мне, чтобы я выбрала себе то, о чем могу мечтать.

– Дай переведу: мистеру Гибсону не очень нравится, что миссис Гибсон – доктор?

– Нет, дело не в этом, – качает головой Кэтрин. – Просто… мне кажется, он за меня переживает. Не хочу думать, что вышла за парня, которому не нравится моя профессия.

– Ладно, но какие варианты он предлагает? Домик с белым забором и роль домохозяйки и мамы шестерых детей?

– Жуть, – с содроганием делает большой глоток вина Кэтрин и тут же машет официанту, чтобы обновил бокал.

– Выкладывай все.

– Окей. По порядку: он просто рассказывает мне о профессиях. «Домохозяйки» среди них не было. Когда я говорю: «Ты же не хочешь, чтобы я лишилась работы?», обещает потянуть двоих. А недавно спросил…

Кэтрин замолкает от осознания: все и правда выглядит так, словно Том не хочет, чтобы она работала в клинике. Просто не говорит об этом прямо!

– Что он спросил, Кэтрин?

– Что заставило бы меня сменить профессию.

– Он хочет, чтобы ты ушла, – безапелляционно заявляет Хейли.

– Ну… ну и ладно. Пусть хочет, хотеть не вредно. Все равно я останусь на своем месте.

– Уверена? Он же потянет двоих.

– Студенческий кредит на полмиллиона и тринадцать лет жизни, – напоминает Кэтрин. – Не собираюсь менять их на роль домохозяйки или даже этого… актуария.

– Это еще что такое?

– Одна из профессий, которые мне понравились.

– Кэтрин, ты сейчас не в отрицании?

– Что? Нет! – получается слишком громко и истерично, она даже пугается собственного голоса. – Просто никакой Том Гибсон не заставит меня отказаться от этого места.

– Если бы в моей жизни появился парень, который сказал бы: «Хейли, вот тебе пачка денег, бросай свою чертову клинику вместе с чертовой Жасмин Райт»…

– Что, ты бы согласилась?

– Я бы поломалась, – делает глоток Хейли. – Минут десять.

– Серьезно?

– Ладно, кого я обманываю? Секунды три.

Кэтрин затыкает себя мороженым, выбивая время на молчание. Получается, Том незаметно манипулирует ею, чтобы она ушла? Зачем ему это? Нет, всего сказанного недостаточно для серьезной беседы. Но вот чтобы отслеживать все, что он говорит, хватит.

Какой хитрый! Видите ли, помогает ей выбрать работу мечты. Кэтрин пытается успокоиться, чтобы не устроить мужу скандал в собственный день рождения. Она даже оглядывается назад, в сторону парковки. Том подарил ей машину. Он старался все утро, чтобы устроить ей праздник, и будет очень удивлен, если они поссорятся.

В конце концов, в одном он, кажется, прав: он сможет потянуть двоих.

Глава 44. Тыковка

Зак шумно падает на стул рядом с ним. Сегодня он кажется особенно уставшим: под глазами пролегли темные круги, щеки будто больше впали. А еще он издает до того тяжелый вздох, что становится понятно: сегодня один из сложных дней. У каждого из них такие бывают. Дни или целые недели.

Тому кажется, что сейчас они с Заком на вид почти неотличимы друг от друга. Одинаково заебанные своими болячками: у одного излечимая, но не факт, что выйдет. У второго – неизлечимая, но так быстро не убивает.

– Начнем собрание сирых и убогих? – предлагает Зак, заказывая кашу, которую обычно ест Ребекка.

– Мы сегодня вдвоем?

– Бекка в больнице. Очередной рецидив.

Вот оно что: это не у Зака сложный день, а у Бекки. Том искоса смотрит на него: по взгляду видно, что мыслями он не здесь, в церкви, а в больнице, рядом с ней, держит за руку, надеясь, что и на этот раз Господь не даст ей умереть. Вряд ли Зак сам осознает, насколько любит ее – была там пара болезненных взглядов, – но со стороны все очевидно.

– Что тогда ты здесь делаешь? – уточняет Том. – Бог тебе не помогает, я тебе нахуй не нужен по большому счету. Почему ты не с ней?

Зак смотрит на него, как на блаженного, со смесью жалости и тоски. Да уж, этот точно в глубоком отрицании.

– Потому что ты нахуй не нужен мне, а я – ей. Зато я нужен тебе, и, опять же, мать счастлива, что я таскаюсь сюда каждую субботу. Она даже думает, что ты на меня хорошо влияешь.

– Боже упаси, – хмыкает Том. – Я на себя-то повлиять не могу.

– Кофе хочу, – оглядывается в пустом зале Зак и машет рукой хозяину: – А принесете еще кружку кофе?

– Тебе такое можно?

– Я же его не шоколадкой заедать буду, – отвечает тот, пожимая плечами. – Что там, кстати, с твоим МРТ?

– Херня, прогрессия опухоли ложная, так что я в ссаной стабилизации.

– Паршиво.

– И мне приостановили лечение.

– Держаться сказали?

– Нет, это на время, пока все не так страшно. Наоборот, отдохну. Может, даже смогу нормально есть.

– Ты же в курсе, что к блевотным таблеткам все равно придется вернуться? – уточняет Зак.

– Ага. Но пока надеюсь, что пару месяцев смогу нормально поработать. А потом вернусь к терапии и заебу свой организм до того, чтобы проще было победить рак, чем снова полгода глотать это дерьмо.

– Чувак, если бы это так работало.

– У меня будет работать, – раздраженно отвечает Том.

– Эй, – толкает его в плечо Зак. – Заебался?

– Нереально. Вообще нихера не хочу, кроме как закончить эту срань. Сегодня у жены день рождения, а я думаю только об одном: проблююсь после праздничного ужина или нет. И если да, то есть ли смысл вести ее в ресторан, чтобы там позорить?

– Чува-ак, – тянет Зак. – Если твоя жена в курсе, что такое рак, то ты ее не опозоришь. А если она из-за этой мелочи будет тебя пилить, нахера ты на ней женился?

– Ты не понимаешь, она в жизни не покажет, что ее что-то смущает. Но сам представь, как это выглядит.

– Видно, что ты в нашем клубе недавно, – усмехается Зак. – Чувак, делать вид, что ничего не произошло, можно. Но это отнимает силы. Получается, ты работаешь как обычно, выебываешься перед женой, типа не раковый больной, скрываешь от всех, но при этом удивляешься, чего это ты заебался, как последняя мразь, и не вывозишь эту жизнь. А, ну и прогресса в лечении тоже ноль. Угадай почему?

– Что ты несешь? – морщится Том. – Ничего такого я не делаю.

– Ну да, ну да. Много выходных ты взял, потому что не можешь встать с утра?

– Если что-то способна побороть банка энергетика, это не усталость.

– Ты вроде автомобильный гений, – поворачивается к нему Зак, – но такой долбоеб.

– Спасибо за мотивацию, Ник Вуйчич.

– Слышь, Манчестер, – ржет тот, – тебя когда-нибудь протезом били?

– Не было еще, – Тома тоже пробивает на смех, – зато я из перестрелки выбирался.

В словах Зака кроется мысль, которую Том раньше не замечал: невозможно найти силы на все, что он задумал. Он искренне пытался и потратил на это полгода. Нет, вести себя как умирающий точно не стоит, но как минимум можно ограничить количество вещей, которые хочется успеть сделать в этой жизни.

Мысленно Том вычеркивает из списка дайвинг в Карибском море, секс в самолете и экскурсию по Амазонии: не сильно и хотелось. Остальное он переберет позже, когда на это будет время.

– Знаешь, что самое странное? – не удерживается Том. – Если дело касается моей жизни, ты пиздец все понимаешь.

– И что такого ты видишь во мне, что не вижу я, Генри Форд?

– Ты нравишься Бекке, – откидывается на спинку стула он. – И сейчас она в больнице. Вместо того чтобы поддержать ее и быть рядом, ты сидишь тут и учишь меня жизни.

– Иди-ка ты на хер, – предлагает Зак. – Мы с детства знакомы, и она была единственной, кто ни разу не ржал надо мной.

– Не вижу противоречия.

– Ей нужен нормальный парень. Тот, кто сможет о ней заботиться, а не еще один инвалид.

– Вот ты вроде умный мужик, – повторяет за ним Том, – но такой долбоеб. Она не любит нормальных, потому что они пялятся.

Зак захлопывает рот и таращит глаза в окно. Кажется, до него начинает доходить.

– Сука, – резко выдыхает он, поднимаясь со стула, – об этом я не подумал. Короче, завтрак с тебя – считай, оплата за коуч-сессию. Я поехал.

– Давай, Ромео. Мне еще на исповедь.

Наблюдая за тем, как Зак ускоряет свой хромой шаг, Том делает большой глоток свежевыжатого сока и невольно улыбается. Кажется, тут не клуб «Завтрак», а реально собрание сирых и убогих. За полгода он привык к этим двоим настолько, что почти может назвать их друзьями. По крайней мере, они разговаривают куда больше, чем Том со своими братьями.

Кстати, нужно будет написать Бекке и тоже заехать к ней в больницу. Но это попозже, сначала они с Заком должны разобраться между собой. На улицу из ворот церкви традиционно выползает отец Ричардс, который взял за правило за пару минут до начала исповеди проверять, не увлекся ли его клуб «Завтрак» разговорами и не планирует ли пропустить мессу.

Зак пару раз жаловался, что отец Ричардс так себе пастор, ведь он делает свою работу чужими руками. С этим сложно согласиться. В тот день, полгода назад, когда Том добрел до церкви разбитым и больным, уверенным, что Бог его наказывает, в первую очередь ему помог именно этот священник. И это даже хорошо, что теперь он не вмешивается в их разговоры, словно точно знает, когда человеку нужна проповедь, а когда – мрачные шутки в компании таких же, как он.

Том не задерживается после мессы, он коротко кивает отцу Ричардсу и выбирается наружу. Прохладный ветер заставляет кутаться в куртку: октябрь в Нью-Йорке все еще намного теплее, чем дома, но уже напоминает о приближении зимы. Скоро местные праздники, которые они с братьями никогда не отмечают и стараются разъехаться куда-нибудь отдохнуть или просто отоспаться по своим норам.

Почему они ни разу не воспользовались выходными, чтобы съездить домой всем вместе? Это было бы здорово: прошвырнуться по старым добрым пабам, выпить нормального пива, поесть родной еды и послушать обычную речь завсегдатаев, которые вряд ли сильно изменились за последние пять лет. Гэри и Джек частенько мотаются в Манчестер к бабушке, а вот сам Том был там всего один раз. Думал зайти домой, но мать не пустила даже на порог. Больше возвращаться некуда.

Глаза машинально ищут «Индиго» на парковке, и проходит несколько секунд паники, прежде чем Том вспоминает, что его привезла сюда Кэтрин. Это была паршивая идея: теперь нужно придумать, как он доберется домой.

Он достает телефон, чтобы вызвать «убер», но тот взрывается звонком у него в руках. Кэтрин словно чувствовала, что нужна ему, какая умница.

– Моя королева, – отвечает он на звонок.

– Тебе нужно меня забрать.

– Прости, что? Я же без машины. Что-то случилось? Ты куда-то въехала?

– Я не могу сесть за руль, – вздыхает Кэтрин. – Я была на бранче.

– Так, и что произошло потом?

– Не потом… Том, я выпила вина. Немного, но садиться за руль не стоит.

– Немного – это сколько?

– Пару бокалов. Пять.

– Кейт, это почти бутылка, господи, – не может поверить своим ушам Том. – Пришли мне адрес, я доеду на «убере».

Подарил, называется, машину! Это ни на секунду не остановило маленькую доктор Гибсон от того, чтобы накидаться в первый же день. Еще и с утра. Причем обычно она столько не пьет, что такого произошло на этом чертовом бранче?

Том падает на заднее сиденье «убера» и проверяет: ехать остается пятнадцать минут. Это совсем рядом. Знать бы еще, что произошло и как можно предотвратить подобное в будущем. Он не для того купил жене машину, чтобы потом забирать ее пьяной с обычного завтрака.

Такси останавливается рядом с небольшим ресторанчиком с летней террасой. Где ее здесь ис… Вот же. Кутаясь в оранжевый плед, Кэтрин сидит за одним из столиков снаружи и грустно ковыряет мороженое в креманке. Очень логично для человека после целой бутылки вина.

– Привет, пьянчужка, – опирается Том на забор террасы. – Ты замерзла?

– Замерзла, – с достоинством кивает Кэтрин. – Видишь, на мне плед.

– А где твоя куртка?

– В машине. Когда я выходила, было жарко.

– Милая, что-то случилось?

– Нет, – опьяневше качает головой Кэтрин. – У меня все в порядке. В полном. Отличный получился день, правда.

– Сейчас два часа дня, – напоминает Том. – Мороженое вкусное?

– Да, но в меня больше не лезет, – вздыхает она и протягивает ему креманку. – На, доешь. И знаешь… Оплати, пожалуйста, счет. Я подожду в машине.

Поднявшись и сбросив плед, Кэтрин немного нетвердой походкой выходит из-за столика и приближается к нему. Том машет официанту, стягивает с себя куртку, чтобы накинуть ей на плечи, и она только кивает в знак благодарности.

Господи, давно он не видел Кэтрин такой – можно ставить сотку на то, что разговор с Хейли свернул не туда. Иначе она не накидалась бы.

Мороженое и правда вкусное. Протянув официанту свою банковскую карту, Том решает проверить счет. Четыре порции мороженого, чизкейк и семь бокалов вина… Он надеется, что два лишних просто оказались здесь случайно, а выпила их Хейли.

Зато можно не переживать о вечере: после такого в ресторане они смогут весело блевать по очереди. Если, конечно, доберутся туда.

Машина находится рядом, на небольшой стоянке. Слава богу, припаркована она хорошо и ничего не задето: все-таки Кэтрин умеет водить, хоть и давно не практиковалась. Том залезает на водительское и проверяет, пристегнута ли жена.

– Кейт, ремень.

– Не командуй, – угрожающе хмурится она, но к ремню все равно тянется. – У меня день рождения.

– Хорошо. – С пьянчужками лучше соглашаться. – Кейт, не могла бы ты, пожалуйста, пристегнуться?

– То-то же. А мы сейчас едем домой?

– Я надеялся, что да. А куда ты хочешь поехать?

– В Центральный парк. Я столько лет здесь живу, но ни разу там не гуляла, понимаешь? Я то на работе, то дома. И потом снова на работе. А когда я была в резидентуре, могла трое суток не выбираться из клиники, представляешь?

– Давай мы в следующие выходные сгоняем в парк? Я не против, но сейчас прохладно, а мы с тобой в легких куртках.

– Точно, – кивает Кэтрин и утыкается носом в его куртку. – Ты пахнешь церковью.

– Так а чем мне еще пахнуть, – улыбается Том. – Встреча с Хейли прошла хорошо?

– Да. Мы всем-всем кости перемыли. Некоторым по два раза. Кстати, а почему ты хочешь, чтобы я ушла с работы?

От неожиданности Том едва не въезжает в машину впереди, но успевает затормозить. Ему послышалось?

– Ты хочешь, чтобы я стала домохозяйкой, да? Нарожала кучу детей, целыми днями была в говне и шарлотках, собирала им в школу эти жуткие диорамы, да?

– Господи, Кейт, – вздрагивает он. – С чего ты взяла?

– Ты подводишь меня к увольнению с самого начала наших отношений. Думал, я не пойму?

– Это тебе Хейли так сказала? – в ужасе уточняет Том.

– Ты уходишь от ответа, – с подозрением качает головой Кэтрин. – Значит, это так.

– Это не так. Я вообще ни разу не представлял тебя домохозяйкой. Ты с ума сойдешь сидеть дома, а я не хочу, чтобы тебе было плохо, наоборот.

Кэтрин пьяно упирает кулак в бок и тяжело вздыхает. Вот почему она так накидалась: напредставляла себе небось жутких картинок.

– Тогда к чему все эти разговоры о другой профессии? Тебя не устраивает врач?

– Кейт, – Тому не нравится оправдываться, но она не оставляет ему выбора, – мы можем обсудить это в другое время?

– Чтобы ты подготовился? Нет. Выкладывай все начистоту.

– Давай хотя бы домой доедем.

– Говори.

– Ладно. Тогда соберись, пожалуйста, и послушай внимательно, – старается держать себя в руках Том. – Меня полностью устраивает твоя профессия. Я восхищаюсь тем, как у тебя получается заниматься сложнейшим делом в мире. Единственное, что меня не устраивает, – это тот факт, что ты ее не выбирала.

– Не поняла.

– Каждый раз, когда у меня сложности на работе – Леон ведет себя как говнюк или очередное изобретение уходит на кладбище проектов, – я напоминаю себе, что сам выбрал все: и жизнь, и профессию. Даже своих братьев. Это всегда помогает пережить проблемы.

– Я тоже выбрала медицину вместо юриспрунден… ю-рис-пру-ден-ции.

– Это выбор без выбора. Две профессии, обе из которых не вызывают восторга, и ты прикидываешь, какая из них будет бесить тебя меньше… Такой выбор? Кейт, это чушь.

– Полмиллиона баксов и тринадцать лет моей жизни – вот какой.

– Деньги – это всего лишь ресурс, их везде можно заработать.

– А годы?

– Что «годы»? Ты потратила на нелюбимую профессию тринадцать лет, и из-за этого нужно потратить еще тридцать?

Нельзя заводиться. Том практически чувствует, как эмоции переполняют его, но если он сейчас заорет на пьяную жену в ее день рождения, это будет совсем паршиво.

– Я все равно больше ничего не умею, – всхлипывает Кэтрин. – Зачем мне куда-то уходить? Зато хорошая зарплата и коллеги меня любят.

– Твоя хорошая зарплата перекрывается моими дивидендами. А любовь коллег – это вообще что за аргумент?! Ты себя видела? Тебя на любой работе будут обожать просто за твой уровень ответственности. И знаешь, эти постоянные стычки с Жасмин… Ебал я такую любовь.

– Почему ты на меня кричишь? – жалобно спрашивает она.

– Прости, пожалуйста, – тут же выдыхает Том и прикусывает губу. – Я не должен был.

Ну вот. Зачем вообще начал? Нужно научиться вовремя затыкаться, а то сейчас наговорит херни, потом еще больше придется оправдываться.

Они наконец заезжают на парковку у дома. «Ионик» становится на свое новое место так четко, словно живет тут не первый год. Том глушит мотор и поворачивается к Кэтрин.

– Кейт, любимая, – он берет ее руки в свои и прижимает тонкие пальцы к губам, – пожалуйста, не думай, что меня не устроит хоть что-то, от чего ты счастлива.

– Я не смогу уйти из клиники, – со слезами в уголках глаз произносит она. – Даже если захочу. Мне жалко потраченного времени… и страшно.

– Поэтому у тебя есть я, – улыбается Том. – Со мной ты можешь выбирать все, что захочешь. Даже если придешь и скажешь, что ты теперь подводник или подниматель пингвинов, я поддержу любое решение, которое примешь сама.

– А если решу остаться врачом?

– Если это правда нравится тебе больше всего. Заметь, я никогда не пытался толкать тебя в сторону ухода из клиники, это ты сегодня решила сама. Все, что я пытаюсь сделать, – показать, каким огромным может быть мир.

– Не такой уж он большой, – надувает губы Кэтрин. – Мы выбрали всего пять профессий.

– Пять, а не две, заметь. И мы еще не закончили.

– Ты правда не видишь меня домохозяйкой?

– Правда, Кейт, – смеется он. – Я слишком люблю твое лицо, когда ты читаешь умные статьи.

– Тогда я могу просто смотреть по сторонам и представлять себя на местах других людей.

– Это называется «мечтать». А теперь пойдем домой, хорошо?

Кэтрин неуверенно кивает, и Том выходит из машины, чтобы открыть ей дверь. Когда он видит ее вновь улыбающееся лицо, на душе становится легче. – А что мы будем делать теперь? – спрашивает она.

– Прямо сейчас мы засунем тебя под прохладный душ, а потом – в постель, – перечисляет Том. – Кое-кто знатно накидался и должен проспаться.

– И все?

– Если ты проснешься хотя бы к семи, мы поедем в ресторан.

– Я проснусь, – обещает Кэтрин. – Я знаешь, что поняла? Мне нравится праздновать свой день рождения.

Глава 45. Зануда

Нью-Йорк, декабрь 2018

Кэтрин возвращается домой первой: сегодня все дела каким-то чудом получается закончить к пяти вечера. Можно было задержаться еще на час, но в последнее время не хочется: как только она отправляет Жасмин письмо со списком назначений на проверку, рабочее настроение исчезает в тумане.

Два месяца, а Жасмин никак не успокоится, каждый раз придираясь к одной и той же вещи: дозировкам. Иногда кажется, что она поставила новой жизненной целью все больше подвергать здоровье пациентов риску. И хоть пока никто не умер от передозировки, это скорее вопрос времени.

Сейчас Кэтрин больше беспокоит Салливан: несмотря на отличный прогресс, некоторые показатели все же вызывают тревогу. Она проводит в мыслях об этом всю дорогу домой и с ними же поднимается в лифте. Только дома, стянув пиджак и пересобрав волосы в комфортный пучок, она стряхивает с себя тревогу и заходит на уже ставшую любимой кухню.

Когда Том вернется, он будет голодным, как стая волков: в последнее время к нему начал возвращаться аппетит. Кэтрин подходит к холодильнику и невольно улыбается, натыкаясь взглядом на их билеты.

В прошлую субботу у Тома был день рождения, и Кэтрин удалось сделать подарок, от которого тот полчаса отплясывал так, словно его рак не существует. Правда, следующий час он пытался отдышаться на диване, но сама реакция была бесценной. Два билета на Гран-при Австрии, одну из его любимых трасс, прямо на первую годовщину их свадьбы: тридцатое июня следующего года. До Гран-при еще полгода, но они уже спланировали целую поездку.

Кэтрин достает из холодильника купленную вчера курицу и внимательно осматривает спаржу на предмет свежести. Один из бонусов замужества состоит в том, что готовить нужно не только для себя, а это добавляет мотивации. Тем более что мужу приятно готовить: он осыпает еду комплиментами, а иногда даже целует Кэтрин руки. Теперь, когда вкусовые рецепторы снова работают, это происходит чаще.

В тишине их квартиры слышится мерное успокаивающее гудение рисоварки, к которому скоро добавится шипение сковороды. Рабочие проблемы постепенно уходят на второй план, сменяясь спокойными мыслями о скорых выходных, домашней работе по немецкому и Рождестве. А оно и правда приближается: на улицах все чаще слышны колокольчики, магазины уже недели полторы как переоделись в красное и зеленое. В этом году они договорились не заморачиваться с подарками и просто посвятить длинные выходные друг другу. Кэтрин ждет их наступления так, как никогда не ждала: впервые за много лет она не проводит их в бесконечных дежурствах или в одинокой тишине той квартиры.

Той… Кэтрин застывает с курицей в руках. Кажется, это произошло. Она вспоминает свою старую спальню, небольшую гостиную и серый пол… Ни одной эмоции. Квартиру можно продавать. Деньги, которые останутся после закрытия ипотеки, пустить на досрочное погашение этой или даже инвестировать.

Да, точно, Стивен рассказывал: у него получается зарабатывать на бирже, хотя он играет на очень стабильных активах. Кэтрин так воодушевилась, что несколько дней сама разбиралась в этой теме. Том даже предлагал закинуть туда все, что она сэкономила за полгода, но это было бы слишком рискованным. Или пойти на риск и купить пару биткоинов? Да, они выглядят совершенно раздутой историей, но никто не знает, до какого пика криптовалюта может дойти.

Облегченно выдохнув, Кэтрин обещает себе заняться продажей квартиры сразу после праздников и возвращается к курице. За стеной слышатся знакомые шаги, и когда входная дверь открывается, уже становится понятно: Том вернулся.

– Жена дома? – звучит его веселый голос. – Сдавайся, я видел «Ионик» на парковке.

– Она задерживается и вызовет «убер», – в тон ему отвечает Кэтрин.

– Передай этой любительнице индийских мужчин, что ей не для того покупали машину, чтобы она нюхала тикка масалу в такси.

Том огибает кухонную стойку и обнимает ее сзади, шумно вдыхая запах ее волос.

– Я дома, моя королева.

– С возвращением, – откидывает голову назад Кэтрин. – Голодный?

– Как черт, – целует он ее в шею. – Или ты про еду?

– У меня в руках сельдерей, так что… сам как думаешь?

– Хочешь дать мне кусочек?

– Хватай, – протягивает назад руку Кэтрин. – Как прошел день?

– Нормально, но пришлось поторчать в офисе. Кстати, звонила Жасмин по поводу снимка. Говорит, пока не видит прогрессии у опухоли, так что отправила меня гулять дальше и приказала вернуться перед Рождеством.

– Это же хорошо.

Он уже два месяца без терапии, и, судя по планам Жасмин, будет третий. В целом это нормально: после полугода принятия таргета, еще и с повышенной дозировкой, такой перерыв вполне логичен.

Кэтрин обещала себе и Тому, что не будет вмешиваться в лечение, но все равно обдумывает и перепроверяет каждую новость. Наверное, так спокойнее: пока удается доказать самой себе, что все идет верно.

– Какие планы на вечер? – спрашивает Кэтрин, когда Том отстраняется и отходит в гостиную.

– Мне нужно в гараж, – недовольно морщится он. – Время, которое дал Леон, заканчивается, а я все еще не понял, получится у меня эта дрянь или нет.

– Ладно, – кивает она, – но помни, что если ты не вернешься к одиннадцати, то я приду и сама вытащу тебя оттуда.

– У меня есть идея получше. Пойдем со мной?

– Что? – поднимает голову Кэтрин. – Зачем?

– Бесит, что мне нужно выбирать, провести время с тобой или поработать. Вот ты чем сегодня хотела заняться?

– У меня… – теряется она. – Домашнее задание по немецкому и пара статей на планшете.

– Ты не против сделать это в гараже за столом?

Кэтрин плохо представляет, как это будет выглядеть, но брови домиком не оставляют ей шанса отказаться. Остается только кивнуть.

– Я точно не буду тебе мешать?

– Мы уже две недели видимся по часу за ужином, – хмурится Том. – Я начинаю по тебе скучать, хоть мы и живем вместе.

Он словно озвучивает ее мысли: иногда Кэтрин чувствует то же самое. Раньше не считала себя прилипчивой, но сейчас они действительно проводят вместе меньше времени. Казалось бы, в чем проблема – они не попугайчики-неразлучники, у каждого есть своя работа и интересы, но как же хочется иногда просидеть весь вечер на диване перед телевизором, обнимаясь и болтая о незначительных мелочах.

После ужина Том занимается посудой, пока Кэтрин переодевается в одежду, более подходящую гаражу. Меняя рубашку на толстовку, она вдруг застывает на полпути: до нее словно только теперь доходит происходящее. Из фильмов и сериалов она усвоила, что мужья обычно превращают свои гаражи или подвалы в «мужские пещеры» – места, куда женщине позволено зайти только для того, чтобы принести пива.

Насколько же Том не похож ни на кого, если может честно и спокойно признаться в том, что скучает? Без игр и манипуляций, без попыток вызвать чувство вины или полупрозрачных намеков, из которых нужно самой догадаться, что происходит. Еще один пункт к осознанию, что Кэтрин очень удачно вышла замуж. Страшно представить, что она могла бы упустить, если бы не согласилась на то свидание.

– Ты застряла в толстовке? – слышится смеющийся голос.

Родные руки обхватывают ткань за края и тащат вниз.

– Или ты не хотела одеваться, чтобы соблазнить меня? – строго произносит Том ей на ухо. – Если что, это работает.

– Нет, мы собирались в гараж, – перехватывает его руки на своей талии Кэтрин. – А вот вечером…

– А ты наденешь ту цепочку?

– Если мы вернемся раньше полуночи, – смеется она. – А то ты как котик, все время перебираешь ее, и мне остается только ждать, когда ты наиграешься и обратишь внимание на меня.

– Как ты смеешь, – возмущенно задыхается Том, – знаешь же, что мне нравится, как свет играет на твоей коже.

– Все еще котик, – замечает Кэтрин. – И так как цепочка всегда удлиняет время, которое мы тратим на секс, а завтра нам обоим на работу…

– Ужасная зануда, господи, на ком я женился?

– Гараж, – напоминает она, поправляя толстовку. – Пойдем, гений, тебе еще самолет изобретать.

– Ховер.

– Точно. Подожди секунду, я захвачу ноутбук.

Они выходят из дома под руку, до гаража всего пара кварталов. Здороваются с соседями, которые возвращаются с работы, машут коту миссис Поттс со второго этажа, который каждый вечер прикидывается голодным бездомышем, несмотря на приближение зимы. Кэтрин хочется, чтобы так было всегда: уютная, хоть и напичканная техникой квартира в Уильямсберге, знакомые спокойные соседи, совместные вечера.

Им осталось немного: закрыть вопрос с работой Кэтрин и разобраться с ховером Тома, а еще – достичь прогресса в его лечении и вывести этот проклятый рак в стойкую ремиссию. Может, тогда они смогут начать воплощать в жизнь все, что вместе намечтали.

– А у меня для тебя кое-что есть, – говорит Том на подходе к гаражу.

– М-м-м, дай угадаю. Профессия?

– Вот черт, я думал, будет сюрприз, – улыбается он. – Но ты его испортила.

– И что, теперь не скажешь?

– Аналитик бизнес-процессов.

– Все, что касается аналитиков, мне обычно нравится, – замечает Кэтрин. – А эти чем занимаются?

– Они особенные. Берут любой процесс, который происходит в работе компании. Например, вот у тебя есть постановка диагноза. Это процесс?

– Конечно, – кивает она и делает шаг в сторону, чтобы Том мог открыть дверь гаража.

– Представь, аналитик берет этот процесс и расписывает его в схему: как он начинается и идет, кто какую роль играет, чем он должен закончиться.

– У нас есть подобные документы, но все проще. А зачем для каждого процесса аналитик? Скорее всего, и без него все знают, что делать.

– Вот ты хоть раз ошибалась в процессе постановки диагноза? Например, забыла биопсию или еще что?

– Нет, конечно, я просто выучила, что нужно.

– А будучи резидентом?

– Там совсем другое, это же обучение.

– Так вот чтобы такое обучение в компании проходило быстрее, необходимы схемы. Но это полбеды – аналитики позволяют увидеть, где в устоявшемся процессе есть слабые места или даже какие-то ненужные действия, чтобы его оптимизировать. Часто потом по этим схемам пишут программный код, который сокращает процесс.

– Ты точно не читал об этом на сайте.

– Леон такого нанял, чтобы нам всем было проще. А я смотрел на него и думал: это же идеальная работа для моей Кейт.

– Мне кажется, это сложно, – задумывается она. – Нужно столько всего понимать в самом бизнесе.

– Тут главное – логика и здравый смысл. Если тебе интересно, я могу еще побольше расспросить у нашего аналитика.

– Я только за, – отвечает Кэтрин.

За тот разговор ей до сих пор немного стыдно – это же надо было так напиться, чтобы заставить мужа отвезти себя домой и еще по дороге закатить скандал, который обещала себе не закатывать. Зато теперь Кэтрин начала намного подробнее расспрашивать Тома о тех профессиях, что он находит.

Она все еще не готова всерьез думать о том, чтобы уйти из клиники, – сама мысль приводит в бесконечный ужас, который до сих пор невозможно побороть. Теперь она и сама не понимает, откуда он берется, поэтому перед сном часто анализирует, что с ней происходит и как с этим жить. Но огромным прогрессом можно считать то, что Кэтрин больше не срывается из-за этого на Тома.

– Ого, – заходит она внутрь. – Это словно другой гараж.

Полки свободны, по углам больше ничего не стоит и даже не на что натыкаться. Кэтрин только и замечает, что несколько деталей, сложенных у одной стены. Зато в центре второй стол разросся и превратился в подиум для какой-то металлической пластины, сколоченной из десятка других. Рядом с ней стоят конструкции, о назначении которых невозможно даже догадаться.

– А? – оборачивается Том. – Да, я избавился от лишнего. Все, что не помогает мне в этом проекте, только мешает, так что… Долой.

– Представляю, как теперь выглядит мастерская в «Феллоу Хэнд».

– Как черная дыра, – хмыкает Том. – Впрочем, ничего нового. Нравится? Красиво же получилось.

Он подходит к стене, где на своем обычном месте стоит стол. Кэтрин еще ни разу за ним не сидела. На нем раз пять, а вот за ним… Щеки горят от воспоминаний: в этом окружении секс всегда получался совершенно особенным.

– Минуту, я освобожу тебе тут все, – бормочет Том и собирает бумаги в широкую разлетающуюся стопку. Так, это мне сейчас нужно, а вот это пусть полежит… где оно полежит? А, вот на этой полке.

– Том, не переживай за меня.

– Это моя работа, если что, – оборачивается он. – Готово, тут все нормально, садись, а я пойду к себе.

Кэтрин чувствует себя школьницей: в детстве у нее был похожий стол. Она открывает ноутбук с домашним заданием и постепенно погружается в сложные грамматические конструкции, которые нельзя понять логикой, остается только запомнить.

В гараже начинают тихо играть «Битлз». У Тома это любимая музыка для работы. Он и сам подпевает старым мелодиям, и это ощущается, как… дом. Странно, что не только квартира, но и гараж теперь вызывает у нее желание все время сюда возвращаться.

– Твою мать! – вырывает ее из немецкого Том.

– Все в порядке? – смотрит на него Кэтрин.

– Прости, – резко оборачивается он. – Пожалуйста, не обращай внимания.

Она проверяет часы: уже девять. Время пролетело почти незаметно, и как раз можно немного отдохнуть.

– У меня перерыв, – объявляет Кэтрин и поднимается. – Расскажи, что у тебя происходит.

– В том-то и дело, что ничего, – вздыхает Том. – Я все детали собрал, по отдельности каждая идеальна. А в целое они не лезут. Как будто я что-то делаю не так, понимаешь? То ли не вижу, то ли просто не вдупляю.

– Если хочешь, можешь думать вслух. Я с удовольствием послушаю.

– Это жутко скучная херня, Кейт.

– Ты говорил это, когда показывал мне первый матч «Формулы-1», а теперь у нас одинаковые кепки.

– А вот тут хер поспоришь, – кивает он и подтягивает Кэтрин ближе, чтобы обнять. – Ладно, смотри. Наша задача – в первую очередь обеспечить подъемную силу…

Глава 46. Тыковка

Как же приятно снова чувствовать вкус еды! Больше не хочется воровать кимчи из холодильника, потому что в его мир вернулись другие вещи, у которых есть вкус. Например, у бананов. Или креветок. Или даже рыбы – он полгода ел рыбу, у которой ощущался только вкус специй, добавленных туда заботливой рукой Кэтрин.

Но кимчи все еще лучшая вещь, которую он пробовал в жизни. Сейчас оно кажется островатым, но это не важно: мама Кэтрин сказала, что оно полезно для пищеварения, и Том поправлял здоровье так усердно, что однажды пришлось тайком сгонять в Хартфорд, чтобы взять еще один контейнер. Второй он все это время прятал в гараже в двух одеялах, скрывая запах и постоянно поддерживая плюс-минус одинаковый уровень кимчи дома. Вроде бы получилось сделать это незаметно.

– Не наедайся на весь день, – предупреждает Кэтрин, когда он вылавливает последний кусочек курицы из миски с панчаном. – Мы возьмем с собой сэндвичи.

– И щай, – кивает Том. – Нам понадобитшя щай.

– Да, уже налила тебе в термокружку. Уверен, что стоит пить так много чая вместо воды?

В ответ он только пожимает плечами и возвращается к еде. С тех пор как Гран-при Абу-Даби завершил чемпионат мира очередным триумфом Льюиса Гамильтона, их с Кэтрин воскресенья ничем не заполнены. Уже второе подряд они собираются провести в гараже.

Порой Том боится, что Кэтрин станет с ним скучно. Он уже несколько раз предупредил, что в этом случае ей достаточно только сказать, но она продолжает отмахиваться от этих слов. Стол окончательно превратился в ее личный кабинет без стен.

Кэтрин умеет задавать вопросы так, что они дают ему самому больше понимания, что он делает. Правда, пока это только загнало их в неразбериху, и света в конце тоннеля все еще не появляется. Детали ховера не работают вместе, а кое-где и вовсе противоречат друг другу.

– Я приготовила себе пару интересных статей, – хвастается Кэтрин по дороге. – Буду читать о бизнес-анализе.

– Правда? – оживляется Том. – Неужели какая-то профессия смогла настолько тебя зацепить?

– Подожди, я просто читаю, и это пока очень поверхностно. Представляешь, сколько придется учиться, если мне захочется им стать?

– Полгода.

– Не смешно.

– Серьезно, полгода. Я проверил, в онлайн-университете есть особый курс, он работает как дополнительная специализация.

– И что умеет такой специалист после шестимесячных курсов?

– Все, чтобы начать карьеру, а остальному он учится прямо на месте. Можно организовать стажировку у кого-нибудь. Еще полгода поработать бесплатно, а потом уже принимать решение, твое или нет.

– Хочешь сказать, год – и ты оплачиваемый специалист? – неверяще смотрит на него Кэтрин. – Том, это какое-то шарлатанство.

– У меня есть конструктор, который вообще институт не закончил, – замечает он. – И ничего, отлично работает.

– Почему тогда не закончил?

– Скучно было. Он попал к нам на летнюю стажировку и решил остаться.

– Ты говоришь ужасные вещи.

Однажды до Кэтрин дойдет, что не для каждой работы нужно учиться по десять лет, и она будет проще смотреть на потенциальную смену профессии. Том не поднимает эту тему лишний раз, но замечает, как она иногда застывает и начинает задумчиво кусать губы. В такие моменты на ее лице видны абсолютно все сомнения.

В гараже они разбредаются по своим углам: Кэтрин садится читать о бизнес-анализе, а Том заранее устало потягивается и пытается очередным свежим взглядом посмотреть на куски ховера. Турбинный двигатель, купленный на черном рынке, гигантский бак к нему, чтобы пролетать хотя бы пару миль, композитное дно с раскладными крыльями… куча других деталей, которых вполне достаточно для постройки большого металлического ковра-самолета.

Сложность возникает в момент, когда Том начинает спрашивать себя: «Как этой херней управлять?» Знать бы хоть, в какую сторону думать. Он бесконечно ходит вокруг да около, постоянно отвлекаясь на второстепенные вопросы. Такие, например, как: «Что убьет его раньше, рак или Себ Макрори, который потребует подогнать эту дуру под экологические стандарты?»

Пазл не сходится. Отчаяние клубится внутри, как еще одна чертова опухоль. Если Том не найдет выход в ближайшие дни, будет вынужден провести очередной тяжелый разговор с Леоном. Сейчас тот принципиально не задает вопросов – он обещал три месяца карт-бланша и держит слово. Но что, если в итоге Том вернется с грудой бесполезного металла, которая стоила им с компанией дохера денег, то есть ни с чем?

– Господи, – всхлипывает Кэтрин сбоку, и этот звук резко выдергивает его из собственных мрачных мыслей.

– Что случилось? – поворачивается Том.

Судя по всему, что-то очень страшное. Зажимая себе рот рукой, Кэтрин вся трясется, но не отрывает взгляда от экрана телефона.

– Кейт? – В два прыжка Том оказывается рядом. – Милая, что случилось? Что-то дома?

Она молча отдает ему телефон и закрывает лицо руками. Всхлипывания становятся громче.

«Федеральный суд Техаса признает реформу здравоохранения Обамы неконституционной», – читает Том.

Продираясь сквозь официозный и пустой текст новости, он пытается понять, что именно происходит и почему это так влияет на Кэтрин. Упразднение обязательной страховки… двадцать выборных лиц… отмена всей реформы.

Том ничего не понимает в этой новости, кроме одного: его жене от нее плохо.

– Кейт, – опускается он на корточки и кладет руки ей на колени, – что значит это решение… суда, да?

– Они отменяют, – сквозь слезы говорит она. – Все хорошее, что происходило в нашей сфере. Они все отменяют.

– Но это пока только суд Техаса, – пытается помочь Том. – Один штат.

– Ты не видел соседнюю новость, – отнимает руки от лица Кэтрин. – Трамп поддерживает это решение. Из-за него все и началось! Он отменил обязательные страховки!

– Милая, я ничего не понимаю.

– Конечно, – произносит она, еще больше вздрагивая, – ты англичанин.

– Давай попробуем проговорить, – предлагает Том. – Может, все будет не так страшно.

– Смотри, у тебя есть страховка, потому что ее предоставила тебе компания.

Кэтрин начинает дышать глубже, но после каждой пары слов ее голос все равно срывается.

– А что делать тем, кому компания не предоставляет страховок? Вот, официант в нашем ресторанчике – откуда у этого ресторанчика такие деньги?

– Разве это не по всей Америке?

– Именно! При этом цены на страховки раньше росли как сумасшедшие, а еще, если у тебя есть хроническое заболевание, тебе могли так ее задрать, что даже твой Леон вряд ли потянул бы. И для того, чтобы все решить – нет, хоть как-то остановить этот ком проблем, и провели эту реформу. Понимаешь, у людей появился шанс, что они хотя бы смогут вызвать «Скорую помощь».

– Хорошо. А почему тогда ее отменяют?

Ее плечи выпрямляются. Кэтрин вытирает слезы и опускает на него ожесточенный взгляд:

– У них нет денег. В бюджет не хотят закладывать деньги на здоровье налогоплательщиков. Оно никому не интересно – всегда все работали на износ, чтобы просто выжить, зачем это менять?

– Кейт…

– Они тратят кучу денег на военных, – перебивает она. – На то, чтобы нанять гребаных детей, выдать им по автомату и отправить хер знает куда во имя гребаного нефтяного заработка. А потом эти дети возвращаются, кто без ноги, кто просто с жутким посттравматическим расстройством, и они снова тратят кучу денег на сотни, тысячи программ, чтобы эти дети не перестреляли половину торгового центра. Потому что купить оружие в Америке легче, чем медицинскую страховку!

Ее снова начинает трясти, и здесь Том неспособен помочь. Все, что он может, – это подняться, прижать ее к себе и дать нормально прореветься. Он сам едва держится, униженный своим бессилием. Его любимая женщина в истерике от несправедливости системы, в которой находится, и единственное, что ему подвластно, – это вытащить ее из этой системы.

Может, им уехать в Англию? Купить себе домик на юге, заняться чем-нибудь интересным, уйти в какую-нибудь айти-сферу и целыми днями смотреть на море из окна, делая каждый свою работу. И никогда не придется думать ни о дурацких изобретениях, ни о реформе здравоохранения.

– Прости, – расстроенно утыкается ему в живот Кэтрин. – Я тебя отвлекла.

– Ну что ты такое говоришь, – гладит ее по волосам Том. – Я переживаю о тебе. А давай…

В голову приходит неожиданная идея, которая звучит как чистое безумие, но чувствуется единственно правильной. Том опускается, стирает Кэтрин слезы и убирает выбившиеся из хвоста пряди за уши.

– Давай уедем, – предлагает он. – У тебя же остались свободные дни в этом году?

– Куда мы уедем за неделю до Рождества?

– Не знаю. Куда ты хочешь? – задумывается Том. – Мы говорили о Корее, помнишь? Давай отправимся туда и встретим Рождество в Сеуле.

– Но у тебя работа, – с широко распахнутыми глазами спорит она, мгновенно отвлекаясь от новости. – Как мы… даже билеты не брали.

– Работа подождет. – На секунду он поворачивается к своему столу. – Я уже столько хожу вокруг да около, что пора признать: я застрял. Неделя ничего не изменит.

– Жасмин точно не будет счастлива, если я вдруг возьму отпуск.

– Если честно, – признается Том, проводя ладонью по щеке Кэтрин, – мне насрать на счастье Жасмин. Единственное счастье, которое меня беспокоит, – твое.

– От нашего отпуска решение суда не изменится.

– От нашего чего угодно оно не изменится, Кейт, – вздыхает он. – Но так ты сможешь немного отвлечься. Мы не будем открывать новости, выключим телефоны и будем просто жить. Так, как мы заслуживаем.

Получив в ответ неуверенный кивок, Том достает из кармана мобильник, целует Кэтрин и обещает вернуться через пять минут. На улице, прикрыв за собой дверь, он нажимает на второй номер на быстром наборе.

– Привет, – спустя два гудка в динамике слышится удивленный голос Леона. – Ты в порядке?

– Мне нужно уехать из города на неделю. Майя побудет за меня.

– Прости, что? – По голосу слышно, как тот хмурится. – Сейчас, в последнюю неделю года?

– Технически она не последняя, но да. Мне нужно вдохновиться, я снова застрял.

– Хорошо. Но когда ты вернешься, три месяца, о которых мы договаривались, закончатся.

– Ага, в курсе. Ты как девочка из «Звонка»: тебе осталось семь дней.

– На случай, если что-то произойдет: куда ты едешь?

– Сеул, – улыбается Том. – Я уезжаю в Сеул. Передать привет кому-нибудь из наших друзей?

– Просто вернись с результатом.

Отключив звонок, Том прикрывает глаза и пытается вдохнуть полной грудью, несмотря на боль: Сеул. Там он еще не был.

Манчестер, декабрь 2011

Леон возвращается из Лондона настолько разбитым, что вопросов можно не задавать: у них снова нет работы. Или есть, но она им не понравится. Каждый раз, когда он гоняет во внешний мир, это как лотерея: поначалу, когда только пошли заказы, он приезжал воодушевленным и полным сил. Потом – просто деловым, как енот с тазиком. А с тех пор, как они перегнали невезучую «Альфа-Ромео», – вот таким. Полумертвым.

– Новости, значит, плохие, – замечает Том, пытаясь отклеить собственный палец от бумаги. – Работы нет?

– Есть, – бросает Леон и стягивает рубашку через голову.

Значит, работенка – дерьмо. Зато хотя бы деньги появятся, и Джек на недельку успокоится. Том пытается видеть во всем плюсы, особенно когда Леон не напоминает, что это не плюсы, а снайперские мишени над каждой из четырех голов.

– Чем ты занимаешься?

Том наконец отдирает палец и критично осматривает то, что получается. Выглядит настолько криво, что стыдно даже по улице пройти. Нужно было попросить продавщицу в магазине упаковать, но денег хватало впритык.

– Готовлю подарок для Джун, – наконец отвечает он. – Завтра Рождество.

– Томми, – сочувственно морщится Леон. – Думаешь, получится поговорить?

– Какая разница? Ей ведь необязательно со мной разговаривать, чтобы принять подарок. Другого брата у нее нет, а родители вряд ли что-то смогут. Откуда у них теперь деньги?

– А у тебя откуда?

– Нашел двадцатку в старых джинсах.

Леон подходит ближе и садится рядом, помогая придержать край бумаги. Он странно улыбается, словно собственным мыслям, и от этого еще больше не хочется на него смотреть.

– Что ты ей купил?

– Шапку, – пожимает плечами Том, – и шарф. Думаешь, это плохой подарок для сестры?

– Я ничего не говорил.

Углы наконец поддаются, и упаковка становится хотя бы издалека похожей на сверток, а не на скомканный бумажный пакет. Том взвешивает подарок в руке и поднимается с пола.

– Так что за работа?

– Пригнать пару незаметных «Фордов», – снова хмурится Леон. – Сейчас буду звонить Факбою. Ты сможешь через пару часов быть в гараже?

– Конечно, – натягивает улыбку Том. – Работа, значит, работа. Куда от нее денешься.

Глава 47. Зануда

Сеул, декабрь 2018

Черт. Кэтрин еще раз проверяет точку на карте, оглядывается и возвращается к названию. Как это вообще возможно?! Почему они так сделали?

– Не очень похоже на океанариум, – замечает Том.

– Это вообще не он. Мы на другом конце Сеула, – морщится Кэтрин. – У них две станции метро с одинаковыми названиями, и мы сели не на ту ветку!

Она показывает Тому карту и тыкает на английское название:

– Видишь? Мы здесь. А океанариум, – быстро пролистывает она вниз, – вот здесь. Это как вернуться до нашего отеля и потом столько же в другую сторону.

– И вместо него мы приехали в… что это? Промзона?

– Спальный район.

– То есть тут еще кто-то спит?

Кэтрин пытается понять, как им теперь попасть на нужную станцию. Вернуться в метро, проехать раз, два… семь станций. Потом перейти на соседнюю ветку…

– И почему они взяли одинаковые названия, – задумчиво бормочет Том.

Он с интересом разглядывает скромный торговый центр, напротив которого они остановились, чтобы понять, куда теперь идти. Только бы не потащил туда – его желание заползти в самую жуткую трущобу и там разглядывать людей и автоматы с едой немного пугает.

– На хангыле они разные, – вздыхает Кэтрин. – А на английском почти не отличишь.

– А зачем ты читаешь по-английски? – удивленно поворачивается Том.

Как бы ему объяснить, чтобы не сорваться и не опозориться? Кэтрин молча возвращается к карте и тянет Тома за рукав – нужно снова спуститься в метро.

– Подожди, мне теперь здесь нравится, – упрямо отвечает тот. – Смотри, какая смешная розовая вывеска. Зайдем?

– Мы хотели в парк, – робко напоминает Кэтрин.

– А там еще черепушка наверху! Как думаешь, это тату-студия? А нам сделают парные татуировки?

– Ладно, – сдается она. – Просто прогуляемся по району. И никаких парных татуировок.

– Супер, только так мы можем увидеть настоящий Сеул, – воодушевленно обнимает ее Том. – Так почему ты не читаешь на этом… хангыле? Ты же говоришь по-корейски?

Кэтрин невольно морщится: хорошо, что сейчас Тома не слышат мама с папой. Они бы точно напомнили ей, как стыдно не уметь читать и писать на родном языке.

– Именно поэтому, – торопливо объясняет она, – я говорю по-корейски, но… не читаю. Мама пыталась меня научить, но английский прилип быстрее. Я в целом знаю алфавит и самые простые слова, но не станции метро.

– Ладно, ты все еще знаешь на один язык больше, чем я, – подбадривает Том.

– Разве ты не учил иностранный в школе?

– Если бы ты видела меня в школе, не задавала бы таких вопросов, – смеется он. – На французском я сидел сзади всех и рисовал разные виды кузовов. Когда поймали, был жуткий скандал, но матери было лень идти в школу и разбираться, она просто сказала директору по телефону, что этот язык мы в семье не учим принципиально.

– Хитро.

Они прогуливаются по району, разглядывая здания, которые отличаются от того же Бронкса только вывесками на хангыле. Наверное, только достопримечательности в крупных городах разные, а вот такие жилые районы для обычных людей везде идентичны.

– В итоге преподаватель мистер Баркер задал мне выучить части машины на французском и оставил в покое.

– И на многих уроках ты так?

– Да почти на всех, ты же видела, как я пишу СМС.

– Это ты про «врятли»?

– Да, зануда, – слегка щипает ее за бок Том. – Зато я молодой британский гений.

– Который путает «не» и «ни».

– И зарабатывает триста косарей в год. А знаешь, сколько зарабатывает наш преподаватель английского? В разы меньше, Кейт. В разы.

– Мне казалось, грамотная речь – это обязательный атрибут образованного человека.

– Вот видишь. А я необразованный, мне можно и «врятли» писать. А если будешь продолжать, – наклоняется он к ее уху, – мы сейчас вернемся в тот тату-салон, и я попрошу мастера набить тебе это слово. Именно так, как его пишу я.

– Ты кое-что забыл, мистер Гибсон, – Кэтрин поднимает голову и улыбается. – По-корейски тут говорю только я. И если на моем теле появится слово «врятли», то на твоем хангылем будет красоваться «жопа».

– Ты тоже кое-что забыла, доктор Гибсон, – плотоядно обнажает зубы Том. – Я же не буду против.

До океанариума они так и не добираются. Через несколько часов, нагулявшись до гудящих ног и разглядев каждое здание, забор и кошку, они выходят к другой станции метро и решают вернуться к отелю. По крайней мере, там точно есть приличная еда.

Как бы Том ни тянулся к лапшичным в трущобах, Кэтрин все еще приводит в панику мысль о том, как там соблюдаются санитарные стандарты. В большую часть ресторанов Нью-Йорка она не ходит именно потому, что видела, как там готовят.

В Сеуле слишком много красивых мест, чтобы успеть обойти за десять дней отпуска. И все равно они периодически оказываются черт пойми где, потому что храмы и исторические здания Тома не цепляют – он идет туда со скрипом и ради Кэтрин, – музеи и искусство он совсем не понимает, а обзорные площадки хороши только первые пять минут. Зато блошиные и уличные рынки, гетто и парки развлечений – его стихия.

Кажется, дай ему волю, и он сначала будет болтать с бабушкой-торговкой о ее выставленных брошах, используя Кэтрин в качестве переводчика, торговаться за драгонфрут, разглядывать неприличные надписи на заборе, а потом с тем же энтузиазмом прыгать на батуте с местными детьми.

Поднявшись в номер, Том падает на кровать и закрывает глаза. Черт, с такими впечатлениями слишком легко забыть, как тяжело ему даются долгие прогулки и вообще все, что он делает. Кэтрин садится рядом и кладет руку ему на грудь, будто прикосновение может хоть как-то облегчить его состояние. Рак никуда не делся – они привезли его с собой в Сеул. Жаль, не получается оставлять болезни там же в чемодане, где лежат их телефоны и мысли о работе и отмене реформы здравоохранения.

– Отдохнешь? – предлагает Кэтрин. – Тебе хорошо бы поспать.

– Я на пять минут, – обещает Том.

– Не торопись, мне все равно нужно проверить почту.

– Зачем это? – распахивает глаза он. – Мы так не договаривались.

– Всего пять минут. Хочу убедиться, что не произошло ничего страшного. Давай, укладывайся нормально, и я принесу сюда планшет. Сможешь сам контролировать, чтобы я не погружалась надолго, хорошо?

– Ты невыносима, – ворчит Том, перекатываясь на другой бок. – Тебе нужно закончить, пока я не уснул. А то накажу.

– Договорились.

Кэтрин достает планшет и под грозным взглядом Тома открывает приложение почты. Пара некритичных счетов и письма от родственников с просьбой приехать сразу пролистываются. Тему письма от Жасмин она даже не смотрит.

Ничего срочного, кроме… на глаза попадается странный заголовок сообщения из банка. Кэтрин судорожно вспоминает, не забыла ли внести платеж, и нажимает на слова, которые не несут в себе здравого смысла.

«Досрочное погашение кредита по счету».

В этом банке у нее только один кредит – студенческий. Черт, у нее даже никакого другого счета там нет.

– Кейт, пять минут уже прошли.

– Подожди, – просит она и пробегается глазами по строчкам. – Что-то странное.

– Мы договаривались.

– Тут какая-то ошибка. – Нет, этого не может быть, они просто перепутали счета. – Банк прислал письмо, говорит, что мой студенческий кредит погашен. Это невозможно.

– Кейт…

– Нужно им позвонить, да? Они ошиблись. Я ничего не закрывала – откуда у меня такие деньги?

– Кейт, это не ошибка.

Планшет едва не падает из рук: Кэтрин отрывает глаза от экрана и натыкается на довольный взгляд Тыковки.

– Давай будем считать, что это на Рождество? – подмигивает он. – На это и на следующее.

– Ты закрыл мой кредит?

– Дай сюда, – просит Том и отнимает у нее планшет. – Ты беспокоилась о двух вещах: полмиллиона баксов кредита и тринадцать лет жизни. Годы я тебе не верну. А деньги, как я и сказал, это лишь ресурс.

– Подожди, пожалуйста, – еле выдавливает из себя Кэтрин.

Она сползает на пол и пытается переварить совершенно нереалистичную информацию. Том закрыл ее студенческий кредит, который все это время был похож на камень, привязанный к ее шее и крепко держащий на земле. Теперь опора уходит из-под ног, и чем дольше Кэтрин думает о том, что кредита больше нет, тем сильнее ощущение, что она вот-вот взлетит.

– Что-то не так? – взволнованно спрашивает Том.

– Я не верю, – выдыхает она.

Паника отступает, давая место новым эмоциям: радости, благодарности и даже… эйфории. Кэтрин, наплевав на то, как это будет выглядеть, оббегает кровать и падает рядом с Томом, выпуская рвущийся наружу радостный смех.

– Я свободна?

– Как птица, – поворачивается он и нависает сверху, – если это больше не аргумент за медицину в твоей голове.

– Там есть и другие.

– С ними тоже разберемся, – обещает Том.

– Спасибо тебе.

Кэтрин тянет Тома на себя, покрывает поцелуями его краснеющее от смущения лицо, укладывает на спину и садится сверху.

– Спасибо, спасибо, спасибо, – повторяет она. – Ты лучший муж в мире. Правда, я не знаю никого, кто мог бы тебя переплюнуть.

– Прямо-таки никого?

– Ни одного человека. Кстати, а откуда у тебя такие деньги? – вспоминает Кэтрин. – Мы же копим.

– Продал кое-что из гаража, – улыбается Том. – Ладно, я продал все из гаража. Сама видела, какой он пустой.

– Господи. – Эта мысль приводит ее в ужас. – Ты… уверен, что стоило? Ты наполнял гараж много лет.

– И все это время вещи просто лежали там мертвым грузом. Не волнуйся, самое нужное я оставил. А если получится сделать ховер, я потребую повышения зарплаты и потихоньку пополню запасы.

– До сих пор не верю, – закрывает лицо руками Кэтрин. – Я могу выбрать любую профессию? И даже снова учиться ей несколько лет?

– Если ты этого захочешь, – весело отвечает Том.

Опустившись поближе, Кэтрин касается его губ своими и снова шепчет «спасибо». Том приподнимается навстречу и увлекает ее в долгий и нежный поцелуй, от которого ноги превращаются в желе.

Это ее муж, и Кэтрин не устает напоминать себе, как ей повезло, что однажды они пошли на свидание. Несмотря ни на какие проблемы, несмотря на рак и его кучу тайн, даже несмотря на плотно засевшую в его голове идею о парных татуировках, Том – лучший мужчина, которого она встречала в жизни.

– Ты уверен, что хочешь поспать? – улыбается она и тянется к ремню на его джинсах.

– Я могу еще немного продержаться, – подмигивает Том.

– Тогда лежи смирно, ковбой. Сегодня я сверху.

Глава 48. Тыковка

Завернув в неприметный коридор торгового центра, они оказываются в мире игровых автоматов.

Мигающие огни при общем приглушенном свете, музыка вразнобой, шум, топот, хлопки… Том словно заходит в тот подвальный паб на окраине Манчестера, где им с Леоном однажды обоим надавали по роже.

– Это весело, – обещает Кэтрин. – Корейские подростки проводят тут кучу времени.

– Нам с тобой по тридцать два.

– Ты вчера пытался нырнуть в бассейн с шариками.

– И у меня почти получилось, – замечает Том.

Он даже не слышит ответа: внимание привлекают огромные стиральные машины. Несколько подростков стоят рядом с ними в черных перчатках и растягивают руки в разные стороны, пока бьют по цветным огням, то тут, то там вспыхивающим на барабанах. Это настолько идиотская забава, что Том зависает на пару минут, искренне пытаясь понять, что в ней такого.

– А где, интересно, они… – оглядывается Кэтрин. – Неужели окончательно умерли?

– Что ты ищешь? – отвлекается Том.

– Танцевальные автоматы.

– Ты серьезно? Только не говори, что…

– Что? – оборачивается она. – Да, они мне нравятся.

Том берет ее за руку, больше не произнося ни слова. В поисках танцевальных автоматов они проходят мимо тех, в которых ловят игрушки, и добираются до еще одной темной комнаты. В кабинке справа девушка с кошачьими ушками на голове поет караоке, в соседней похожая на нее отчаянно лупит по пластиковой барабанной установке.

– О нет, – вздыхает Кэтрин, – кажется, их сменил Just Dance.

Повернувшись вслед за ней, Том видит растянутое во всю стену изображение с проектора, на котором вытанцовывают разноцветные фигуры. Кажется, это популярный аттракцион: около него больше всего народу. Четверо парней, выстроившись перед импровизированным экраном четко напротив фигур, повторяют за теми движения.

– Мои племянники обожают эту игру, – говорит Кэтрин. – На семейных собраниях их можно просто бросить перед телевизором с ней и забыть на несколько часов.

– Никогда такого не видел.

Танцевальные движения на экране становятся все сложнее и превращаются не в дурацкое развлечение, а практически в спортивное соревнование.

– Вам с братьями тоже стоит попробовать, – толкает его в бок Кэтрин. – Смотри, как раз четверо.

– Можешь представить, чтобы Гэри танцевал?

– Вполне. Мне кажется, он способен быть пластичным.

– Я знаю его лет двадцать, – напоминает Том. – Ни разу не видел, чтобы брат танцевал. Если не считать мошпита на фестивале, конечно, там ему нет равных.

Он оглядывается и замечает в углу всеми забытый танцевальный аппарат, состоящий из металлической платформы и широкого терминала с экраном.

– Кейт, – зовет он, – я нашел.

– Это он! – срывается та с места. – Том, а можно мне…

– Еще спрашиваешь! Я просто требую, чтобы ты это сделала!

Они выясняют, как за это заплатить, а потом Кэтрин радостно взбирается на платформу и начинает придирчиво выбирать себе песню для танца. Как же она прекрасна: Том опускается в кресло соседнего автомата, откуда открывается великолепный вид на его жену.

Каждый раз, когда халат врача остается где-то далеко позади, Кэтрин преображается и становится живее, чем большинство людей на планете. Искренняя и непосредственная, она позволяет себе быть настоящей рядом с ним. И Том готов стянуть с себя последнюю рубашку, если это даст ей чаще забывать о строгости, нормах, правилах, рациональности. Становиться просто искренней девчонкой, которая ловко перебирает ногами, безошибочно наступая на разноцветные пластины.

В обычный танцевальный автомат она вкладывает столько энергии, что во всей комнате становится светлее. Том ловит каждое ее движение, готовый бесконечно аплодировать, свистеть и кричать «браво!».

Когда трек затихает, Кэтрин оборачивается и посылает ему воздушный поцелуй. Том показывает ей обе руки с поднятыми вверх большими пальцами. Пока она выбирает вторую песню, он на секунду отвлекается на экран автомата, за которым сидит.

Черт, это же гоночный симулятор! Кажется, следующая партия за Томом. Правда, он довольно простенький, скорее всего, старый: на экране уже ушедшие из спорта гонщики, да и вместо руля тут что-то вроде джойстика. Придется приноровиться управлять машиной с его помощью…

Управлять машиной с помощью джойстика. Твою мать. Сука. Решение все это время было таким простым, оно практически лежало у него под носом!

Недостающий пазл встает на место, наконец создавая полную картину. Все оставить внешним, панель прикрутить вперед, а само управление запрограммировать на джойстик. Господи, намного, в сотни раз проще, чем он думал!

Том перебирает все детали, которые не мог никуда присобачить, и сейчас перед глазами всплывает платформа, а на нее одна за другой встают надстройки. Время замедляется, шум игрового клуба исчезает, остаются только они вдвоем: Том и его готовый, уже собранный ховер.

– Милый? – на плечо ложится рука Кэтрин. – Все в порядке?

Ховер мигает, грозится исчезнуть, и Том пытается быстро запомнить, как он все здесь расставил. Это важно. Нельзя дать этому моменту уйти впустую.

– Я понял, – резко отвечает он, – как управлять ховером.

– Господи, – выдыхает Кэтрин и обнимает Тома. – Тебе нужно что-нибудь записать?

– А есть куда?

– Не двигайся. Я видела рядом канцелярский магазин.

Он не замечает, как проходит время: кажется, будто Кэтрин только что отошла, но вот она уже стоит перед ним с блокнотом и пачкой карандашей в руках.

– Возьми, – протягивает их. – Ты пока записывай, а я сбегаю за сувенирами. Вернемся – поищу нам ближайшие билеты домой.

– Зачем? – резко приходит в себя Том.

– Милый, – она садится на корточки рядом с ним и берет его за руку, – Сеул сделал для нас все, что мог. Я приняла решение пойти учиться на бизнес-анализ. Ты решил проблему с ховером. Теперь нам пора домой.

– Сегодня сочельник. Разве ты не хотела отметить его как семья?

– Мы и отметим, но в самолете.

Кэтрин поднимает руку и, ласково улыбаясь, убирает ему волосы со лба.

– Нам больше не нужно быть здесь, любимый. Нам пора в гараж, и я буду рядом с тобой.

– Спасибо, – перехватывает он ее руку и прижимается к ладони губами. – Я люблю тебя, Кейт.

– Я люблю тебя, Том.

Глава 49. Тыковка

Нью-Йорк, январь 2019

Том опаздывает: с самого утра он возится с панелью, которая слишком нестабильно передает сигнал на джойстик. Почему он потратил столько лет своей жизни не на те знания? Время поджимает, а вместо действий он снова копается в учебниках, отчаянно пытаясь понять, в чем дело. Скорее всего, его проблему может решить какой-нибудь десятиклассник, но у Тома нет под рукой десятиклассника.

Парковка у клиники как назло забита: приходится сделать лишний круг, чтобы найти место для «Индиго». Том забирается в лифт ровно в час: теперь он официально опоздал на прием. Господи, Жасмин будет недовольно морщиться или даже отчитает его, как школьника. Нужно было прийти с учебником под мышкой для полноты образа.

К черту, все равно он почти может предсказать этот разговор: пора возвращаться к терапии. Слава богу, у него было три месяца нормальной жизни, как раз успел закончить большую часть работы. Теперь можно и поблевать.

– Доктор Райт? – заглядывает Том в кабинет, сделав виноватое лицо. – Позвольте?

– Добрый день, мистер Гибсон, – неожиданно спокойно произносит та. – Садитесь, пожалуйста. Кэтрин говорила, у вас прогресс в новом изобретении?

– Если вы о причине моего опоздания, то да, – уклончиво отвечает он.

– Поздравляю. При этом, мистер Гибсон, вы пропустили сеанс томографии, о котором мы договаривались.

– Разве? – пытается вспомнить Том. – В декабре вы отправляли меня погулять на пару недель.

– Сейчас январь, прошло больше месяца, – кивает Жасмин. – За время, что мы с вами не наблюдали за опухолью, она, к сожалению, начала прогрессировать.

– Что это значит для меня? – напрягается Том. – Что-то критичное?

– На снимке видны отдаленные метастазы. Опухоль начала проникать в другие органы, раньше она была локализована только в легких. Нам нужно немедленно возобновить терапию, и сразу с увеличенной дозы.

Сердце падает куда-то вниз, а голова начинает кружиться. Как бы бледного не словить. Том впивается ногтями в ладони, пока паника в ушах орет на все лады слово «метастазы». Он читал форумы и знает, какое это на самом деле дерьмо.

Таргет и иммунотерапия плохо помогали ему даже на предыдущей стадии. Скорее всего, прогноз выживаемости с появлением метастаз у него упадет до отметки «божье чудо».

Что ж. Придется молиться именно о нем.

– Давайте рецепт, – произносит Том. – Завтра начну пить таблетки.

– Мистер Гибсон… – Голос Жасмин смягчается. – Нам нужно очень внимательно отслеживать происходящее, чтобы была возможность при необходимости быстро скорректировать лечение.

– Вы командуете, я слушаюсь, – салютует он. – У вас есть для меня какой-либо прогноз?

– Мы все еще боремся за ремиссию, – отвечает она. – Метастазирование только началось, и важно быстро остановить этот процесс.

– Понял, не дурак. Значит, будем бороться.

Господи, это опять все заново, только, возможно, еще хуже, чем в предыдущие полгода. Усталость подкатывает к горлу тошнотой, но Том проглатывает ее и берет себя в руки. Будет стремно разреветься здесь, в кабинете заведующей отделением, которая еще и начальница его жены.

– Давайте пройдемся по анкете вашего самочувствия.

Когда Жасмин наконец отпускает его с пачкой свежих назначений и запланированной на утро пятницы капельницей, Том успевает взять себя в руки. Ладно, это пока просто несколько маленьких метастаз, которые едва заметны на снимке. Он сам не знает, потому что не решился посмотреть, но эта мысль становится настоящим спасением.

Они все еще борются за ремиссию. У него остается шанс, что это дерьмо окажется в прошлом, что сейчас они вернутся к терапии, таргет вспомнит, что он вообще-то эффективный парниша, убьет к чертям опухоль, а иммунотерапия догонит метастазы. По крайней мере, Том это так понял из объяснений Жасмин.

Пройдя дальше по коридору, он задерживается у двери в кабинет Кэтрин. Может, вернуться на работу, сказать ей, что торопился? Выбрать время получше, найти нужные слова, такие, чтобы она не паниковала раньше времени. Том не сможет ей соврать: они с Гэри – единственные близкие люди, которым нельзя.

– Мистер Гибсон, не стойте на пороге, – открывается дверь, и сияющий взгляд Кэтрин освещает весь коридор. – Как врач я бы рекомендовала вам поесть.

– Нельзя спорить с докторами, – спешно натягивает улыбку он, – меня так мама учила.

Они вместе добираются до столовой, и по дороге Том искоса смотрит на Кэтрин: она выглядит настолько спокойной и счастливой, что он будет полной свиньей, если испортит ей настроение. После всех проведенных вместе дней и ночей, после тревог и споров вокруг его лечения у них наконец все получилось. Им настолько хорошо вдвоем, что это не может испортить даже чертов рак.

Но если Том соврет, это уничтожит все, что они так долго строили.

– Как прошла встреча? – спрашивает Кэтрин, с предвкушением усаживаясь напротив своего подноса.

Ужасно. Отвратительно. С жутким повышением его шансов на смерть.

– Так себе, – признается Том. – Доктор Райт отчитала за опоздание. Завтра снова начинаю лечение. У меня появились…

Слово «метастазы» застревает в горле: он не готов видеть, как свет в ее глазах тухнет. Губы предательски дрожат, но прежде, чем Кэтрин успевает нахмуриться, с языка срывается позорная полуправда.

– Новые процедуры. Кажется, в этот раз мы серьезно возьмемся за мой рак.

– Прошло три месяца, – вздыхает Кэтрин и кладет ладонь на его руку. – Это значит, что уже пора. Ты переживаешь из-за побочек?

– Я вообще переживаю, – признается Том. – Было здорово в последние три месяца.

– Понимаю, – серьезнеет она. – Но это необходимо.

– Сейчас закончу прототип ховера и буду меньше работать. Больше времени потрачу на само лечение, а то у меня, кажется, хватит сил только на что-нибудь одно.

– Мне нравится твой настрой, – улыбается Кэтрин и сжимает его пальцы. – Теперь мы точно победим.

Стыд пожирает изнутри: хоть Том и не соврал, правды он тоже не сказал. Но она ведь с ума сойдет от переживаний: ей сказку о том, что метастаз три и маленькие, которую он скормил самому себе, не впаришь!

Он выиграет эту битву сам. Справится, и не с таким справлялся. Сдаст своей команде на доработку ховер, а пока качается на лаврах, будет лечиться. Простое распределение времени должно помочь. У него обязательно получится.

– Чем ты сегодня занимался? – спрашивает Кэтрин. – Доработал панель?

– Нет. Полдня страдал херней, даже придумал новую приблуду среди аксессуаров, чтобы только не решать никакие проблемы с ховером.

– Расскажи, что придумал?

– На самом деле мелочь. Представь, что весь парприз становится органайзером для водителя и пассажира…

* * *

Вместо офиса Том сворачивает на Пятьдесят восьмой улице и двигается к церкви. Когда он только узнал о своем диагнозе, именно там впервые смог успокоиться и поверить в то, что это необязательно гнев Бога, который должен его уничтожить. Может, и сейчас тишина и молитва сотворят с ним чудо?

Отдаленные метастазы. Звучит как приговор: когда Том перерывал форумы и сайты в поисках информации о раке, он уже читал о том, что появление метастаз – это начало конца. Все эти чертовы цифры, рейтинги выживаемости, оптимистичные отчеты из министерства здравоохранения выглядят тухло на фоне историй, которые он читал.

Люди превращаются в беспомощных инвалидов в считаные месяцы. Они обустраивают себе больничные койки в домах, не могут существовать без дополнительного кислорода и жалуются на бесконечную, всепоглощающую боль. Порой, когда Тому кажется, что он уже привык к своей и ощущает ее просто неотъемлемой частью жизни, он вспоминает, что по описаниям его могло ждать нечто куда худшее.

Видимо, теперь оно и ждет.

Припарковавшись, он быстро заходит в ставшие спасением ворота и пробирается в темную пустынную церковь. Том опускается на лавку в первом ряду и бессильно роняет голову в руки: держаться не получается.

Отчаяние накрывает душу тягучей черной волной, и хочется выть, орать и кататься по полу. Том каждый день, каждое утро выбирал верить в божье провидение и собственные силы. Что все пройдет, однажды он услышит заветное «опухоль уменьшается». Что он выиграет эту войну и будет жить, как самый обычный человек.

Что у него впереди еще есть годы. С братьями, с женой, с любимым делом. Он состарится вместе с Кэтрин и будет каждый день целовать ее морщинки, сколько бы их ни появилось. Увидит, как Гэри поведет Пайпер к алтарю. Застанет и детей Джека и Флоренс, если они, конечно, на них решатся. Расскажет Леону, как победил рак, и даже выслушает, какой он дебил, а потом они помирятся и снова смогут пить пиво по выходным. Успеет увидеть, как машины летают по небу, и даже ощутить, как сам приложил к этому руку.

Все это начинает отдаляться, исчезать в дымке: в его теле появились метастазы. Том кусает губы от обиды, но вспоминает, что не один здесь.

– Не знаю, что еще сделать, – шепчет он Иисусу под потолком. – Скажи, я чего-то не замечаю? Почему сейчас, если только все начинается? Мне тридцать два, я влюблен, нужно столько всего успеть, я просто не готов умирать. Знаю, из твоей паствы я не лучший человек. Может, даже худший – столько всего натворил, – но неужели мне совсем нет прощения? Неужели такая страшная смерть – единственный способ?

Щеки жгут горячие слезы, но Том не может остановиться: из него выходит все отчаяние, обида, горе и полное непонимание причин.

– Я что, за всех нас отдуваюсь? – спрашивает он у Иисуса. – Мы вместе творили, а умирать от рака мне? Или нужно продолжать бороться, делать все необходимое, снова проходить через лечение, как бы низки ни были шансы? Даже не знаю в итоге, жилец я или уже не жилец.

Он опускает голову, позволяя себе разреветься, как мальчишка. Все, что держал в себе с того дня, как Кэтрин сообщила о диагнозе, прорывается, сминая плотину его мнимой мужественности. Рыдания отражаются от стен, создавая жуткое эхо, но ему все равно: никогда еще не чувствовал себя настолько беспомощным.

– Том, – раздается сзади успокаивающий голос отца Ричардса.

– Простите, – смущенно вытирает слезы он, прежде чем обернуться. – Плохой день.

– Хорошо, что приехал, – улыбается тот. – Если хочешь, можем поговорить.

Том подвигается, освобождая ему место на лавке. Они тогда так же сидели: два человека из Манчестера, случайно встретившиеся в огромном американском котле наций.

– Что произошло? – спрашивает отец Ричардс.

– У меня… – Глубокий вздох. Здесь это должно быть легче. – У меня нашли метастазы. Рак прогрессирует.

Молчание становится самым красноречивым ответом, и, не вынося тишины, Том продолжает сам:

– Я как в ловушке. Столько всего сделали – один вид терапии, другой, поддерживающие препараты, и все коту под хвост. Мне нужно снова бороться, а у меня уже сейчас нет на это сил. И я все не пойму – почему? Я ему настолько нужен? – кивает он на Иисуса. – Что он собрался со мной делать?

– Мы никогда не знаем, каков божий замысел, – качает головой отец Ричардс. – Так что ответы на эти вопросы мы вряд ли получим, просто заваливая ими Бога.

– Тогда я не понимаю, что мне делать.

– У нас, людей, есть один способ, самый сильный, и он часто помогает. Мы можем молиться. Просить у Бога послать нам исцеление, силы или терпение. Он милостив к своим детям, и даже если мы не получаем то, что хотим, он часто дает то, что нам нужно.

То, что отец Ричардс практически цитирует песню «Роллинг Стоунс», отрезвляет: буря в душе начинает отступать и наконец давать пространство чему-то, похожему на рациональность. Нет, он все-таки гребаная ящерка. Еще бы Бэтмена процитировал. Том делает пару глубоких вдохов и снова поворачивается к кресту.

– Вы правы, отец, – поджимает губы он. – Я все еще могу молиться. Надеюсь, с Божьей помощью я справлюсь и с этим.

Жасмин пока не сдалась: она верит в возможность ремиссии, а значит, и Тому пока рано себя хоронить. Завтра утром он выпьет таблетку и смело встретит возвращение своих проклятых побочек.

Ему нужно бороться.

Манчестер, ноябрь 2011

– Что, если кто-то из нас умрет?

Том разглядывает чертеж, пытаясь понять, как сделать ножки универсальными: эта приблуда должна держаться на любой спинке, даже той, у которой нет подголовника.

Мысль о смерти приходит ему в голову так неожиданно, словно уставший от этой задачи мозг пытается сбежать от работы любой ценой.

– Не мели чепухи, – рыком отвечает Гэри, даже поднявший голову от двигателя. – С чего нам умирать?

– Помнишь перестрелку в Левеншульме?

– Помню. И ты, и Джек, и Леон, все помнят. Поэтому мы в них больше не суемся.

– Мало ли, когда еще придется.

– Не знаю, как ты, – Гэри с силой вытаскивает поршень, – а я на тот свет не собираюсь.

– Никогда?

Чертовы ножки никак не становятся как надо: ластик уже протер в бумаге дыру, и нужен новый лист.

– Не в ближайшие лет сорок.

– Мать сказала, она бы предпочла, чтобы я умер.

– Так тем более нужно жить, – хмыкает Гэри. – Как минимум назло.

– И все же у нас нет плана на случай чьей-нибудь смерти.

– Уверен, у Леона есть. У него планы на все случаи жизни, даже если киберлюди захватят Манчестер, он придет и начнет раздавать указания, кому куда идти.

Том замолкает, улыбаясь чертежу: это Гэри точно подметил. У Леона всегда есть план, и пока что каждый раз это он вытаскивал их из переделок. Кроме той перестрелки, там он отключился, заливая машину кровью, и отвезти его к ветеринару решил Джек.

– Эй, – раздается голос Гэри. – Никто не умрет. И если твоя мать несет херню, необязательно ее слушать. Да, это наши родители, мой отец, скорее всего, сказал бы мне то же самое, но это все чушь. Мы живем так, как умеем, а они просто херово сделали свою работу. Я даже не знаю, умеют ли они быть родителями и нахера ими становились. Твои, мой отец, мать Джека. Да посмотри на Гамильтонов – тоже ебаные дети.

Его вдруг прорывает. Обычно молчаливый Гэри все говорит и говорит, не останавливаясь. Впервые Том понимает, что его разлад с родителями подкосил не только его.

Все это время казалось, что ему из них больше всех повезло. Отец и мать оба живы, не колотят его и даже не мешают. Да, у них никогда не было денег, но это же мелочи: Том начал зарабатывать и помог. Закрыли ипотеку, даже отправили Джун учиться. Жизнь начала налаживаться.

А потом мать услышала, какими именно деньгами они закрывали ипотеку. Оказалось, что все эти годы они с отцом предпочитали жить в своем собственном мире и не думать о том, чем занимается Том. И когда игнорировать это стало невозможно, предпочли просто вычеркнуть его из своей жизни.

При этом жить в доме, ездить на машине, носить шмотки, оплаченные криминальными деньгами, им все еще не жмет. Удивительные люди.

– Как думаешь, – спрашивает Том у затихшего Гэри, – какими родителями будем мы?

– Какими угодно, – отвечает тот после небольшой паузы, – лишь бы не такими, как наши.

Глава 50. Зануда

Нью-Йорк, январь 2019

Раньше Кэтрин думала, что с машиной она сможет успевать везде и не тратить кучу денег на «убер». Как же она ошибалась: сегодня придется сбежать пораньше, нужно успеть в химчистку, в магазин, чтобы забрать новые туфли, заказать шары для дня рождения Хейли и купить что-нибудь из еды. Том собирался провести целый день в гараже, так что до вечера, скорее всего, ничего не съест, а у них как назло пустой холодильник.

Новый этап терапии приносит вместе с собой немало проблем. Том быстро стал мрачным и потерял аппетит: теперь побочки раздражают его даже больше, чем раньше. Он то храбрится, обещая, что со всем справится, то замолкает и уставляется в одну точку. Но это тоже пройдет. Когда Кэтрин заметила, как сильно похудели его руки, не стала ничего говорить и выдавать свое беспокойство.

То, что ей тяжело, не может сравниться с его переживаниями. Три месяца он чувствовал себя почти здоровым, к нему вернулась прежняя энергия, и даже с третьей стадией рака он успевал делать миллион всего. А тут снова рвота и диарея, кровь из носа, еда теряет вкус, а главное – он стал уставать так же быстро, как это было летом и осенью. Мрачная погода, которая держится уже неделю, наверняка тоже добавляет негатива его настроению.

Телефон мигает уведомлением, и Кэтрин удивляется сама себе: она забыла о плановом приеме у гинеколога. Даже проверяет дату – все верно, ей нужно сделать очередную противозачаточную инъекцию. Черт, а еще столько всего…

Следующий час Кэтрин тратит на то, чтобы подготовиться к амбулаторным приемам: если ей нужно спуститься в гинекологию, значит, времени остается даже меньше. И поболтать с Гарсией не удастся, но это они еще успеют, можно просто заглянуть к ней через пару дней.

Телефон присылает уведомление о приеме во второй раз, и теперь точно пора. Кэтрин спускается на три этажа ниже и, пройдя знакомой дорогой в отделение гинекологии, добирается до нужного кабинета. Марина Гарсия, с которой они знакомы с тех времен, как Кэтрин только пришла на резидентуру в клинику, стала ее бессменным гинекологом, и это она порекомендовала инъекции, когда Том натер себе член презервативом и они были вынуждены искать новые способы контрацепции.

– Привет, – заходит Кэтрин, дождавшись ответа на свой стук, – я не опоздала?

– Ничего себе, – поднимает бровь Гарсия. – Я думала, ты просто решила прекратить.

Она строго смотрит из-за своего стола, сморщив острое смуглое лицо. Черные как смоль волосы собраны в пучок на затылке, а пальцы начинают быстро крутить ручку.

Спустя столько лет знакомства можно догадаться: Гарсия рассержена. Еще бы знать, чем именно.

– Прости, не очень понимаю, – оглядывается Кэтрин. – О чем ты?

– О том, что ты пропустила декабрь.

– Я не пропускала, я была у тебя в декабре.

– В ноябре, – напоминает Гарсия. – Ты приходила в ноябре. В декабре я звонила тебе, писала на почту, но телефон был выключен, а ответа на письмо я так и не получила.

Отпуск. Кэтрин словно окатывает холодной водой: они с Томом уехали в Корею, и он уговорил ее выключить телефоны, а потом отбирал планшет и не давал читать почту. Как она могла забыть об инъекции? Где вообще была ее голова и почему Кэтрин ее не использовала?

– Прости, – сдавленно отвечает она. – Я уехала из города на неделю… И кажется, забыла.

Вот тебе и хваленый контроль над своей жизнью: Кэтрин еле держится на ногах, осознавая, насколько все уплывает сквозь пальцы. Она никогда не была клушей, которая не может вспомнить о приеме у гинеколога, тем более если это касается контрацепции! Что дальше? Почему она теряет привычки, наработанные годами?

– Это на тебя не похоже, – хмурится Гарсия. – Все в порядке? На работе, с мужем?

– Да, – врет она. У нее не все в порядке в первую очередь с самой собой. – А мы можем… Просто вернуться к инъекциям?

– Нет, это не так работает. Давай сделаем УЗИ, пока ты здесь. И если все в порядке, сдашь кровь и потом придешь за своей инъекцией.

Гарсия недовольно машет головой в сторону аппарата УЗИ и поднимается из-за своего стола. Кэтрин на негнущихся ногах идет за ней, пока сердце колотится в груди как в комнате страха: пропуск приема – словно начало конца.

Раздевшись, она ложится на кушетку и поднимает взгляд к потолку. Кого винить в произошедшем: Тома, который принес в ее жизнь хаос, теперь граничащий с сумасшествием, или себя – Кэтрин не просто поддалась этому хаосу. Она упала в него с головой, счастливо смеясь и чувствуя себя по-настоящему живой.

Год назад это было невозможно представить: чтобы Кэтрин Ким и ее внутренняя дисциплина настолько разошлись.

– Давай прекратим панику, – возвращает ее в реальность Гарсия.

Она смешно морщит острый нос, когда смотрит в экран, но Кэтрин не до шуток. Когда в нее проникает прохладный датчик, она зажмуривается на секунду: господи, сейчас беременность будет очень некстати.

– Не могу не паниковать, – признается она.

– Ким, все уже сделано. Тебе или не стоит переживать, или уже нельзя, – сосредоточенно произносит та, глядя в экран.

Датчик перемещается внутри, и Кэтрин готова начать молиться, вот только не может вспомнить ни одной, даже простенькой молитвы.

– Вы с мужем говорили о будущих детях?

Слова Гарсии сопровождаются кликом мыши.

– Да… Что там?

– Вижу плодное яйцо. Диаметр – два дюйма. Три недели беременности.

Твою мать.

Кэтрин делает глубокий вдох: это настоящая катастрофа. Сейчас совершенно не лучшее время для того, чтобы родить ребенка. Да, они с Томом обсуждали, что хотят детей, но в будущем! После его ремиссии и точно после того, как она определится, чем будет заниматься в жизни!

– Ну и пока мы здесь… – тихо произносит Гарсия, продолжая щелкать мышкой. – Все остальное у тебя в норме. О том, как будет развиваться плод, пока рано говорить, но мы уже можем обсудить твои дальнейшие действия.

– Я не готова, – отвечает Кэтрин.

– Хорошо, тогда зайди завтра, сейчас посмотрю календарь, – предлагает Гарсия и достает датчик. – Тебе в любом случае нужно пройти обследование и подобрать другого врача.

– Нет, мне нужна ты.

– Это не моя специализация.

Все как в тумане: Кэтрин встает, одевается и даже проходит к столу, где ее ждет кресло посетителя. Три недели беременности – значит, ребенка они зачали в конце декабря. Хотя сложно понять, когда именно: на каникулах они занимались сексом как минимум два раза в день.

Четкий отрезвляющий голос Гарсии прореживает туман в голове и заставляет собраться. Ее инструкции вряд ли задержатся в памяти: Кэтрин едва осознает, что она делает.

Она беременна. Сейчас, когда у Тома начался новый этап лечения и им нужен максимально спокойный период, она оказывается беременна из-за собственной рассеянности.

– Ким, посмотри на меня, – приказывает Гарсия. – Хватит паниковать, ты в штате Нью-Йорк. Если после того, как все обдумаешь с холодной головой, поймешь, что сейчас не готова заводить ребенка, можно сделать аборт.

– Да, ты права, – выдыхает Кэтрин. – Мне нужно успокоиться и уже после этого думать.

– И обсуди с мужем.

– Он ни за что не пойдет на аборт, – понимает она. – Том мечтает о детях, он первым о них заговорил. Даже боялся, что я не захочу.

Потерев лицо руками, Кэтрин начинает мыслить чуть более трезво: итак, она беременна, это очень не вовремя, но все еще не смертельно. Аборт доступен до двадцать четвертой недели, и у нее есть как минимум месяц, чтобы понять, сможет ли она потянуть и лечение мужа, и рождение ребенка.

– Ладно, спасибо тебе, – поднимается она. – Во сколько завтра прийти?

Как бы Гарсия ни спорила с тем, что она не специалист, переубедить Кэтрин у нее не получается: новый врач только добавит стресса к ее и без того нелегкой ситуации.

Пора возвращаться к работе: через пятнадцать минут у нее прием первого пациента. К этому моменту нужно не только прийти в себя, но и включиться в рабочий режим. Убрать эмоции, страхи, переживания и вспомнить, что она вообще-то тоже врач, а не просто дурочка, которая уехала в Корею, потому что хотелось развеяться.

Мысли о беременности возникают каждый раз, когда Кэтрин прекращает заниматься чем-то другим. Она даже оглядывает свой живот в зеркале уборной, и это уже полный идиотизм. Еще несколько месяцев ничего не будет расти, разве что немного округлится грудь или бедра.

Но уже сейчас Кэтрин ищет в своем отражении микроизменения, которые могли бы выдать беременность. Их нет. Абсолютно ничего – такая же, какой она была месяц назад. Волосы, кожа, фигура – все прежнее.

Вечером она забивает и на химчистку, и на туфли. Если решит оставить ребенка, все равно придется купить широкие и на плоской подошве: ноги будут опухать. Кэтрин выбирается из клиники за полчаса до официального окончания рабочего дня, по-свински бросив для завтрашней себя все отчеты.

Ей нужно отвлечься: шары Хейли кажутся хорошей идеей. Кэтрин долго и придирчиво выбирает цвета, стараясь сделать композицию, которая действительно сможет понравиться. Забавно: раньше она не только не отмечала свои дни рождения, но и к чужим относилась довольно сухо. А теперь ей хочется устраивать праздник каждому близкому человеку.

И с Хейли она точно близка. Может, с ней и обсудить свою беременность? Кэтрин не помешал бы взгляд подруги, который будет куда трезвее, чем ее собственный.

Выбрав наконец шары и оплатив их, Кэтрин заезжает в корейский ресторан за едой и сразу движется к гаражу. Вряд ли Том хотя бы заходил домой сегодня, да и ей не хочется сидеть там одной – лучше вместе поработать.

Малыш «Ионик» послушно рассекает по дороге, помогая внутреннему спокойствию. Он оказался идеальной машиной для Кэтрин: простой, надежной, с мягким, в отличие от «Индиго», характером. «Ионик» податливый, он легко паркуется даже в самых узких, как ей кажется, местах и никогда не капризничает на трассе. Другим машинам – а конкретно «Индиго» – стоит брать с него пример.

Заехав в узкий переулок уже в их спальном районе, где за деревьями и промзданиями спрятан их гараж, Кэтрин отвлекается на странный гул, словно где-то поблизости взлетает самолет. Звук настолько громкий, что слышно даже сквозь закрытые окна «Ионика». Она оглядывается, останавливаясь недалеко от ворот, но нигде не видит источника этого гула, пока не догадывается выйти наружу и посмотреть наверх.

«Индиго», стоя на платформе, парит в дюжине футов[20] над землей, пыхтя и воя, как раненый истребитель. Тома не видно, но кажется, он сам заметил Кэтрин: платформа немного сдает назад и начинает медленно и рвано снижаться.

Господи… У него получилось. Еще вчера Том жаловался, что не понимает, как контролировать всю эту махину, а сейчас уже находится в воздухе.

Когда вся конструкция оказывается в считаных дюймах от земли, Том нажимает на какую-то кнопку на джойстике, и все шумно плюхается на асфальт. Через пару секунд Кэтрин уже добегает до них и запрыгивает в «Индиго».

– Ты в порядке? – спрашивает она, хватая Тома за плечо.

Тот морщится, держась за грудь, но медленно кивает.

– Жить буду, – сияюще улыбается он. – Ты видела?

– Да, – отвечает Кэтрин сквозь подступающие слезы счастья. – Я видела, как ты парил над землей. У тебя получилось, любимый.

– Ховер все еще нестабильный, мразь такая. И над посадкой работать и работать.

– Это мелочи, – тянется она к нему с поцелуем, – все такие мелочи, Том. У тебя уже получилось!

– Ты плачешь, – замечает он и поворачивается, чтобы стереть с лица Кэтрин слезы. – Что-то не так?

– Я просто счастлива за тебя, – смеется она и задерживает плечом его руку. – А еще я привезла тебе корейской еды.

– Ты плачешь из-за корейской еды? Милая, «Докеби» что, подняли цены?

– Дурила, я же сказала: плачу от счастья.

– Тогда при чем здесь корейская еда?

– При том, что у тебя уже все получилось, – она вылезает из машины и сама открывает ему дверь, – и теперь можно поужинать.

– Ты бы как-то объясняла свои логические конструкции, милая, – возмущенно машет Том рукой, – а то ходи догадывайся. Где там твоя еда?

– В «Ионике». Иди внутрь, я сейчас приду. – Кэтрин все равно застывает на пару секунд, любуясь ховером.

Нет, видимо, в мире такой вещи, которая не получилась бы у ее мужа. Когда он только рассказал о своей идее, она звучала как что-то из фантастического фильма о далеком будущем, которое никогда не наступит. Но его талант и упорство способны перемолоть все что угодно: вот он, ховер. Настоящий. Работающий.

– Кстати, мне нужно купить шлем и взять напрокат твой «Ионик», – останавливается в дверях Том. – Хочу попробовать ховер на машине с нормальным весом.

– Томас Кристофер Гибсон, – поворачивается к нему Кэтрин. – Я горжусь тобой. Горжусь тем, что мой муж может делать будущее.

В ответ он приваливается к двери и улыбается так, что в душе разом загораются все лампочки.

– Этого никогда не вышло бы без тебя, доктор Кэтрин Гибсон.

Глава 51. Тыковка

Нью-Йорк, февраль 2019

– Я не справляюсь. Терпеть боль не получается, – произносит Том, пытаясь не разреветься прямо в кресле. – Доктор Райт, пропишите мне что-нибудь.

Если эта боль в желудке не прекратится, он сейчас же умрет. Вчера сожрал несколько таблеток обезболивающего, которое нашел в контейнере Кэтрин, чтобы хотя бы пару часов поспать. Сегодня он не может толком даже думать: его словно режут наживую и ковыряются внутри.

– Я пропишу вам таблетки, – обещает Жасмин.

Том с трудом поднимает голову, впервые встречаясь с ее взглядом, не закрытым очками. Точно, она стянула их с носа две минуты назад, когда он сообщил, что вчера боль из проблемной стала невыносимой. Только это заставило ее перестать разглядывать свой монитор и обратить на него внимание. Как будто одного факта, что он позвонил и напросился на внеплановую встречу, недостаточно.

– Мистер Гибсон, – поджимает она губы, но все еще смотрит ему в глаза, – последний снимок показывает, что мы пока продолжаем наблюдать прогрессию.

Вот как. Судя по всему, это метастазы грызут его желудок, а скорее всего, еще и кишечник – есть невозможно, спать получается с трудом. На работе так и вовсе жопа: мозг, как сраный пудинг, совсем отказывается думать.

– Какие прогнозы, доктор Райт? – усмехается Том. – Есть смысл продолжать лечение?

– Он всегда есть, нам ни в коем случае нельзя останавливаться, – медленно произносит Жасмин.

У нее во взгляде скользит паника. Откуда это? Сама не знает, что делать?

– Нужно искать другие пути, – добавляет она.

– Другие пути? – переспрашивает Том. – Мы уже подняли дозировку таргета. Иммунотерапия мне как мертвому припарка. Гормонотерапия бесполезна. Химия меня убьет. Экспериментальные препараты мне никто не даст.

У нее сползает лицо, как в фильме ужасов. Или это в глазах плывет? Том зажмуривается и легко трясет головой, пытаясь вернуться в реальность и не словить бледного. Таблетка, которой он закинулся перед приездом сюда, вообще ничего не делает.

– Я уже изучил вопрос, доктор Райт, – замечает он. – Чем мне помогут другие пути?

– Я думаю, стоит попробовать курс химиотерапии в слабой дозировке. В комбинации с иммунотерапией это поможет нам выиграть время.

Том пытается прочесть между строк все, что она говорит: еще ни разу Жасмин не звучала так неуверенно. Ощущение, будто она больше не верит в его ремиссию, начинает маячить неприятным предвестником смерти в уголке сознания. Другие пути, выиграть время – разве это не прикрытая салфеткой кучка говна, которую пытаются впарить умирающим людям под видом оптимизма?

– Допустим, мы попробуем химию, – поднимает он на нее взгляд. – Что это нам даст? Сколько времени?

– Около полугода, – честно отвечает Жасмин. – Мистер Гибсон, необходимо держаться, вы входите в сложную…

Держаться. После этого слова Том не слышит больше ничего, что она говорит. Он отлично сделал свое домашнее задание и понимает: Жасмин больше не видит шансов на ремиссию. Быстро же они пришли от борьбы за его здоровье к короткой битве за то, чтобы просто задержаться на этой земле.

В раскосых глазах его лечащего врача отражается живой покойник Том Гибсон. Он не хочет спрашивать, сколько ему на самом деле осталось: явно меньше, чем его устроит. Даже боль сейчас отходит на второй план, чтобы не мешать ему осознавать простую, как пенни, истину.

Том умирает, и боль в желудке – всего лишь первый звон похоронного колокола.

– Давайте знаете как поступим, – выдавливает из себя он, – мы ведь понимаем, что химия убьет меня неконтролируемо. Первый сеанс, или второй, или пятый… Я могу умереть между ними.

– Мистер Гибсон…

– Мне нужны таблетки от боли. Сильные. С остальным я разберусь сам.

– Среди нас двоих врач – я, – напоминает Жасмин.

– Среди нас двоих только я умираю, – отбивает аргумент Том. – Мы оба это понимаем, так давайте хотя бы не врать друг другу.

Ее лицо каменеет, застывая бесстрастной маской. Жасмин больше не спорит: она выписывает рецепт и молча провожает, пока Том, пошатываясь, добредает до двери. Вот она, заведующая отделением.

А что она могла сделать? Третья стадия рака, ноль иммунитета, вагон вредных привычек, которые годами подтачивали его здоровье. Том живет с онкологом, он знает все методы лечения рака, какие есть, когда-то существовали и какие только разрабатываются. Они еще в самом начале обсудили все возможные схемы: таргетная терапия была его единственным шансом.

Шанс, очевидно, не сработал.

Что ему теперь делать? Том сжимает в руках рецепт и заходит в аптеку на первом этаже. Обменяв бумажку на баночку с таблетками, он еле дожидается, пока выйдет на улицу, чтобы закинуть в себя первую. К моменту, когда он падает за руль «Индиго», она уже начинает действовать – или ему просто так сильно хочется в это верить.

Для начала нужно успокоиться. Он не первый день знает о том, что болен: размышлял о смерти на протяжении всех десяти месяцев, с тех самых пор, как услышал диагноз. Том машинально хватается за рычаг переключения передач: почему-то хочется нестись по трассе, не думая ни о чем, кроме ветра, скорости и исчезающих позади миль.

Ладно, это всего лишь смерть. Люди умирают ежедневно, и далеко не каждый из них осознает, что это произойдет. У него есть огромная привилегия: он в курсе своего будущего, и даже в курсе, когда оно наступит. Потому что если Господь решит сбросить кирпич на голову раковому больному в терминальной стадии, его чувство юмора – полное говно, и в рай Том больше не хочет.

Хотя он туда и не попадет. «Индиго» недовольно рычит, заводясь, но на ее выебоны все равно нет сил. Интересно, как это будет? Сейчас, наверное, нужно закончить дела и передать братьям, чтобы спокойно уйти из компании. Том выруливает в сторону офиса: пора туда вернуться. Есть вещи, которых Майя не знает, и ее стоит подготовить: когда он умрет, Леон точно захочет, чтобы продуктом занялся кто-то из команды. А кто кроме нее?

Леон… да, нужно ему сказать. Сколько можно врать, сейчас в этом уже нет никакого смысла: не будет прекрасного момента, когда Том придет с заключением о ремиссии и с шутками и пивом расскажет о том, как победил рак. Только придется объяснить, что это ничем не поправить, что бы тот ни придумал, а он точно попробует. Человек дела, мать его.

Зато Том успел с прототипом ховера. Ключевые задачи решены, все оставшиеся проблемы – мелочи, с которыми легко справится грамотный инженер. Сам до сих пор не верит, что получилось, а ведь выглядело как полное сумасшествие. Интересно, а то, что он построил первый в мире ковер-самолет, способный без проблем поднять полторы тонны, делает его Аладдином? Или джинном? Похер, лишь бы не Абу.

Господи, как же не хочется умирать. Жасмин говорит, химией можно выиграть полгода. Но какие это будут полгода? Том морально не готов отбрасывать коньки лысым. Не то чтобы он в целом был готов их отбрасывать, но если есть выбор, умереть красавчиком сейчас или попозже, но лысым полудохликом, неспособным добраться до туалета, нахуй такие полгода.

Свернув на парковку у офиса, Том пытается найти нужные слова, которые придется сказать братьям. Как назло, в голове только мат и черные шутки, а они точно никому из них не помогут. Даже когда у него была надежда, Гэри перекосило от новости, а теперь… Теперь все намного хуже. Том поднимается в лифте, выходит из дверей и понимает, как странно выглядит все вокруг.

Их монохромный офис со светлыми стенами, полами и черными деталями – его идея. Хотел, чтобы цвета привносили сотрудники: одеждой, фотографиями на столах, разноцветными папками с бумагами и смешными стикерами на ноутбуках. Все так и сложилось: наверное, это и станет той самой деталью, которая будет жить после него.

– Привет, Шерил, – опирается он на стойку, – шеф у себя?

– Да, мистер Гибсон, – удивленно поднимает голову та. – Разве у вас встреча?

– Всунь меня куда-нибудь в его календарь.

– Мистер Гамильтон требует, чтобы он лично подтверждал встречи, – смущенно отвечает та. – Давайте я у него уточню.

– Давно меня не было в офисе, да? – качает головой Том. – У нас что-то случилось?

– Нет, – врет Шерил.

В глазах у нее незнакомый страх: в его отсутствие явно происходила какая-то херня. Стоит заглянуть к Гэри – тот в гости в последнее время не приходит, и на задачи в Salesforce отвечает одним из двух слов – «окей» или «нет». Что они тут вдвоем устроили?

– Уверен, наш босс очень захочет меня видеть, – подмигивает Том. – Я ему кое-что задолжал.

– Хорошо, – с сомнением произносит Шерил и утыкается в монитор строгим лицом, которое словно подтянуто к ушам тугим пучком.

Не проходит и минуты, как она разворачивается обратно к Тому и еще более напуганно приглашает его пройти внутрь. Да что у них тут началось, война, что ли?

– Бессмертная Шерил бледнее смерти, – шутит он, заходя в кабинет. – Привет, родной. Скучал по мне?

Леон поворачивается от окна: он выглядит даже хуже, чем сам Том, который не спит нормально третью ночь. Брови нависли над глазами, на лице – знакомая маска генерального директора. Черт, до брата там еще стучаться и стучаться, и не факт, что достучишься.

– Рад, что ты приехал сам, – сухо говорит Леон. – Думал, придется выковыривать тебя из гаража.

– Нечего там делать, – падает Том в кресло напротив. – Присядь, нам бы кое-что перетереть.

Держись, Тыковка Гибсон, держись, Тебе еще объяснять этим мертвым глазам, почему ты столько молчал о своем раке.

Он усердно показывает Леону на кресло напротив, и тот неохотно слушается: жутко бесится, когда думает, что им командуют. Что ж, скоро ему придется взбеситься еще больше.

– У меня новости, братишка, – делает глубокий вдох, вдруг поможет, – и они прямо паршивые.

– Я не готов больше слушать оправдания, Том. Ты просил три месяца, я не задавал вопросов. Ты уехал в отпуск, я не задавал вопросов. Ты вернулся и сказал, что нужен еще один, я…

– Не задавал вопросов, – передразнивает он. – Ты можешь меня послушать или нет?

– У нас планирование на весь этот год ждет результатов твоей деятельности, которых все еще нет. Идет пятый месяц твоего отсутствия в компании.

В глазах темнеет от гнева, и Том с трудом удерживается от того, чтобы не выйти из кабинета прямо сейчас. Это все, что важно Леону в жизни? Компания, годовое планирование, показатели прибыли? Как насчет Тома Гибсона и его состояния, на это хоть кому-нибудь не насрать?

– Тебя только это интересует? – задает единственный вопрос он.

– А что еще меня может интересовать от директора по продукту? – уточняет Леон. – Есть ощущение, что все забыли: мы на работе. Это компания, и мы отвечаем за кучу людей, их зарплаты, их семьи. Устраивать саботаж просто потому, что братья поймут…

– Завали, – хрипло просит Том.

Послать бы его на хуй, вместе с компанией, сотрудниками и их семьями. Том отдал пять лет общему делу, не задавая вопросов о выходных, вкидывая в разработку собственные деньги, ни разу не усомнился и не взял ничего для себя лично. И теперь, когда помощь нужна ему – а компания тоже приложила руку к его состоянию, – его отчитывают, как мальчишку-стажера.

Желание разговаривать с Леоном как отрезает: пусть занимается тут у себя в кабинете чем угодно: строит людей, считает прибыль, хоть дрочит. Но Том больше не даст так с собой разговаривать.

– Давай кратко, – произносит он, – большой проект не взлетел. Получилось вот это, на этом можно выжить год.

Он залезает в сумку и, отодвинув таблетки, достает чертеж той херни, которую сделал, пока не мог придумать решение для контроллера.

– Забирай и реализуй, – предлагает он. – Органайзер на парприз. Мелочи, которые сейчас валяются по всей машине или брошены кучей в бардачок, можно удобно разместить. Плюс часть для пассажира, там тоже полезно. Организован так, что не мешает обзору, все под рукой. Минди сделает дизайн, который повысит эстетику салона в целом.

– Это отлично, – впечатленно произносит Леон. – Если для этого нужно было…

– Завали, – повторяет Том и поднимается. – Отдам Майе, она сделает прототип. А я пошел.

– Куда?

– Спать. Вернусь завтра. Совещания мне можешь не ставить – мы с командой будем заняты.

Если Леон хочет получить сюрприз в виде его трупа, пусть получает. Заслужил.

Том вообще больше не готов с ним разговаривать.

Пролетев мимо окаменевшей Шерил, он незаметно оказывается у своего кабинета. Вдох отдается очередной болью внутри, но сейчас Том готов послать даже рак вместе с его метастазами. То, как с ним обошелся Леон, приносит куда больше боли – и теперь сложно не разреветься от обиды.

Когда он заходит внутрь, все головы поворачиваются к нему. Том неопределенно машет рукой, здороваясь с каждым, и сразу подходит к столу Майи.

– Пойдем курить, – кивает он в сторону балкона.

Та молча выползает вслед за ним. Том машинально тянется к пустому карману, чувствуя укол разочарования: и для чего было бросать? Ему не помогло, все равно придется умереть, только теперь еще и без последнего счастья в жизни.

Майя стоит спиной к нему, по плечам заметно, насколько она напряжена. Устала, наверное. Еще бы, фактически ей пришлось его заменить.

– Я принес Леону одну приблуду, ему понравилось, – с тяжелым сердцем произносит он. – Забери, пожалуйста, в разработку.

– Приблуду? – мрачно оборачивается она. – Что с твоей глобальной задумкой?

– Она нам не нужна, – признается Том. – Не знаю, пригодится ли она хоть кому-нибудь.

– Когда ты вернешься? – Лицо Майи прорезает болезненная гримаса. – Я понимаю, что рак, Том, но ты нам нужен.

– Иди сюда.

Сделав шаг вперед, Том обнимает Майю, пряча от нее собственное лицо. Ее плечи расслабляются, и вдруг она опирается подбородком на его плечо.

– Устала? – ласково спрашивает он.

– Нет, – всхлипывает она, – я просто заебалась. Не знаю, как ты их вывозишь.

– Ну-ну, чего ты? Отлично справляешься. Считай, тебе давно пора было расти, ты – отличный руководитель.

– Я не хочу им быть.

– В том и суть, Майя, – отстраняется Том, заглядывая ей в глаза, – лучшие начальники получаются именно из тех, кто не хочет ими быть.

– Ты можешь просто вернуться?

– Пока нет, – от очередной лжи на губах появляется горький привкус, – тебе придется потерпеть еще немного. Я сейчас снова уеду, но на завтрашнее утро ничего не занимай. Нам нужно посидеть в мастерской, как в старые добрые времена. Помнишь, как мы начинали?

– Мне кажется, эти времена прошли безвозвратно, – морщится она. – Мы совсем другие.

– Мы те же, – улыбается Том. – Просто иногда забываем, что мы не только коллеги, но и друзья.

Глава 52. Тыковка

Манчестер, июль 2011

Том тяжело опускается на крыльцо и закрывает голову руками: до сих пор не верится, что они пережили эту ночь. Их жизнь больше никогда не будет прежней, и он боится, что и сам изменится в худшую сторону.

Перед глазами до сих пор мертвое тело и черная в темноте кровь. Она повсюду: на дороге, на обочине, затекает под машину… Том не нажимал на курок, но чувствует, что тоже виноват в произошедшем.

Они делали все вместе с самого начала. И теперь эта кровь на руках всех четверых, и Том даже не хочет знать, что братья сделали с телом. Невинный человек ведь! У него есть семья, может, дети… И они никогда не узнают, куда исчез их папа.

Тяжело поднявшись, он открывает дверь и заходит домой. Том все еще не уверен, что сможет смотреть на себя в зеркало, но сейчас ему необходимо уснуть: вторые сутки на ногах, и он уже плохо соображает.

– Где ты был? – выглядывает из своей спальни мама.

– С друзьями, – коротко отвечает Том. – Мне нужно поспать.

– Что у тебя… – она с ужасом опускает взгляд на его джинсы. – Это что за пятна?

Том следит за ее взглядом и сам себя осматривает: ну конечно. Он не мог не заляпаться – там все вокруг было в этом. Черт, хорошо бы, чтобы в машине не осталось…

– Кровь, – безразлично отвечает он. – Я сам постираю.

Пара шагов вперед – до его спальни идти всего ничего, сейчас он упадет на кровать и забудется сном, – но мама останавливает его:

– Что значит «кровь»?

– А ты как думаешь? – поднимает голову Том.

– Где ты был? – повторяет вопрос мама.

– Тебе лучше не знать.

– Том, что происходит? Вы с друзьями во что-то вляпались?

Мама становится преградой между ним и кроватью, и все, чего по-настоящему хочет Том, – оттолкнуть ее.

Вляпались! Сколько лет она будет делать вид, что не замечает их работы по ночам и не понимает происхождения денег, которые он раз в неделю кладет на кухонный стол?

– Мы убили человека, мам, – качает головой Том. – И ты прекрасно знаешь, во что мы вляпались.

Ее глаза округляются, и она машинально отшатывается от него. Дорога к спальне свободна, Том тут же шагает мимо мамы к себе.

– Пошел вон из моего дома, – окликает его голос.

– Что? – Том пытается понять услышанное.

– Пошел вон, – повторяет мама. – Мне не нужен сын-убийца.

Нью-Йорк, февраль 2019

Бекка и Зак заходят вместе: ей пока сложно передвигаться. Том улыбается сам себе: вот что ему еще удалось. Свести этих двоих не было его задачей, но он и ее тоже выполнил. Галочка в чек-листе. Несмотря на то что всем им херово, Бекка все равно светится изнутри. Не узнать любовь невозможно.

Том перестает думать о том, что у него не получилось, и собирает в памяти все, что сделал за тридцать два года. Пока выходит не так уж мало, и это радует. Ему бы еще взять яйца в кулак и признаться Кэтрин в том, что происходит, но слова так и не выходят наружу.

Сраный трус.

– Привет, Манчестер, – машет ему Зак, – ты чего-то совсем плох.

– Мне нужно с вами обоими поговорить.

– Вот как, – усаживает тот сначала Бекку, а потом сам опускается рядом с ней, – что, метастазы прогрессируют?

– Со скоростью света, – кивает Том. – Если кратко, я заканчиваюсь.

– Ты еще на таблетках или уже на уколах? – встревоженно уточняет Бекка.

– О, а бывают уколы? Спасибо, поищу. Пока на таблетках, но они уже паршиво помогают.

– Какие прогнозы? – спрашивает Зак.

– Пара месяцев. Я неоперабелен, метастазы опустились ниже, желудок с кишечником, считай, мертвы. Вот только…

Он на секунду зажмуривается: даже этим двоим тяжело такое говорить. А они в курсе того, что не знает Кэтрин.

– Я не хочу ждать, – признается Том. – Сколько об этом думаю… Не хочу ждать, пока меня убьет рак. От этой идеи воняет беспомощностью: стать овощем на койке, понимая, что на этой же койке я и умру. Не хочу так.

– Правильно тебя слышу? – хмурится Зак.

– Ага. Хочу сам.

– Том, это очень сложный шаг, – задумчиво произносит Бекка. – Ты уверен, что нет шанса на…

– Лечащий врач сказала мне держаться. Если я соглашусь на химиотерапию, могу выиграть полгода. Представляете, какими они будут? Это не жизнь, а тяжелый камень на шее жены, а у нее и без меня хватает проблем.

На самом деле все хуже: как только Кэтрин узнает о том, к чему все идет, она станет искать те самые другие пути. Она не сдастся, как он, и от этого разочарование будет только сильнее. Том знает, что все закончилось, поэтому успел и обдумать, и принять, и даже как-то подготовиться, что ли. По крайней мере, наебать самого себя, что это логично. Иначе не встал бы сегодня с постели.

– Может, так и надо, – мрачнеет Зак. – Не уверен, я для себя этот вопрос еще не закрыл.

– А я закрыла, – тихо отвечает Бекка. – И мой ответ такой же, как у Тома.

Она тянется к его руке и накрывает ее своей.

– Нам необязательно так мучиться, если все точно закончилось, – ожесточенно произносит она. – Я знаю, что такое боль и страх, и восхищаюсь тем, что у тебя столько получалось, пока я сама лежу часами в постели и не делаю абсолютно ничего. Но если тебе больно, а выходов нет, не нужно терпеть ради кого-то. Наши близкие нас все равно однажды потеряют, и страдать, быть беспомощным, отравлять их жизни и свою… Во имя чего? Еще пяти минут, проведенных вместе?

Бекка выпрямляется и поворачивается к ошарашенному Заку:

– И когда мы поженимся, если я стану овощем, ты меня отключишь. Понял?

– Вы собираетесь пожениться? – выпучивает глаза Том.

– А чего нам ждать, – отвечает она, – у нас и так мало времени.

– Прости, мы хотели сказать по-другому, – неловко пожимает плечами Зак. – Мы тут поговорили, пока Бекка была в больнице… В общем, мы вроде как любим друг друга.

– И вроде как кое-кто не хотел в этом признаваться.

– Как здорово, – улыбается Том сквозь новый приступ боли. – Уйду, зная, что хотя бы вы счастливы.

– Когда ты… – осекается Зак.

– Еще не решил, нужно все подготовить. Там и завещание, и выплаты от страховой получить, чтобы закрыть кредитку. Думаю, недельку продержусь.

– Ты сказал жене?

– Не могу. Она знает только, что возобновили лечение, остальное… Язык не поворачивается. Как представлю, что она смотрит на меня с жалостью, – ком в горле. Я трус, да?

– Ты просто ее очень любишь, – качает головой Бекка. – Но ты не трус. Ты вообще смелый парень, Том, ты боролся. Не думай, что я не замечала, как ты не можешь есть и глотаешь таблетки, чтобы во время мессы не вылезли побочки. Мне кажется, большинство сдались бы на середине пути.

– Спасибо, Бекс. В общем, я не знаю, как ей сказать. Но, скорее всего, я сюда уже не вернусь.

– Это последний наш завтрак, – горько усмехается Зак. – Жаль, что не продержались хотя бы год, отец Ричардс выдал бы нам значки.

– Мы будем приходить сюда каждую субботу, – обещает Бекка. – Ну, пока сами живы.

– Это было хорошее время, – признается Том. – Вы мне здорово помогли, и я очень благодарен вам.

– Не думал, что скажу это, но мне тоже понравилось, – отвечает Зак. – Будет не хватать тебя, Манчестер. Ты мне многое дал.

– Мы тебя не забудем, – улыбается Бекка. – Когда соберешься уходить, помни, что мы будем за тебя молиться… ну, я точно.

В ее глазах скапливаются слезы, и Том улыбается, чтобы подбодрить. Он не хочет ничьих слез о себе: наоборот, единственное желание – это чтобы воспоминания о нем были радостными. Особенно у Бекки, у нее и без его смерти много дерьма в жизни.

– Все будет хорошо, – обещает Том. – И заметьте, отец Ричардс добился, чего хотел: мы все помогли друг другу.

– Да пошел он в жопу, – отворачивается Зак. – Мы сами это сделали.

Прощаясь со своим клубом «Завтрак», Том обнимает их обоих с благодарностью, пытаясь молча показать все тепло, которое чувствует. Незнакомые люди стали его новыми друзьями, единственными, с кем всегда можно было быть откровенным, как бы паршиво себя ни чувствовал. Теми, к кому он приходил со своими настоящими страхами, кто чувствовал то же, что и он.

В церковь они заходят вместе и на последней в его жизни мессе сидят притихшими. Том вместо молитв повторяет одну и ту же просьбу: дать ему смелости сделать все правильно. Не предать себя, не позволить страху управлять, не струсить в последний момент. Ему так нужна эта пресловутая сила духа, потому что на волевых он больше не справится.

Кажется, сегодня вся церковь его провожает: здесь особенно спокойно и даже как-то благостно. Проблемы и переживания остаются за воротами, и впервые за долгое время к Тому приходит то самое чувство, много лет назад определившее его отношение к вере: умиротворение. Словно Бог дает ему то, о чем Том так просил.

Дорога домой выдается долгой: «Индиго» намертво застревает в необычной пробке у Уильямсбергского моста. Том понимает, что в его списке людей, с которыми нужно поговорить, не хватает еще одного человека: мамы. Они не виделись уже почти восемь лет, и это всегда было одной из вещей, о которых он жалел.

Может, прошло уже достаточно времени и ей удалось его простить?

Сколько бы телефонов Том ни сменил, номера мамы и Джун он не удалял никогда. Так что, быстро пролистав адресную книгу до нужной буквы, он просто нажимает на кнопку звонка. В динамике слышатся долгие протяжные гудки, один, другой… Вряд ли мама знает его нью-йоркский номер, так что должна снять трубку.

– Алло, – слышится такой знакомый, хоть и постаревший голос.

– Привет, мам, – улыбается Том, игнорируя сигналящие машины со всех сторон. – Это я.

– Кто?

– Твой сын Том… Мама, ты вообще помнишь, что я есть?

– Я сказала тебе тогда, у меня больше нет сына. Что тебе нужно?

Сердце рвется на куски, и все, что он чувствовал в церкви, растворяется в автомобильных гудках и ее суровом тоне.

– Я умираю, мам. У меня рак, мне осталось всего пару месяцев… Я только хотел поговорить.

– Это Господь наказывает тебя за грехи, – с отвращением отвечает та. – Ты преступник, предал свою семью, бросил свою страну. Мне не о чем с тобой говорить.

– Некоторые вещи не меняются, да? Просто скажи, как Джун. У нее все в порядке? Мам, рак – это генетическое… Пусть Джун регулярно проверяется, ладно?

Ответом ему служит короткий сигнал отключения звонка.

Том снимается с места, горько улыбаясь своему будущему. Можно жениться и стать достойным членом общества. Можно сколько угодно быть молодым гением, изобретать полезные вещи, поднимать машины в воздух… но мама никогда не забудет тот факт, что все это произошло на украденные когда-то деньги. И не простит капли крови на них.

Наверное, это и к лучшему. Так и нужно. Легче, когда она бросает трубку. А то прилетела бы, рыдала, избивала Леона за его поведение, уговаривала Кэтрин на то, чтобы начать экспериментальное лечение, грозила бы клинике судами… Кому это надо?

Кому вообще нужна нормальная мама, которая принимает сына таким, какой он есть, с его проблемами и сложностями? Как бабушка у Гэри и Джека или хотя бы как у Леона – беспомощная и глупая, но которая хотя бы разговаривает с ним?

Порывшись в телефоне еще немного, Том с надеждой набирает другой номер. Трубку берут после второго гудка.

– Том? – раздается в динамике теплый голос. – Все в порядке?

– Добрый день, миссис Ким, – улыбается он. – Просто позвонил узнать, как у вас дела.

Глава 53. Зануда

Хейли оглядывается, словно впервые видит пиццерию, в которую они пришли. Это всего в паре зданий от клиники, но они ни разу не обедали вне столовой. Сегодня Кэтрин не готова ничего обсуждать посреди толпы других врачей и медсестер: у них всех ужасно длинные уши, а ей необходим серьезный разговор.

– Мы хотим набрать пару кило вместе или нам нужно поболтать без греющей уши Саванны? – уточняет Хейли.

– Поболтать, – кивает Кэтрин. – У меня есть новость, которую я никак не могу осознать, так что… мне нужна подруга.

– Тогда заказываем одну пиццу на двоих.

Она слишком долго все взвешивает и уже немного устала от собственных мыслей. Так и не сказала ничего Тому, потому что не решила сама, и с каждым днем это кажется все менее честным: так можно дотянуть до слишком большого срока. Раньше казалось, что двадцать три недели беременности – очень много, но вот у Кэтрин уже седьмая, а она до сих пор не может понять, что чувствует по этому поводу.

Официант, принявший заказ, отходит от их стола, и Хейли перестает соблазнительно улыбаться ему и поворачивается с вопросительным взглядом:

– Что случилось?

– Я беременна, – просто говорит Кэтрин. – И не знаю, что с этим делать.

– Ты? – поднимает брови Хейли. – Ты незапланированно беременна?

– Понимаю, звучит странно.

– Странно – это когда метеорит с неба падает. А твоя ситуация – просто предвестник апокалипсиса.

– Я пропустила инъекцию, потому что уехала с Томом в Корею.

– Точно. Стоило догадаться, это ведь тогда же, когда вы сделали парные татуировки, да?

Кэтрин невольно потирает предплечье: до сих пор не понимает, как Том ее на это уговорил. Она объясняла, что не против татуировок, но не на себе, и ему не стоит делать ничего такого в его состоянии, что никакая татуировка не будет безопасной… А потом он просто посмотрел на нее глазами кота из «Шрэка», и через пару часов у нее на коже появилась деталь пазла с сердцем внутри. И у него тоже.

– Да, – кивает она. – Я немного забылась.

– С ума сойти. Нет, ну сделать татуировку – это одно, она у тебя маленькая. Но забеременеть… С другой стороны, это ведь тоже логично.

– Почему? – пытается уцепиться за ее мысль Кэтрин.

– Ты замужем, и тебе уже тридцать два. Твой муж хорошо зарабатывает, и вполне нормально, что вы можете позволить себе детей.

– Но я только в начале карьеры.

– Как интересно, – смеется Хейли. – Разве ты не задумываешься о другой профессии?

– Я даже выбрала, но… Это тем более сложно. Я думала учиться параллельно с работой, так безопаснее. И можно будет пойти на стажировку, если захочу, а не потому что нужны деньги. А если рожу ребенка, я же не вытяну и работу, и обучение, и младенца!

– Стой, я теряю мысль. Гибсон говорит, потянет вас двоих, так?

– Да, но…

– И он же утверждает, что хочет, чтобы ты нашла себе мечту.

– При чем здесь Том?

– При всем, – возмущенно морщится Хейли. – Кэтрин, ты потрясающая. Но я в шоке, как можно выйти замуж, выиграть джек-пот и продолжать думать, как одинокая женщина.

– Я не…

– Ты сказала мужу о беременности?

– Нет, хочу сначала сама все решить.

– Вот и я о чем. У тебя муж, который прямо говорит: положись на меня, займись мечтой, я все закрою. А ты ходишь и думаешь, как тебе в одиночку столько всего тянуть, будто его нет.

Прокрутив в голове свои последние мысли, Кэтрин приходит в ужас от самой себя. Она и правда такая! Не ценит все, что делает для нее Том. Он только и занимается, что решает проблемы жены: помогает найти мечту, о которой она даже не думала, покупает машину, закрывает ее студенческий кредит, просто чтобы ничто не держало ее в клинике.

А сама Кэтрин в это время мало того что продолжает считать, будто тянет все в одиночку, так еще и не погружает его в главные события их жизни. И рассчитывает только на себя, словно Тома и всего, что он принес в их отношения, не существует.

– Я идиотка, – закрывает лицо руками Кэтрин.

– Нет, ты просто очень современная женщина, – смеется Хейли, – и сильно обожглась.

– Как ты это делаешь? Буквально пара слов, и ты видишь то, что я не замечаю месяцами.

– Тот же вопрос, знаешь ли. Как ты это делаешь – просто встречаешь пациента и меняешь всю свою жизнь? Кстати, как у Гибсона с его изобретением?

– Все получилось. – Кэтрин чувствует прилив гордости за Тома. – Я до конца не верила, пока не увидела сама. Он и правда гений.

Интересно, какой ребенок у них получится: будет ли он ярким и талантливым, как Том, или спокойным и рассудительным, как она? Лучше бы как Том: ее рассудительность – довольно сомнительный бонус. Порой Кэтрин кажется, что она глупая: потеряла контроль, позволила эмоциям действовать вместо нее – и не важно, хорошие они были или плохие.

К тому же после нескольких месяцев строгой ревизии Жасмин нужно признать: она становится хуже как врач. Ни один пациент за это время не умер от повышения дозировки, а Салливана оно так и вовсе спасает. Но каждый раз, когда Кэтрин рассчитывает, рука не поднимается сделать это самой. И что теперь, ей все время нужна ревизия? Какой тогда из нее врач?

– А ты сама хочешь детей? – вдруг спрашивает Хейли. – Прости, что мы так переключаемся, я только что об этом подумала. Я уговариваю тебя пойти на большой шаг, а сама не спросила…

– Хочу. Дело ведь не в том, что я вообще не хочу детей. Мы с Томом это обсуждали и даже думали, как будем их растить. Вопрос скорее, готова ли я сейчас. Эта беременность совершенно не вовремя.

– Мне кажется, никакая незапланированная беременность вовремя не бывает. Ты же рассчитываешь на будущее, не представляя в нем ребенка. Вот и кажется, что все планы рухнут.

– У Тома еще идет терапия, я надеялась, что до детей он выйдет в ремиссию.

– Понимаю, – мрачнеет Хейли. – И как его прогресс?

– Он говорит, что все нормально. Но я боюсь, что Жасмин будет повышать дозировку, и это навредит. И побочки… Сама знаешь, какими неприятными они бывают. Даже еду в него впихиваю.

– Жасмин знает, что делает. Мы можем не любить ее характер, но невозможно не признать: врач она фантастический. Наверное, ей даже не стоило идти в заведующие. Недавно опять разносила резидентов в пух и прах, кто-то потом рыдал в туалете.

– Я тоже на это надеюсь, – признается Кэтрин. – И Том в нее верит.

* * *

– У Себа на все один ответ: они долбоебы, – разводит руками Гэри. – Он всегда найдет человека, которого можно обвинить во всем, обматерить и заставить переделывать. Даже ту работу, сделанную самим Себом.

Том заходится кашлем, пока смеется, и Кэтрин аккуратно кладет руку ему на грудь: это движение для них стало традицией. Когда приступ заканчивается, он с благодарностью целует ее в висок и прижимает ближе к себе.

– Классический Макрори, одна штука, – замечает Пайпер, поднося ко рту чашку с чаем. – У нас на работе тоже такой есть. Он практически положил прод, повернулся к соседу и заорал: «Ты чего натворил?!»

– Кейт, а у тебя там как? – поворачивается к ней Гэри. – Начальница перестала лютовать?

– Только во вкус вошла, – отмахивается она. – Недавно спросила у резидента: «Если это лучшее, на что ты способен, можешь взять лучшее из способностей кого-нибудь еще?»

– Дашь мне ее в офис на пару дней? А то мои жалуются, что я стал жесткий.

– Забери ее навсегда, – с готовностью предлагает Кэтрин, – я тебе еще приплачу.

Они давно не собирались, и сейчас этот обед вчетвером дарит приятное ощущение дома. Только Том сегодня особенно тихий: он словно пристально наблюдает за их разговором, однако сам почти не встревает. Но каждый раз, когда Кэтрин поворачивается, пытаясь понять, что не так, муж успокаивающе гладит ее, словно говоря: «Все хорошо».

– Братишка, я слышал, ты наорал на Леона, – произносит Гэри.

– Пусть не драматизирует, я на него не орал, – усмехается Том. – Сказал завалить, вот тебе и весь ор.

– Круто. А он что?

– Не разговаривает со мной с того дня. Охеренно, просто глоток свежего воздуха.

– Ты сказал Леону Гамильтону завалить? – Пайпер смотрит на Тома со смесью ужаса и восхищения.

– Ага. Давно ему так не говорили, правда?

– Да чего ты, он не прямо страшный, – поворачивается к ней Гэри. – Не был бы он моим братом…

– Ты бы его вот так вот, – Пайпер ломает в воздухе воображаемые спагетти.

– Верно.

Кэтрин напрягается: Том не рассказывал ей об этой ссоре. Странно, обычно они обсуждают все, что происходит в офисе, а тут такое дело – и ни слова. Может, это было тогда, когда он лег спать посреди дня? Да, они обедали, и он был в хорошем настроении, но когда Кэтрин вернулась с работы, то нашла мужа в постели только что проснувшимся и злым, как сам дьявол.

Еще бы, он тогда не то что рассказать о ссоре с Леоном – вообще едва мог говорить. Пазл встает на свое место.

Наблюдая за Пайпер, Кэтрин все пытается понять, удастся ли ей сделать то же самое. Сменить работу, прийти куда-то на стажировку совершенно без опыта, но все равно получить должность и даже начать движение по карьерной лестнице. Том говорил, что игровая индустрия – это место для быстрых взлетов и важнее не продвинуться, а зацепиться на новой должности, но почему-то есть уверенность, что у Пайпер все получится.

Они с Гэри похожи даже повадками. С ними обоими уютно и светло, как с друзьями детства, которые иногда заглядывают обменяться новостями и сплетнями. Правда, сейчас у Кэтрин из головы не выходит единственная мысль: Пайпер однажды уволилась из «Феллоу Хэнд» в никуда. Вышла на стажировку, доверилась Гэри и позволила ему закрывать все финансовые вопросы, пока она ищет себя. Для этого надо быть очень смелой.

Кэтрин смотрит на нее и представляет, сможет ли уйти с работы, чтобы заняться собой и ребенком. Наверное, у нее не так много выбора: с ее беременностью это наилучший выход. Учиться, спокойно родить и уже потом присматривать какие-то возможности применить новые знания.

А если она сейчас останется? В конце концов, это сохранит доход, страховку, можно будет родить прямо на работе… Скорее всего, так и случится. Правда, в этом случае она посидит дома не месяц-два, как хочется, а три дня. После придется решать вопрос с няней, стать работающей мамой и сойти с ума от попыток разорваться между материнством и врачебной деятельностью.

Нет, Кэтрин не хочет этого ни себе, ни своему ребенку. Том встревоженно сжимает ее руку, и теперь наступает ее очередь расслабленно улыбаться, чтобы показать ему, что все в порядке.

Нет, нужно собраться. Завтра Кэтрин поговорит с Жасмин о своем уходе, а потом вернется домой и признается мужу и в том, что решила сменить работу, и в беременности. Идеальный для них момент. Останется только одно: достичь ремиссии. И тогда они наконец будут просто счастливы.

К вечеру Гэри и Пайпер собираются домой, но Том словно не хочет их отпускать. Он задерживает их в дверях, напоследок заваливая Гэри вопросами о всяких мелочах. Кэтрин собирает чашки и относит их на кухню, чтобы поставить в мойку.

– Ладно. Пайпер, беги запускай машину, – командует Гэри из-за перегородки. – Слушай, ты уверен, что не хочешь поговорить с Леоном? Конечно, он меня самого бесит, но брат же.

– Пусть остынет и подумает о своем поведении, – жестко отвечает Том. – Заигрался в директора.

– Дело твое. Ну все, давай.

– Братишка, – зовет Том, – я люблю тебя.

Наступает короткая пауза, за которой следует тихий смех Гэри.

– Я тоже люблю тебя, Тыковка. Только ты так не пугай.

Глава 54. Тыковка

Том тянется за телефоном, чтобы проверить время. Два часа ночи. Последний укол он делал в десять, и его действие явно закончилось: боль такая, будто злобный карлик сидит внутри и протыкает его желудок шилом. Слева, справа. Вверху, потом снова слева. Непоследовательный урод.

Хочется орать, терпеть все сложнее, но рядом спит Кэтрин. У нее весь день было такое загадочное лицо, словно затеяла сюрприз. Пусть выспится. Завтра понедельник, им снова рано вставать, разъезжаться по работам… Господи, надо уже ей сказать. Сколько можно, соберись, сраная тряпка, скажи жене, что ты умираешь.

Ее мерное дыхание – единственный нормальный звук в комнате. Тому сложно дышать. Казалось бы, такой простой процесс, никогда его не замечал, а теперь каждый безболезненный вдох становится божьим подарком. Или еда, которая не выпрыгивает обратно через пять минут. Уснуть, проснуться, двигаться, да просто думать – все это роскошь, которую обычно не замечаешь, пока не перестает получаться это делать.

Еще один приступ боли, настолько сильный, что Том прокусывает себе губу до крови, чтобы не завыть. Не выдержав, он поднимается и направляется в ванную. Под раковиной, рядом с противорвотным, теперь спрятан его обезбол. Стыдно признаться, но он украл у Кэтрин бланк рецепта, чтобы прописать его себе. Сам не знал, что сможет на такое пойти, и вот они здесь, в этой чертовой точке.

Наверное, он начинает терять человеческое лицо. Том изворачивается, пытаясь увидеть собственный зад, – никогда не умел делать уколы, и сейчас получается паршиво. Игла больно втыкается в подобие мышцы, и он пытается сделать это плавно, но от нетерпения всаживает всю жидкость почти моментально.

Обернув шприц туалетной бумагой, выбрасывает его в контейнер и смотрит на себя в зеркало. Зачем врать, оттягивать этот момент? Он уже покойник.

Что будет, когда метастазы заберутся дальше? Когда станет невозможно даже держаться на ногах?

– Тебе пора, – говорит Том своему отражению.

Вернувшись в постель, он ложится рядом с Кэтрин и притягивает ее в свои объятия, и в ту же секунду, сонно бурча, она поворачивается и утыкается носом в его ключицу.

Не так уж мало получилось за жизнь, да? По крайней мере, он узнал, что такое счастье.

Мальчишка из Манчестера, которому пришлось пропустить год школы из-за того, что у родителей не было денег даже на тетрадки. Который в шестнадцать попал, нет, помог организовать преступную группу. Который всю юность провел в перебежках между гаражом и свалкой, на автофорумах и с лучшими друзьями.

Том еле окончил школу, забрав дурацкий аттестат, а потом носил деньги своим преподавателям, чтобы они научили его тому, что он игнорировал на уроках. Чтобы стать изобретателем, пришлось здорово попотеть. Зато у него появилась идея. И она превратилась во что-то большее. Сложно было представить в две тысячи одиннадцатом, что «Джей-Фан», который придумался из-за Джун, будет в каждой второй машине Америки.

Сложно было даже представить, что, когда родители узнают, на какие деньги жили все это время, и выгонят его из дома, семьей станут Леон, Гэри и Джек. И что вчетвером они возьмут свои паспорта и джинсы из «Праймарка», сядут в самолет и укатят в Нью-Йорк. Навсегда.

Черт, с Леоном плохо получилось. Нужно будет завтра ему позвонить и сказать, чтобы не переживал и не винил себя. Он же на самом деле хороший человек, просто в паршивых обстоятельствах. И Том сейчас к ним только добавит. Завтра… Да, он все сделает завтра.

Перед глазами, как облака на бескрайнем синем небе, проплывают его любимые воспоминания. Братья. Манчестер. Их первый фестиваль. Сумасшедшие выходные в Лондоне, где они так напились, что чуть не загремели в полицию. Тот день, когда у них с Гэри получилось собрать первый «Джей-Фан».

Нью-Йорк. Майя и ее смешные попытки вытащить его из мастерской. Себ, с которым они орали друг на друга из-за сертификации, а потом поняли, что говорят одно и то же. Его команда. Их ставший огромным офис. «Про-Спейс». Логотип «Феллоу Хэнд» на входе и та гордость, которую он испытал, впервые его увидев.

Кэтрин. С ее появлением счастливых воспоминаний стало вдвое больше. Том зарывается носом в ее волосы: ее будет сложнее всего оставить. У них было слишком мало времени вместе, даже года не прошло с тех пор, как он вынудил ее пойти танцевать. Хотя у них был Вегас, лучшая на свете свадьба. Германия, ребята с концерна, ее друзья-немцы, которые стали их общими. Корея, где они сделали парные татуировки.

Каждый день, проведенный вместе с ней, был чудесным. Господи, как же хочется остаться. Быть и дальше хорошим мужем, задержаться на земле, чтобы каждое утро целовать ее перед работой и ложиться спать вместе. Слушать ее рассуждения о чем угодно, лишь бы была рядом. За свои тридцать два Том полюбил только одну женщину и точно знает: ни за что не смог бы быть с другой.

Кэтрин. Его Кейт, его королева, его маленькая зануда и самая красивая девушка во вселенной. Если бы у них был хоть один шанс… Но Том не сможет стать ее обузой. Больше, чем смерти, он боится увидеть в ее глазах жалость. Наверное, поэтому до сих пор не смог ей сказать… и не сможет. Единственная, кто видел в нем мужчину, она должна запомнить его именно таким. Сильным.

Господи, почему это ощущается как предательство? Том столько раз обещал себе, что выкарабкается ради Кэтрин. Он каждое утро глотал проклятые таблетки, бросил курить, из всех сил пытался быть тем мужчиной, которого она заслуживает. Но у него не получилось. Машину в воздух поднять получилось, а выжить – нет. Он должен был подарить ей много лет счастья, но подвел, как последняя скотина.

– Прости меня, Кейт, – беззвучно шепчет он. – Ты достойна лучшего, ты девушка, к ногам которой нужно бросать королевства. Я так люблю тебя… Ты мое сердце и душа, и какой же я везунчик, что встретил половинку. Как же не хочется тебя бросать, Кейт. Знаю, обещал, что выйду в ремиссию и сделаю тебя счастливой, и я такая свинья, что не смог. Постарайся не плакать обо мне, хорошо? Я знаешь что? Я найду способ вернуться к тебе оттуда. Не знаю, существуют ли перерождения, но я заебу там всех. Скажу, мне нужно домой, к жене, отпустите! И они отпустят, лишь бы отстал. Знаешь же, я умею быть настойчивым. И вернусь, наверное, в теле собаки. Если увидишь бродячую псину, которая машет хвостом, знай, это я. Поселюсь рядом с гаражом, а ты приходи иногда, хорошо?

Не просыпаясь, Кэтрин обхватывает его рукой, и сердце рвется на тысячу кусочков, кровоточит. Из глаз текут слезы, капая на подушку. Он закончит то, что начал: обеспечит любимой такую жизнь, чтобы она не боялась искать свою мечту. Том уже все посчитал: по ипотеке осталось платить всего десять лет, и квартира будет полностью ее. То, что оставалось в гараже, он допродал, положил на их совместный счет, на котором Кэтрин копила его зарплату. Там хватит на три года: платить ипотеку и спокойно жить. За это время она сможет понять, чем хочет заниматься, и даже немного встать на ноги.

Это все равно предательство: он же обещал. Но Том оставляет ей все, что может, чтобы хоть как-то сгладить вину. Если бы он знал, что так получится, уже тогда, в том баре… то сделал бы то же самое, ведь он эгоистичный ублюдок, а Кэтрин слишком хороша, чтобы отказаться от нее. Хоть сейчас Том и разобьет ей сердце, она тоже была счастлива в этом коротком браке. Счастье, пусть и недолгое, стоит того, чтобы за него бороться.

Том закрывает глаза и пробегается пальцами по ее изгибам, стараясь запомнить, как ощущается ее кожа. Здесь у нее маленький шрам, а вот тут родинка. Кэтрин сонно целует его в плечо, двигаясь ближе, и от этого по телу пробегает разряд.

Любовь всей его жизни спокойно спит, и Том просто прижимает ее к себе, боясь потревожить. Он не уснет, поэтому будет охранять сон любимой до рассвета – единственное, что еще может сделать.

Это их последняя ночь на земле.

Глава 55. Зануда

Кэтрин впервые опаздывает на работу, но даже не чувствует вину. Она столько раз задерживалась и приходила в выходные, что заслужила свои чертовы пятнадцать минут. Это все Том: сегодня утром он отказывался выбираться из постели, даже позвонил на работу и сказал, что простыл. И ее не выпускал, продолжая обнимать и покрывать поцелуями.

Наверное, он будет счастлив услышать, что через пару недель она готова проводить так каждое утро. Тело до сих пор приятно расслаблено: Том задержал ее в кровати не только поцелуями. Такой день, что даже ругаться ни с кем не хочется. Боже, хорошо бы Жасмин не начала уговаривать ее остаться – сил спорить у Кэтрин в любом случае нет.

В кабинете Кэтрин быстро переодевается и торопится в стационар. Забавно, что у нее до сих пор не начался токсикоз: неужели она из тех счастливых женщин, способных пережить беременность без него? А вот грудь уже выросла: даже Том сегодня заметил. Какой она будет к родам? Здорово было бы знать заранее и закупиться бельем нужного размера. Правда, немного побаливает, но это нормально.

С того момента, как Кэтрин решила, что готова и к рождению ребенка, и к тому, чтобы рассказать мужу о своей беременности, на душе стало намного легче.

– Доктор Гибсон, – улыбается ей Салливан, – как я вижу, вы в отличном настроении.

– Рада видеть ваш прогресс, – кивает Кэтрин, возвращая ему улыбку. – Сегодня у нас последний сеанс химиотерапии, и, судя по результатам анализов, мы можем надеяться на оглушительный успех.

– Хорошо бы, – мечтательно тянет он. – Я до смерти устал от этой лимфомы.

– Устали? А кто мне обещал станцевать под окнами клиники на День святого Патрика?

– А я не отказываюсь. Семнадцатое марта, у нас с вами договор.

Кэтрин заканчивает обход в отличном настроении и возвращается к себе. Подписанное уведомление об уходе лежит в ящике ее стола с пятницы: она не хочет отправлять его электронной почтой. Жасмин не просто заведующая отделением, а ее наставница, и это благодаря ей Кэтрин согласилась пойти с Томом на свидание.

Свидание, которое перевернуло ее жизнь. Поставило мир с ног на голову, открыло ей столько возможностей… И подарило парня, научившего ее мечтать.

Забрав уведомление, Кэтрин идет к кабинету Жасмин, стучит в дверь и, дождавшись ответа, заходит внутрь.

– Добрый день, – кивает та, встревоженно глядя поверх очков. – Все в порядке?

– У меня есть к вам небольшой разговор, доктор Райт.

Она делает несколько осторожных шагов вперед и протягивает свое уведомление. Заготовленная речь о жизненных приоритетах вылетает из головы, оставляя только какие-то совершенно не подходящие для ситуации слова.

– Садись, – упавшим голосом произносит Жасмин.

– Я понимаю, как много вы вложили в меня с момента резидентуры, и прекрасно осознаю, насколько это важная профессия, – начинает тараторить Кэтрин, чтобы заполнить тяжелую паузу. – И хочу сказать, что мой уход связан только с личными приоритетами, и ни в коем случае не с рабочими взаимоотношениями и не с клиникой. Я вообще приняла решение, что попробую себя в другой сфере, не связанной с медициной.

– Понимаю, – сухо отвечает Жасмин.

Она стягивает с носа очки, устало трет переносицу и откладывает лист бумаги в сторону.

– Кэтрин, я прекрасно осознаю твои причины увольнения. Даже понимаю, почему ты решила уйти из медицины. При этом, – она тяжело вздыхает и сжимает пальцы в кулаки, – мне хотелось бы напомнить, что ты отличный врач. Талантливый и при том дисциплинированный онколог – большая ценность для всех, помни об этом, пожалуйста.

Это звучит очень странно. Кэтрин чувствует подвох, но никак не может понять, что именно Жасмин хочет сказать.

– Я знаю, – продолжает та, – сложившиеся обстоятельства тебя подкосили. Мы не боги, девочка, и нам никогда не стоит об этом забывать. Мы работаем со сложными болезнями, которые порой непредсказуемы. Даже если мы делаем абсолютно все возможное, уверенные, что это обязано помочь, временами рак оказывается сильнее.

Ноги холодеют: она же это… не о Томе?

– Доктор Райт, – сглатывает комок в горле Кэтрин, – о чем вы говорите?

– О том, что я понимаю твое желание провести последние месяцы с мужем. Но это не значит, что тебе обязательно уходить из медицины. В Нью-Йорке есть несколько других клиник, и мои рекомендации…

– Что значит «последние месяцы»?!

Кэтрин срывается на крик. Глаза Жасмин расширяются от ужаса, и она захлопывает рот. Нет, нет, этого не может быть.

– Что с ним? – подскакивает на месте она. – Просто скажите что?!

– Кэтрин…

– Я имею право знать, я его жена!

– Отдаленные метастазы, и они очень быстро растут. Он отказался от химиотерапии.

Не сдержав отчаянного крика, Кэтрин выбегает из кабинета. Быстрее, к себе, схватить ключи от машины – и домой!

Господи, Том, почему ты хранил все в себе? Как же ты выдерживаешь это все?!

Воспоминания накрывают яркими вспышками: вчера он сказал Гэри, что любит его. Сегодня он был настолько нежным и словно пытался растянуть их время вместе. Ночью она сквозь сон чувствовала его руки, а утром видела на теле синяки…

Как можно было не сложить два и два?! Господи, ей стоит торопиться. У них есть шансы. Она его вытащит.

Кэтрин прыгает за руль «Ионика» и двигается к дому. Успеть, нужно успеть… Она вспоминает о своем телефоне, роется в сумке, едва не врезаясь в машину впереди.

Мобильный Тома выключен. Черт.

Заезжает на Уильямсбергский мост – она почти дома. Кэтрин обгоняет слишком медленные машины, а сердце колотится, как набат: быстрее, быстрее. Она набирает номер Гэри – единственного человека, который может помочь, но тот не берет трубку.

Он перезванивает, когда Кэтрин уже подходит к квартире.

– Случилось чего? – слышится в динамике низкий голос.

– Том, – выдыхает она, судорожно пытаясь открыть дверь, – Том тебе не звонил?

– Нет, и в офисе его нет, а что произошло?

– Гэри, его рак перешел в четвертую стадию. Я боюсь, он что-то с собой сделает.

Дверь наконец поддается, и Кэтрин вбегает внутрь. Тома нет, она в панике осматривает комнаты, но там тихо и пустынно.

– Я выезжаю к вам, – бросает Гэри.

На кухонной стойке, подпертый солонкой, стоит небольшой белый конверт, а рядом с ним лежит папка с их документами.

Телефон падает на пол.

Глава 56. Тыковка

Все готово. Том и «Индиго» в последний раз едут по трассе к городку, который символично называется Вальхаллой. Недалеко от него есть заповедник, озеро, мост. Там так красиво, что замирает сердце: каждый раз проезжая по трассе, Том специально сворачивал сюда, чтобы посмотреть, как расступаются деревья у дороги, открывая вид на голубую водную гладь с обеих сторон.

Завещание у нотариуса. Документы, банковские карты и все необходимое – на кухонной стойке дома. Том еще никогда так дотошно не собирал свою жизнь в одну папку. Забавно, что она вышла толстой – один только ипотечный договор сколько весит. Документы на гараж. Страховка. Свидетельство о браке. Парковочное место. «Ионик». «Индиго».

Тридцать два года. Сколько люди живут в среднем? Шестьдесят? Вот бы кому-нибудь достались его отнятые двадцать восемь, и этот человек провел бы свои новые годы в счастье и с любимыми. И еще сделал бы что-то хорошее. Почему, если уж ему придется умереть, нельзя передать эти годы достойному человеку? И попросить, чтобы обходился с ними бережно, а не как сам Том.

Табличка «Вальхалла» остается позади, и в голове играет Highway to Hell. Песня хоть немного глушит страх: чем ближе они к мосту, тем больше немеют руки.

Том тормозит у обочины и откидывает голову назад: темные кроны деревьев сходятся над ним, открывая лишь кусочек мрачного, затянутого тучами неба. Он умрет в чужой стране, и она стала ближе и роднее, чем Манчестер, из-за людей, которых он здесь встретил. Тем более самые важные манкунианцы приехали с ним – и они построили вместе что-то большое и красивое. Дома такое не получилось бы.

Жаль, но его история в «Феллоу Хэнд» заканчивается сейчас. Можно было бы заткнуть всем рот ховером, прилететь на работу по воздуху, вломиться в кабинет Леона с улицы, расколотив к ебеням все чертовы стекла. Ай, как было бы красиво… Но вместо этого им просто пора прощаться.

Телефон лежит на соседнем сиденье. Там, где обычно сидит Кэтрин. Сердце сжимается: он так не хотел отпускать ее утром… Всадил себе двойную дозу обезбола, чтобы она не заметила, что он еле держится на ногах. Кстати, до сих пор помогает, и это здорово: хотелось бы уйти без боли. Ее с головой хватило.

Джек в отпуске, не хочется его там трогать. Пусть отдохнет – Том знает, как тяжело ему дался прошлый год. Столько всего произошло, братьям вообще не стоило бы добавлять потрясений. Но он и не хочет становиться одним из них. Все знают, он не самый ценный брат. Тыковка, смешной оболтус с дурацкими идеями. Им даже не стоило везти его с собой, но Том все равно благодарен за то, что они это сделали.

Леон долго не берет трубку. Том даже думает, не бросить ли письмо ему на электронку – было бы блядски символично, – но вдруг слышит голос брата:

– Том?

– Привет, у тебя есть… время для меня?

– Да. – Голос становится глуше: – Прошу прощения, мне нужно две минуты.

На фоне звучит недовольное ворчание Женевьев – ладно, пусть уже живет в этом своем кабинете, – и Леон возвращается к нему:

– Что-то случилось?

– Слушай, я давно должен был тебе сказать, – собирает волю в кулак Том, – но все не выходило. Да и ты, знаешь, такой говнюк, любишь перебивать людей.

– Том…

– Да, вот как сейчас. В общем, брат, прости, но… Нам дальше не по пути. Мы выросли, у тебя есть все, чтобы продолжать самому, понимаешь? Вы теперь без меня.

– Подожди, о чем ты говоришь? Что произошло? – в голосе Леона сквозит паника. – Тебе нужна помощь?

– У меня рак, братишка. Крупноклеточный рак легких. Недавно он перешел в четвертую стадию, метастазы в желудке и кишечнике. И мне уже ничего не поможет.

– Том! – Голос превращается в рык. – Это все еще можно вылечить. Где ты? Я сейчас приеду.

– Не надо, пожалуйста, – просит он. Как не разреветься? Он же не девчонка. – Леон, я закончился. Прошел длинный курс лечения, поверь, я сделал все, на что был способен. Иногда так бывает, это онкология, у нее вообще не всегда красивый финал.

– Том, давай я приеду.

– Ты прости меня, что нахамил тогда, ладно? – просит он. – Я как раз понял, что все закончилось, был в плохом настроении. Но ты же знаешь, я люблю тебя, братишка.

– Что бы ты ни задумал, мы все еще можем…

– Мы ничего не можем. Так бывает. Мне пора, Леон.

– Том…

– Все будет хорошо. Верь мне. У вас все будет хорошо.

Том кладет трубку и выключает телефон. Теперь его совесть чиста. Он может спокойно сделать то, что задумал.

«Индиго» нехотя заводится, словно недовольна его решением. Вот же засранка с характером: чуть что, сразу скандал. Когда Том купил Кэтрин «Ионик», она два дня пыхтела, и в этом противном звуке так и слышалось: «От тебя пахнет другой машиной».

– Нет, старушка, – строго произносит он. – Мы с тобой вместе до конца. Понимаешь, мне нужен друг, ты же не хочешь, чтобы я умирал в одиночку? А кто лучше, чем ты, сможет меня поддержать?

В ответ «Индиго» нагло глохнет. Том лезет в бардачок, достает оттуда старую незаконченную пачку сигарет и зажигалку. Если эта стерва решила закатить истерику, он хотя бы выкурит свою последнюю сигарету.

– И что ты будешь делать? – спрашивает он, чиркая зажигалкой. – Стоять тут и смотреть? А я, типа, пешком иди? Нормальная вообще?

Он делает вкусную первую затяжку: она не сумеет ему повредить. Сигареты сделали, что могли, хуже не будет. Вернее, он не даст этому случиться.

– Мы пойдем на это вместе, – повторяет он машине. – Думаешь, мне не страшно? Пиздец как страшно, засранка, хотя уж я-то все придумал. Сто раз себе повторил, а все равно сижу, как дебил, и думаю: а можно еще что-то сделать? Но уже слишком поздно. Я поймал бы эти метастазы в декабре, но что толку? Лечение не помогает.

Том зажмуривается: нужно собраться, быть смелым хотя бы сейчас, ты, ебаный лев из страны Оз. Перед глазами встают лица любимых людей: братьев и Кэтрин. Самых важных в жизни. Тех, кого он будет любить до самой смерти и, наверное, после нее.

– Давай, милая, не заставляй меня умолять, – говорит он. – Я тебя так долго искал по рынкам и на сайтах, а потом тебя хотел купить какой-то уродливый швед. А я взял все деньги, что у меня были, и отправил, чтобы ты приехала сюда. Ты же мой друг, понимаешь? И ты пиздец как нужна мне сейчас.

Он поворачивает ключ в зажигании, и «Индиго» чутко заводится.

– Спасибо, милая, – шепчет Том, наклоняясь к тахометру. – Теперь мы сможем это сделать.

Почему все еще страшно? Сердце заходится в истерике, колотится, словно пытается сбежать. Последняя затяжка, огонек дошел почти до фильтра – и окурок вылетает из окна. Вот и все.

Какая Кэтрин была красивая этим утром… Том вспоминает ее нежную кожу, рассыпавшиеся по подушке волосы, влюбленные сияющие глаза. Он все-таки сделал в жизни что-то хорошее, раз ему досталась такая жена. Черт, даже не думал, что когда-нибудь женится. А потом она сказала: «Здравствуйте, мистер Гибсон», и он пропал.

Ему тридцать два года, и он успел узнать, что такое быть любимым. Просто так, потому что это он. И с этим огромным, практически неподъемным сокровищем, которое он впихивает в свое стучащее в панике сердце, успокаивая его, больше не страшно. Главное – Кэтрин будет обеспечена всем, что он сумел собрать за жизнь. У нее будет где жить, что есть и даже чем заняться. И Гэри о ней позаботится.

«Будь счастлива, моя королева, пожалуйста, просто будь счастлива», – посылает он последние мысленные сигналы.

– Ну что, старушка, нам пора, – подбадривает он «Индиго».

Та с готовностью рычит в ответ, словно теперь не понимает, почему мешкает сам Том. Еще секунду, просто задержаться, чтобы в последний раз посмотреть на серое февральское небо над штатом Нью-Йорк.

Господи, ну и придумал же ты задачку.

Том опускает голову и делает глубокий вдох, а потом выжимает педаль газа.

Эпилог

Прежде всего я люблю тебя.

Даже не знаю, с чего начать. Кейт, я проиграл войну, но не смог тебе в этом признаться. В январе на снимке появились метастазы, и с тех пор все пошло кувырком. Сама знаешь, как это бывает, так что не буду описывать, как они, твари, болят.

Жасмин сказала, можно выиграть полгода, если сделать слабую дозу химиотерапии, но мы с тобой – стреляные воробьи, знаем, какие это будут полгода. Я не готов быть лежачим больным и твоей обузой. Помнишь, я пообещал, что буду бороться, как лев? Так вот, я оказался трусливым львом из страны Оз, ведь не смог, глядя тебе в глаза, сказать, что умираю. Прости меня, наверное, это единственное в жизни, о чем я по-настоящему жалею.

Не хочу, чтобы рак убил меня, поэтому убью его сам. Понимаю, что сейчас ты злишься, но я не мог по-другому. В день, когда тебе пришлось бы выносить из-под меня дерьмо, смерть была бы намного хуже, поверь. Ходить живым мертвецом рядом с тобой, такой настоящей, и понимать, что я задерживаю тебя… Нет, Кейт, я лучше сам.

Не беспокойся о своем будущем: все, что осталось в гараже после разработки ховера, я продал и положил на наш с тобой счет. В нотариальной конторе Астории хранится мое завещание, и, чтобы не было сюрпризов, прописываю здесь: квартира, гараж, записанное на меня имущество и деньги – твои. Все, что в квартире, естественно, тоже. Основные выплаты по страховой я уже получил, чтобы закрыть кредитку. Этого должно хватить на несколько лет, ни о чем не беспокойся.

Дальше. Мне принадлежит четверть акций «Феллоу Хэнд». Не получится передать все их тебе, но десять процентов я вполне могу. Леон, скорее всего, будет из-за этого орать, но ты передай ему: Тыковка сказал завалить ебало. Прям слово в слово, он в такие моменты не по-манчестерски не понимает. Десять процентов, конечно, не бог весть какие деньги, но ты запасливая, и это будет хорошим подспорьем. Помнишь, ты говорила, что было бы интересно инвестировать? Ну вот.

Гэри тебе поможет. Не стесняйся просить его о чем угодно – он уже любит тебя, как сестру. Я серьезно, если понадобится мужская помощь в доме, звони Гэри. И поцелуй от меня Пайпер, скажи, что этому идиоту с ней очень повезло. Правильно ты все-таки сделала, что позвонила ему, я бы не решился.

Пожалуйста, если будут похороны, позови на них отца Ричардса. Пусть он скажет Заку и Бекке.

Так, что еще я забыл? Точно! Я оплатил твое обучение бизнес-анализу. Ссылка у меня на почте, все пароли в папке. Если ты думаешь, что моя смерть – повод отказаться от мечты, то помни: я против. Когда ты об этом читала, у тебя горели глаза, так что не думай и иди учиться. Всего полгода, заметь, не одиннадцать лет.

А теперь серьезно. Доктор Кэтрин Гибсон, я счастлив, что встретил тебя. Ты изменила мою жизнь, стала лучшим, что с ней когда-либо происходило. Ты – самая красивая девушка в мире и настоящая жена мечты. Я настолько люблю тебя, что не смог сделать больно, представляешь? Никогда так не любил, не знал, что умею.

Ты поддерживала меня в самые темные моменты и вела, как идеальный штурман. Месяцы, проведенные с тобой, были бесконечно счастливыми, большую часть времени я забывал, что у меня рак. Не представляю, как прошел бы этот путь без тебя. Скорее всего, сдался бы еще в июле.

Сколько мы с тобой пережили, да? На целый фильм хватит, даже на сериал. О самой красивой истории любви. Рядом с тобой я мог быть собой, и ты принимала меня, дурилу. До сих пор не представляю, что ты во мне тогда увидела, как может такая удивительная девушка выбрать простого парня из Манчестера? Спасибо, что полюбила меня. Это чувство не передать.

Я счастлив с тобой по-настоящему. Жаль, не хватило времени на все, что мы задумали. Поднимай иногда свои красивые глаза к небу, хочу смотреть на них сверху.

Кейт, пожалуйста, постарайся быть счастливой и теперь. Скорее всего, тебе придется сложно, да и это так по-дурацки выходит, но хотелось бы, чтобы твои воспоминания обо мне были больше радостными, чем грустными. В конце концов, мы с тобой оказались отличной парой, и то, что я так плохо закончил, не должно это перечеркнуть. Надеюсь, что не должно.

Еще раз прости, что не сказал все лично.

Ты самая красивая девушка в этом мире и остальных.

Я люблю тебя, Кейт. Очень люблю. Отсюда и до Луны – люблю.

Том.

Примечания

1

Продукт компании «Феллоу Хэнд», настраиваемый органайзер для багажника.

2

Замороженная готовая еда, чаще всего продается в касалетках, разбитых на секции.

3

Менее 2 метров.

4

Принадлежит компании Meta Platforms, признанной экстремистской и запрещенной в Российской Федерации.

5

Корейская церемония для годовалых малышей, определяющая их судьбу.

6

Немецкий вариант слова «Зажопинск».

7

Ирландский многонациональный ретейлер быстрой моды.

8

Недорогой английский бренд одежды.

9

97 км/ч.

10

Солист группы AnnenMayKantereit.

11

Голосовой помощник.

12

Немецкий поп-дуэт.

13

Лакричные конфеты.

14

Электронная говорящая игрушка-робот.

15

Gunchester – сленговое название Манчестера из 1990-х, когда произошел всплеск вооруженной преступности среди молодежи.

16

Часовня в Лас-Вегасе, которая предлагает свадебные церемонии. Она известна быстрой организацией и возможностью провести свадьбу в тот же день.

17

Не бойся! Ведь все, что здесь было, возможно, не будет завтра иметь никакого значения. Тут безопасно, – слова Drangsal, Маркуса Гантера, Тома Шлея и Casper, пер. Евгения Ерошева.

18

Спойлер из будущего: Леклер там надолго.

19

Манчестерский сленг.

20

Около 3,7 м.

Content

Саммер Холланд
Парни из Манчестера. Пригнись, я танцую

Глава 1. Тыковка

Глава 2. Зануда

Глава 3. Тыковка

Глава 4. Зануда

Глава 5. Тыковка

Глава 6. Тыковка

Глава 7. Зануда

Глава 8. Тыковка

Глава 9. Зануда

Глава 10. Тыковка

Глава 11. Зануда

Глава 12. Зануда

Глава 13. Тыковка

Глава 14. Зануда

Глава 15. Тыковка

Глава 16. Зануда

Глава 17. Тыковка

Глава 18. Зануда

Глава 19. Тыковка

Глава 20. Зануда

Глава 21. Тыковка

Глава 22. Зануда

Глава 23. Тыковка

Глава 24. Зануда

Глава 25. Тыковка

Глава 26. Зануда

Глава 27. Тыковка

Глава 28. Зануда

Глава 29. Тыковка

Глава 30. Зануда

Глава 31. Тыковка

Глава 32. Зануда

Глава 33. Тыковка

Глава 34. Зануда

Глава 35. Зануда

Глава 36. Тыковка

Глава 37. Зануда

Глава 38. Тыковка

Глава 39. Зануда

Глава 40. Тыковка

Глава 41. Зануда

Глава 42. Тыковка

Глава 43. Зануда

Глава 44. Тыковка

Глава 45. Зануда

Глава 46. Тыковка

Глава 47. Зануда

Глава 48. Тыковка

Глава 49. Тыковка

Глава 50. Зануда

Глава 51. Тыковка

Глава 52. Тыковка

Глава 53. Зануда

Глава 54. Тыковка

Глава 55. Зануда

Глава 56. Тыковка

Эпилог

Примечания