Мария Метлицкая

Дом в Мансуровском

© Метлицкая М., 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

В военном городке, где жила Маруся, Юлька, ее родная сестрица, появилась через несколько лет.

Юлька любила эффекты и явилась, как всегда, неожиданно, чертом из табакерки, но при этом очень дорогим и любимым гостем.

Телеграмма пришла накануне, за два дня, – как всегда лаконичная, без объяснений, но на то она и телеграмма: «Буду двадцатого тчк Не встречай тчк Не забудь пропуск».

Маруся впала в панику. Ну, во-первых, представить сестре на обозрение свое жилье было стыдно, к тому же она все время врала про отдельную квартиру со всеми удобствами. Во-вторых, продукты… Нет, имелись, конечно, вяленая рыба, а еще соленые грибы и прочие заготовки – варенье из морошки, протертая клюква и несколько банок соленых зеленых помидоров, твердых, как камень, – другие в городок не завозились. Вот только ни рыбу, ни грибы Юлька не ела, поскольку была отчаянным мясоедом. Даже в Москве бедная Ася из-за этого мучилась – поди достань хорошее свежее мясо! Но дома справлялись: то рынок, то поездка в Асину деревню, где им выдавали воистину царские подарки – тушу молодого барашка и килограммов десять телятины.

Растерянная Маруся сидела на диване и в который раз обводила взглядом свою комнату. Да уж, кошмар и ужас. Ободранные пожелтевшие обои в дурацкий бледно-розовый цветочек, вздутый, кошмарного серого цвета линолеум, три самодельные, подобранные возле подъезда книжные полки, засиженный мухами пластиковый абажур, журнальный столик с кругами от сковородки и чашек, оставшийся от предыдущих, неаккуратных, жильцов.

Что делать, что? Нет, Маруся вовсе не неряха! Но сколько она ни старалась, сколько ни отмывала, ни терла, сдирая в кровь пальцы, ничего не получалось. Улучшить или облагородить жилище не удавалось. Что изменят керамическая вазочка с веткой багульника или два скучных постера на стене? Нищету прикрыть трудно.

Ремонт не делали – ждали квартиру. А с квартирой пока было глухо. Повздыхав и поплакав, Маруся решила действовать. Упасть в грязь лицом перед Юлькой? Ни в коем случае! И она кликнула соседок. Отозвались самые близкие, Лида Брекун и Тася Зубцова, и через пару часов на вздутый линолеум гордо лег красный ковер с классическим, как сказала Лида, рисунком. Маруся вздохнула: если бы дома, в Мансуровском, они постелили вот такой классический, все бы онемели и решили, что кто-то сошел с ума. Но и за это спасибо. Тася принесла шторы, которые, между прочим, сняла с собственного окна! Шторами Тася гордилась: на голубом тюле плыли длинношеие белые лебеди.

Потом появилась хрустальная ваза с искусственными гвоздиками, конфетница из того же прессованного хрусталя, и завершали это обновление два шедевра – здоровенный фарфоровый белый гусь с золотым клювом и устрашающим выражением злющей, какой-то драконьей морды и такой же здоровенный деревянный лакированный орел с распахнутыми крыльями и надписью «Привет из Кисловодска».

Соседки плюхнулись на диван, оглядели дело рук своих и остались довольны.

– Ну! – удовлетворенно сказала Лида, поднимаясь с дивана. – А ты боялась! Какую красоту навели! А ты не верила!

Выдавив жалкую улыбку, Маруся кивнула:

– Спасибо вам, девочки!

Довольные соседки ушли, а она уселась на диван и разревелась. Все было ужасно. Правда, теперь стало еще и смешно – можно представить, как развеселится сестрица! Сначала развеселится, а уж потом ужаснется.

Но и убрать все это было нельзя – девочки бы смертельно обиделись. Все было сделано от души, оторвано от самого сердца, но Маруся пожалела, что позвала соседок. Однако и это придется пережить.

Теперь оставалось раздобыть самое главное – мясо.

Мяса ни у кого не было. Правда, у Таси в холодильнике болтались какие-то кости «на супешник», как она говорила, и она была готова тут же отдать и эту «драгоценность». Но из промороженных костей не сделаешь ни котлет, ни жаркого.

Думали долго. Осенило Лиду:

– Пойдем к Салаевой! – сказала она с таким выражением лица, будто собралась на фронт бить фашистов.

Антонина Салаева была личностью известной и одиозной – мурманчанка, приехавшая в военный городок ловить мужа. С мужем не получилось, и Антонина стала ловить любовников. Но никто, кроме изголодавшихся солдатиков-срочников, не клевал на грубую и некрасивую хамку. А Антонина тяготела к офицерскому составу. И, невзирая на отталкивающую внешность, ужасный характер и прочие недостатки, любовников находила. Причина была в одном – Антонина Салаева была заведующей центральным гастрономом.

– Ну нет! – вздрогнув, сказала Маруся решительно. – Туда – ни за что!

– Я пойду, – заявила верная Лида, – я. У тебя, москвичка, все равно ничего не получится.

– Как на казнь, – заметила Тася и поддержала подругу: – Ты там держись! Хочешь, я постою на улице?

Сколько ни уговаривала Маруся добрую Лидочку, сколько ни умоляла «не идти на компромисс, не унижаться и не портить здоровье», Лида качала головой и упрямо повторяла одну и ту же фразу: «Ну не съест же меня эта сука?»

Маруся знала – остановить Лиду невозможно: сибирский характер, к тому же жена офицера.

– Как на убой посылаем. – Тася перекрестила Лидочку в спину.

Вернулась та не скоро. Бледная, измочаленная, словно вагоны разгружала. Шмякнула на стол здоровенный и явно тяжелый шмат, завернутый в газету, и в изнеможении села на стул.

– Получилось? – не веря своим глазам, спросила Тася. – Я, если честно…

– Тонька в настроении была, – глухим голосом ответила Лида. – Видать, мужика нового подцепила. Девки, водка есть? Ну или что-то спиртное?

Маруся развернула газету. В ней лежал здоровенный, килограмма под два, кусок свинины.

– Ничего себе! – пробормотала Маруся. – Ну, Лида! Ты герой!

С достоинством кивнув, Лида опрокинула рюмку водки.

Мясо было перемороженным, каменным, но все же это было мясо, сплошная мякоть, бледно-розовая, с белыми прожилками жира. Первая мысль – отрезать кусок и сберечь для Алешки. Потом стало стыдно. Да и когда он, Алешка, вернется? Впереди целых четыре месяца ожидания.

Маруся было загрустила, вспомнив про любимого мужа, и тут же улыбнулась – ну все, в грязь лицом не ударит. Обед есть, и Юлька будет сыта, а это главное.

Обсуждая рецепты, женщины спорили.

Героиня дня Лида настаивала на жарком. Тася – на котлетах. А Маруся машинально поддакивала то одной, то другой и думала о своем – как пройдет встреча с Юлькой? Как сестра отреагирует на то, что увидит?

У Юльки характер. Юлька правдоруб и не стесняется в выражениях, что называется, рубит сплеча. Юльке не знакомы «цирлих манирлих» и всяческие реверансы. Марусина сестра – человек суровый и справедливый, журналистка.

Ладно, прорвемся. Главное – она приедет, привезет свежие новости, и они наконец обнимутся!

Вечером Маруся сделала жаркое, сварила компот из морошки и испекла пирожки с клюквой. Устала так, что упала без сил. Но, несмотря на усталость, все равно не спалось. Переживала из-за Юлькиного приезда, из-за Лешки, из-за папы и Аси, из-за своего вранья, которое вот-вот вскроется, – словом, из-за всего. Это Маруся умела.

Под утро, когда сон почти сморил ее, рванула в туалет. Еле успела. Токсикоз, чтоб его. И слезы, по любому поводу слезы. Ну вот, например, Юлькин приезд. Ведь огромная радость, а она плачет. Понятно, беременность, гормональный фон. И еще жгучая тоска по своим и родному дому. Вспоминала Москву, Остоженку, улицы и улочки, исхоженные вдоль и поперек, угловую булочную, куда они с сестрой бегали за бубликами и «калорийными» булочками, любимую скамейку на заднем дворе, огромный старый клен у подъезда, песочницу и – начинала реветь.

Как далеко оказалось все это, вся их прежняя, такая любимая, жизнь! Потом, правда, она вспоминала, что плакать и нервничать вредно, умывалась и брала себя в руки.

Маруся оглядела принаряженную комнату, и ее взгляд остановился на фарфоровом златоклювом Лидином гусе: «Ну и морда! Не гусь, а сатана! И как Лида могла купить этот ужас? Нет, этого я не выдержу». И, завернув в полотенце, убрала страшилище в диванный ящик.

Юлька появилась к обеду. Маруся все глаза проглядела, чуть нос не примерз к окну. А сестрица уже стучала в дверь:

– Эй, где вы там? Спите, черти?

Маруся кинулась в объятия сестры.

От Юльки восхитительно пахло духами Climat, морозцем, свежестью, влажным мехом, помадой.

– Господи, – чуть отстранив от себя Марусю, сказала она, – неужели все это правда? Как будто сто лет тебя не видела.

Маруся утирала слезы. Юлька. Сестра, нет никого роднее. И пусть Лешка не обижается – с ним они всего пару лет, а с Юлькой всю жизнь. И в этой жизни было столько всего! И хорошего, и плохого. Всякого.

Юля оглядывала комнату, кхекала, но деликатно молчала. «Пока молчит», – думала Маруся. Но, зная сестрицу, была готова ко всему. Она крутилась вокруг Юли, причитала, обнимала и целовала ее, принималась плакать и хлюпать покрасневшим носом, бросалась на кухню, чтобы разогреть обед, расставляла посуду, грохнула от волнения тарелку, заохала, запричитала, схватилась за веник.

– Не суетись, – спокойным голосом сказала сестра, – ну что ты мечешься как подстреленная? – В голосе зазвучали раздраженные и знакомые командные нотки: – Садись, Мань. От голода я не помру. Давай просто посидим. Что ты как заполошная? Не английская королева к тебе приехала, а родная сестра. – Помолчала и вдруг сказала: – Врала, значит, все врала. И про отдельную квартиру врала, и про польскую стенку, и про мягкую мебель.

– Чтобы вас не расстраивать. А квартиру мы ждем! Честное слово! Вторые на очереди! Леша вернется, и…

Юлька перебила ее:

– Что «и», Мань? Апартаменты с ремонтом выдадут? Фруктов в магазине будет завались? Муж твой перестанет уходить на полгода, и ты перестанешь дергаться: всплывут – не всплывут? Что поменяется, Маш? Ну чтобы так, кардинально? Может, климат?

– При чем тут климат? К климату я привыкла. То есть привыкаю, – разозлилась Маруся. – Леша – мой муж, а я жена офицера. И силой сюда меня не отправляли. Это только мое решение, и ты это знаешь! А потом, Юль, ты вообще понимаешь, что я Лешку люблю?

Юля махнула рукой – дескать, что с тобой, с дурой, разговаривать!

– Ну хотя бы душ у вас есть? – ядовито осведомилась она. – Или снег топите?

– Ванна! – обрадовалась Маруся. – Вот тебе полотенце, халат – и вперед!

На пороге ванной Юля застыла, обернулась на Марусю и покачала головой:

– Нет, дорогая. В эту ванну я не полезу! Ладно, теперь до дома. А халат и тапочки давай, что уж.

Ванна была желтого цвета и не отмывалась никакими средствами, как Маруся ни старалась. Дно ее было поцарапанным, коричнево-черным, с омерзительными, неотмывающимися подтеками.

– Я полотенце на дно кладу. Ну и… давай положу, а? – жалобно и заискивающе спросила она сестру. – Я ее только вчера отмывала!

Юля прошлась по квартире. Заглянула на кухню. Кивнула на две соседние двери:

– Соседи?

– Ну да.

– И где они? – строго, как инспектор, спросила Юля.

– Шепелевы в отпуске, Бородин в походе. Он бессемейный, – словно оправдывалась она.

– Жених, значит, – недобро усмехнулась Юля, – понятно. И как?

– Что – как? – не поняла Маруся.

– Жених как? Стоящая кандидатура? Может, рассмотреть? А что, будем соседями.

– Брось ерничать, Юль, – обиделась Маруся, – везде люди живут. А эти, между прочим, еще и страну охраняют! И не всем довелось родиться в столице. А люди здесь приличные, морские офицеры. И жены у них…

– Видела я этих жен, – прервала сестру Юля. – Да разве я спорю? Конечно, везде! И на Севере, и в Антарктиде! И в пустыне живут, и в горах. Только у меня один вопрос. Всего один. При чем здесь ты, Маша?

Машей она называла сестру в самых крайних, конфликтных случаях или если злилась и обижалась. А так сестра для всех была Марусей.

– Я? – Маруся поперхнулась от возмущения. – Потому что я – жена офицера! – с пафосом повторила она. – Потому что это мой долг. Потом – и я тебе говорила, – я люблю Алешку и счастлива с ним! – И Маруся расплакалась.

– Ладно, – примирительно сказала Юлька, – ну? И где твои яства?

Попробовав мясо, за которое билась бедная Лида Брекун, Юля скривилась:

– Собачатина? А может, медвежатина?

– Что? – поперхнулась Маруся. – Ты… – от возмущения она закашлялась, – ты совсем спятила? Это свинина! И вообще, Юль! Ты, кажется, перегибаешь!

Ну что делать? Поссориться, выгнать Юльку из дома, уйти самой? В конце концов, все это Маруся предвидела. Такой человек ее Юлька. Непросто с ней, но это родная сестра.

– Ладно, – примирительно вздохнула Юля, – извини. Но ведь не жуется, зараза! А юморок мой ты знаешь.

– А ты и собачатину пробовала? – желчно осведомилась Маруся. – Откуда знаешь, что она не жуется?

Зато пирожки с клюквой Юльке понравились. И калитки с картошкой, принесенные Лидой, и компот из морошки.

Юлька открыла дорожную сумку и, как факир, медленно, с расстановкой, стала вытаскивать подарки – пять плиток горького шоколада с орешками, две банки растворимого кофе, индийский чай, две палки сырокопченой колбасы – как же она восхитительно пахла! – целых четыре коробочки сыра «Виола» – Маруся его обожала! – и пять большущих ярко-желтых лимонов. В общем, фантастика.

А потом сестры разговаривали.

Юля рассказывала о Москве и родных, вскользь о своих кавалерах, прокомментировав, что все это не то и вообще полная ерунда, а «того самого» нет, и она почти не верит, что это когда-нибудь будет.

– Видимо, дело во мне, – вздохнула она. – Или в судьбе. Ты в нее веришь?

От этих откровений Юля немного смутилась, и было странно видеть ее растерянной. «Устала, просто устала, – мелькнуло у Маруси, – вот и раскисла, разнюнилась».

– Иногда думаю, – продолжила Юля, – на что я трачу жизнь? Дурацкие романчики, порочные связи. Ну что ты смеешься? Да, порочные. Иду я тут по Каланчевке и реву, представляешь? Я – и реву! Причин нет, просто жалко себя. Все оборачиваются, а мне наплевать. Ты знаешь, мне правда наплевать на прохожих.

«А ведь Юлька несчастна, – подумала Маруся, и ее сердце буквально разорвалось от печали и боли. – Сильная, смелая, боевая и очень красивая Юлька». Но сестра не дала ей долго горевать:

– Хочешь знать, что будет дальше? Брошу всех, уеду на Алтай или в Карелию, а может, на Байкал – мечтаю его увидеть, – приду в себя, поживу аскетом, отдохну от страстей. А когда вернусь, заведу новый роман.

Маруся засмеялась:

– Да ну тебя! Опять роман! Жди, пока влюбишься!

– Ну да, ждать большой и чистой любви! Я так не могу – это ты у нас положи-тельная! А я нет! Я в любовь не верю, поэтому и завожу нового любовника! В общем, утешаюсь. Думаешь, я неправа?

– Не знаю.

– Ну и правильно! – погрустнела Юля. – Я и сама не знаю… Ничего не знаю, кроме одного – ничего у меня не получается и ничего не срастается. Прогуляемся? А то я своим нытьем тебя измотала. Сама не понимаю – куда меня понесло? Ну что? Ты говоришь, здесь природа? А валенки? Вторые валенки у тебя есть?

Нашлись и валенки, и теплый зипун – старая шуба из овечьего меха. От шубы воняло козлятиной, но она жаркая, как печка.

Сестры долго возились в крохотной прихожей и наконец вывалились на улицу – смешные, похожие на неваляшек, укутанные, в валенках и огромных платках.

На улице стояла тишина. Сказка. Обалдевшая Юлька огляделась по сторонам и тихо присвистнула. Белый снег, как только что поколотый рафинад, искрился под слабым светом уличного фонаря. На чернильном темно-синем небе низко, почти над головой, горели огромные яркие звезды. На горизонте видны были покрытые снегом сопки. И стояла тишина – такая невозможная тишина, что становилось не по себе, хотелось закричать, чтобы нарушить ее, разорвать.

Снег скрипел под подошвами валенок. Юлька, со счастливой улыбкой раскинув руки, плашмя упала в сугроб и закрыла глаза.

– Ну? – довольно спросила Маруся. – И как тебе?

Ей тоже хотелось рухнуть в сугроб, но она не решилась: чувствовала ответственность за жизнь малыша.

Кряхтя, Юля встала на ноги, отряхнула зипун и платок.

– Кто спорит, красиво. – Голос ровный, но не без сарказма. – Но это, знаешь ли, на пару дней. Полюбоваться – и домой, в Москву. А как здесь можно жить – честно, не понимаю!

– Дурочка! – Маруся счастливо засмеялась. – Вот именно, не понимаешь! А северное сияние? Ты даже не можешь себе представить, как это! А весна, когда все распускается: багульник цветет, бадан, незабудки, даже пионы! А грибы, Юль! Выходишь на полянку, а там красно от подосиновиков! А морошка? Обожаю кисель из морошки, густой, можно есть ложкой. Да со сладкой булочкой! Лида Брекун мастерица, ей завести тесто и налепить пятьдесят булочек – как нечего делать. Представляешь?

Юля перевела взгляд на сестру.

– Ну, может, хватит, Марусь? Грибы эти, полянки волшебные. Кисели с булочками. «И даже пионы», – с сарказмом повторила она. – Счастье-то какое, а, Мань? А что ты не говоришь, что не видишь муженька по полгода? Что яблоки для вас вроде ананаса, а свежее мясо – продукт из прошлого? И про погодку. Брр! – поежилась Юля. – Ну что молчишь? Про лето с тринадцатью градусами, про бесконечную зиму? Про метели, пургу, сугробы до окон? А про культурный досуг, как с этим? Ну да, есть клуб офицерских жен, кажется, это так называется? Кружки разные – вязание там, кружок кройки и шитья, вышивание на пяльцах. Кружок «Хорошая и экономная хозяюшка»: как сварить вкусный борщ и испечь тортик из ничего. Ну и чаи погонять, а заодно и посплетничать: что там у Дуськи, а что у Маруськи. Юбочку новую обсудить, мужа чужого. Все так, Мань? Или я ошибаюсь?

Маруся не ответила.

– Ну что ты нахмурилась, милая? – ядовито осведомилась Юля. – Обиделась? Если я неправа – извини. Возражения принимаются. Только, знаешь, – она вытащила из-за пазухи сигареты, – тебе ведь нечего возразить, вот в чем проблема. И твои восторги, Марусь… Все ты придумала, чтобы не чокнуться от тоски. Чтобы не признаться себе, какая ты дура. Романтики захотелось, да, Мань? Ну что, наелась? Не тошнит? Продолжаешь строить из себя декабристку?

– Ты ничего не понимаешь, – не глядя на сестру, упрямо сказала Маруся. – Да, в бытовом плане здесь нелегко. Но здесь отношения между людьми другие. Если что, все побегут, чтобы помочь.

– Себе хотя бы не ври, – раздраженно бросила Юля. – Везде, в любом месте, есть зависть, жадность, страхи и прочие пороки. «Здесь все по-другому», – передразнила она сестру. – Ну да, здесь нет тайных романов, все святые. Здесь не завидуют, что ты! Не подсиживают друг друга – ну, разумеется! Не обсуждают – о чем ты? Сплетни изжиты. Маш, может, хватит? Или ты продолжаешь убеждать себя? И да, как ты общаешься с этими, как их? Лидами, Дусями, Клавами? Ты, профессорская дочка, студентка иняза с Остоженки?

– Перестань! – окончательно обиделась Маруся. – Какая же ты снобка! Что, Лиды и Клавы для тебя не люди? Откуда такое презрение, Юль? Вот честно, не понимаю – откуда? Нас воспитывали по-другому, и в нашем доме не было таких разговоров! – Маруся даже заплакала от обиды.

Так с Юлькой всегда. Ждешь ее, ждешь, скучаешь по ней. А в итоге…

– Жизнь научила, – жестко ответила Юля. – Жизнь – лучший учитель. Все здесь есть, Марусенька, все людские пороки. Только помельче все это, масштаб, как говорится, не тот. Ладно, – примирительно заключила Юля, – про Лидок твоих я была неправа. Но, Маруся, все эти чудесные женщины и ты – это разные планеты, вот и все, что я хотела сказать. Для них это привычная жизнь, а для тебя – тюрьма. Эта жизнь не для тебя. Ты окончила французскую спецшколу, училась в инязе, выросла на концертах классической музыки, обожала театры. Где ты и где они, эти славные женщины? Неужели ты не скучаешь по нашей Остоженке, по Арбату, Замоскворечью? По «Пушкинскому», «Третьяковке», «Современнику» и «Ленкому»? Неужели твой подвиг стоит всего того, чего ты лишена? А наша квартира? Твоя комната с окном на наш клен? Книжный шкаф с любимыми книгами? Только не говори, что здесь есть библиотека. Как ты без книг? Без своих книг, Марусь? А твой торшер с полочкой, а пушистый коврик у кровати? Наша кухня с буфетом, семейные обеды, папа, с его шутками, с рассказами про Древний Рим? А Асины беляши? А твои подружки, Мань? Ирка Хрусталева, Майка Оганесян? Ты по ним не скучаешь? А вот они по тебе ужасно. Как встречу Ирку, носом хлюпает: где там наша Маруся? А Нескучный, Марусь? Ты по нему не скучаешь?

Маруся молчала.

– «Северное сияние», «кисель из морошки»! – продолжала Юля. – Ей-богу, смешно!

– Пойдем домой, – наконец сказала Маруся. – Я замерзла. Хочется чаю и спать.

Возвращались молча. Стараясь не смотреть друг на друга, сбросили валенки и зипуны, стянули платки.

Юля отказалась от чая, а Маруся выпила, чтобы согреться.

Наконец улеглись – Юлька у стенки, Маруся с краю.

– Спокойной ночи, – примирительно сказала Маруся.

– Ага, – зевнув, ответила сестра, отвернулась и через пару минут уже спала.

А к Марусе сон не шел. Какой уж тут сон…

* * *

Профессор Ниточкин овдовел в тридцать девять, неожиданно и скоропостижно. А ведь был самым счастливым человеком. Как не поверить в поговорку «все хорошо не бывает»?

Женился профессор четыре года назад, в тридцать пять. Поздновато женился и неожиданно для всех – его давно считали заядлым холостяком. Женился, когда понял, что жить без Катеньки, этой нежной, белокурой и тихой женщины, он не сможет.

Катенька, любимая его аспирантка, была совершенством. Как будто про нее сказал великий поэт: «Любить иных тяжелый крест, а ты прекрасна без извилин. И прелести твоей секрет разгадке жизни равносилен».

Он и не думал разгадывать этот секрет – он просто был счастлив.

Катя была прекрасна, а тихий нрав лишь дополнял ее ангельскую внешность. И звали ее Екатерина Светлова. Светлова – от слова «светлая».

Профессора Ниточкина не осудили, да и осуждать было не за что – профессор был холостой, совсем нестарый, симпатичный и приятный в общении, характера мягкого и невредного. Да и разница в тринадцать лет – ничего особенного, видали и побольше.

В институте всегда кипели страсти и страстишки, и далеко не юные профессора и академики легко заводили романы с молодыми прелестницами. А как устоять, когда столько соблазнов?

Оканчивались эти истории по-разному: иногда оскорбленная супруга писала в партком, и это почти всегда имело успех – загулявших стариканов возвращали в семейное лоно. Но бывали и исключения. В таких случаях баловник оставлял имущество бывшей семье и уходил в новую и безусловно счастливую, как казалось, жизнь с одним чемоданом. Но, как правило, грязных и скандальных разделов имущества не было – интеллигентные же люди.

Имелись смельчаки, которые уходили недолго думая, ловя последний шанс прожить остаток жизни ярко и насыщенно. Были такие, кто тянул кота за хвост – сколько их было, этих несчастных «котов»! Осторожные и трусливые из старых семей все же не уходили, а к любовницам бегали украдкой и нечасто, все-таки возраст.

Это не были истории о большой любви и лебединой песне, скорее самоутверждение и желание быть «как другие».

Профессорские жены обладали завидным терпением, да и держаться было за что: квартира, дача, но главное – статус! «Да помилуйте, какая там любовь, всего лишь бес в ребро, а никакая не любовь. Погуляет и вернется, зачем он нужен этой молодой стерве, с его-то простатитом, язвой желудка и гипертонией?» – говорили они. Иногда их терпение было вознаграждено и заблудшие овцы домой возвращались. Но вряд ли после таких марш-бросков все становились счастливыми.

Словом, разное случалось, но история профессора Ниточкина была проста, чиста и прозрачна, не придерешься, и свою молодую обожаемую жену он привел в большую, просторную и светлую родительскую квартиру в Мансуровском переулке.

Родителей профессора на этом свете уже не было, и молодая жена стала там хозяйкой. Не раздеваясь и не выпуская из рук маленький, но изящный свадебный букет, она прошлась по квартире, зачем-то потрогала стены, заглянула на круглый балкончик, попрыгала на старом наборном паркете, вздохнула, когда он жалобно скрипнул, провела ладонью по поверхности книжного шкафа и снова вздохнула: «Да уж, гнездо холостяка! Работы здесь навалом».

В квартире действительно сильно пахло пылью, и бедная Катенька расчихалась до слез.

Испуганный профессор бегал кругами, хватался за голову и повторял, что завтра же – нет, сегодня – весь этот хлам уйдет на помойку.

– Какой хлам? – не поняла молодая жена. – Это же книги! И вообще, здесь можно просто убрать.

Вот это профессору в голову не приходило.

После генеральной уборки – еще какой, с мытьем окон и люстр, стиркой штор и натиранием паркета – квартира заблестела и задышала. Аллергия у Катеньки закончилась, и она осторожно принялась за хозяйство.

Получалось у нее замечательно, как искренне считал новоиспеченный и неизбалованный супруг. Его восхищали и плоские котлеты, и жидкие супчики, и не очень пропеченные пироги. Все это профессор считал шедевром гастрономии. Не то чтобы было вкусно… Но изжоги и тошноты точно не было, как, например, после столовского винегрета или гуляша с подливой. А вскоре родилась их первая дочка – Юля, Юленька, Юляша, Юльчик. Юла. Бесенок, как называли ее счастливые, но замученные родители. Казалось, буянить и самоутверждаться девочка принялась сразу же после рождения. Правда, и развивалась стремительно – в полгода встала, в восемь месяцев пошла, а в год заговорила.

Но характер! Крошечная, смуглая, черноглазая пигалица изводила нежную, слабую мать. На раз выбивала тарелку с ненавистной кашей, с недетской силой швыряла бутылку с овощным супом, носилась по дому как угорелая – иди догони! Резким рывком открывала все ящики гарнитура и письменного стола и в долю секунды вываливала на пол их содержимое.

– Не ребенок, а бесенок! – к вечеру плакала уставшая Катенька.

Не знали покоя и по ночам, дочка требовала то воды, то хлебушка, то компота, то сказку, а то и песенку.

Жену профессор жалел, да и ему самому доставалось, но он был уверен, что дочка растет гениальной, а что характер – так у кого из неординарных людей он простой?

Катенька поняла, что снова беременна, когда старшей было два года.

– Это невозможно, – повторяла она. – Саша, я не справлюсь! С такой, как Юля, рожать второго? Нет, ни за что! Это самоубийство.

– Значит, возьмем няню! Няню и домработницу.

– На какие, позволь спросить, шиши? – Профессор впервые видел недобрые огоньки в прекрасных глазах жены. – Ты столько не зарабатываешь.

Это была чистая правда. Сидели на голом окладе. А как писать статьи после бессонных ночей? На это не было ни сил, ни времени. Он и на лекциях еле держался, так бы и рухнул на огромный стол.

Вдруг профессора осенило:

– А твоя мать?

Катенька задумалась. Это был выход. Но как мама бросит отца и работу? Да и вообще – согласится ли? У нее своя жизнь, дом, огород. Как все оставить? Катины родители жили в Подмосковье. Сельская интеллигенция, оба работали в школе, мама – учитель биологии, отец преподавал математику.

Как выдернуть их из привычной среды? И вообще – имеет ли дочь на это право?

Сомнений, как и тревог, было полно, Юлька чудила с удвоенной силой. Но живот рос – Ниточкины мечтали о мальчике.

– Саша, – говорила Катенька, – я боюсь. Если такая девочка, каким же будет мальчик?

Переезжать в Мансуровский теща отказалась наотрез: «Нет и нет, не обсуждается. У меня муж, работа, огород. Вы, Александр Евгеньевич, человек взрослый, – недобро усмехалась она, – вот и отвечайте за свои… действия». При слове «действия» она мрачнела. И все-таки немного успокоила – пообещала забирать старшую на праздники и каникулы, и на этом спасибо.

Зато становилось понятно, в кого Юлька характером – разумеется, в бабушку.

Долгожданный мальчик не получился, а получилась вторая девочка. Маша, Маруся. Тихая, беленькая, нежная, копия матери. Профессор от девочки не отходил.

Маруся исправно ела, спала по ночам, пошла после года, заговорила к двум и на гения была непохожа – обычный ребенок. Обычный, зато утешение. А ласковая – обнимет ручками за шею и что-то там напевает, укачивает. Боялись, что Юлька, с ее-то характером, станет ревновать к сестре. Но, как ни странно, Юлька Марусю спокойно приняла и даже стала о ней заботиться – бегала проверять, спит ли, пугалась, если сестричка хныкала, а уж если та заболевала, тут же начинала требовать врача.

В июне Юльку сдали бабушке с дедушкой. Стали спать по ночам, нежно любить друг друга, гулять по Москве, сидеть на лавочке, бродить по набережной.

Тополиный пух залетал в распахнутые окна и, медленно и осторожно кружа, приземлялся на старом паркете.

Маруся играла в манеже, а молодые родители пили болгарское сухое вино. Красота!

То лето в Москве было жарким.

Вечерами, когда спадала жара и становилось легче дышать, выходили на прогулку. Маруся засыпала тут же, а они, устав от долгой ходьбы, садились на лавочку, и Катенька клала голову на мужнино плечо.

Это было счастливое лето. В августе у профессора намечался отпуск. Ах, как хотелось куда-то поехать, хоть куда – все равно! Решили на Волгу, в пансионат. С Маруськой не страшно – не дочка, а ангел. Но ехать без старшей неловко и неправильно, переживала молодая мать.

– Хотя, Сашенька, – вздыхала она, – если честно, я Юльку боюсь.

Катя не проснулась в день отъезда. Уже канючила спокойная Маруся, требуя чистых трусишек и утренней каши, но никто на нее не реагировал. Счастливый от предвкушения отпуска отец спал крепко и сладко. Когда же он открыл глаза, то очень удивился – его любимая еще в постели! Тактичная младшая дочь, требуя завтрака, в голос орала, а Катенька все спала. Он осторожно потряс ее за плечо, она не реагировала.

«Наверное, вчерашнее вино», – подумал профессор и потряс Катю сильнее. Она не реагировала. Он развернул ее к себе и все понял.

Катя была мертва.

И тут профессор завыл. Страшно, по-волчьи, не думая о дочери, которая от испуга тут же замолчала.

Сколько он так просидел на краю кровати, где лежала его мертвая Катенька, – час, два, три? И вдруг очнулся – дочка! Измученная и заплаканная, опухшая и красная, сто раз описанная и обкаканная, Маруся спала.

Он схватил ее, прижал к себе, снова завыл.

Разбуженная Маруся разоралась.

Потом он неловко мыл ее, менял одежду, дрожащими руками дал пару сухарей и стакан молока и сел рядом, в ее комнате, не решаясь войти в спальню, где лежала жена.

Вскрытие показало оторвавшийся тромб.

Профессор плохо понимал, что происходит. А точнее, не понимал вовсе. Но в голове стучало: «Надо заняться похоронами. Надо позвонить теще. Надо позвонить еще кому-то. Надо все организовать. Но как?» Как он хоронил своих родителей? Он не помнил. Он вообще ничего не помнил.

Девочки! Надо пристроить девочек! Что там бывает – няня, помощница? Но где ее взять?

Сообразил позвонить на кафедру, там тут же начался переполох. Быстро приехали коллеги.

– А Клара? – растерянно спросил он. – Где Клара?

Клара, верный друг, самый верный. Теперь друг, а раньше… Да о чем он!

– Клара! – сказал он и заплакал. – Клара, ты где?

Оказалось, что Клара на больничном.

– Жуткий бронхит, – кашляя, ответила она, когда он позвонил. – Саша, что случилось?

– Катя, – бормотал профессор. – Катя, жена!

– Что – Катя? – не поняла Клара.

– Ее больше нет…

Клара появилась через полчаса. Впрочем, времени тогда он не замечал, но, увидев ее, даже успокоился. Взял телефон и закрыл дверь в кабинет. Предстояло позвонить теще, а это так трудно! Он никак не мог набрать несколько цифр. Как сказать ей, как сказать, что ее двадцативосьмилетняя дочь умерла? Как такое можно произнести?

На похоронах теща не плакала, плакал тесть. Теща же стояла как каменная, заледеневшая и не реагировала ни на что.

Старшую дочку оставили на соседок. С Марусей сидела сотрудница с кафедры – профессор не помнил, кто именно, да и какая разница?

С кладбища его уводили почти насильно, под руки. Теща обернулась к нему и покачала головой. Что это означало, он не понял, но этот вопрос долго его мучил.

В квартире пахло блинами. Профессор выпил стакан водки и отключился.

Он ничего не запомнил – ни поминальных речей, ни слез, ни плача Маруси: в тот день послушную младшую дочь никак не могли успокоить.

Наутро в квартире было тихо. Мучась от дикой головной боли, профессор долго лежал в кровати, мечтая об одном – скорой и легкой смерти. Вдруг стукнуло в голову – где Маруся? Он вскочил и бросился в детскую.

Дочки там не было. В столовой было убрано. На столе лежала аккуратно сложенная белая скатерть. На подоконнике в ряд стояли вымытые стаканы и рюмки. Дверь на кухню была закрыта.

Ворвавшись туда, профессор увидел странную картину – за столом сидела незнакомая молодая женщина с толстой, иссиня-черной косой, закрученной на затылке. Напротив нее, в деревянном детском стульчике, восседала веселая Маруся, с аппетитом терзающая баранку. Увидев отца, она улыбнулась и протянула к нему руки.

Чернокосая смущенно улыбнулась:

– Я Ася, медсестра из детской поликлиники. Вы меня помните?

– Нет, извините. Я сейчас… Я вообще ничего не помню и, кажется, не понимаю…

– Она поела, – кивнув на Марусю, отчиталась медсестра. – Сейчас я ее уложу, если вы не возражаете, – окончательно смутилась она.

– Не возражаю. – Профессор вышел из кухни, шатаясь, дошел до спальни и упал на кровать. «Какая странная жизнь, – подумал он. – Чужая женщина на нашей кухне кормит веселую Маруську, а Катеньки нет. Как такое возможно?»

А Юля? Где старшая дочь? А, вспомнил – ее забрала теща…

Он не задавал черноокой медсестричке вопросов, но по утрам она приходила, кормила Марусю, стирала, гладила, гуляла с ней, куда-то убегала, но быстро возвращалась, кажется, убирала, мыла полы, что-то готовила и оставляла ему в тарелке обед.

Он брал холодный кусок мяса или котлеты, с отвращением сжевывал, не замечая вкуса, проглатывал и уходил к себе.

Звонили с работы, предлагали помощь, профессор отказывался.

Помощь принимал только от Клары. Она приезжала по вечерам. Привозила пирожные, и они, перебрасываясь пустяковыми, ничего не значащими фразами, пили чай, потом Клара мыла чашки, гладила его по голове, проверяла Марусю, заходила в его кабинет, говорила со вздохом «пока» и уезжала.

Однажды поехал в поселок к Юльке. Копавшаяся в песочнице старшая дочка встретила его равнодушно. Профессор присел на край песочницы и погладил девочку по голове. Юлька вздрогнула и отодвинулась.

Из дома вышла теща, кивнула и сурово спросила:

– Приехали ребенка забрать? Не отдам. Дочь забрали, внучку я вам не отдам.

Ни чая, ни поесть теща не предложила, а тесть из дома так и не вышел.

«Ненавидит, – подумал профессор. – Она меня ненавидит». Обнял дочь и пошел к калитке. У калитки обернулся. Теща и дочка смотрели ему вслед.

Он медленно брел по дороге на станцию. Совсем рядом гудели проносившиеся электрички и поезда, и вдруг в голову пришло: «А это выход! Прекрасный, а главное, быстрый выход!» Пять минут – и все, он свободен. Свободен от своего безразмерного горя, от удушающих мыслей, от чувства вины, от обиды на жизнь и почему-то на Катю: как она могла? Как могла их оставить? Свободен от этой разверзнутой бездны отчаяния. «Решайся, трус, – повторял он. – Ведь это так просто!»

Оказалось, непросто. А как же девочки, его дочки? Теперь за них отвечал только он. Профессор присел на сухой и теплый от солнца пригорок и поднял голову. На светло-лазоревом небе не было ни облачка. Яркая и безмятежная синь резала глаза. Мимо прошла молодая женщина в красном, открытом, слишком отчаянном платье. Женщина вздрогнула и, окинув профессора испуганным взглядом, прибавила шагу. Он горько усмехнулся: «Ну вот, уже люди меня пугаются». Поднялся, отряхнул брюки и, по-стариковски шаркая, медленно побрел к платформе. Отпуск подходил к концу, скоро начало учебного года. Надо попытаться жить, но получится вряд ли, он не готов к жизни без Кати.

И все-таки надо пытаться. Другого выхода нет. Как неожиданно и странно закончилась жизнь.

За Юльку он был спокоен: старшая дочь в надежных руках, но что делать с младшей? Маруся болезненная, путь в ясли – он вспомнил слова жены – ей заказан. И что остается? Надо искать нянечку – пенсионерку, добрую и заботливую женщину, живущую неподалеку, это единственный выход. Но и здесь он не справится, ни с чем он не справится, потому что всегда бежал от бытовых проблем, их решали другие, сначала родители, потом Клара, а дальше Катенька. Из всех перечисленных осталась одна Клара. Но звонить ей и просить о помощи как-то не комильфо, учитывая, как он ее обидел. Правда, Клара не только оставленная любовница, но еще и верный друг. А кроме этого, она умница, она выше обид, она что-то придумает.

Профессору стало легче, и, прибавив шагу, он поспешил за билетом. Усевшись у окна, опять загрустил, получалось, что старшая, Юлька, нужна бабке с дедом, а младшая, ангел Марусечка, не нужна никому. Родители жены обожали старшую и были почти равнодушны к малышке. Да-да, все объяснимо, старики Юльку растили.

И все-таки работа отвлекала, хотя бы на пару часов он забывал о своем необъятном горе, но, как только выходил за ворота университета, горе мокрой, тяжелой медвежьей шкурой наваливалось на него, и профессор начинал задыхаться.

Коллеги, как могли и умели, пытались поддержать вдовца. Мужчины со вздохом похлопывали по плечу, смущенно произносили пустые и банальные слова утешения: дескать, время лечит, держись и тому подобное.

В такие минуты он их ненавидел.

И женщины не отставали, совали какие-то пирожки и бутерброды, варили кофе, подносили чай, переглядываясь, громко вздыхали, а он старался поскорее сбежать от всех этих искренних, но так ранящих слов, от этой банальщины, от них самих, счастливых и благополучных. Что они могут понять? Что могут понять о его горе?

После занятий, когда разбегались торопливые студенты и расходились уставшие преподаватели, профессор оставался в пустом кабинете и долго сидел там, не включая невыносимо яркую, отвратительно мигающую лампу дневного света. Иногда зажигал настольную, почти ночник, которая не била в глаза и не раздражала. Он смотрел в темное запотевшее окно, пытаясь понять, как ему жить. Как жить теперь, когда все стало неинтересным, ненужным и потеряло краски и вкус, звук и запах, но главное – смысл.

Коллеги твердили, что у него дети, а значит, надо карабкаться и жить. Две дочки – это и смысл, и стимул. Профессор вяло кивал. Ну да, все так, не возразишь. Только почему он не видит в этом ни смысла, ни стимула? Почему с уходом жены все стало мелким, неинтересным, незначительным, даже его любимые дочери? Наверняка в нем изъян, душевный порок, дефект. Видимо, поэтому он так долго не женился. И только тогда, когда встретил Катеньку, жизнь обрела цвет и запах. Жена была для него всем – миром, вселенной, галактикой! Только с ней он обрел себя, только с ней был спокоен и счастлив.

Как можно смириться с этой несправедливостью? Как можно свыкнуться с этим? И как с этим жить?

За окном уже было черно, и он давно потерял счет времени. Сколько он просидел здесь, в темном пустом кабинете, где пахло клеем, дерматином и пыльной бумагой? Домой, домой! Надеть плащ и кепку, взять зонт – на улице был дождливый октябрь – и наконец двинуться к дому. Суетливо одеваясь и хлопая себя по карманам, профессор бормотал что-то невнятное. Как он мог забыть о Марусе? Как мог позволить себе горевать, когда его ждет дочь – беленькая, сероглазая, тихая и пугливая?

Ему стало невыносимо стыдно.

В эту минуту в дверь постучали. От неожиданности он вздрогнул – кого принесло? Скорее всего, уборщицу. Ну да, ее или сторожа.

– Войдите! – хрипло крикнул он. – Входите, не заперто!

Дверь открылась, и он увидел Клару, Клару Арнольдовну Лускене, свою бывшую любовницу, а нынче друга. Статусом этим профессор наделил ее в то время, когда они разошлись, вернее, когда профессор ее оставил. Оставил растерянную и обиженную, недоумевающую – ведь было все хорошо! И уж точно она надеялась на большее. Ведь все говорили, что они прекрасная пара, и это было правдой. Они были коллеги, единомышленники, верные друзья. Одна загвоздочка все же была – Клару он никогда не любил. Она его любила, а он ее – нет. Он знал, что Клара любит его и что готова на все, и ни минуты не сомневался, что из нее получилась бы отличная жена, такая, о которой мечтает мужчина. Он не сомневался в верности Клары, в ее порядочности, готовности служить ему, быть другом, любовницей, нянькой, соратником – кем угодно, если это будет нужно ему. «Лучше тебя не бывает», – говорил он ей. А умная Клара грустно усмехалась: «Сашенька! Это признание в любви? Знаешь, оно выглядит совсем по-другому. И очень коротко, всего-то три слова!»

Тех самых трех слов она так и не дождалась. «А что, такие комплименты – тоже немало!» – грустно смеялась Клара.

А потом появилась Катенька, и все вопросы отпали сами собой. Спокойный и рассудительный Саша, в конце концов не такой уж молодой, вдруг превратился в пылкого, с горящими глазами юнца. Никто его не узнавал, все недоуменно переглядывались. «Что с ним случилось? – шептались в курилке и в кабинетах. – Что с нашим тихим профессором? А как помолодел, как воспрял духом! Просто юноша, а не профессор!»

Он и вправду помолодел, расправил сутулые плечи, выпрямил спину и не ходил – летал. Клара наблюдала за ним с интересом – такие метаморфозы, с ума сойти! Женщины спрашивали ее о переменах с близким другом. Клара пожимала плечами и клялась, что не имеет понятия.

Между прочим, так оно и было – про новую возлюбленную она узнала спустя три месяца, случайно повстречав милую парочку в Парке культуры. И что ее туда занесло?

Ниточкин и девица сидели на лавочке и ели мороженое. Кларин наблюдательный пункт был расположен как нельзя лучше – боковая лавочка на аллейке напротив.

Клара надела косынку и темные очки – для конспирации. Но они не обращали внимания на окружающих, до окружающих им не было никакого дела. Они были заняты друг другом. Девица засмеялась и уронила мороженое, причем дважды. «Вот ведь безрукая», – раздраженно подумала Клара. И оба раза профессор спешил исправить ситуацию – бегал к ларьку и покупал новый рожок. На скамейке возле девицы лежал немного увядший букет.

Закрапал дождик, и они вскочили, Саша накинул на девичьи плечи пиджак, и они бросились к ближайшему павильону. Подвядший букетик остался на лавке.

«А я бы не забыла», – усмехнулась Клара, достала из сумки зонт и медленно побрела к выходу.

Дождь униматься не думал и, даже наоборот, разошелся совсем не на шутку. На лужах вспухали и лопались крупные пузыри. Все торопились укрыться под сводами ворот, в арках, под козырьками билетных касс. Кто-то бежал к метро, кто-то пытался прыгнуть в троллейбус. Только Клара шла медленно, словно и не было никакой стихии. Ей было наплевать на промокший плащ и мокрые туфли, на прилипшие холодные чулки, на трепыхающийся от сильного ветра зонт. Ей было на все наплевать. Потому что то, что она ненароком подсмотрела, привело ее в ужас: Саша был влюблен. Влюблен как мальчишка. И никаких шансов – ни одного, ни половинки от одного – у нее не оставалось.

Клара умная и все поняла. Но все-таки – неужели было так сложно разойтись по-хорошему, по-человечески? Трусишь сказать в глаза, объясниться – черкани письмишко. Оно не утешит, зато Клариной гордости будет полегче. Ну ладно. Так – значит, так. Биться за него она точно не будет. Но какие же мужики трусы, даже самые честные и порядочные. Самые лучшие – и те трусы. В конце концов, ей был нужен не брак, не печать в паспорте, не его квартира – у нее не хуже, а может, и лучше, – не статус профессорской жены – она и сама не лыком шита, сама доцент. Ну да, все сама.

А что до девицы – она совсем блеклая, ничем не примечательная. И это не ревность оставленной женщины и не бабское злопыхательство. Девица и вправду была самой обычной: среднего роста, стройная, талия тонкая, а вот грудь незначительная. Да все в ней незначительное, в этой девице. Лицо, правда, миловидное, но тоже обычное: светлые глазки, пушистые русые волосы, вздернутый нос, бледный рот. Такие кажутся слабыми, их хочется защищать, носить на руках, приносить им кофе в постель, надевать на ночь носочки, ведь они, эти нежные, как правило, очень мерзлявы. Молодость – вот ее козырь. Молодость и хрупкость, беззащитность. Клара знала: в таких и влюбляются. В таких, а не в таких, как она: сильных, ярких, красивых, бросающихся в глаза. Незаурядная внешность, блестящие способности к науке и преподаванию. На своей кухне, в своей уютной и красивой квартире она тоже была яркой. И когда каталась на коньках и лыжах, и в море, когда бросалась в самые страшные волны. Высокая, стройная, изящная, с прекрасным вкусом и красивым ухоженным лицом. Не женщина – Мадонна!

Домашние любили повторять байку, как пьяный, с трудом стоявший на четвереньках у входа в метро, увидев Клару, из последних сил постарался выпрямиться, не без труда приложил трясущуюся грязную руку к виску и заорал:

– Мадонна!

Проорал и тут же упал лицом в грязь. Это и вправду было смешно.

Вот только профессор всего этого не видел или не хотел видеть.

Объясниться он так и не удосужился – напротив, стал ее избегать. Завидев ее, старался проскочить мимо, войти в соседний лифт. А перед тем, как зайти в столовую, осторожно заглядывал внутрь – там ли она, бывшая любовница?

Клара перестала ходить в столовую.

Однажды он спросил – так, между прочим: «А что Клара Арнольдовна? Давно ее не встречал». Оказалось, что у бывшей любовницы случилось страшное горе – погиб единственный сын. Профессор его почти не помнил – ну да, сын, ребенок, что там еще? Вспомнил, что мальчик был талантлив и ему предрекали большое будущее пианиста.

Он силился вспомнить подростка – худой, высокий и оттого сутулый, кажется, темные волосы, да, прямые и непослушные, челка на глазах. Профессор по-дурацки пошутил – дескать, не мешает ли челка игре, видит ли он клавиши и ноты. Мальчик обиделся, и профессору пришлось извиняться. Тогда он окончательно понял, что с Клариным сыном у него никогда не наладится. Да и видел он его раза два: в институте, потом еще на улице, где мальчик поджидал мать.

Клара тогда хотела их познакомить и почему-то очень нервничала. Профессор значения этому не придал:

– Кларочка, я пошел?

И, быстро распрощавшись, направился к метро. У поворота обернулся и махнул рукой. Ему показалось, что Клара расстроена, но он сразу забыл об этом и больше не вспоминал.

Что еще он знал о ней? Жили они втроем, Клара, сын и ее престарелая мама, на Смоленской, в большом сером доме у самого метро, в хорошей трехкомнатной квартире, выданной в начале пятидесятых Клариному отцу как большому начальнику. С мужем, отцом того самого мальчика, они давно развелись.

В квартире на Смоленской профессор был один раз, и то коротко, что называется, в дверях – Кларе нужно было переодеться перед театром. Тогда он познакомился с ее матерью – маман, как ее называла Клара. Маман была дворянских кровей, из бывших, а отец из простых – обычный еврейский парень из бедной семьи, родом из Витебска. В квартире он прожил немного, умер после ранений.

Клара, смеясь, рассказывала, что, когда маман музицировала, отец на газете чистил селедку: «Полное несоответствие! А ведь жили и, кажется, любили друг друга».

«Господи, какая беда!» – шептал профессор, направляясь к телефонной будке – звонить из преподавательской не хотелось.

– Клара, милая, – взволнованно начал он, – я не знал! Поверь, я не знал! Иначе бы…

– Что – иначе? – хрипло усмехнулась она. – Знал – не знал… Какая разница, Саша?

Он не знал, что ответить. Что-то замямлил, забормотал, но она резко перебила:

– Все, Саш, все. Пожалуйста! – И повесила трубку.

Растерянный, профессор вышел на улицу. Что делать? Поехать на Смоленку, позвонить в дверь, обнять ее?

Если она откроет. И вряд ли получится обнять. Клара гордая.

Несчастье с сыном случилось шесть лет назад, и все удивлялись, как мужественно эта женщина держалась на людях.

Вскоре после Катиных похорон Клара пришла на кафедру, подошла к его столу.

– Не прогоните, Александр Евгеньевич? – мягко улыбнулась она. – Не помешаю?

Смущенный профессор засуетился, выдвинул стул, предложил чаю. Она села в кресло напротив, положила ногу на ногу.

– Я покурю? – полуспросила она и, не дожидаясь ответа, закурила.

Курить в кабинетах не разрешалось, но возразить он не мог.

Клара курила и внимательно рассматривала профессора.

– Бледный ты, Сашка, – наконец сказала она, – и похудел. Но это только на пользу. – Она помрачнела и продолжила: – Саша, ты знаешь о моем горе. Кто об этом не знает… – Она докурила, выкинула окурок в окно и снова села напротив. – Я не утешать тебя пришла, дело это глупое и неблагодарное, по себе знаю, и кроме раздражения и злобы ничего не вызывает. Сейчас тебе кажется, что ты самый несчастный человек на земле. Горем мериться нельзя. И тем не менее. Я потеряла ребенка – взрослого, красивого, умного, образованного, заботливого и нежного. С таким сыном было не страшно думать о старости, я была в нем уверена. Да и столько сил было вложено! Мною, мужем, свекровью, мамой! Фортепьяно, фехтование, плавание, горные лыжи! И знаешь, он везде успевал, везде был лучшим! Одним словом, наша надежда и гордость. Подруги мне завидовали – вырастить такого сына! Я понимала, что счастливая и небедная старость мне обеспечена, к тому времени его уже знали в музыкальном мире, о нем говорили, даже писали статьи… – Она замолчала, видно было, что ей труден этот разговор. – К тому же мы были с сыном большими друзьями. И вот этот мир, мирок, мой прекрасный, счастливый и спокойный мирок рухнул в одночасье.

Погиб сын – и все кончилось. Ни к чему не осталось интереса, я не могла даже читать, а ты знаешь, что я книгочей. Тряпки? Да боже мой, какие там тряпки! Полгода ходила в старом свитере и вытянутых брюках. Ни маникюра, ни педикюра, ни кремов для лица. Ничего. Жила на автомате: есть обязанности – я их исполняю. Например, покормить маму, вымыть посуду, купить хлеб и кефир, сменить постель, достать почту. Все остальное меня не интересовало. Подруги пытались помочь, тащили в театры и в музеи, но я отказывалась.

Зимой уехала на дачу. Одна. Кое-как протопила дом, свалила на кровать все одеяла и подушки, сделала себе норку и лежала, лежала… Дни напролет. Вставала, чтобы сходить в туалет и нагреть чайник. Питалась галетами и сухарями, просто чтобы не сдохнуть. А сдохнуть хотелось. Ах, как хотелось сдохнуть, Саш! Мечтала об этом. Представляла и улыбалась от счастья.

Но не могла себе позволить. Мама – вот главная причина. Конечно, мои подруги ее не оставят, но и к себе не заберут. Маман – человек сложный, да и у всех своя жизнь. Значит, пристроят в приют, пусть в самый лучший, если такие имеются. Но это будет приют: завтрак, обед, ужин, помывка. Все по часам, жизнь по расписанию. А она этого не выносит – рамок, ограничений, дискриминации. Мама свободный человек, она наслаждается свободой после стольких лет жизни с отцом. Ты знаешь, большой пост в Совнаркоме, страх ареста, все остальное. Она помнила, как брали соседей и знакомых, как вздрагивали от шагов по лестнице. В общем, я не имела права ее оставить.

А через полгода объявился бывший муж и сообщил, что его новая женщина ждет ребенка. И знаешь, я за него порадовалась! Ну хоть он, понимаешь? Хоть он еще раз ощутит эту радость, раз мне не дано.

Я искренне поздравила его, пожелала ему всяческих благ, он скомканно и смущенно поблагодарил и завел разговор о размене квартиры.

Меня колотило, как от озноба. Здесь вырос наш сын, здесь он был счастлив. Здесь его комната, в которой все так же, как было при нем. А его отец предлагает мне уйти отсюда, разменять квартиру? – Клара замолчала. Молчал и профессор. – В общем, через пять месяцев был суд, и квартира осталась нашей, моей и маман. А этот упырь получил дачу и машину. Ну да бог с ним. Я была рада, что этот кошмар закончился.

А знаешь, что было потом? А потом я взяла отпуск и решила сделать ремонт. Бродила по квартире, расставляла книги, статуэтки, посуду. Вешала новые шторы, перевешивала картины, расставляла фотографии. Слушала музыку, любимые пластинки сына. Пила кофе, смотрела в окно. И ощущала, как новая жизнь по капле вливается и наполняет меня. Это я к чему, мой дорогой? – улыбнулась Клара. – Не всегда нужно бояться перемен. Не всегда.

– Ты о чем, о ремонте? – хмуро спросил Ниточкин. – А может, стоит поменять квартиру?

– Я не о ремонте, Саша. Я о том, что человек постепенно, по капле начинает жить, как бы это ни казалось странным. И помогают в этом обычные вещи, рядовые дела. Я, например, искала обои, мне хотелось определенные, синие в клетку – такая вот дурь. Я искала, отвлекалась и приходила в себя. Да, дальше будет другая жизнь, отличная от той, прежней. И все-таки жизнь… Это сейчас тебе кажется, что все лучшее уже было, а то, что будет дальше, – это не жизнь, а так, суррогат.

Поверь, это не так! Это не замещение, это просто другая жизнь. В конце концов, у тебя дочки, то есть смысл жизни не утерян.

Со временем я стала ходить в театры, в музеи, общаться с друзьями. Снова начала читать и слушать музыку, почувствовала вкусы и запахи, и знаешь, – усмехнулась она, – мне захотелось новое платье! Его принесли на работу, кому-то не подошло, а мне идеально. Но были конкуренты: тетка с соседней кафедры. О, она тоже претендовала! И еще секретарша из деканата, ты представляешь? И я так сильно захотела это платье, так решительно была готова за него сражаться – до скандала, до выговора, до увольнения! До неприличия, может, до драки. Представляешь! И что ты думаешь? Досталось оно мне!

– Почему-то я в этом не сомневался, – усмехнулся профессор. – И что? Ты была счастлива?

– Еще как! Так счастлива, как никогда в жизни! Но потом, когда пришла домой и развернула это злосчастное платье, мне даже не хотелось его примерить! Смотрю на него и вот-вот зареву. «В кого ты превратилась, Клара, – думаю. – В хабалку с базара?» Зашвырнула платье подальше в шкаф и успокоилась. Легла, и вот что меня поразило: не то, что вела я себя, прямо сказать, не ахти.

А то, что мне это самое платье захотелось. И то, что характер мой, пробивной, нагловатый, никуда не делся. Я ощутила себя прежней и поняла, что смогу жить дальше. Ну что, Саша? Я тебя утомила?

– Совсем нет. Я так рад тебе! Только вот вынесу ли из твоего рассказа что-то полезное для себя? Это вряд ли. Ты же меня знаешь. Я… ну, в общем, из странных, – смущенно добавил он и улыбнулся. – Слушай, а пойдем прогуляемся, а? И черт с ним, с дождем! Просто пройдемся по Герцена, по бульварам?

– Как раньше, – согласилась она.

В душе была радость – Клара простила его, они снова друзья, и он знает, что всегда и во всем может на нее рассчитывать. Это придало сил. Да и ближе и вернее Клары у него никого не было.

Они шли по бульвару под редким, почти незаметным дождем под ручку, как семейная пара, – неспешно, разговаривая о пустяках, мелочах, из которых, собственно, состоит человеческая жизнь. Мягким светом отсвечивали желтоватые тусклые фонари, проезжали машины, пахло сыростью и осенью, асфальтом, бензином, Москвой.

Профессору показалось, что Клара устала.

– Я? – удивилась она. – Ты что! Конечно, идем дальше! Вперед, и только вперед! Помнишь, как мы с тобой доходили до Рождественского?

Им было хорошо вместе – гулять, ходить в театры или в кино, пить кофе и разговаривать, любить друг друга, просыпаться по утрам. Она любила в нем все, включая неприспособленность к жизни – «Ничего, я сама разберусь», – ей нравились его страстная увлеченность наукой, отношения со студентами, которые его обожали. Даже к языкастым коллегам он не попадал на зубок. А как он вприкуску пил чай? «По-купечески», – смеялась она, а он краснел и смущался, оправдывался: «Нянечка приучила». А как он играл на рояле! Она любила его жидковатые, чуть в рыжину легкие волосы, и пухлые руки с длинными, нервными пальцами, и серые глаза, и россыпь веснушек на покатых плечах. Любила всего, от пяток и до макушки. Подтрунивала над ним, даже смеялась. Но любила, очень любила.

В метро Клара и профессор расстались, и напоследок он поцеловал ее руку.

С тех пор стали общаться, разумеется, только по-дружески. Вместе ходили в буфет, пили кофе с булочками, обсуждали институтские новости, сплетничали, Клара передавала девочкам книжки – чудесные, изданные лет тридцать назад. Он понимал, что это книги ее ушедшего сына.

Однажды сходили в «Современник» – он взял билеты, – потом в Зал Чайковского.

По институту вовсю ползли сплетни – у Ниточкина и Клары опять роман! Больше всего бесновались женщины: как же так, она ведь старуха! А сколько вокруг молодых и одиноких? Окрутила дурачка, воспользовалась его слабым характером, его бедой. Но ведь не сходится с ним, вот хитрая баба! Еще бы – там же две дочки, на черта ей хлопоты.

Ниточкин и Клара посмеивались, на сплетни им было плевать. А дружбой своей они дорожили.

Сложнее было с тещей. Юльку она по-прежнему не отдавала.

Ниточкин настаивал, увещевал, приводил доводы, главный из которых – сестры должны расти вместе. Но у Галины Николаевны были свои резоны – Юлька целый день в саду на воздухе, ест свежие яйца и творог, свои яблоки и сливы, а не импортные, напичканные черт знает чем.

– Книжки мы читаем, цифры учим, стихи, вы забыли, что я учитель? И деду она радость и сила, а мне и говорить нечего. Я бы без нее… – И суровая Галина Николаевна принималась плакать.

Что он мог с этим поделать? Жалко ее было до сердечной боли. У нее своя правда, и он должен с этим считаться.

– И еще, Александр Евгеньевич, – теща искала все новые аргументы, – а татарочка твоя, нянька? Возьмешь еще и Юльку – точно сбежит! На кой ей два дитя? С одной легче. Да ты знаешь Юльку, такая оторва и бесененок, в кого – не пойму! Катя моя ангелом была, да и Маша спокойная. Ты вроде тихий… А эта – ну чистая бандитка! – И теща расплывалась в улыбке. – Никто с ней не справится. Ни ты, ни нянька твоя! Глаз да глаз за ней, иначе беда!

Профессор ездил в поселок каждые выходные, но одним днем, без ночевки. Ночевку ему не предлагали – дождь ли, снег, сильный ветер, да и он сам уезжал с облегчением, тяготясь неласковой родней. Не складывалось у них, не получалось.

«Чужой я для них, – думал Ниточкин, – как был чужим, так и остался. Но Юлю они любят искренне, и понятно, что это единственное, что дает силы жить. И все-таки это неправильно: родные сестры – и два разных дома».

В субботу у них с Марусей были мероприятия: Образцовский кукольный, Музыкальный Сац на Вернадского, Уголок Дурова, цирк. Потом кафе-мороженое, прогулка. Это были счастливые часы. В воскресенье хотелось отоспаться, но он собирался и ехал в поселок. По дороге в магазин – Юлькины любимые мандарины и плавленые сырки. Тестю колбасу, теще торт – и вперед.

Иногда брал Марусю. Но с горечью видел – девочки друг по дружке не скучают, отвыкли. Юлька тут же начинала командовать, Маруся исправно выполняла команды, старшая начинала наглеть, и за этим следовали Маруськины слезы и шепот: «Папа, поедем домой! Ася наверняка уже вернулась!»

В выходные Ася уходила. Профессор не спрашивал куда – не его дело. Наверняка на свидание. А что, имеет право – красивая молодая женщина. И тут же пугался – а если она выйдет замуж? У них, кажется, приняты ранние браки по сватовству. Понимал: когда-нибудь она все равно уйдет, устроит жизнь их незаменимая Ася. Да и какой муж позволит пропадать целыми днями в чужом доме?

Об Асе и ее семье профессор знал не много: семья большая, многодетная, трое детей. Мать и отец работают на стройкомбинате. Приехали в столицу лимитчиками. От родных Ася ушла три года назад, снимает угол.

На вопрос профессора, а что такое угол, рассмеялась:

– Ну, закуток: кровать и ситцевая шторка на резинке. Возле кровати табуретка, на ней будильник и журнал «Здоровье», бабушка выписывает, хозяйка, а мне интересно, я же медик.

– А где сама бабушка? – не понял профессор.

Ася удивилась:

– Как – где? Там же, в комнате. Квартира коммунальная, у бабы Нади комната. Хорошая комната, метров пятнадцать. Бабушка невредная, мне повезло. И соседи невредные, готовить разрешают. Мы с бабой Надей чаи гоняем и болтаем о жизни. Она одинокая, бездетная, жалко ее, и я, конечно, чем могу, помогаю: и в магазин, и постирать, и в аптеку. Вкусненькое с зарплаты приношу – она пряники любит и мороженое. В общем, живем мы дружно.

– Простите, Ася, – профессор от смущения кашлянул, – понимаю, вопрос крайне бестактный, но не любопытства ради, поверьте! Сколько вы платите за ваш угол? За кровать с табуреткой за занавеской?

Теперь смутилась она:

– Да вы не беспокойтесь, всего пятнадцать рублей. Это мало, поверьте!

– Простите, а какая у вас зарплата? – совсем стушевался профессор.

– Да хорошая, – улыбнулась Ася, – нормальная! Обычная медсестринская ставка, плюс подработки, уколы на дому. Иногда девчонок на участках подменяю, иногда в процедурном. Ну и вы мне платите, так что все отлично! Я, Александр Евгеньевич, на квартиру коплю! Однокомнатную, кооперативную. На первый взнос. Вот и берусь за любую работу.

– Ася, милая, – неожиданно строго сказал профессор. – Последний вопрос: сколько всего у вас получается вместе со всем – подработками и дежурствами?

– Хорошо получается, – улыбнулась она, – рублей девяносто. Пятнадцать за комнату, десять своим отдаю, все помощь – сестрам на всякие мелочи, им же хочется. Заколочки там, колготки, киношки, мороженое. Проедаю я мало, рублей двадцать, не больше. А остальное в кубышку, – смущенно засмеялась она. – Ой, я такой экономной стала! Сама удивляюсь.

Александр Евгеньевич подошел к окну.

– Послушайте, Ася, – хрипло сказал он, – а если я предложу вам… ну, другие условия? Вы уходите от своей бабы Нади, бросаете поликлинику и подработки, переселяетесь сюда – есть отдельная комната, мой кабинет, а можно с Марусей, как вам удобно. Питание, разумеется, за наш счет, это не обсуждается. Ну и жалованье. Жалованье составит сто двадцать рублей. Вы только с ответом не торопитесь, вам надо подумать! Ах да, выходные! Ну разумеется! Я чту трудовой кодекс, поверьте. И отпуск непременно – все как положено! В общем, – он сник, как будто устал, – подумайте. Договорились? Подумайте, что да как. Подходит ли вам мое предложение. А я подожду вашего ответа. Что вам мотаться, спать за занавеской? Баба Надя наверняка еще и храпит! – улыбнулся он. – Нет, вы правда подумайте!

– Баба Надя храпит, еще как, – вздохнула она, – я беруши вставляю.

– Ну вот и договорились, – кивнул профессор и направился к себе. Разговор был ему в тягость.

На пороге Ася окликнула его:

– Александр Евгеньевич, подождите!

Он обернулся.

– Я подумала! Мне… в общем, мне все подходит.

С постоянным присутствием Аси жизнь окончательно наладилась. Теперь в доме всегда был обед, белье выглажено, полы натерты, и в вазе, любимой Катенькиной синей вазе, стояли цветы. Дом словно ожил, проснулся, выздоровел – появилась хозяйка. Нет, не так: в доме появилась женская рука. Легкая, почти незаметная, но очень умелая.

Снова пахло едой, свежестью, цитрусовым запахом полироля, стиральным порошком. Сверкали до блеска отмытые окна, блестели полы, и даже сто лет не мытые блеклые ковры заиграли новыми красками.

«Когда она все успевает? – недоумевал профессор. – Ведь это такой колоссальный труд!»

Теперь, когда он возвращался из университета, его ждали накрытый стол и горячий ужин. Из детской доносился Марусин смех.

«Удивительные такт и культура, – удивлялся профессор, отрезая кусок сочного мяса. – Ни одного глупого вопроса, ни одной бестактности. И это девочка из барака!»

Мучило одно – Юлька по-прежнему жила у тещи, и та все так же была непреклонна.

– Ну не судиться же нам, Галина Николаевна, – с отчаянием сказал профессор однажды. – А вы вынуждаете. И как вы не понимаете: девочки должны расти вместе!

– Ну да, – хмыкнула теща, – а меня сразу на кладбище за ненадобностью!

Что тут скажешь? У всех своя правда. И тещу профессор понимал, и девчонок жалел: при встрече становилось понятно – они чужие, а ведь никого нет ближе, родные сестры.

Жизнь его была окрашена дружбой с Кларой. Удивительное дело – столько лет он не вспоминал о ней или старался не вспоминать, избегал ее, прятал при встрече глаза, а именно она стала необходимой. Самый близкий друг, самый надежный.

Вместе ходили в театры, у Клары был канал, как она говорила, – знакомая кассирша в театральных кассах. Если позволяла погода, гуляли по центру. Заходили в кафе, выпивали по сто граммов коньяка «для сугреву» и снова болтали о жизни.

Однажды он пригласил Клару на Марусин день рождения. Неделю она мучила его – что девочке подарить. И вот суббота. С раннего утра пахло выпечкой – Ася старалась изо всех сил. Беляши, эчпочмаки, пироги с курагой, лимоном, маком и яблоками.

Приехали теща с Юлькой.

Старшая дочь ходила по квартире и с задумчивым видом рассматривала книги, картины, трогала гардины, проводила пальцем по пианино.

– Хорошо живете, – сдвинув брови, наконец сурово сказала она, – богато.

Все рассмеялись.

По тещиному лицу пробежал холодок, она с тревогой посмотрела на внучку.

Пришла и нарядная, надушенная Клара, вручила растерянной Марусе невероятную, в ее рост, немецкую куклу с блестящими белыми волосами, распахнутыми глазами и маленьким полуоткрытым ртом.

– Мэрилин Монро! – рассмеялся профессор.

– Просто Монро, – строго поправила его именинница, – Мэрилин Монро – слишком длинно!

Так и назвали – «Монро».

В дополнение к круглоглазой Монро имелись белые кружевные колготки, синий трикотажный пиджачок на золотых пуговицах и бордовые лаковые туфельки. Не туфли – игрушка!

Маруся от растерянности хлопала глазами, а на Юлькином лице застыла странная полуулыбка. Кажется, девочка не знала, как на это реагировать.

Да что девочка – растеряны были все. Клара поняла, что совершила оплошность.

Ася переводила тревожный взгляд с профессора на Марусю.

Побледневшая Галина Николаевна приобняла Юльку: «Ничего, деточка, скоро и у тебя день рождения!» У Юльки дрожали губы, но она держалась.

– Марусенька, – вдруг подала голос Ася, – мне кажется, тебе надо поделиться с сестрой. Клара Арнольдовна не обидится, правда?

Все с удивлением посмотрели на Асю, потом перевели взгляд на Марусю. Та поспешно сказала:

– Конечно, Юль, бери, что хочешь!

Юлька, не теряя времени даром, мигом подскочила к дивану, на котором лежали подарки, быстро схватила колготки и туфельки, прижала все это к груди и громко объявила, что выбрала это. Маруся, с глазами, полными слез, чуть слышно пролепетала «пожалуйста».

Ася принялась рассаживать гостей. Кажется, инцидент был исчерпан, но всем еще было неловко.

Клара вышла на балкон и закурила. Следом вышел профессор. Он видел, что Клара расстроена, и почувствовал себя виноватым: не предупредил, что на празднике будет и старшая дочь.

Он извинялся, утешал Клару, шутил, что Юлька осталась не внакладе – такие никогда не остаются внакладе, – а Маруська успокоится: с такой-то куклой! Клара молчала, было видно, как ей неловко.

– Дура я, Саша, – наконец сказала она, – промахнулась. А я не люблю промахиваться.

После первого тоста за именинницу обстановка немного разрядилась. Все с удовольствием ели и пироги, и жареного гуся с хрустящей корочкой, пили шампанское и желали, желали Марусе всего самого-самого, как и положено в день рождения.

Девочки ушли в детскую. Оттуда был слышен властный и требовательный голос старшей.

«А может, и хорошо, что Юля живет у тещи, – подумал профессор. – Иначе бы съела бесхребетную Марусю. Юлька лидер, заводила, все должно быть по ее. А Маруся возражать не умеет. А уж тем более – настаивать. Словом, вылитая Катенька».

После чая теща засобиралась домой, Юлька капризничала, хотела остаться, но все промолчали. Наконец дверь за ними закрылась, и все почувствовали облегчение.

Уложили усталую, возбужденную Марусю, Ася убирала на кухне, а Клара с профессором курили на балконе.

– А знаешь что, Александр Евгеньевич, – вдруг сказала Клара, – женись-ка ты на этой девчонке!

– На какой? – не понял профессор.

– На домработнице твоей, на какой! – усмехнулась Клара. – Ты что, перебрал?

Ниточкин уставился на подругу:

– Клара, что ты, прошу прощения, несешь? Что значит «женись»? На какой домработнице? Прости, но это ты, мой друг, перебрала!

– Женись, – упрямо повторила Клара, гася окурок в хрустальной пепельнице. – Лучшей жены не найдешь. И молодая, и симпатичная. И хозяйка прекрасная, я таких пирогов сроду не ела. И с Марусей как нежная мать, я давно наблюдаю. Но самое главное, Саша, – умненькая она, эта девочка! Умненькая и хорошая!

Александр Евгеньевич с раздражением повторил:

– Это ты, дорогая, перебрала! Такой бред лезет в голову! Все, Кларуся, я вызываю такси!

Через полтора года он женился на Асие Агабековне Акишевой, ставшей Асией Агабековной Ниточкиной.

– Правда, звучит смешно? – спрашивала Ася.

Александр Евгеньевич обижался:

– И что же тут смешного? Лично я ничего смешного не вижу!

Александр Евгеньевич стеснялся самого себя – как это так, как это произошло? Как спустя четыре года он снова женился? Как позволил себе устроить личную жизнь? Он снова улыбается и даже смеется, получает удовольствие от еды, крепко и сладко спит, а главное – ласкает другую женщину, ласкает с удовольствием, нежностью, нетерпением. Вечерами у телевизора, который с удовольствием смотрит его молодая жена, он украдкой посматривает на часы – когда наконец Ася насмотрится всей этой чуши, зевнет и отправится в ванную. А он, чертов сластолюбец, будет ждать ее в семейной спальне. Где когда-то ждала его Катенька.

«Что это, – мучился профессор, – я влюбился? Да нет же, нет! Как это возможно? Нет, Ася замечательная, тонкая, нежная, искренняя. В ней нет ни грана фальши, ни грана наигранности, все, что она делает, идет от чистого, доброго сердца. А как она любит Марусю! Как дрожит над ней, как тревожится! Не всякая мать так трясется за родное дитя!» Нет, это не похоть. Он искал мать своему ребенку и прежде всего думал о дочке. Это ради нее, ради Маруськи!

«Ох, не ври себе, Саша, не ври! – укорял он себя. – Ты влюбился. Ну в конце концов, что здесь такого? Ты еще не старый, здоровый мужик. Тоже мне, преступление! Правильно говорит умница Клара: это не предательство, это жизнь. Просто жизнь, в которой бывает и не такое». И все же на душе частенько было противно.

Закончилась летняя сессия, и Ниточкины подумывали об отпуске. Хорошо бы на море. О море мечтали и Маруся, и Ася. Оставалось одно – вырвать старшую дочку из крепких объятий Галины Николаевны. Разумеется, женитьбу бывшего зятя она посчитала предательством, а его самого назвала старым и похотливым козлом. Сначала ее голубка Катенька, теперь эта татарочка. Нет, девица вроде ответственная, дом держит, к Маруське хорошо относится. Но не верит Галина Николаевна этим девицам! Прикидывается, точно прикидывается. Еще бы, все заполучила – и квартиру, и деньги. Выходит, очередная зубастая штучка, окрутившая старого дурака. Хотя он не старый, ее зятек. И вполне симпатичный. Разве это возраст для мужика?

С тяжелым сердцем Александр Евгеньевич ехал в поселок и, честно говоря, не надеялся на успех – теперь, после его женитьбы, теща своего презрения не скрывала.

Но получилось все неожиданно. Галина Николаевна отдала Юльку легко, даже, кажется, с облегчением. Причиной тому было ее самочувствие.

После ухода дочери Галину Николаевну стало мучить давление, за двести подскакивало, а это не шутки, искры из глаз. С годами все ухудшалось: бесконечные «скорые», капельницы и уколы. А сколько раз ей предлагали больницу! Но Галина Николаевна отказывалась – дед, ее муж, тоже не молодел, а уж какой стал беспомощный, ничего сам не может: ни суп разогреть, ни чаю налить, совсем, старый, чокнулся!

Внучку она собрала быстро и немного небрежно, что было ей не свойственно: покидала что попало в хозяйственную сумку. Голова разрывалась, Галина Николаевна думала об одном – как бы лечь в постель. Выпить таблетку и лечь, а там они разберутся. Не маленькие, да и не чужому дяде отдает внучку – родному отцу. Настругал – отвечай. А то ишь, женился! Тьфу, старый козел.

Юлька была растеряна – нет, ей очень нравилась та большая квартира, в которой она когда-то жила. И к младшей сестре, тихой и невредной, не имелось претензий – она понимала, что будет верховодить и подмять под себя Маруську – дело нехитрое.

Папа, отец. Бабушка говорит, что он человек незлобный, хоть и слизняк, слабак и подкаблучник – даром что ученый. Так что с папашей она тоже справится. Оставалась Ася, бывшая нянька, а теперь папина жена. Вроде она неплохая, а там кто знает?

Это в няньках она была тихой, а сейчас? Баба Галя твердила, что все эти – дальше шли грубые слова – одним миром мазаны. Одно слово – лимитчики! За плохие слова баба Галя ругала и даже могла дать по губам. Но Юлька их все равно повторяла – с подружками в сквере, в детском саду. Да все повторяли, подумаешь!

Ладно, разберемся, решила она, в конце концов, разбираться ей не впервой. Ее в поселке даже мальчишки побаиваются. А уж с этими она точно справится! Зато впереди у них море, а на море Юлька никогда не была. И баба Галя не была, и дед тоже. Интересно, была ли на море мама? Кажется, да, вместе с папой.

Маму Юлька немножко помнила: тихая, светленькая, красивая. Маруська на нее похожа, а Юлька ни на кого: темноволосая, черноглазая, смуглая. Баба Галя говорила, что был у них в роду самый настоящий цыган, черный, кудрявый, отчаянный. Влюбился в бабку бабушки Гали и отбился от табора. Вот Юлька в него. А характером в бабу Галю – та сама говорит. Бой-баба, вот как ее называют в поселке. И она, Юлька, тоже бой-баба! То есть не баба, а девочка.

В электричке Юля загрустила: как это – оторваться от прежней жизни? Баба Галя, хоть и строгая, но внучку обожала. Покупала все, что бы та ни захотела. Отпускала куда угодно – хочешь в кино, хочешь во двор, хочешь к подружкам. Мороженое – пожалуйста! А захочется Юльке блинчиков перед сном – баба Галя покричит, поворчит, но спечет! Потому что Юлька – это все, что у нее осталось. Так она сама говорит. Дед не в счет, на деда она только орет. Ухаживает за ним, но Юлька знает – надоел он ей до синих чертей. Так она сама говорит, и Юлька ее понимает. Пользы от деда никакой, одни заботы. Юлька бабку жалеет, та стала много болеть. Вот не дай бог умрет – кто тогда будет Юльку любить? Там, в Москве, все понятно – там любят Маруську! Баба Галя сама говорила: «Не отдам тебя, будешь там на вторых ролях!» А Маруська, значит, на первых. «Ну это мы еще посмотрим!» – хмыкнула Юлька и глянула на отца. Тот был смурной, без настроения. Но, перехватив ее взгляд, улыбнулся: «Все будет хорошо, доченька!»

А Юля и не сомневалась. А может, боится своей новой жены? Похоже на то. В общем, все непонятно. Выходит, зря она согласилась?

Но ничего плохого, как ни странно, не случилось. И Ася, бывшая нянька и новая папина жена, и Маруся встретили ее с распростертыми объятиями. Ася напекла пирогов, Юлька сначала фыркнула, а потом стала мести все подряд – голод не тетка. Да и пироги были такими вкусными! Раньше Юлька таких не ела – и с мясом, и с курагой, и даже с вареньем! Баба Галя тоже пекла, но, если по-честному, ни в какое сравнение. И суп с широкой лапшой был очень вкусным, и котлеты.

Маруська скакала вокруг нее как собачка. И все предлагала: «Хочешь эту куклу? А эту? А хочешь, в магазин поиграем? А в больницу?»

Юлька презрительно фыркала – малышня! В куклы! Кукол Юлька не любила. В магазин и в больницу играли, но Юлька вредничала, вкатила младшей больной укол, та громко заревела. На крик прибежала перепуганная Ася и давай расспрашивать, чем уколола да как.

– Чем-чем! Спичкой! – фыркнула Юлька и разобиделась. Даже обедать не пошла. Ну их, этих дур перепуганных!

Расстроенная Маруська предложила шахматы. В шахматы Юлька играть не умела, а вот в шашки резалась будь здоров! А уж в козла! В смысле, в домино, «в кости», как говорил дед.

В поселке все играли в козла – и мужики, и дети. А шашек дома не было, и показать свое мастерство не получилось. К тому же Юлька не любила проигрывать.

А вообще первый день прошел ничего. Долго гуляли на улице, два раза ели мороженое и пили сладкую газированную воду.

Ужинать девочки отказались, а Ася и не настаивала. Отец вообще торчал в кабинете.

Легли девочки поздно. Это не бабы-Галин режим – в полдесятого спать!

Маруська все спрашивала, удобно ли Юльке. «Удобно», – буркала та. А что может быть неудобного – нормальная кровать, мягкое белье в голубой горошек, на тумбочке горит ночничок. Это для Маруськи – она без света не засыпает. А Юльке все равно. Она ничего не боится. Или почти ничего.

Юлька сначала боролась за свои права – куда деть строптивый характер. Но отец, Ася и тем более младшая сестра на первенство не претендовали и с ней не спорили.

Отец, как обычно, много работал, у мачехи – до чего же противное слово – всегда находились дела, а тихая Маруся с восторгом и обожанием смотрела на старшую сестру – в ней было то, что напрочь отсутствовало в самой Марусе: смелость, склонность к авантюрам, дерзость, стремление к лидерству. Ах, как Марусе хотелось быть такой же, как сестра! Ну хотя бы наполовину.

Во дворе Юльку приняли настороженно, но через пару дней она и там стала несомненным лидером. Марусе завидовали – какая у нее сестра! И с тех пор ни ведерки, ни формочки не отнимали – с новоявленной защитницей связываться не хотелось.

А вот на море не поехали – сначала умер дед, Катин отец, а следом другое горе – Галину Николаевну, профессорскую тещу и бабушку девочек, разбил инсульт, и весь август ездили к ней в больницу. Ася возила еду, совала деньги медсестрам и нянечкам, теребила врачей – казалось, за жизнь несчастной старухи никто и не борется.

– Шансов мало, – хмуро бросил лечащий врач, – и лучше бы… Вы уж меня извините. Ну вы меня поняли. А если выживет – ох, не завидую! Уход за лежачей больной – вы понимаете! И даже с такой прекрасной дочерью, как вы, уважаемая! Поверьте, это настоящий ад!

Ася ничего не ответила. Оставалось одно – забрать старушку в Мансуровский. Площади хватит. В конце концов, профессор уступит теще свой кабинет. Но все остальное… Нанять сиделку? Кажется, это неподъемные деньги… «Ладно, по мере поступления, – решила Ася, – будет как будет». Ясно было одно – никто и не думал оставлять Галину Николаевну без помощи.

Спокойствие и умение взять себя в руки, отсутствие паникерства держало Асю в любой, самой сложной ситуации. И еще одно чудесное свойство ее натуры – она не помнила зла. Вот и сейчас – она и не вспомнила, что говорила о ней бывшая Сашина теща. Забыла напрочь про «зубастую щучку», «нищую и безродную татарскую девку из барака», про «ловкую мокрицу, пролезшую в узкую щель», про «шалаву, юркнувшую в постель к немолодому козлу».

Александр Евгеньевич воспринял эту новость нервно, но старался держать себя в руках – надо, значит, надо. Ну не на помойку же выкинуть несчастного человека?

Конечно, он тещу не любил. Разумеется, помнил все, что та говорила. У него не было счастливой Асиной черты не помнить обид.

Он понимал, как изменится жизнь их семьи. Как понимал и то, что по-другому быть не может. В конце сентября Галину Николаевну привезли в Мансуровский.

Она по-прежнему плохо и неразборчиво говорила, скорее бормотала, чем говорила, плохо ходила и весь день сидела в подушках, которые взбивала и укладывала Ася. Ася же кормила ее с ложки, иначе беда: грязным становился весь стол и пол, да и все вокруг, убирать за старухой было сложнее, чем накормить. Больная все понимала и целыми днями плакала.

И правда – за что такая судьба? За что, за какие грехи ее так наказывают? Разве мало Катенькиной смерти? Разве мало смерти деда? А теперь ей выдано самое страшное наказание – беспомощность и зависимость от тех, кого она ненавидит.

А все старались. Александр Евгеньевич заглядывал в комнату и желал бывшей теще спокойной ночи, та отворачивалась и ответом не удостаивала. Маруся давала ей воды из поильника и читала книжки. Про Асю нечего говорить – все было на ней. И снова ни слова, ни одной жалобы! «Удивительный человек, – думал профессор. – Кристальная, светлая душа!»

Только любимая внучка Юлька старалась ускользнуть от обязанностей. Впрямую не отказывала, но чтобы бежать по первому зову? А что такого случится, если, допустим, она принесет (нальет, выльет) через час? Ну хорошо, через полчаса!

Юлька есть Юлька, на первом месте она, а уж потом все остальные. Жаль, что она оказалась такой эгоисткой.

– И главное – в кого? – горько недоумевал профессор.

– В саму себя, – отвечала Ася, – и не ищи ответов.

Юлька быстро привыкла к новой жизни. Мачеха была с ней любезна и предупредительна, отцу на проказы не жаловалась, а если уж Юльку несло по кочкам – тихо вздыхала и качала головой. Но такие бессловесные укоры Юльке были до фонаря. Впрочем, как и наказания и ограничения. Смешно! В чем ее могли ограничить и как наказать? На два дня лишить прогулки во дворе? Ха! Это не наказание, и она с удовольствием усаживалась читать. Книжки не запрещались – разве можно наказывать книгами? Сладости? Юлька их ненавидела. Даже к такому любимому детскому лакомству, как мороженое, была равнодушна. Поди ее накажи!

Маруська была верным пажом и по-прежнему смотрела старшей в рот. Преданность младшей была абсолютной – бросалась, дурочка, по первому зову. Отцу было не до Юлькиных фокусов – кафедра, студенты, научная работа да плюс к этому в доме тяжелобольная нелюбимая, вредная старуха.

Юлька часто думала: а если бы не Ася? Что бы со всеми ними было? Вот если бы отец не женился на ней? Жил бы вдвоем с Маруськой? Что было бы с ней, с Юлькой? Баба Галя не жилец, это все говорят. Ну не все, а бабки-соседки на лавочке. И еще хвалят Асю и отца, святые, говорят, люди.

Понятно, что люди они хорошие, кто же спорит! Но как бы сложилась Юлькина жизнь, если бы их с бабкой не забрали в Москву? Попала бы в детский дом? Если бы не Ася, отец с двумя детьми точно бы не справился. Да еще и Юлькин характер…

Или другой вариант – женился бы он не на Асе, а на другой тетке. Ведь недаром во всех сказках мачехи злые! Тогда и Маруся отправилась бы в приют. Ой, нет, не надо. Юля слышала, как ужасно в приютах – хоть в каких, в стариковских, в детских. Приют есть приют. Выходило одно – надо быть поласковей с этой Асей. Она хоть и тихая, незаметная, а всему голова. Не папа, а именно Ася. И Маруську хорошо бы лишний раз не гонять, а то мачеха смотрит на Юльку с укоризной, жалеет свою любимицу. И еще почаще заходить к бабе Гале. Просто так заходить, посидеть рядом, как это делает Маруська.

Московская школа Юльке понравилась, не сравнить с поселковой.

И там, в школе, Юльку сразу признали лидером. Может, кое-кто и невзлюбил, но все молчали. Знали, что с Юлькой Ниточкиной лучше не связываться. Каждую перемену Юлька бегала к Маруськиному классу – проверить, как там и что. Видела, как счастливо светятся Маруськины глаза – еще бы, старшая сестра! Она победно оглядывала одноклассников. Конечно, никто не собирался обижать тихую и улыбчивую Марусю. Но в класс Юля заходила с сурово сдвинутыми бровями, всем своим видом предупреждая: «Ни-ни! Даже не думайте!»

Галина Николаевна прожила в Мансуровском почти три года. За все это время никто не слышал от Аси ни одной жалобы. И все-таки, что говорить, жизнь есть жизнь – после похорон и Ася, и профессор с облегчением выдохнули.

Дом был завещан Юльке. Нашлись документы трехлетней давности – коричневая дерматиновая папка на белых тесемках, в ней завещание. Там же, в пахнувшей клеем папке, хранились Катенькины письма – со студенческой картошки, из туристической поездки в Ленинград, из Крыма, где они провели с мужем медовый месяц. Хранились в этой папке и старые фотографии: незнакомые старики в кепках, старухи в темных платках, чьи-то младенцы, мужчины в гимнастерках, в одном из них с трудом угадывался дед Андрей, Катенькин отец. Была и молодая Галина Николаевна с мужем, симпатичная и осанистая, совсем маленькая Катенька и Катенька-первоклассница, Катенька-выпускница и студентка, и Катя-мамочка, с Юлькой на руках.

Сама Юлька встречалась на снимках чаще всех: Юлька в песочнице, Юлька на пруду, Юлька с книжкой, Юлька в огороде, смеется – в руках здоровенный, переросший кабачок.

Ася перебирала чужие фотографии и аккуратно складывала их в коробку из-под обуви. Чужая жизнь, пролетевшая, ускользнувшая, рядовая, незаметная, – вот она вся! Родители, бабки и деды, сестры и братья, дети, свои и чужие.

Обычные люди, ничего примечательного, таких миллионы – крестьяне, рабочие, служащие. Воевавшие и оставшиеся в тылу. Счастливые и несчастные, больные, страдающие – обычное дело. Теперь от них остались только эти старые, помятые, пожелтевшие фотографии.

Как же так, ведь для чего-то же они жили?

Ася вздрогнула от Юлькиного крика – девчонки возились в саду. Муж ушел в поселковый совет.

Она оглядела комнату: выцветшие простые ситцевые шторки в рябку, потертый, покрытый старым одеялом диван. Продавленное кресло, тоже прикрытое ковриком, буфетик с нехитрой посудой. Катина фотография в черной рамке. Свадебная фотография молодых Галины и Андрея. Какие хорошие, светлые, полные надежд лица. Одноглазый плюшевый медвежонок в детской вязаной кофточке. Катин или Юлькин? Наверное, Катин. Скромная полочка с книгами – «Домоводство», «Сад и огород», «Домашнее консервирование», Вальтер Скотт – ого! Сказки Пушкина, томик стихов Эдуарда Асадова – Катины? Маршак, Барто, Чуковский – все как у всех, как почти в каждой семье. Кружевная скатерка – Ася погладила ее. Сахарница с голубой розочкой, пожелтевший номер журнала «Работница». Вот и все, что осталось от прежних хозяев, от их долгой жизни.

* * *

Асия, средняя дочь в большой башкирской семье, родилась в селе Уразово. Жили в одном доме – мама с папой, дети и бабушка с дедушкой. Дом строили дед и отец, а помогали все родственники – поди отстрой такую домину!

Дом получился крепким, просторным, светлым. Живи не хочу.

Огород, что за домом, как говорили соседи, был образцово-показательным: ни травинки, ни соринки. За огородом следила бабушка Гульсина, внуков гоняла будь здоров!

Мама отвечала за кухню. Помогали ей девочки, Зухра, Латифа и Асия, Ася.

С раннего утра, подоив коров и выгнав их на пастбище, мама отправлялась на рабочую вахту к плите. Ставила тесто и спустя час поднимала девчонок. Те хныкали, отворачивались к стене, натягивали одеяла, капризничали, но поднимались. Спать хотелось ужасно, особенно зимой, когда за окном была беспроглядная темень.

Сонные, они отчаянно зевали, вредничали, переругивались друг с другом, но постепенно просыпались и включались в работу. К тому времени тесто подходило и нагло выпирало из большущей зеленой кастрюли. Из теста лепили буккены, круглые пирожки с мясом и рисом, картошкой и курицей, капустой и яйцом. Съешь такой круглый румяный пирог, запьешь сладким чаем и полдня будешь сыт. А еще один такой буккен можно стащить, положить в карман и убежать на улицу – там он покажется еще вкуснее.

Лепили кыстыбаи – тонкие, свернутые в лепешку, с начинкой из картошки и жареного лука. А еще треугольные усбосмаки с мясом, картошкой, луком и яйцами. Ну и, конечно же, баурсаки, пончики, любимое детское лакомство.

На первое – а по сытности и густоте оно зачастую было и первым, и вторым, – варили кулламу, густой мясной суп с лапшой и огромным количеством картошки, улюш с капустой и здоровенными кусками мяса – говядины, конины или курицы. И бешбармак, тоже густой и невероятно сытный, тоже с большими кусками мяса, картошкой, домашней лапшой.

Одно из этих блюд должно на столе быть обязательно, иначе это не башкирский обед, а так, ерунда.

Но иногда готовили и обычные, как говорила мама, советские блюда – например, на праздники селедку под шубой, салат оливье, который Ася обожала, борщ или пельмени.

Мама говорила: «Поди накорми такую орду!»

Село в советское время было богатым, с алкоголем башкиры не дружили, семьи большие, значит, надо держать и скотину, и сад, и огород. Да и дети с раннего детства были у взрослых на подхвате, мальчишки у отцов, старших братьев, дедов и дядьев, а девочки при женщинах – у печки, у корыта со стиркой, на огороде.

На праздники, свадьбы и похороны собиралась вся огромная родня – из Уфы, Стерлитамака, Салавата, Нефтекамска, Октябрьского.

Двоюродные, троюродные, четвероюродные братья и сестры, тетки и дядья со стороны матери и отца. Столы накрывали на улицах, в доме не помещались.

Больше всего Ася любила каргатуй, грачиный праздник, праздник весны. Сабантуй отмечали, когда по весне заканчивали сеять. Пели народные песни, танцевали народные танцы. Бабушка доставала из сундука национальную одежду.

Ася любила свое село, свой большой дом, свою большую семью и никогда и не думала, что им придется уехать. Мысль переехать в большой город пришла в голову маме. А если маме что-то зайдет в голову – обратно не выйдет. Упрямая, как ослица, – так говорила бабушка.

Однажды за сараем с курами Ася услышала тихий мамин плач и папин голос. Мама говорила, что устала от большой семьи, от родни, от бесконечной рутинной работы, от готовки, от сельской жизни. Странно, а Асе казалось, что все были счастливы.

– Посмотри на мои руки, – яростно шептала мама, – посмотри, во что они превратились! А я сама? Спину ломит, колени болят! Нет, я так больше не хочу! И больше не могу, понимаешь?

Слов отца Ася не слышала, потому что ей казалось, что она оглохла от ужаса.

По интонации понимала, что отец мать успокаивал. Жалел. Жену он любил, да и человеком был мягким и неконфликтным.

Все знали, что мама командовала отцом. Злилась бабушка, вздыхал дед, а что поделать? Сын любит жену, да и дети у них. А то, что мягкий, как творог, – значит, так воспитали.

С возрастом девочки поняли, что родители отца мать терпели, но не любили – слишком строптивая. Не ленивая, не неряха, а язык острый, ничего не пропустит, не промолчит. Только и маму можно было понять – взяли ее пятнадцатилетней девчонкой и привезли в чужой дом. Так было принято – и выходить замуж в пятнадцать-шестнадцать, и уходить в дом свекрови.

– Не хочу, чтобы и у моих девчонок была такая судьба! – говорила мама. – Что хорошего я видела? Нет, ты скажи! Ладно я, но сейчас другие времена! Они могут учиться, получить специальность, выйти замуж, когда захотят, а не когда их просватают! Посмотри на них – все три как на подбор, все красавицы, все умелые и покладистые! Давай уедем, – плакала мама, – прошу тебя! Ради девочек, ради их будущего!

В дом она вернулась заплаканная, а отец – тихий и расстроенный.

Через два месяца, в августе, накануне учебного года, они переехали в город. Да не просто в город, не в Уфу или Стерлитамак, что поближе и где живет мамина родня, а в Москву, в столицу.

В поезде Ася не спала, смотрела в окно и думала о том, какая она, эта Москва. Говорили, что огромная, за неделю не обойдешь. И еще говорили, что шумная, спешная, все бегут, как ошалелые, друг друга толкают и с ног сбивают. И никто не здоровается. Асе это было чудно: как это – не здороваются? С соседями надо поздороваться, спросить о здоровье. «Ладно, посмотрим, – успокаивала она себя, – если не понравится – вернусь в село к бабушке с дедом. Мама сказала, что разрешит».

Сестры спали, а мама и папа, кажется, нет. Папа ворочался и вздыхал, а мама лежала с отрытыми глазами. Ася видела – на полустанке яркий фонарь осветил купе. Утром позавтракали кыстыбаями с чаем и повеселели.

На вокзале их должен был встретить дальний родственник Идрис, папин троюродный брат, уехавший в Москву пять лет назад. Рассчитывали на его помощь: приютит на первых порах и отведет на свой завод в кадры, порекомендует и похлопочет по поводу общежития. Идрису везли кучу подарков: и казы, и эчпочмаки, и корот – сухой соленый творог, и тултырму – колбасу, набитую ливером.

А за окном уже показались окраины города – высокие серые и белые дома, одинаковые, словно близнецы, – как не потеряться? Мелькали вывески магазинов, у магазинов толпился народ. Торопливо шли женщины с сумками, мамочки с колясками, проносилась ребятня на велосипедах – словом, обычная жизнь. Немного другая, но в целом обычная. И Ася немного успокоилась – выходит, мама права: приживемся.

Но как серо, как некрасиво вокруг! А говорили, что столица – красавица. Выходит, наврали?

Долго еще они не видели столицу во всей ее красе – затянули дела и обустройство быта. Не один год прошел, пока Москва стала родной и близкой, понятной и знакомой, по которой Ася будет скучать в отъездах, та Москва, которая стала ее домом. А вот тоска по родному селу никогда не проходила, осталась с ней навсегда, на всю жизнь.

А пока было тяжко, быт и жизненные условия оставались скудными донельзя, и сестры с тоской вспоминали родной дедовский дом – светлый, просторный, теплый. Любимый. По ночам мама украдкой плакала, а папа, святой человек, ее старался утешить. Сестры не спали, все слышали и переглядывались – а вдруг мама все поймет и они вернутся обратно?

Первое время и мама жалела о переезде, еще бы! Комната в бараке, выделенная заводом, была маленькой, узкой и темной, с крошечным окошком под потолком. К тому же зимой там было сыро и холодно, а летом жарко и душно.

Из мебели топчан, на котором спали родители, и три матраса на ножках, сколоченных папой, на них спали девочки. Рядом с окном обеденный стол, колченогие табуретки, подаренные соседями, на стене убогий шкафчик с посудой.

На общей кухне толпились женщины и сновали дети. Над плитой витал пар и запахи щей, блинов и котлет.

Все жили непросто, но всех грела мысль о постоянной столичной прописке и собственном жилье. Жилье давали спустя пять, семь или более лет – как складывалось, передовики получали первыми.

«Ничего, можно и подождать, – как мантру, повторяли женщины, – подумаешь, каких-то пару лет!» Для них, уехавших от тяжелого сельского труда, сложного крестьянского быта, вечного бездорожья, постоянных забот о дровах, все было не так уж страшно. Но для Асиной семьи, привыкшей к большому просторному дому, ухоженному саду и большому огороду, к изобилию на столе, было сложно.

– Какая Москва, я что, ее вижу? – снова плакала мама.

Отец работал на заводе в прокатном цеху. Работа сменная, тяжелая, но он не жаловался.

Девочки пошли в школу и в сад, мама хлопотала по хозяйству, а по утрам мыла полы в заводской столовой и ждала заветного места посудомойки или чернорабочей – при кухне всегда тепло и сытно.

Девочки, а особенно Ася, скучали по деревне и по родне. Ася писала бабушке и деду длинные, подробные письма. Но правду обходила стороной: зачем расстраивать стариков?

Ждали лета и поездки в деревню. Девчонок отвезли в конце мая, и Ася, выпрыгивая из кузова грузовика, подвозившего их со станции, замирала от восторга. Вот она, родная деревня и их большой светлый дом за зеленым забором, белый распустившийся вишневый сад, запах от которого чувствовался на всю округу, темный дальний лес, куда они ходили за травами и ягодами, поле за домом, черное, только вспаханное, которое скоро зазеленеет.

За полем речка – холодная, узкая, извилистая, но с нежным песчаным дном, – здесь деревенская ребятня проводила все лето.

А какой простор открывался глазу, какой необъятный простор!

Сестры бросались в дом, родители разгружали сумки с подарками и вещами, а Ася стояла с бьющимся сердцем и еле сдерживалась, чтобы не расплакаться.

В доме стояли знакомые ароматы – горячего теста, наваристого мясного бульона, сухих трав.

Ася помнила бабулины мягкие, пахнувшие тестом, родные узловатые руки, которыми та обнимала девчонок, и родное, покрытое морщинами лицо, и ее добрую улыбку, и слезы, катящиеся по сморщенным полным щекам…

«Зачем мы уехали в эту Москву? Что приобрели и что потеряли, разве это можно сравнить?» – думала Ася.

С окрестных сел съезжалась родня, накрывали стол под цветущими яблонями и вишнями, пели народные песни на родном языке, и чувствовалось тепло от земли, по которой они по привычке бегали босиком, а потом во дворе под краном с ледяной водой не могли отмыть ступни от жирного чернозема.

Нигде Ася не спала так крепко, как дома, на наволочках с бабулиной вышивкой: «Асия», «Зухра», «Латифа».

Лето было счастьем. У сестер было целых три месяца каникул, а вот отпуск родителей заканчивался очень быстро. Грустные и подавленные, стараясь не подавать виду и натужно улыбаясь, они уезжали, и вот тогда наступала полная свобода.

В конце августа за девочками приезжал отец, и Ася плакала и просила ее не забирать. Плакала и бабушка, и даже дед, и отец еле сдерживал слезы, только сестры посмеивались над ней и повторяли, что в Москве в сто раз лучше. «Ты деревенщина, Аська!» Всю обратную дорогу Ася молчала, изредка всхлипывая и утирая ладонью слезы, но постепенно все входило в привычную колею.

Наконец произошли перемены – мама получила должность помощника повара – не посудомойки или чернорабочей, а помощника повара, – и это была большая удача. Во-первых, ей повысили зарплату, а во-вторых… Конечно, от детей это скрывали, но Ася видела, как однажды, мама вытащила украдкой из хозяйственной сумки половину курицы и большой кусок сливочного масла.

«Зачем? – думала девочка. – Зачем она это делает? Ведь мы же не голодаем. А если поймают, что тогда? Тюрьма? Маму посадят в тюрьму? Какой позор! Надо что-то придумать, остановить ее, рассказать отцу! Про него всегда говорили, что он человек кристальной честности». Ах, если бы бабуля могла присылать им продукты! Тогда б они жили как баре! Но кроме овощей, картошки, капусты, моркови, свеклы, лука, варенья и соленья везти было нечего – подвал был, а холодильников не было, негде было хранить ни мясо, ни птицу.

Отцу Ася говорить побоялась, а вот со старшей сестрой поделилась. Удивила ее реакция – та рассмеялась:

– Ты дурочка, Ась! – уверенно сказала Латифа. – Так делают все! Для этого и идут в столовые и рестораны. Поймают? Да брось, какое «поймают»? Тогда всю страну надо поймать, а на всех тюрем не хватит!

Ася успокоилась, но все равно боялась, старалась уйти, когда мама возвращалась с работы и начинала разбирать старую, с потертыми белесыми ручками коричневую дерматиновую сумку.

После того как мама пошла работать в столовую, все ощутили, что жить стало легче. Девочкам купили новые платья и обувь, да и мама приоделась, сшила у портнихи новое пальто с меховым воротником, купила зимние сапоги.

Появился сказочной красоты флакон с духами, подарок отца маме на день рождения. Но еще лучше была коробка от них: темно-зеленая, с золотым внутри, распадающаяся на две части, как волшебная шкатулка. Духи назывались «Каменный цветок». Флакон вынули из красивой коробки, поставили на шкафчик с посудой, а восхитительную коробку отдали девочкам.

Ах, как пахла эта коробка!

Ася отвоевала ее у сестер и поселила туда маленькую тряпичную куколку, которую сшила мама. Куклу назвали Дюймовочкой.

– Не Дюймовочка, а принцесса, – смеялась мама, – живет во дворце! И вы, девки, стремитесь!

– Куда? – спрашивали сестры. – Во дворец?

– Замуж за приличных людей. Какой уж дворец! Хотя бы с квартирой!

В те годы они, наконец, увидели столицу – Красную площадь, Царь-пушку и Царь-колокол, улицу Горького, Парк культуры с колесом обозрения, с высоты которого была видна вся красавица Москва. И Выставку достижений народного хозяйства с золотым фонтаном Дружба народов, который Асю потряс. И павильон Космос, где девочки замерли. И Бородинскую панораму, зайдя в которую потеряли дар речи.

Прокатились на прогулочном пароходике по Москве-реке, увидели главный магазин страны ГУМ, где продается самое вкусное в мире мороженое, Исторический музей и еще много чего. Например, театры, куда их водили со школой. И вот тогда и пришло осознание, что Москва – самый великий и самый красивый на свете город, а они, сестры Акишевы, теперь москвички, и гордость заполняла их маленькие сердца.

Через шесть лет папа получил медаль и звание Героя Социалистического Труда, а еще через полгода – большую, просторную, светлую трехкомнатную квартиру, собственное жилье, и постоянную московскую прописку.

После восьмого класса Ася пошла в медучилище. Зухра окончила кулинарный техникум и устроилась в небольшое кафе возле дома, а Латифа работала продавцом в магазине.

В родную деревню по-прежнему ездили летом, во время отпусков и каникул. Дедушке отказывали ноги, и он почти все время лежал, а на хозяйстве оставалась бабуля, но и ей было трудно – возраст. «Закалка есть, а сил нет», – грустно смеялась она.

Вскоре пришлось расстаться с хозяйством – продали кормилицу-корову, и бабушка выла на всю деревню, – а потом зарезали почти всех кур и гусей, оставив совсем немного, как говорится, на еду и на яйца. Москвичи увозили с собой огромные, неподъемные баулы – теперь у них был холодильник.

После барака собственная трехкомнатная квартира показалась им раем. Еще бы! Теперь у них имелись общая комната – зал, комната девочек и родительская спальня. И пусть кухня была совсем крошечная, пятиметровая, и усесться всем вместе не удавалось – обедали и ужинали по очереди, сначала девочки, а потом родители, – это никого не смущало. Зато в выходные и праздники стол накрывали в зале и рассаживались свободно.

На мебель копили и первым делом купили кухонный гарнитур, а потом кровати для девочек и диван для родителей, а уж дальше собирали на стенку, мамину мечту. Осуществилась эта мечта через четыре года после переезда.

Ася давно привыкла к большому городу, правда, в душе оставалась все той же робкой деревенской девчонкой, тоскующей по свободе, простору и вольной жизни.

Но в Москве были театры. А театры, спектакли, ее завораживали, после финальных поклонов она еще долго не могла прийти в себя. Волшебство, дивный сказочный мир. Ася собирала фотографии актрис, продающиеся в газетных киосках, и мечтала стать актрисой. Украдкой, подолгу разглядывала себя в зеркало и сравнивала с фотографиями.

«Нет, не пройду, – вздыхала она. – Разве можно сравнить меня с белокурыми красавицами Скобцевой или Ларионовой? Или с брюнетками Быстрицкой и Фатеевой?»

Правда, были актрисы попроще, например, замечательные Инна Макарова или Надежда Румянцева, курносые и щекастые, симпатичные, задорные, но похожие на обычных женщин.

Ася тоже была курносой, так, слегка. И глаза у нее были светло-серые, а не черные, как у сестер. Светло-серые и большие, с легкой, чуть заметной раскосинкой. А вот волосы темные, жесткие и прямые – поди накрути на бигуди! Но, невзирая на светлые глаза, восточная кровь в ней читалась. Сколько раз ей задавали вопрос, кто она по национальности.

– Башкирка, – гордо отвечала Ася.

Она навела подробные справки: чтобы поступить в театральный, нужно было окончить десять классов, иметь хороший аттестат и, конечно же, подготовить басню, отрывок из поэмы или стихотворение, быть готовой спеть песню и станцевать.

В седьмом классе Ася записалась в театральный кружок при Доме пионеров. Кружок вела пожилая и строгая Любовь Ивановна, в прошлом актриса. Через полгода Любочка, как звали ее за глаза, сказала Асе, что у нее есть перспектива.

От смущения и радости у Аси перехватило дыхание.

– В общем, девочка, если надумаешь – займусь тобой индивидуально! Индивидуально и бесплатно! Ты меня поняла?

«Я буду актрисой!» – повторяла Ася по дороге домой. «У тебя есть перспектива», – Любочка сказала это именно ей, Асе.

– Мам! – закричала она с порога. – Мам, послушай, что я расскажу! Это сенсация, мам!

Мама возилась на кухне, в тарелке горкой лежали горячие беляши. Ася схватила один, надкусила и обожглась. Усмехнувшись, мама осуждающе покачала головой:

– Руки сначала помой, а потом хватай, сенсация!

Она выслушала Асю с поразительным равнодушием.

– Мам, – теребила ее дочь, – ну что ты молчишь? Здорово, правда? Сама Любаша сказала, мам! А она очень строгая!

– Посуду помой, – как будто и не слышала ее, велела мать, – и суп погрей. И еще, Ася. – Она присела на табуретку. – Оставь эти глупости. В актрисы она собралась! Совсем спятила. Какая из тебя актриса, очнись! Очнись и посмотри на себя. После восьмого класса пойдешь в медучилище. Профессию получать. Медсестра – это всегда кусок хлеба. Какой институт, Ася? Тем более – театральный! Да кто тебя примет, дурочка? Там дети актеров и дипломатов. А мы, дочка, мы из простых, деревенских, рабочая косточка. Не возьмут тебя в актрисы. Выкинь это из головы и садись обедать! Тоже мне, «Любочка сказала»! А кто твоя Любочка? А? Что молчишь? Тоже актриса? Актриса погорелого театра! Кто ее знает, твою Любочку? «Любочка сказала»! – с издевкой повторила мама и вышла из кухни.

Есть расхотелось. Даже на любимые беляши Ася смотрела с отвращением. Она мыла посуду и глотала слезы. Как же было обидно!

А может, пойти наперекор? Потихоньку бегать к Любочке заниматься индивидуально, а потом… Что будет с родными, если она поступит? Правда, там конкурс… Но как обманывать своих, тем более что в медучилище поступают после восьмого, а в институт после десятого!

Жизнь все решила за нее – с мечтой пришлось расстаться, у папы случился инфаркт. Спасибо врачам, вытащили, но дали инвалидность и работать в цеху запретили.

– Вот, дочка, – сказала мама, – тебя сам Всевышний ведет в медицину! Будешь папу лечить. А там и меня… И запомни, семья – это главное.

Ася запомнила.

После экзаменов она отнесла документы в медучилище. Какая тут конспирация, когда так болен папа! Выходит, не судьба ей быть актрисой. А как было жалко расставаться с мечтой! Но мама права: жизнь – это реальность, а все остальное по большому счету чепуха.

Ася часто думала и о своей судьбе. Странно у нее все сложилось.

Она и подумать не могла, что Александр Евгеньевич, ученый, большой человек, отец двух чудесных девчонок, может сделать ей предложение.

Нет, это событие глаза ей не застило – ни в коем случае! Все она понимала, кто он, а кто она. Он – профессор и потомственный интеллигент, у него дворянские корни. Она – простая девчонка из рабочей семьи, к тому же приезжая. Нет, алкашей и уголовников в их семье не было, семья была крепкой, дружной, трудолюбивой. И все же они с разных планет.

Со стыдом вспоминала, как боялась знакомить будущего мужа со своей родней. А ничего, все получилось нормально. Правда, отец был недоволен, что дочка вышла не за своего. А мама сказала:

– Да это же счастье, что хоть одна выбилась в люди!

Да в какие там люди, кем была, тем и осталась: кухня, стирка, магазины. Только что статус теперь другой – она жена. Нет, не только статус, что она говорит! Она самая настоящая жена, как положено.

Конечно, шушукались, что профессор взял ее в няньки для дочерей. Но она-то знает, что это не так. Вернее, не совсем так – то, что происходило у них по ночам за плотно закрытой дверью спальни, знали только они. И в те минуты Ася верила, что Саша ее любит.

И пусть злослословят соседки на лавочке, шипят родные сестры и соседи, пусть. Пусть сплетничают и пусть завидуют, что Ася выбилась в люди, что живет в центре, в большущей квартире. Машина есть, старенькая, но есть, хоть муж не любит водить – за рулем он теряется. Машину недолго водила Катя, первая жена. А может, когда-нибудь и она, Ася, осмелеет и сядет за руль, но пока нет, боится, да и муж не настаивает, тоже боится. И дача есть, дом, что оставила Галина Николаевна, Сашина бывшая теща.

И, конечно же, никакой корысти у Аси не было – не такой она человек. Да и Марусю, девочку свою дорогую, любила она отчаянно. И старшую, Юлю, изо всех сил старалась полюбить. А что до Саши, так здесь и говорить нечего – муж для нее бог и царь, святой человек. Честный и благородный, таких наперечет. И, кроме трепета и восторга, она испытывает к нему огромное уважение как к мужчине и человеку.

А она ничего, нагонит! И книги, что стоят в книжных шкафах, прочитает, и в классической музыке постарается что-то понять. А сейчас альбомы по живописи, которых у Саши множество, втихаря изучает. Сядет в кресло и листает, вглядывается. А как иначе? Жена должна соответствовать мужу, чтобы он ее не стыдился.

Вот интересно, а Катенька соответствовала? Она ведь тоже не из графьев. Правда, университет окончила и в аспирантуру прошла. Куда ей, Асе, до Катеньки…

Ася часто разглядывала фотографии своей предшественницы. Красивая. Лицо тонкое, нежное, будто фарфоровое, глаза умные и печальные, словно знала свою судьбу. Бедная.

Протирая Катин портрет, Ася тихо шептала:

– Ты не волнуйся, Катя! Я твоих девочек не обижаю! – И смущенно добавляла: – Ну, в смысле, наших.

С мужем она никогда не спорила. «Настоящая восточная жена», – смеялся профессор. Нет, дело не в воспитании – вон ее сестрица Зухра! Такой рот на своего открывает – стены трясутся! И мама не из робких, всегда отца на место ставила. Не в этом дело. Просто Саша умнее ее. Старше и образованнее. Он для нее авторитет. И, кстати, ей это нравится – во всем слушаться мужа.

Правда, есть одно, что ее беспокоит – ребеночек. Очень хочется маленького. Мальчика, их общего мальчика. И пусть он будет похож на Сашу. Такой же умный и такой же красивый, светловолосый, кудрявый.

Но с маленьким не получалось. К районному врачу Ася пошла, не предупредив мужа, зачем ему заранее нервничать? Тот осмотрел ее, назначил анализы и развел руками:

– Все нормально, вы абсолютно здоровы, никакой патологии. Возможно, дело в вашем супруге, обследовать нужно его. Приводите.

Ася покачала головой:

– Что вы, нет! У него двое детей. Да он и не пойдет.

– Ну тогда положитесь на Бога, как решат там, наверху! – И, подняв указательный палец, врач посмотрела на потолок. – Знаете, так бывает. Много лет ничего, а потом, когда уже никто и не ждет, все и случается. В общем, надо надеяться!

Ася надеялась. Первые годы надеялась. А спустя лет семь или восемь думать об этом перестала. Что душу травить? В конце концов, у нее есть Маруся и Юля. Ее дочки. И пусть кто-нибудь возразит! Марусю Ася любила до самозабвения, а вот старшую, Юлю, побаивалась. Точнее – не связывалась с ней, в конфликты не вступала, остерегалась. Но и с Юлькой отношения постепенно наладились – после некоторых событий она стала мачехе доверять.

А события были такие – Юлька подралась с мальчиком из соседнего класса. Подралась за дело, мальчишка был из трусов и подлецов, получил по заслугам. Тогда в кабинете директора старшую Ася отстояла. Но расслабиться Юлька не позволяла – то, играя в мяч, разбила стекло на первом этаже. То нахамила училке по биологии, хотя та, честно говоря, была полной дурой, но все же учительница.

На Юльку жаловались мамаши ее одноклассниц, уверяя директора, что Ниточкина всеми командует. Директриса, по счастью, была человеком вменяемым и, зная Юлькину судьбу, ее выгораживала.

Но главное – Ася ничего не рассказывала мужу. Не стучала – как говорила Юлька, а разбиралась сама, и Юлька это ценила.

Если для Маруси Ася была матерью, то для Юльки, скорее, подружкой.

А вообще, в их семье, не считая небольших огорчений, все было прекрасно. У девчонок случались ссоры, куда же без них, но ангел-Маруся всегда уступала сестре, и все быстро забывалось.

– Разные темпераменты – говорил профессор. – Знаешь, им ведь обеим будет непросто – Марусе, с ее вечным соглашательством, и Юльке, с ее буйным нравом. Только одно меня беспокоит, мне кажется, Маруся всегда будет около. Около кого-то. Сейчас около Юленьки, потом около подружек. А дальше… А дальше мужчины.

– Да разве это плохо? – пыталась успокоить мужа Ася. – По нашим традициям, жена всегда около. – И со смехом добавляла: – Ну если не брать мою маму!

С сестрами Ася никогда не была особенно близка. Знала – они ей завидовали, особенно старшая Латифа. Еще бы – такого мужа ухватила! А какую квартиру! Только мама все понимала и ругала сестер: «Дуры вы, девки! Дуры, что завидуете. Асе непросто. Две девочки при нем, две сиротки. У старшей характер. Да и муж, Александр Евгенич, не молод. Да, человек культурный и ученый, но все ученые странные, все непростые. Человек он, конечно, хороший, да и к нам со всем уважением, но другой, непонятный. Я при нем стесняюсь, – признавалась Альфия Закировна – неловко мне при профессоре. Вроде зять, а робею».

А что бы было, если бы Аська вышла за своего, за такого же, из их круга, за слесаря или за водителя, как сестры? За такого же, как они, понятного и простого? Да кто знает… У Латифы муж из своих, татарин, водитель. Мусульманин, а пьющий. Сильно пьющий, хоть их вера это запрещает. К тому же грубиян, хам, можно сказать. Может послать Латифу подальше, а может и тарелку об пол разбить. Не повезло старшей, не повезло. Два сына у нее, и оба разгильдяи. Учиться не хотят, курят, матерятся, грубят. В ее детстве такого не было. Сказать грубое слово старшему? Не встать, когда входят родители? Отказаться от работы? Такое и в голову б не пришло.

У младшей получше, но тоже не гладко. Муж русский, слесарь на заводе. Вроде непьющий, зато с характером. Дерьмовый характер у младшего зятя, сплошные претензии. То суп невкусный, то компот кислый, то пол грязный – ко всему придирается. И жадный до денег: выдает по рублю на хозяйство и еще отчет требует.

И дочку его родня не приняла, по любому поводу свекровь к ней цепляется. А живут вместе, деваться-то некуда. Выходит, Ася самая счастливая?

Только в гости к ее родне муж не ездил. Ася не обижалась: понимала, там он чужой, ему неинтересно, да и зачем тратить его драгоценное время?

Когда она собиралась к своим, муж коротко спрашивал: «Поздно вернешься?» – «Нет, – поправляя перед зеркалом волосы или косынку, отвечала она, – у сестры (папы, мамы, племянников) день рождения».

– Подарок купила?

Ася с улыбкой кивала.

– Ну да, глупый вопрос, – соглашался профессор. – Если ты не возражаешь, я поработаю. И не забудь передать всем привет.

– Передам.

– Асенька, – кричал он ей вслед, – если припозднитесь – лучше останься на ночь! Так всем будет спокойнее!

– Позвоню! – отвечала она, сбегая по ступенькам.

«Кажется, он рад, что остался один», – думала Ася. И правильно, человек должен иметь личное пространство и возможность отдыхать в одиночестве. Тем более человек науки.

Ее родне это не нравилось. Особенно возмущалась старшая сестра, но той только дай повод:

– Не компания мы твоему профессору, да? Что ему среди нас, простых работяг?

Мама цыкала на нее, но сестра долго не успокаивалась.

Ася в дебаты не вступала – характер сестрицы известен, да и не в чем ей перед ними оправдываться.

А вот девчонки, Маруся и, что удивительно, Юлька, ездили к Асиной родне с удовольствием, Асину мать называли бабулей, возились с малышней, лопали вкусности, бесились с детьми, гуляли во дворе, бегали за мороженым. Здесь, в Кузьминках, это детям позволялось. И ночевать в Кузьминках любили – еще бы, все вместе да на полу, на матрасах, вся малышня вповалку.

Лет в одиннадцать Юля от поездок в Кузьминки отказалась, ездили вдвоем с Марусей. И в Уразово Маруся ездила с удовольствием и очень этих поездок ждала.

Асе было хорошо с родными, здесь исчезала ее робость, стеснение, зажатость, пропадало ощущение, что она не на своем месте, что она самозванка и в Мансуровский попала по ошибке, случайно. Здесь она была свободна, в голос смеялась, спорила с сестрами, участвовала в семейных разговорах. А общие воспоминания? Что сильнее объединяет людей? Общее детство, дом, где они выросли. Бабушка с дедушкой, большая родня. Общие праздники, общие песни. Прошлая жизнь, которую Ася никогда не забывала, по которой скучала и которую по-прежнему очень любила.

И еще Ася знала: главное – чистая совесть, потому что однажды поняла, что бывает и наоборот.

История эта случилась с ней несколько лет назад. Глупая история, паршивая. Ничего особенного, а нервов забрала… Вспоминать неохота. В сплошные муки совести вылилась эта история, в сплошное чувство вины. И ни о чем она не жалела так сильно, как о том, что тогда произошло. И сколько ни уговаривала себя, сколько ни увещевала, ничего не помогало. Мучилась долго, несколько лет. И никому никогда об этом не рассказывала, потому что умерла бы от ужаса и стыда.

Соседи знали, что Ася медсестра, и однажды одна из них упросила ее делать уколы. Вроде бы и профессорская жена, а как откажешь? Конечно, не отказала, но твердо сказала, что денег не возьмет.

Соседка жила вместе с сыном, Асиным ровесником, симпатичным, безалаберным и веселым парнем по имени Антон.

Ася сделала соседке укол и направилась к двери. Антон пошел ее провожать. В дверях поболтали о пустяках и распрощались до завтра.

На следующий день все повторилось, только ушла Ася не сразу, Антон уговорил ее выпить кофе.

Девочки были в школе, муж на работе, и она согласилась. Да и что тут такого: посидеть по-соседски, отвлечься от домашних дел, поболтать.

Выпили кофе, послушали музыку, Антон рассказывал ей про горный туризм, и, надо сказать, рассказывал интересно, Ася заслушалась. Взглянув на часы, спохватилась – ничего себе! Скоро придут девочки, а она уши развесила. Поблагодарила и, устыдившись своей легкомысленности, убежала домой. Чуть девчонок не пропустила, вот росомаха!

Назавтра опять пили кофе, смотрели фотографии, и Ася поймала себя на мысли, что уходить ей не хочется. Не хочется возвращаться к кастрюлям и немытому полу.

На следующий день сосед позвонил и сказал, что заболел, видимо бронхит, потому что сильный кашель.

– У тебя нет горчичников? – спросил он.

Горчичники были.

Ася поднялась на четвертый этаж, сделала укол соседке и постучалась в комнату к Антону. У него было темно. «Спит, – подумала Ася и собралась уходить. – Нельзя будить больного, лучше приду попозже». Но он окликнул ее и включил настольную лампу.

Ася ставила горчичники и смотрела на его молодую, гладкую широкую спину, на сильные, крепкие мускулистые руки, красивую, длинную шею. Она пыталась отвести взгляд и сосредоточиться на процедуре, но получалось плохо. А точнее, не получалось. Ей захотелось погладить его по спине, провести ладонью по плечам и шее, взъерошить короткие темные волосы. От этих ужасных мыслей ей стало плохо и страшно. Перепугавшись, она замерла, остановилась.

Антон словно почувствовал, резко развернулся, посмотрел на нее, вскочил и крепко обнял, прижал к себе. Их сердца бились так громко, что, казалось, был слышен их стук.

«Раз, два, три», – закрыв глаза считала Ася.

Что она делает, что делает он?

Он нежно и осторожно, словно боялся спугнуть, целовал ее лицо, и ей казалось, что она больше не дышит. «Я умерла? – подумала Ася и почему-то не испугалась. – Если так умирают, то я согласна».

В те минуты она забыла обо всем, только чувствовала его горячее, крепкое тело, сильные, нежные руки и горьковатые смелые губы. И ничего не было прекраснее, чем эти руки и эти губы и то, как он гладил ее, обнимал, касался ее груди, шеи. Как они оторвались друг от друга? Ведь не было в тот момент его и ее, а было одно неразрывное целое.

– Антон! – неожиданно закричала соседка. – Где тебя носит?

– Мама, – смутился он. – Подождешь?

Он вышел, Ася села на кровать и увидела, что ее кофта расстегнута, юбка вот-вот упадет к ногам. Как это, что с ней случилось? Дрожащими пальцами она пыталась привести в порядок одежду, поправляла волосы. Горело лицо, слезились глаза, дрожали руки. Ася выбежала в коридор.

По счастью, дверь открылась легко, как будто была ее помощницей и не желала быть свидетельницей падения и позора.

Она бежала по улице в домашней кофте и юбке, в тапочках, простоволосая, перепуганная, зареванная. Было холодно, но Ася этого не замечала.

Как теперь жить? Как смотреть в глаза мужу? Как целовать девочек?

Она не помнила, как вернулась домой, скинула насквозь промокшие тапки, встала под душ, согрелась и понемногу пришла в себя.

Как все получилось, как она допустила? Как дошло до всего этого? Она, замужняя женщина, мать двоих детей? Оказывается, ее так просто сломать. И уговаривать не пришлось, она сама согласилась!

В тот день она сказалась больной и, покормив наспех девочек и мужа, ушла в спальню. Но ночью – и это было самое ужасное – она вспоминала его руки и тело, его горячие губы, перебирала все по секундам, каждое движение и каждый жест, и ей казалось, что она снова слышит его дыхание и биение его сердца. Она ненавидела себя.

Странное дело, но она даже не простыла, только в те дни все валилось из рук.

– Что с тобой? – спросил взволнованный муж. – Ты заболела?

– Да, – не поднимая глаз, соврала Ася.

Обеспокоенные девочки ухаживали за ней, приносили чай, заглядывали в глаза, брали за руку. Она отворачивалась, гнала дочек и думала, что недостойна их и недостойна мужа, и завтра ей надо уйти, сбежать из этого дома, потому что больше не будет как прежде.

Однако постепенно все стерлось из памяти. Жизнь помогла, поддержала. Выходит, она, Ася, не такая плохая? Но иногда среди ночи она просыпалась от сильного сердцебиения, вставала, бродила по квартире, пила холодную воду, умывала лицо и просила Всевышнего, чтобы это не повторялось. Не повторялся сон, где она возвращается в тот страшный вечер. Страшный и невообразимо прекрасный, когда Антон обнимал ее и целовал.

* * *

Клара по-прежнему оставалась близким семье человеком. И вот что интересно – именно Юля, а не Маруся стала ее, как говорила Клара, лучшей подружкой. В общем, разделились – Юля любимица Клары, Маруся – Аси, никто не в обиде.

Девчонки Клару любили, она обожала им, «своим девочкам», делать подарки, раздаривать свои «сокровища». Марусе отдала фарфоровые фигурки животных, от которых та млела, старинный, оставшийся с давних времен кружевной пожелтевший зонтик, бархатные перчатки с перламутровыми пуговками, театральную сумочку, расшитую бисером, шляпку со страусиным пером, лорнет с треснутым стеклом, театральный бинокль из слоновой кости. Маруся, по словам сестры, была барахольщицей. Практичную Юльку интересовали украшения – колечко с темно-синим сапфиром, цепочка с рубиновым бантиком, сережки с бриллиантами. А на Маруськино «барахло» она смотрела с презрением:

– И для чего тебе это? – с усмешкой спрашивала она. – Что с этим делать?

– Что ты! – горячилась Маруся, прижимая к груди бисерную сумочку или бинокль. – Это же счастье! Такая прелесть, ты посмотри повнимательней! Я представляю девушку, которая носила эти вещи, – мечтательно вздыхала Маруся, – закрываю глаза и представляю. И думаю, как сложилась ее судьба.

– Старье! – хмыкала Юлька, любуясь колечком или сережками. – Ненужный хлам и старье! Как сложилась? Подумаешь, бином Ньютона! Как и положено – сосватали, выдали замуж, мужа не любила, ходила с вечно красным носом, потому что все время плакала. Родила пятерых, двое умерли. Потом помер муж, усадьба пришла в упадок, старость встретила в бедности, ну и так далее! Сколько про это написано! А может, пришла революция, и твою девушку, ну, того… изнасиловали, а потом убили. Да ладно, что сморщилась! А вдруг ей повезло, и она успела сбежать на последнем корабле? Ну, например, в Стамбул. А там – да ты и сама знаешь, не хнычь! Чтобы не сдохнуть с голоду, пошла на панель! Обычная история, а ты, Маруська, ревешь! Ну какая же ты дура! – И Юля заливалась звонким смехом.

Подразнить младшую – удовольствие.

Был еще случай. Бабушка Галя отдала Юльке серебряный медальон в форме сердечка, простенький, но с секретом, внутрь вставлялась фотография или заветный локон. Юля вставила фотографию мамы и положила кулончик в тумбочку. А однажды он пропал.

– Это Маруська! – кричала Юля. – Конечно, Маруська, а кто же еще?

Маруся не сознавалась.

Юля рванула ящик Марусиной тумбочки и начала выкидывать оттуда вещи – трусики, конфеты, открытую пачку зефира, носовые платки, записную книжку, заколки, ленточки, фотографии, коробочку леденцов, половинку шоколадки, расческу, томик каких-то стихов. Юля перетряхивала вещи, а Маруся с застывшим лицом смотрела на сестру ненавидящим, немигающим взглядом.

На пороге комнаты возникла Ася. Оценив ситуацию, строго сказала:

– Что у вас тут? Юля, я тебя спрашиваю!

– Спроси лучше ее, – кивнув на застывшую сестру, со злостью бросила Юля, – эту воровку!

Скандал был грандиозный, и в нем участвовали все, включая вернувшегося из университета профессора.

Марусю уговаривали сознаться. Маруся не сознавалась. Юлю стыдили за несанкционированный позорный обыск. Юля кричала. К вечеру страсти утихли, девиц развели по комнатам, но Юля продолжала бубнить, что выведет воровку на чистую воду.

Неделю в квартире стоял траур. А кулончика не было, как будто он испарился.

Спустя неделю он нашелся. Вернула его дворничиха Клава, узнав на фотографии покойницу Катю.

– Ваше? – топчась на пороге, спросила она.

Профессор кивнул:

– Спасибо, а где, простите, вы его нашли?

– Да под вашим балконом! Мела там, ну и смотрю – блестит, видать, драгоценный. Обрадовалась! – Клава улыбнулась, продемонстрировав свой щербатый рот. – А как открыла – так и расстроилась. Жена там ваша, покойница, узнала ее. Значит, придется вернуть.

Расстроенной, но честной Клаве сунули три рубля и коробку конфет. Та повеселела.

– Все правильно, – кричала Юля, – ты его и выкинула! Швырнула в окно, когда я начала искать. Ты воровка! Испугалась и зашвырнула! А это не просто вещь – это мамина вещь и с маминой фотографией! Сволочь ты, Машка! Тихоней прикидываешься, а на самом деле настоящая сволочь!

Маруся билась в истерике, приговаривая, что кулон она не брала, и уж тем более не выкидывала.

На этом все и закончилось, Марусю больше не мучили, Юлю убедили, что кулон она потеряла сама или его утащила птица, но истинной правды так и не узнали. Спустя пару недель отношения восстановились, и в семье наступил относительный мир.

Правда вскрылась спустя многие годы. Маруся созналась Асе: украла, потому что хотела мамину фотографию. Юлька маму помнила, а Маруся нет. Почему кулончик достался ей, а не Марусе?

– Ну да, – вздохнула Ася, как всегда, оправдывающая любимицу, – у тебя была своя детская логика. – И вдруг улыбнулась: – А ты держалась! Я бы так не смогла. Ты кремень, Марусенька! Настоящий кремень, а всегда считалось, что ты слабая и бесхарактерная. Как же плохо я тебя знаю, Маруся!

У Маруси с Асей была особенная связь. Маруся любила мачеху больше всех. Фу, какое ужасное слово – «мачеха»! Какая Ася мачеха? Ася сестра, подруга, мама. Наверное, так нельзя? Мать у человека одна. Марусе было стыдно, она испытывала вину перед мамой за то, что любила Асю. Но так сложилось, и, наверное, мама даже была бы этому рада, что в этом плохого?

А вот назвать Асю мамой у Маруси не получалось. Наверняка той было бы приятно, папа, скорее всего, не возражал бы. А нет, не получалось. Да и реакция Юльки непредсказуема – сестра вполне могла устроить по этому поводу скандал.

С Юлькой вообще ничего предсказать было нельзя. После случая с кулоном был еще один.

На Марусино тринадцатилетие папа подарил ей серебряное колечко с зеленым камушком, девичье, как назвала его Клара. А через три дня сломанное, безжалостно раздавленное колечко валялось в углу комнаты.

Маруся рыдала. Юля держалась:

– При чем тут я? Кто-то наступил, а я виновата?

Где была правда? Так и не узнали. Да и следствие не проводили, замяли. Ревность к отцу, вредность, месть за кулон? Кто знает. А может, и вправду наступили? Маруся безалаберная, вещи бросает где попало.

В девятом классе Юлька вовсю крутила романчики. И не с одноклассниками, мелюзгой, как презрительно она их называла, а с парнями постарше, со студентами. Ася нервничала, но прикрывала Юлькины романы изо всех сил – не дай бог, узнает отец! Но кого и когда Юлька боялась?

В конце десятого класса один из романов закончился абортом, о котором не знал не только отец, но и Маруся. На наивный мачехин вопрос: «Может, родишь?» – Юлька презрительно рассмеялась:

– Я что, ненормальная? Нет, извини, ломать себе жизнь я не буду!

И быстро нашла подпольного доктора. Через кого? Юлька молчала как партизан.

Поехали к доктору на такси Юлька и Ася. В квартиру Юлька мачеху не взяла: «Жди тут, на лавочке». Появилась через час, бледная, перепуганная, но, как всегда, дерзкая:

– Чего разнюнилась, все хорошо! – бодрясь, бросила она и, чуть пошатываясь, пошла вперед. Ася засеменила за ней.

Все обошлось, но еще пару дней среди ночи Ася вставала и проверяла ей лоб, нет ли температуры.

Юлька легко поступила в университет на журналистику, о которой всегда мечтала. Никто этому и не удивился. Юля талант, у Юли харизма, Юля умница и красавица. К тому же Юля лидер, у Юли характер, кому, как не ей.

Маруся перешла в девятый класс. Училась она ровно, без падений и взлетов – твердая хорошистка. Это не Юлька – у той то яма, то взлет, зависит от настроения.

Александр Евгеньевич занимался любимой наукой. Сердце спокойно, дома все тихо, а значит, хорошо. Старшая дочка студентка, младшая школьница. Жена ведет дом и делает это прекрасно, в квартире чистота и порядок, обед на плите, холодильник заполнен, в шкафу отглаженные сорочки и брюки, носки свернуты в клубок и разложены по цветам, на душе покой, можно спокойно заниматься любимым делом. А это для профессора Ниточкина было самым главным. «Как мне повезло, – часто думал он, – как мне повезло с Асей! Не мне, а всем нам. Клара права – я счастливчик».

Ася оберегала его от проблем и забот, не посвящала в пикантные ситуации. Какой смысл? Саша начнет нервничать, хвататься за сердце, глотать корвалол, не спать ночами, при этом толку от него мало, а суеты много. Она давно научилась решать все вопросы сама. Не было уже той тихой и наивной провинциальной девочки, исчезла. Она стала отчаянной, смелой и сильной, и с ног ее не собьешь – за своих в огонь и в воду. Семья. Правильно говорила мама: главное – это семья. Ася запомнила.

* * *

В первый же день учебы Юля нашла подругу.

Дело было так. Она перед зеркалом поправляла пышные и непослушные кудри, когда за ее спиной возникла высокая, стройная, длинноногая девица с мальчиковой короткой стрижкой и большими темными глазами.

– Ту хаюхи? – спросила девица.

Удивленная, Юля развернулась к стриженой:

– Что? Это ты мне?

– Все ясно, – рассмеялась девица, – ты не армянка! А очень похожа! Я Карина, – представилась она, – а тебя как зовут?

– Юля, Юлия Ниточкина, первый курс, третья группа.

– И я в третьей, – обрадовалась Карина. – Смешная фамилия – Ниточкина!

– Обычная, – обиделась Юля.

– Зато будет легко с псевдонимом! Журналист Юлия Нитка, звучит?

– До журналиста мне далеко, – вздохнула Юля, – доползу – решим с псевдонимом.

С того дня бойкая Карина называла Юлю «Ниткой». «Привыкай», – смеялась она.

«Нитка так Нитка, – согласилась Юля, – назови хоть горшком».

Так Карина стала ее самой близкой подругой.

– Судьбы разные, а круг один, – говорила Карина. – У тебя папа профессор, и у меня. У тебя дед был ученым, и у меня дед ученый.

Считали, что первой выскочит замуж Юлька. А получилось не так – замуж собралась тихая скромница Маруся, которая до одури влюбилась. Ей-богу, до обмороков.

Леша, Лешечка, Лешка, Алеша. Ясно было сразу – это ее мужчина, а она, Маруся, его женщина. Казалось бы, все хорошо. Но разве бывает хорошо все? Алексей Родионов был коренным ленинградцем, офицером военного флота и ждал направления по месту службы. Мария Ниточкина была москвичкой и студенткой Института иностранных языков. По всему выходило, что им не по пути.

Но Маруся, тихая скромница, молчунья, и мысли о «не по пути» не допускала. Расстаться с любимым Лешкой? Смириться с жизненными обстоятельствами, думать об учебе, о профессии, о столице, о папе и Асе? Вот это было сложно. И если учиться можно заочно, получить профессию не проблема, расставание с Москвой можно пережить, то бросить папу и Асю – почти немыслимо. И Юльку тоже, конечно, но у той своя жизнь, своя компания, и видятся они с Марусей нечасто.

– Дура, – фыркнула Юлька, услышав новость о замужестве младшей сестры. – Ты совсем спятила? Какой Север, какой военный городок, что значит – «ждать мужа»? Ты комнатное растение, простужаешься от обычного сквозняка! Ты мерзлячка, которая спит в теплых носках! Какой тебе Север, Маруська? Нашлась декабристка! Сиди в своей комнате и помалкивай! Тоже мне, героиня! Даже я бы на это не пошла ни за что! Такие жертвы – кому это надо?

– Это не жертва, – тихо и твердо сказала Маруся, – это любовь.

* * *

В раннем детстве Марусю мучили ночные кошмары, в них всегда был огонь – страшный, всепоглощающий, до самого неба.

Что он сжирал с таким треском? Маруся вскрикивала и просыпалась. Ночнушка была мокрой, хоть отжимай. Маруся снимала ее и клала на батарею – не дай бог, Ася заметит – и про сны свои никому не рассказывала.

Со временем огненные кошмары прошли, но в пятнадцать лет стали мучить другие.

Долгое время ей снился странный и страшный человек, почти карлик – косой, кривоногий, изломанный, но с удивительно красивым, каким-то ангельско-бесовским смертельно бледным лицом.

Карлик бегал по темным улицам средневекового города, заглядывал в подворотни и в подъезды, никого не находил и снова бежал, бежал, некрасиво и смешно загребая короткими кривыми ногами.

Впрочем, ей было не смешно, а очень страшно. Кого с таким остервенением ищет этот тревожный уродец? Ее, Марусю? И он ее находил. В ее же квартире, спящую в собственной постели, с раскинутыми по подушке волосами.

Он не делал ей зла, просто стоял и смотрел. В его беспокойных, полубезумных и очень красивых глазах сияли нежность и восторг, а губы, тонкие, ярко-красные, невероятно красивого рисунка, растягивались в блаженной и доброй улыбке. Лицо его разглаживалось, а маленькая, скрюченная, дрожащая, страшная рука тянулась к Марусиным волосам. Тут она просыпалась. Сердце выскакивало из груди, по лицу тек пот, ладони были влажные и холодные.

Рассказать Асе? Или папе? Папа расстроится, и у него заболит сердце. Ася тоже расстроится, но что-нибудь придумает и примет решение, например, обратиться к врачу, который лечит сумасшедших. Марусю запишут в сумасшедшие и закормят лекарствами.

Сказать Юльке? Вот кто точно поднимет Марусю на смех! «Это, сестрица, эротические фантазии! Вполне нормально в твои годы, подростковый возраст! У меня тоже было такое». Нет, Маруся не хочет слышать о Юлькиных эротических фантазиях. И вообще – при чем тут подростковый возраст и эротические фантазии? Это самый настоящий кошмар, а не эротические фантазии! Юльке она не расскажет. Сестрица умеет посмеяться над чужими проблемами. Впрочем, как и над своими.

Но было и то, что пугало Марусю еще сильнее, чем ее ночной кошмар: она ждала встречи с карликом. Боялась и ждала. И еще хотела знать, что будет дальше, если она не проснется. Что будет после того, как он погладит ее по голове, проведет рукой по волосам? Что будет потом?

Может, ей и вправду нужно к врачу, который лечит сумасшедших? Может, она и есть сумасшедшая? Ведь то, о чем она мечтает, ненормально, омерзительно и очень стыдно.

Демоны Маруси и, как следствие, неизбывное чувство вины. Вины перед мамой за любовь к Асе. Перед папой за это же. Перед бабушкой Галей, которую она так и не смогла полюбить. Перед Асей, что так и не назвала ее мамой. Перед самой собой – за сны и тайные мысли. Ведь наши сны из подсознания? Значит, она, Маруся, испорченная. Червивая, как говорила бабушка Галя, с гнильцой. Это для окружающих она нежная, тихая и послушная. А там, внутри… И как с этим жить?

До Лешки еще была история. Вот ее бы Маруся мечтала забыть. На первом курсе она влюбилась в преподавателя. История обычная и банальная, но вот объект Марусиной страсти был, как говорится, персонаж странный. Доценту Р. было слегка за сорок, но он успел настрадаться – несколько лет назад пережил тяжелый инсульт, последствиями которого стали почти не работающая, висящая плетью правая рука и полумертвая, волочащаяся правая нога.

Доцент ходил с тростью. Говорили, что сразу же, через месяц после больницы, жена забрала ребенка и подала на раздел квартиры в центре. Было ли это правдой, Маруся не знала, но знала, что он действительно жил один в коммуналке в Чертанове – районе, имеющем не лучшую репутацию.

Маруся видела, с каким усилием доценту давались любые действия – написать что-то на доске, открыть дверь, подняться или спуститься по лестнице, дойти до метро.

Маруся за ним следила. Однажды увидела, как он упал на эскалаторе. Она вскрикнула, испуганно зажала рот рукой и бросилась на помощь. Доцент был смущен и не смотрел ей в глаза.

На перроне, где они стояли в ожидании поезда, он наконец поднял глаза на спасительницу:

– Вы, кажется, моя студентка? – покраснев, спросил он.

Узнал. Он узнал ее! А значит, теперь станет обращать на нее внимание. Выйдя из метро, она бодро зашагала домой. Душа ее ликовала. Наконец они познакомились! Но ничего не происходило. Он не искал ее взглядом, не вызывал, не называл ее фамилию. Все было по-прежнему.

И, как она ни старалась попасться ему на глаза, как ни мелькала в коридоре у преподавательской, ни караулила его у главного входа, ничего не происходило. Значит, забыл, не обратил внимания, она ему не понравилась.

Но тут подвернулся его величество случай.

Начиналась зимняя сессия, и по каким-то делам Маруся задержалась на кафедре.

В раздевалке, стоя перед зеркалом, поправляя связанную Асей смешную шерстяную шапку – сине-желтую, с полосатыми ушками, она увидела Р. Он был одет – полупальто, серая кепка, клетчатый шарф, трость в руке – и направлялся к выходу. Увидев Марусю в смешной и довольно дурацкой ушастой шапке, он остановился. Их взгляды встретились, и оба смутились.

Первой осмелела робкая Маруся и, отвернувшись от зеркала, улыбнулась:

– Домой, Григорий Семенович?

Доцент посмотрел на часы:

– Да уж, пора!

И, прихрамывая и опираясь на трость, направился к выходу. Маруся, сорвав с головы глупую шапку, бросилась вслед.

Ушел он недалеко, а точнее, никуда не ушел. На асфальте застыла коварная, припорошенная недавно выпавшим снегом наледь, которую он осторожно прощупывал тростью.

Давно стемнело, горели неяркие фонари, в переулке слышались скребущие звуки дворницкой лопаты и сварливый перебрех местных собак.

– Вы к метро? – спросила подоспевшая Маруся и тут же, словно боясь ответа, затараторила: – Я тоже! Только так скользко, что боюсь шмякнуться! Давайте пойдем вместе?

– Вам тоже в метро или вы, так сказать, хотите совершить благородный поступок? Ну да, у вас уже есть опыт, помню, помню…

Маруся перебила его:

– При чем тут благородство? Просто, – она запнулась и посмотрела по сторонам, – на улице такая красота! Абсолютно предновогодняя сказочная погода. Захотелось пройтись, прогуляться, – вздохнула Маруся, – а то все бежим и бежим.

На улице и вправду было сказочно красиво – недавно выпавший снег покрыл голые черные ветки деревьев, аккуратными пушистыми шапками искрился на фонарях и крышах домов, было не по-декабрьски тепло, и Маруся совсем не мерзла без шапки.

– Красиво, – задумчиво согласился доцент. – Раньше я зиму любил, а теперь… Теперь боюсь. Полюбил, знаете ли, твердую почву.

Они медленно пошли к метро. У входа Маруся вдруг выпалила:

– А можно я вас провожу?

От удивления Р. остановился и пристально посмотрел на странную девушку.

– Выбросьте из головы ваши глупости! – резко ответил он и толкнул тяжелую дверь в метро. – И вообще, – его лицо исказилось гримасой боли и злости, – перестаньте меня преследовать!

Слава богу, хватило ума не побежать вслед за ним. Слава богу, остановилась.

Прислонившись к холодной и влажной стене, Маруся плакала.

От стыда горело лицо. Дура, дура, какая же она дура! Что она нашла в нем, в жалком и нищем инвалиде? Да он всю зиму ходит в одном свитере и в одних потертых брюках! Тоже мне, герой-любовник! Конечно, парней на факультете не так много, но влюбиться в немолодого инвалида – это уже за гранью! С ней точно что-то не так. Надо спасать себя, иначе… Ничем хорошим это не кончится. Извращенка, вот она кто! То карлик с фарфоровым лицом, то хромой препод. Неужели вокруг нет нормальных парней? Или она просто жалостливая дурочка? Ведь не зря все детство подкармливала бродячих собак и таскала домой выброшенных котят.

Но Григорий Семенович Р. не собака и не котенок. Ей жаль его, она видит и понимает, как непроста его жизнь. К тому же он пережил страшное предательство.

Но и она не монашка и не сестра милосердия.

Однако это, увы, была не последняя их встреча. Маруся оказалась не только жалостливой, но и настойчивой. Провожания тянулись довольно долго, на Новый год Маруся страдала, представляя, как бедный Р. грустит в одиночестве. Тосковала она и все каникулы, даже отказалась поехать с отцом и Асей в пансионат.

А после каникул Григорий Семенович на занятия не явился. В деканате сообщили, что он заболел. И тут Мария Ниточкина проявила поразительную, несвойственную, как всем казалось, настойчивость, вытребовав в кадрах адрес доцента под предлогом «проведать больного и одинокого человека, к тому же прекрасного и всеми любимого преподавателя». В кадрах и деканате удивились, но не возразили – а ведь студентка права. Григорий Семенович человек одинокий, к тому же инвалид второй группы. Навестить его все равно придется, вот только навещать никому не хотелось, у всех дела и заботы. А эта девица-активистка сама вызвалась – ну и отлично! Пусть едет в это Чертаново к черту на рога – ведь не зря его так назвали!

Из кассы взаимопомощи выделили весьма скромные деньги, на которые Маруся купила килограмм абхазских мандаринов – твердых, зеленых и ароматных, – пачку сырковой массы с изюмом, свежий хлеб, полкило любительской колбасы, триста граммов советского сыра и шесть миндальных пирожных, которые сама нежно любила.

От метро полчаса тащилась на автобусе. И вот типовая девятиэтажка – серая, мрачная, с заваленными барахлом балконами, с темным, дурно пахнущим подъездом и нерабочим лифтом, на седьмой этаж пришлось подниматься пешком.

Дверь в квартиру была самой простой, сто лет назад обитой черным дерматином, из которого торчали куски желтой ваты.

Переведя дух и досчитав до двадцати, чтобы усмирить дыхание, Маруся нажала на полустертый звонок. Раздалась оглушающая истеричная трель, дверь распахнулась, и на пороге показалась немолодая растрепанная тетка в нечистом фартуке и стоптанных тапках. На лестничную клетку вырвались запахи жареного лука, тушеной капусты и, кажется, пива.

– Кого тебе? – хмуро спросила тетка.

Маруся пробормотала имя-отчество Р. и добавила, что она от общественности Института иностранных языков имени Мориса Тореза с целью проведать больного.

– Разувайся, – строго сказала тетка, – пальто вешай здесь!

Маруся послушно сняла пальто и сапоги.

Пол был грязным, затоптанным, сто лет не мытым.

«Фу, как противно, – подумала Маруся, – приду домой и колготы выкину».

– Пожрать принесла? – Тетка кивнула на сумки. – Молодец! Я, конечно, подкармливаю, человек-то один, да к тому же инвалид. Но он у нас гордый, что ты! Не берет ничего! Говорит, Настя, если вам не сложно, купите мне молока и хлеба, мне достаточно. Достаточно, ага! – осклабилась тетка. – Совсем тощий стал, прям Кощей! А я что, нанялась? Свои сумки пру, так еще и его? Жене его позвонила, – оглянувшись, зашептала соседка, – ну, сука! Меня, говорит, это не интересует! Видала? Вот они, бабы!

Выслушав, Маруся стала пробираться к двери.

– Иди, иди! – милостиво разрешила соседка. – Обрадуется он. Хоть на работе о нем вспомнили.

Маруся постучалась, но ей не ответили. Соседка, наблюдавшая за происходящим, решительно распахнула дверь.

Григорий Семенович спал. Спал как беззащитный ребенок, приоткрыв рот и раскинув руки. В маленькой комнате было невообразимо душно.

Маруся вошла, огляделась, присела на краешек стула. И так, оказывается, живут умные, образованные, интеллигентные и прекрасные люди. Смотреть на все это невыносимо.

Странное дело, но Р. не сопротивлялся ее хлопотам. Было видно, что он устал от одиночества, от опеки добродушной, но навязчивой пьющей соседки, от болезни, от своей беспомощности. И еще он был очень голоден.

С какой жадностью он пил крепкий, свежий, заваренный Марусей чай, с каким пылом накинулся на сыр и сырковую массу! Как проглатывал куски колбасы, хватал и ломал хлеб, и снова просил чаю.

Маруся подрезала сыр и колбасу, подливала чай, стараясь скрыть чувства и спрятать взгляд. И еще она очень старалась не плакать.

Наконец он наелся и рухнул на спину, на свалявшуюся кривую подушку со старой, ветхой, грязной наволочкой.

– Давайте я поменяю белье, – пряча глаза, сказала Маруся.

– Бросьте! Смысл? Пойти в душ сил нет, да и самого душа нет. Вернее, есть, но не работает. Поправлюсь и доползу до бани, здесь недалеко. Спасибо вам, Мария. Большое спасибо. Но мне так неловко! – Он отвернулся к стене. – Беспомощность – страшное дело, – не оборачиваясь, глухо сказал он. – Знаете, – он помолчал, раздумывая, стоит ли продолжать, и все же продолжил: – Ничего нет хуже беспомощности. Валяешься, простите, как кусок дерьма… И думаешь об одном – зачем? Зачем все это? Вся эта имитация жизни.

Он замолчал. Молчала и растерянная Маруся.

– Сына видеть мне не дают. У него, видите ли, новый папа! Зачем травмировать ребенка? Комната эта… Ну вы и сами все видите, крысиная нора. И по соседству крысы. Работа – да, это как-то поддерживает. В выходные совсем тоска. Магазин, книги, все. У меня даже нет телевизора. Да и зачем мне телевизор… Знаете, Мария, – он даже как будто оживился, – раньше я жил почти в центре, рядом с Фрунзенской набережной. До работы пешком – счастье. Шел себе по хорошо освещенной улице, глазел на знакомые с детства дома, разглядывал прохожих. Все было интересно, потому что это была жизнь. А сейчас одна мысль – добраться бы до дома, доползти до своей норы. Метро, автобус, час пик. Думаешь об одном – не упасть. Народ у нас, знаете ли… Подумают – пьяный и пройдут мимо. Нет, есть и хорошие люди. Есть, безусловно. Но попадется ли этот хороший и сердобольный человек именно мне? А то так и замерзнешь в осенней луже… Ввалишься к себе, в этот крысятник, рухнешь на кровать и улыбнешься – вот оно, счастье! Добрался! Вот так, Мария, вот так. – Он приподнялся на локте и посмотрел на Марусю: – Идите домой, прошу вас! Идите! Это перебор для вашей нежной души. И повторю – забудьте! Прекратите жалеть инвалида! Влюбитесь наконец и выбросьте меня из головы! Вы замечательная, прекрасная девушка! Но, Мария, все это… – он пощелкал пальцами, – как-то не стыкуется. Ей-богу, не стыкуется. Вы и я. Ну не смешно?

– А ваши родители? – спросила она. – Братья, сестры, родня? Неужели никого нет?

– Родители умерли, братьев и сестер нет, есть какая-то тетка в Вышнем Волочке, у нее дочь. Вроде есть двоюродный брат где-то в Туле. И что? Вы думаете, я могу позволить себе свалиться им на голову? Ничего себе подарочек, а? Да я их толком и не знаю, не переписываюсь, не перезваниваюсь. Да и при чем тут они! Все, идите! Умоляю вас, идите домой!

Маруся вышла на улицу и разревелась. Ревела так громко, так сильно, что редкие прохожие испуганно оглядывались. Но никто не подошел и не спросил, что с ней, не предложил помощь. Все правильно он говорил – никто не протянет руку. У всех своя жизнь, у всех куча проблем.

Сев в подошедший автобус, Маруся прижалась лбом к холодному мокрому стеклу. Неужели нет выхода? Неужели все так и будет? Господи, какое несчастье, какая беда. Но нет, так нельзя. Наверняка есть выход, наверняка она что-то придумает! На дворе двадцатый век, люди пережили войну и разруху и ничего, выбрались! В конце концов, есть специальные учреждения для таких, как он, дома инвалидов или больницы, надо узнать, спросить у знакомых! В конце концов, можно найти его родных, а вдруг они хорошие люди? Есть деканат и общественность, есть сердобольные женщины. Они что-то придумают. А если нет?

Если нет, она, Маруся Ниточкина, выйдет за него замуж и заберет его в Мансуровский. Вот так. Решено. И ей наплевать, что подумает Ася и скажет папа. И совсем наплевать на то, что устроит сестрица.

В Чертаново Маруся поехала через день. В большой хозяйственной сумке стояла банка сваренного Асей бульона, десяток котлет, банка малинового варенья, банка меда, но самое главное – Асины пироги: небольшой с мясом и побольше с курагой, Марусин любимый.

На папин вопрос, для кого – Ася вопросов не задавала, – Маруся, покраснев, преспокойненько соврала, что это для заболевшей подруги. Покраснела и Ася, хотя Маруся ей ничего не сказала. Догадалась? Да нет, вряд ли, откуда?

На самом дне сумки лежало украденное из шкафа постельное белье – кто же поверит, что у заболевшей подруги нет смены белья?

Дверь открыл прыщавый подросток лет тринадцати – Маруся поняла, что это сын той самой соседки.

– К Гришке, что ли? – хмыкнул он, проведя рукой по немытым жирным волосам. – Полюбовница?

– Не твое дело! – неожиданно для себя решительно ответила Маруся и прошла мимо.

Р. читал. Увидев Марусю, скривился в болезненной гримасе:

– Ну я же просил! Зачем вы?

Однако Маруся продолжала действовать уверенно – и откуда взялась такая прыть? Сама удивлялась.

Она деловито вытащила из сумки банки и свертки и опустилась на стул.

– Вот. Здесь столько вкусного! Уверена, вам понравится! Моя мачеха печет потрясающие пироги. Еще здесь бульон и котлеты. Но я предлагаю начать с пирогов! Я на кухню, поставлю чайник! – И, не дожидаясь ответа, подхватив чайник, Маруся вышла из комнаты.

Да уж, несвойственной ей решительности в тот день было не занимать. Доцент безнадежно махнул рукой – дескать, делайте что хотите!

На кухне торчал противный подросток. Увидев Марусю, заржал и показал неприличный жест.

– Дебил, – коротко бросила она. Странно, но ей, трусихе, совсем не было страшно. Кажется, Юлькина школа наконец стала давать если не плоды, то точно ростки.

После чая с пирогами Маруся, осмелев, спросила:

– Можно я перестелю постель?

– Прекратите! – крикнул он и, успокоившись, добавил: – Спасибо, конечно, но… Я прошу вас уйти! И обижайтесь сколько угодно! Заканчивайте с вашей благотворительностью! Неужели вам непонятно, что ваша жалость меня унижает? Оставьте меня, наконец, в покое! – Он отвернулся к стене и заплакал.

Она подошла к кровати – всего-то три шага, – села на край и осторожно, почти не касаясь, провела рукой по его волосам. Он дернулся, развернулся, схватил ее руку и прижал к мокрому от слез лицу.

Ничего у них не получилось. Ничего. Ничего, кроме неловкой детской возни, пыхтения, смущения. Ничего, кроме его оглушительного провала и последующих еле сдерживаемых рыданий. И еще настойчивых просьб – нет, требований – уйти. Уйти навсегда, оставить его в покое, забыть о нем.

Маруся поняла – сейчас надо уйти. Она встала с кровати, дрожащими руками натянула юбку и кофту, долго мучилась с молнией на сапогах. Григорий лежал, отвернувшись к стене, и молчал.

Выскочив на улицу, она почувствовала, как холодный колючий ветер перехватил горло. Задохнулась, закашлялась, и вдруг ее вырвало.

Автобуса не было долго, а может, ей показалось, но промерзла она до костей, до последних жилочек, так промерзла, что в автобусе ее начало колотить, как при высокой температуре, и опять подкатила тошнота, да так резко и неожиданно, что она едва успела выскочить на улицу. Потом шла пешком до метро. Мела метель, и усилился ветер, и окончательно заледенели и онемели руки и ноги, закоченела спина. Ей казалось, что она не дойдет до метро, упадет и замерзнет, и ее занесет снегом, и очень хорошо, это будет лучший исход, потому что ничего ужаснее, чем этот день, в ее жизни не было. Ужаснее и страшнее. Как скоро она, ледяная, почти мертвая, добралась до дома, Маруся не помнила. Перепуганная Ася вопросов не задавала, молча раздела ее, налила горячую ванну, растерла до боли, влила полстакана коньяка. Маруся отпихивала стакан, верещала, но выпила, а потом выпила чаю, и он показался ей волшебно вкусным, необыкновенным, и, причмокивая от удовольствия, она, уже опьяневшая, бормотала какую-то ерунду, хватала и целовала Асины руки и приговаривала, как она счастлива. Ася, укрыв ее двумя одеялами, долго смотрела на нее, уже спящую, порозовевшую, с блаженной улыбкой, и думала, что простуды не избежать, но дай бог, чтобы простуда, а не воспаление легких.

Той же ночью температура подскочила под сорок и начался страшный, надрывный, сухой, лающий кашель. Наутро вызвали врача.

Почти три недели Маруся провалялась с тяжелым бронхитом, а когда вернулась в институт, узнала, что доцент Романов Григорий Семенович уволился и уехал в неизвестном направлении.

Сначала она поплакала, а потом почувствовала даже какую-то радость. В конце концов, кто он ей, этот хороший и очень несчастный человек? И если честно – хорошо, что он уехал, иначе бы Маруся не успокоилась. А так она свободна. И постарается его поскорее забыть.

Юлька права, это из серии выхаживания колченогих собак и блохастых дворовых кошек, а никакая не любовь, она все придумала. Вечно ей надо кого-то опекать.

Между тем жизнь продолжалась и готовила много сюрпризов, все самое главное было еще впереди.

Вскоре она встретила Лешу.

Как он был прекрасен, ее возлюбленный! Как хорош и красив! Как строен и мускулист, какие прекрасные у него руки! А волосы – нежные, волнистые, светло-русые. И спокойные серые глаза. В такие посмотришь, и в сердце поселяются покой и радость. Но главное – уверенность. Уверенность, что тебя защитят и не оставят.

Спустя три недели она пригласила его домой. Папа, взяв с собой Асю, уехал на конференцию в Ленинград. На целых три дня! Целых три дня они были одни.

Маруся готовила ужин и накрывала стол – по-праздничному, со скатертью и парадной посудой. В первый же вечер Леша остался в Мансуровском.

Весь следующий день они провели в постели, и это было так здорово, так нежно и так интересно, что Маруся стыдилась своего пыла и своих желаний. Удивительным образом все совпало, удивительным. Они подходили друг другу, как отлитые по чертежам формы, как выточенные втулки, как ювелирные замки.

После он засыпал, а Маруся изучала его прекрасное лицо, сильную шею, плечи, руки, родинку на внутренней стороне ладони.

Ей нравилось в нем все, что называется, от и до. Он был прекрасен во всех проявлениях. И как ей нравилось заниматься с ним любовью! Совсем не страшно и уж тем более не противно, как говорили некоторые. Это было волшебно. Спал он чутко, нервно, реагируя на любые звуки. Иногда, как ребенок, всхлипывал во сне, и Маруся обнимала его и шептала: «Тихо, тихо, все хорошо. Это мусорная машина, она всегда гремит в четыре утра. А это коты, Лешик, просто коты, подрались, наверное». Он вздрагивал, морщился, но, прижавшись к ней, успокаивался, лицо его разглаживалось и снова становилось наивным и детским.

Однажды он сказал ей:

– Я тебя никуда не отпущу. Никуда и никогда.

Почему-то она рассмеялась. Наверное, от счастья и от смущения.

Да и ей самой все было понятно, он – ее будущий муж, ее единственный, ее возлюбленный. Отец ее детей. И они с ним навсегда. Что б ни случилось.

Спустя месяц они расписались.

Родители жениха служили в Магадане, приехать не смогли, и Александр Евгеньевич страшно переживал по этому поводу: «Как же так, – приговаривал он, – такое событие, а они игнорируют!»

Приехать не приехали, а поздравительную телеграмму прислали: «Дорогие дети, Машенька и Алеша! С началом новой, взрослой, жизни. Пусть всегда рядом с вами будут любовь и взаимопонимание, сила духа и умение прощать.

Обнимаем, родители».

Что ж, вполне мило, и Александр Евгеньевич немного успокоился.

Может, и вправду не смогли, все в жизни бывает. Люди они небогатые, гостиница им не по карману, а смущать новых родственников постеснялись. К тому же в семье еще двое детей, сестра и малолетний брат.

Юля наблюдала за свадебным действом с ироничной улыбкой. Выйдя на балкон, позвала с собой Марусю. Та пошла неохотно, отлично понимая, о чем пойдет речь.

– Довольна? – усмехнулась старшая. – Окольцевалась?

– Мы любим друг друга, – сухо сказала Маруся, – и не хотим расставаться.

– Причина, – кивнула сестра, – это причина! И что, теперь вслед за мужем? На рубежи, так сказать, родины? На край земли, где бродят белые медведи?

– Белых медведей там нет, учи географию. И вообще, Юль! Может, не надо?

– Не надо, – с деланой готовностью согласилась сестра. – Ты права – уже не надо. Поздно. Раз нет мозгов – что уж теперь. Нет, против него я ничего не имею! Лешка вполне. Он-то да, а вот ты, Маша, дура. Езжай, милая, езжай! Бросай институт, покупай валенки и тулуп – и вперед! Обустроишься, обзаведешься новыми друзьями, офицерскими женами. Будешь на общей кухне капусту квасить. А что? Витамины. Там же с витаминами плохо? Институт побоку, понятное дело. Зачем тебе там, в гарнизоне, высшее образование? Английский, французский – зачем? С медведями разговаривать?

– Да нет там медведей! – закричала Маруся – И институт я окончу! А ты… Да что ты понимаешь в любви? Вечно над всеми подтруниваешь, над всеми насмехаешься и вечно всех осуждаешь! Вот влюбишься – тогда посмотрим!

– За меня не волнуйся, – усмехнулась Юля. – Так, как ты, точно не влюблюсь! Чтобы разум потерять? Нет, не мой случай.

Спустя час старшая ушла, и младшая успокоилась. И все-таки вечером разразился скандал.

С несвойственной ему резкостью и на повышенных тонах Александр Евгеньевич требовал от Маруси окончить институт, а уж потом воссоединяться с законным мужем.

– Для нас и так это большая беда, – повторял он. – Беда, что ты уезжаешь.

Ася бегала вокруг мужа, подавая ему то воду, то сердечные капли. Маруся отстаивала свои права, и в ее сторону летели искры, исходящие от Аси. Молодой муж молчал. В конце концов профессору стало плохо, от «Скорой» он отказался, но согласился уйти к себе.

Ася с укоризной смотрела на падчерицу, и Маруся пошла в отцовский кабинет.

Сердце сжалось от жалости. Как он постарел! Поседел, полысел, располнел. Под глазами набухли мешки, лицо в морщинах. «Папочка, бедный мой папочка! Сколько тебе досталось! А тут еще я…» Маруся села на край кровати и взяла его за руку. Разрыдались оба. Потом обнялись и принялись успокаивать друг друга. И Маруся дала слово, что не уедет. Доучится третий и четвертый курсы, а дальше будет видно. На пятом перевестись на заочный – плевое дело.

Отец без конца говорил ей спасибо, целовал ей руки и снова благодарил.

Укрыв его и поцеловав в лоб, Маруся осторожно вышла из комнаты. У двери оглянулась – он спал.

Ася сидела на кухне. Ждала.

– Не волнуйся, – сказала Маруся и обняла мачеху. – Мы обо всем договорились.

Через пять дней, когда все успокоились, Маруся улетела вместе с мужем по месту предписания. На буфете лежала записка: «Еду с мужем по месту приписки, как и положено жене. Когда устроимся, напишу все подробно. Все будет хорошо, не беспокойтесь!

Ваша счастливая Маруся Родионова».

В квартире повисла траурная тишина. Александр Евгеньевич лежал в кабинете. Ася сидела на кухне, заниматься домашними делами не было ни сил, ни желания. Ей казалось, что жизнь закончилась, оборвалась. А что дальше – неведомо. Ясно одно – прежней жизни, счастливой и радостной, больше не будет.

Сказать, что все были ошарашены, – не сказать ничего.

Как автомат, Ася молча занималась привычными и обязательными делами: варила суп, вытирала пыль, застилала постель. Только потом обнаруживалось, что суп пересолен и есть его невозможно, пыль она вытерла тряпкой для пола, и мебель теперь в разводах, пакет с мусором аккуратно убрала в шкаф, а сваренный компот тут же вылила в туалет. На время Ася, как заколдованная, упершись взглядом в стену, застывала. Юлька то бушевала, понося сестру всяческими словами, не стесняясь в выражениях, то тоже впадала в ступор и замолкала.

Но хуже всего было профессору – Александр Евгеньевич не выходил из своей комнаты.

Обстановку разрядила добрый ангел Клара.

Нарядная и красивая, в модной голубой водолазке и ярких бирюзовых серьгах, благоухающая французскими духами, она вошла в квартиру с широкой и радостной улыбкой.

– По какому поводу в доме траур? Кто-то болен или, не дай бог, умер?

Все обреченно молчали.

Ася безнадежно махнула рукой и предложила:

– Чай будешь, Кларочка?

– Чай? – удивилась Клара. – Ну вот еще! Какой чай? Лично я собралась праздновать! – И Клара достала из сумки бутылку вина.

– Издеваешься? – осуждающе покачал головой профессор. – Беду вроде не празднуют! Или у тебя есть другой повод?

Клара подошла к балкону, распахнула его и села за стол, закурила и посмотрела на Александра Евгеньевича.

– Беду, говоришь? У тебя, Саша, беда? А я думала, у нас с вами праздник! Машка наша влюбилась! И при этом взаимно! Налюбоваться друг на друга не могут – прямо искры от них в разные стороны! Замуж за любимого – это беда?

Профессор хотел возразить, но Клара решительно выставила ладонь:

– Помолчи, Саша!

Измученная Ася присела на краешек стула.

Юлька сидела на диване, закинув ногу на ногу, и рассматривала свои ярко накрашенные ногти. Весь ее вид говорил: «Ну-ну, интересно! Жду продолжения спектакля!»

А Клара и не думала останавливаться:

– Беда у них, надо же! Дочь счастлива, а у них, видите ли, беда! Знаешь, Саша, почему ты так считаешь?

Профессор, уронив голову в руки, молчал.

– А потому что Маруся тебя не послушалась! Вернее – ослушалась! Приняла решение без тебя, без твоего согласия! Да, не очень комильфо, согласна! Молодая дурочка, потерявшая голову, – впервые, заметь, потерявшая! Тихая, скромная и послушная Маруся, папина дочка. И тут нате вам, выкинула фортель! И все, полный траур! Семья в страданиях!

Испуганная Ася бросила взгляд на мужа. Тот поморщился:

– Господи, Клара! Ну что ты такое несешь!

– Правду, – припечатала Клара, стукнув ладонью по столешнице, – только правду и ничего более! Вот что вас поразило: ее побег. А ведь Маруся знала, что одобрение ей не светит. Поэтому и сбежала. И не с любовником – заметьте! С законным мужем. И правильно сделала. Зачем ей, счастливой, скандалы и слезы? Она постаралась их избежать.

– Ну да, все правильно, – подала голос Юля. – «Такая-сякая, сбежала из дворца. Такая-сякая расстроила отца!» – со смехом пропела она и, резко встав с дивана, посмотрела на Клару: – Знаешь, Клар, я сама не из тихонь. Но чтобы так? С самыми близкими? И ни слова! Ладно мне, я бы ей врезала, это понятно! А Асе? Они ближе, чем подруги. Ближе, чем сестры! Ближе, чем матери с дочерями! И ей ни слова! Нет, извини, это свинство, Кларуся! Свинство и предательство. В нашем доме, знаешь ли… С родными так не поступают.

– Ой, Юль, – вздохнула Клара, – вы Марусю недооцениваете… Плохо вы ее знаете. Штучка наша Маруся. Как говорят, в тихом омуте… Это со мной и с тобой все понятное. А такие, как Машка…

Повисло молчание, и Ася тихо проскочила на кухню. Было слышно, как льется вода, чиркает спичка, зажигающая конфорку, как достает она из шкафчика чашки, как звякают ложечки.

Чай. Лучшее, что сейчас может быть, – это семейный чай за круглым столом. Чай с тортом, с конфетами. Пожалуй, это может примирить с жизнью и помирить всех присутствующих.

Ася оставалась верна себе – меньше слов, больше дела.

«Какая же умница эта женщина, сколько в ней такта», – мелькнуло у Клары.

– Торт так торт, – согласилась Юлька. – Я и от винца не откажусь. – И, одернув короткую юбку, устремилась на кухню.

Профессор продолжал сидеть в той же позе страдальца, лицо в ладонях, сгорбленная спина, на лице невыразимая мука.

– Идем, Саша, – позвала Клара, – идем. Честное слово, хватит! Все же здоровы, господи! Все живы! Ну что ты развел? Просто неловко!

Из кухни выглянула Ася:

– Шуронька, милый, пойдем! Такой торт, Шура! Пьяная вишня. И пахнет ромом, – улыбнулась она.

Александр Евгеньевич тяжело вздохнул:

– Торт! Смешно, честное слово! – Но, кряхтя, поднялся и медленно, как старик, шаркая тапочками, пошел за Кларой.

А потом все пили чай, а выпив, принялись за вино, но бутылка полусладкого белого кончилась моментально, и Ася принесла початый коньяк, и никто не отказался под тонко порезанный лимон, присыпанный смесью сахара и молотого кофе – конечно, рецепт Клары! У нее все красиво, необычно и с непременным вывертом.

К концу вечера все согласились, что никакой беды нет, какая чушь! А есть глупая и влюбленная девочка, счастливая до невозможности, наивная и прекрасная, их драгоценная и обожаемая Маруська. Только бы не разочаровалась, только бы была счастлива! А там все наладится, жизнь, как всегда, все расставит по местам.

– Да не психуйте вы! – повторяла Юля. – Вернется наша беглянка! Месяца через два или три, вот увидите! А то я не знакома с нашей Маруськой!

Ася укладывала в кровать пьяненького и расчувствовавшегося мужа, а он держал ее за руку и не хотел отпускать. Но через пару минут профессор уже храпел и причмокивал, и Ася с облегчением вышла из комнаты.

Клара и Юлька курили на балконе. На улице была черная, почти южная, темнота, и только вспыхивали красные огоньки сигарет.

Клара ночевать не осталась: «В моем возрасте, девочки, ночуют дома». Вызвали такси, и Юля пошла ее провожать.

Убрав остатки торта и перемыв посуду, Ася протерла стол и устало опустилась на табуретку. «Моя семья, – подумала она, – Шура, Юлька, Маруська. Кларочка. Моя настоящая семья». От своей, родной, кровной, она давно отвыкла, но, конечно же, не забывала – звонки и подарки к праздникам, редкие визиты, денежная помощь. Но как та, прежняя, жизнь от нее далеко! Как будто и не было. Как будто всегда она жила здесь, в Мансуровском, в этой старой большой квартире на третьем этаже, с высокими потолками, полукруглыми стенами, с поскрипывающим паркетом, тяжелыми дверьми, с узкими удлиненными окнами с бронзовыми ручками и защелками, с маленьким овальным балконом, где она разводила оранжевые настурции и розовые маргаритки. И этот двор, где растут огромный ясень и две большущие липы, от запаха которых кружится голова. И старый, пахнущий сыростью подъезд с откусанными краями ступенек и старыми деревянными, отполированными до блеска, перилами. И медная табличка, оставшаяся с дореволюционных времен от деда ее любимого Шуроньки, известного ученого-биолога академика Ниточкина. Странно, что табличка сохранилась – редкий случай.

Это ее родина, Остоженка и Мансуровский, старый четырехэтажный дом в глубине настоящего московского двора. Разве она могла представить, что окажется здесь и будет хозяйкой этого дома, женой и матерью. Да, она мать этим девочкам. И пусть они ни разу ее так не назвали, пусть! Ася знает, что она – мать.

Но как же жаль, что у них с Шурой не случилось общего ребенка! Какая это несправедливость. Ну уж как есть. Теперь даже мечтать об этом поздно – Шуре скоро шестьдесят, а Асе сорок пять.

Не включая света, она сидела на кухне. Тихо, так тихо, что слышно ход стрелок на настенных часах. Тихо и спокойно, но мысли о младшей, любимой, не отпускали.

Звонила Маруся нечасто, раз в две-три недели, – со связью там плохо. Зато письма писала исправно. Эти письма были похожи друг на друга, как близнецы, – короткий отчет о самочувствии, пара строк о погоде. О том, как они с Алешей ждут переезда в отдельную квартиру, о том, как ходили в кино, о службе мужа. И об экзаменах – Маруся перевелась на заочный.

Сквозь строки Ася чувствовала, что Марусина жизнь не так проста, как ей хочется представить это родным. С продуктами там неважно, особенно со свежими фруктами и овощами, климат тяжелый, жизнь в семейном общежитии не сахар, а уж тем более для избалованной удобствами Маруси. Да и с подругами тоже не очень. Нет, офицерские жены прекрасные, мужественные и верные женщины, но разве это Марусин круг?

Правда, любовь все оправдывает, Ася это знает. Но ее Шура здесь, рядом, и каждый день они вместе. А Маруся одна по полгода. Наверняка ей сложно, но молодец, держится и не жалуется. Пока держится. Но чем дело кончится, никто не знает…

Разве Ася, могла предположить, что так сложится жизнь ее любимицы?

Через полгода после Марусиного отъезда, а точнее побега, тяжело заболела Клара.

– Ничего утешительного, – сказала она, – но я не собираюсь лить слезы! Будь как будет.

А было плохо. После больницы, операции и облучения Юлька по собственной воле переехала к Кларе. Кто бы мог подумать – Юлька, эгоистка и любительница свободы, увлеченная только своей жизнью, превратилась в самую терпеливую сиделку. Она ухаживала за бедной Кларой лучше, чем это делали бы многие дочери.

Клара почти не вставала, но иронии своей не теряла и от Юлькиных забот как могла отказывалась.

Профессор страдал. «Как же так, – недоумевая, повторял он, – Клара! Она – сама жизнь! А сколько в ней оптимизма! Сколько раз она поддерживала меня, приводила в чувство! Сколько раз вытаскивала из бездны отчаяния! Клара, красивая, яркая, живая! Нет, невозможно». И он принимался плакать.

Все понимали, что Кларе осталось немного. Единственное, о чем она просила, – чтобы без мук. «Только чтобы было обеспечено человеческое доживание», – повторяла она.

А с обезболивающими как раз было плохо.

Конечно, подключили университет, организовали звонки и письма в Минздрав, но все это забирало время, а боли нарастали.

Тогда за дело взялась Юля. В соседней группе учился Ваня Защипин, и всем было известно, что Ванин двоюродный брат работает там – глаза поднимались кверху, к потолку, но само слово не произносилось.

Ванька был малозаметный, курносый и тихий середнячок, вряд ли когда-нибудь Юля обратила бы на него внимание. Но тут пришлось.

– Помощь? – растерянно переспросил он. – Какая помощь?

Юля терпеливо повторила:

– Очень болен дорогой и близкий человек. Врубился?

Покрасневший Ваня послушно кивнул.

– Так вот, – продолжила Юля, – мне нужна твоя помощь. Нужно достать лекарство, понимаешь? Импортное обезболивающее. Ну, дошло?

– А при чем тут я? Ты что-то напутала, Юль. У меня никого нет в аптеке.

– Да при чем тут аптека! – с досадой воскликнула она. – Его невозможно достать в простой аптеке. Врубился теперь?

Ваня послушно кивнул и, кашлянув, осторожно уточнил:

– И все-таки, Юль. При чем тут я?

– Тут при чем твой родственник! – еле сдерживаясь, объяснила Юля. – Твой важный родственник! Кажется, брат? Мне сказали, он оттуда, – и Юля подняла глаза к потолку. – Наврали? – Голос звучал угрожающе, она не думала от него отстать.

И тут до бедного Вани дошло:

– А, брат! Ну да, брат! Работает, да. И что из этого следует?

– Ну ты и тупица, Защипин! – не выдержала Юля. – У них там своя аптека! Ну, понял? Короче, сможешь помочь?

– Попробую, – нехотя промямлил Ваня, – но обещать не могу.

– Попробуй! – Юля посмотрела ему в глаза. – Очень сильно попробуй! В смысле, постарайся, Вань! Это очень важно, понимаешь? Так важно, что… – Махнув рукой, Юля отвернулась. Еще не хватало, чтобы этот рыжий тупица увидел ее слезы.

Если по правде, то она почти не рассчитывала на Ванькину помощь, все знали, тот страшный тормоз. Но странный Ванька помог и с тех пор в ее присутствии краснел и кидал на нее пылкие и многозначительные взгляды. Влюбился? Ничего удивительного, в нее влюблены были многие.

Через несколько дней Ванька подошел к ней и смущенно протянул бумажку с телефоном.

– Звони, – сказал он, – брат обещал помочь. Я сказал, что для очень хорошей девушки, – смешавшись, выпалил он, подтвердив тем самым ее догадку: втрескался.

Юля нервничала перед встречей с важным Ванькиным братцем и была уверена, что увидит перед собой наглого и напыщенного гуся, равнодушного к чужим проблемам, как все чиновники.

Но в большом кабинете, обшитом деревянными панелями, за огромным столом, на котором лежали кучи папок и бумаг, сидел представительный, похожий на американского сенатора голубоглазый и седовласый мужчина сорока с небольшим лет.

Юля тряслась как осиновый лист. В первый раз в жизни она была в таком месте.

И куда делись ее уверенность и острый язык?

Взяв себя в руки, она изложила проблему.

Важняк, как она его окрестила, хмурился, но ничего не отвечал.

Когда она замолчала, он взял телефонную трубку.

После короткого разговора, который Юлька почти не запомнила – вдобавок от стресса сильно разболелась голова, – он приятным баритоном и все с таким же строгим лицом объяснил, что нужные препараты она сможет взять в ведомственной аптеке.

– И впредь – вы меня поняли? – видя ее растерянность, уточнил он, – и впредь, Юлия Александровна, с этим у вас не будет проблем.

– Поняла, – прошелестела Юля, но кроме сбившегося и невнятного бормотания, кроме еле слышных «спасибо» и «мы вам обязаны» (он, услышав это, усмехнулся), ничего не получилось.

Слуга народа – так с иронией и даже сарказмом называла она его до сегодняшней встречи, – попросил ее оставить телефон – на всякий случай.

– Оставить секретарю? – уточнила окончательно растерянная Юлька.

«Слуга» улыбнулся:

– Зачем же? Впрочем, как вам будет удобно.

Ее снова бросило в краску, и она залепетала что-то оправдательное и точно дурацкое и боком, ссутулившись, вышла из кабинета.

Отдышавшись и выкурив три сигареты подряд сидя на холодной и мокрой от прошедшего дождя скамейке, Юля пришла в себя.

«Геннадий Петрович, – повторила она, – меня зовут Геннадий Петрович». Дурацкое имя – Геннадий. Крокодил Гена. Впрочем, на крокодила он был совсем непохож.

Придя в себя и все еще не веря в успех, Юля бросилась в аптеку, которая оказалась совсем рядом, практически в соседнем доме. И лекарство было! Выдавая лекарство, фармацевт исподтишка, осторожно разглядывала встревоженную, взъерошенную и красивую молодую женщину. «Наверняка болеет кто-то из родственников, – подумала она. – В любом случае – бедная женщина».

В тот день Юля еще не знала, что встреча с седовласым важняком окажется судьбоносной и определит ее жизнь на очень долгое время.

Геннадий Петрович Кружняк позвонил через несколько дней.

– Кто? – переспросила Юля. – Простите, не поняла. – На минуту она замешкалась. Нет, она поняла, кто такой товарищ Кружняк, попробуй забыть! Да и его голос, приятный баритон, забыть было сложно. И все-таки растерялась. Нервно кашлянув, поздоровалась. Голос дрожал.

Усмехнувшись, звонивший успокоил ее:

– Юлия Александровна, да вы не волнуйтесь! Я просто хотел поинтересоваться, все ли у вас в порядке. Подошло ли лекарство, подумали ли вы про больницу, помните, я вам говорил? Не помните? Ну бывает. Может, еще что-то нужно? Готов помочь. А про больницу подумайте! Лучшее оснащение, последние препараты. И замечательный, внимательный персонал!

«Господи, дай мне сил, – подумала Юля. – Откуда такая забота? А, ну да! Слуга народа! И как я забыла? И про больницу забыла… Или он врет, что предлагал? Разве я могла бы забыть про такое? Не было разговора про больницу, не было! Это бы я точно не пропустила!»

Выдохнув, она собралась с силами. Растерянность и смущение отступили, и теперь это была обычная Юлька – дерзкая, смелая, отчаянная, ничего не боящаяся.

– Ух ты, – усмехнулась она, – какая забота! Это вы ко всем так, Геннадий Петрович? В смысле, обо всех так печетесь?

Он засмеялся:

– Ну что вы, Юлия Александровна, что за наивный вопрос! Отчетливо слышу иронию. Конечно, не обо всех! Контингент огромный, разве со всеми нам справиться? А помогаю я только близким или друзьям. Ну и друзьям своих друзей. В данном случае своему двоюродному брату и вашему, как я знаю, другу Ивану Защипину, нашему Ваньке, балбесу и чудаку.

– Мы с Иваном не друзья, врать не буду, – отрезала Юля, – и даже не очень приятели. Скорее, так, знакомые. Спасибо за то, что помогли, и спасибо, что перезвонили. Мне очень приятна ваша забота. – «Посмотрел бы он сейчас на меня, – хмыкнула, глянув в зеркало, Юля, – на мою перекошенную физиономию!» – Лекарство у нас и, кажется, помогает. Простите, боюсь сглазить. Ну а в больницу тетушка ложиться отказывается. Знаете, побывав в районной больнице, осуждать ее я бы не стала.

На том конце трубки повисло молчание.

Обиделся? Что делать? Положить трубку первой? Как-то невежливо. Он очень помог, и он старше, именно он должен закончить разговор. О господи! Ну почему у нее никогда ничего не бывает просто!

– Ну что ж, – услышала Юля бодрый ответ, – желаю вашей тетушке здоровья! И если что – обращайтесь, Юлия Александровна, всегда буду рад вам помочь.

Все, отбой. В полном бессилии Юля присела на стул. Казалось, она разгрузила пару вагонов. Окна была распахнуты, и монотонно, без передышки шумело неугомонное Садовое кольцо, но Юля ничего не слышала, даже голоса Клары.

Взгляд упал на руки – они тряслись, как под электропроводом. Она крепко, до боли, сжала кулаки. Ногти вонзились в ладони, и Юля зажмурилась. «Что это было? – вертелось у нее в голове. – Дежурный звонок, ожидание благодарности? Вряд ли ему нужна моя благодарность. Но никакой кадрежки, никаких приглашений на свидание, ни в кафе или в кино. А может, начало вербовки?» Все-таки органы, она об этом читала. Да, все так, сначала все легко и ненавязчиво, а потом факты из биографии и предложение, от которого ты не можешь отказаться.

Вспомнила слова Ваньки: «О, братец мой тот еще фрукт!»

Ну да, теперь все понятно. Журфак МГУ – публика передовая, разговоры разные, в том числе и диссидентские. Значит, вот в чем интерес… Ну да, ничего там не делается просто так, по звонку или за красивые глаза. Выходит, ты, Юля, влипла по-крупному. Что делать, к кому бежать? Рассказать папе – да ни за что! После Маруськиного побега он стал другим человеком, к тому же болячки стали цепляться одна за другой. Участковый доктор, как грустно шутила Ася, теперь член семьи.

Да и какая от отца помощь? Кроме расстройства и тревоги у него этот рассказ ничего не вызовет. Ася? Смешно! Связей у нее нет, с этой публикой она не знакома, только начнет психовать, а ей хватает проблем с папой.

Про Клару и говорить нечего. Ей, бедной, и так лихо. А как услышит, что это из-за нее! Хотя именно Клара могла бы дать умный совет.

И Маруська, сестра, не подходит – та далеко, у нее другая жизнь, да и чем она может помочь?

Сообразила позвонить Митьке Делягину, Ванькиному одногруппнику.

– Не по телефону, – коротко и раздраженно бросил Митька, – через полчаса на Страстном. Успеваешь?

– Ну ей-богу, Мить, просто смешно! Почему не по телефону? Ты думаешь, меня уже слушают?

Митька нажал отбой. Параноик.

Через полчаса Юля сидела на скамейке на Страстном бульваре. Митька, как всегда, опаздывал. Подошел, как шпион на явке: воротник поднят, на лоб надвинута кепочка. Перед тем как присесть, оглянулся. Юля не смогла сдержать усмешки.

Рассказ Митьки был коротким – брат-подполковник любит брата-разгильдяя, хоть и не признает его свободных взглядов. Осуждает его компанию и свободолюбивых дружков. Пугает как может, но все от любви, боится, что Ванька влипнет. Сам вынес диссидентскую литературу из квартиры младшего – типа спас. Пытался заставить поступать куда надо, а не на вольнодумный журфак.

Братья разные, как два полюса, хоть и росли в одной семье, но, по сути, они двоюродные. Ваньку усыновили, его родители погибли в автокатастрофе. К слову, папаша его тоже был из органов. Но Ванька другой. Вырос в семье чужаком и изгоем и на журфак пошел в знак протеста. С виду он тихий, но человек нормальный, все понимает.

– Раньше разговоров при нем не вели, все-таки семья, ты понимаешь, – рассказывал Митька. – Но потом поняли, что Ванька нормальный, почти свой, только робкий, закомплексованный. А братец этот вроде мужик неплохой, хотя я не верю! Нет там хороших, все одно карательная машина. И до полкана дослужиться непросто. А сам он, этот братец Гена, Геннадий Петрович, какой-то несчастный – то ли жена – алкоголичка, то ли с ребенком что-то. Точно не помню, но, если надо, спрошу у Рыжего.

– Лучше спроси, что мне делать, если он снова позвонит. Послать мягким текстом? Или? Мить, я правда нервничаю! А вдруг ему от меня что-то надо?

Митька выбросил сигарету, хрипло закашлялся и рассмеялся:

– Ага, секретные сведения! Ты же у нас кто? Химик или физик? И где ты работаешь? В секретной лаборатории? И что вы там, извиняюсь, химичите?

Юля грустно усмехнулась:

– Ну да, как у Хазанова: теперь я секретный физик. Слушай, – она помолчала, – а если он хочет меня завербовать? Сам знаешь, это им раз плюнуть.

– А для чего, Юль? Чтобы забросить во вражескую страну?

– Ты дурак, – смутилась Юля. – Для чего вербуют молодых симпатичных женщин, подумай. Для связей с иностранцами или стучать на своих. А это еще хуже, чем спать по наводке. Ой, Митька, боюсь, он теперь от меня не отвяжется, чует мое сердце – влипла я по-серьезному. Одно утешает – тетке лучше. Лекарство и правда волшебное – представь, она поднялась! Ходит по квартире, аппетит появился. За тетку я ему благодарна. Но и боюсь жутко, спать перестала.

Митька позвонил на следующий день и сообщил, что Ванька вроде в Польше на горном курорте, на лыжах катается. И, кажется, вместе с брательником, они всегда туда ездят вместе.

Эта информация успокоила Юлю: катается на лыжах, любит брата, больной ребенок, проблемная жена. Обычная жизнь обычного человека. Она немного успокоилась и постаралась забыть эту историю. И что она напридумывала, чего испугалась? Ну да, слово «контора» вводит обычных людей в ступор.

А вскоре закрутились дела, и Юлька забыла о новом знакомце. К тому же звонков больше не было, и она окончательно успокоилась.

Разговор с Кларой случился в один из выходных, перед сном, когда Юлька, накормив ее, укладывала в постель и давала таблетки.

Было видно, что Клара нервничает.

– Сядь, – попросила она Юлю, – сядь и послушай меня.

Клара начала говорить – с трудом, волнуясь и сбиваясь. Она знает диагноз и понимает, что, несмотря на чудо-уколы и заграничные препараты, это лишь временное облегчение и улучшение, конец уже недалек. Юлины возражения она решительно оборвала:

– Поэтому мне надо тебя прописать. Да, сюда, в эту квартиру, чтобы она досталась тебе. Тогда я смогу уйти спокойно. Но, как оказалось, сделать это безумно сложно, почти невозможно. Выйти замуж я за тебя не могу. Впрочем, как и ты за меня, – усмехнулась Клара. – Ты мне не родственница, даже не дальняя, да и прописать можно только родню первой и второй очереди, детей, внуков, родителей. Я узнавала, звонила юристам, знакомым, куда только не звонила! Все мимо. – Клара замолчала, попросила воды. – Что делать дальше, я не знаю, – честно призналась она. – Свои возможности я исчерпала. Теперь думай ты, девочка. Ты моложе, у тебя другие советчики. Но надо придумать, Юля. Найти какой-то выход. Я уверена – он есть, его не может не быть! Иначе – сама понимаешь. А как жалко квартиру, а, Юль? И вообще – если бы ты знала, как для меня это важно!

– Спасибо, – тихо сказала Юля, – но ты, Кларуся, живи. Да и что я могу сделать? Ничего. Давай оставим эту тему. Бесполезно. Законы мы не изменим. – Юля укрыла ее одеялом, чмокнула в щеку, погладила по руке.

Клара ее руку удержала:

– И все-таки постарайся! Узнать постарайся – может быть, есть какая-то лазейка? В нашей стране всегда есть лазейки.

Юля пообещала, но знала: ничего она не станет делать, бессмысленных действий Юля не любила.

Через два месяца Клара ослабла. Их предупреждали, что улучшение будет временным и недолгим. Снова пропал аппетит, но главное – желание жить. Клара отказывалась вставать, причесываться, чистить зубы. Лежала, уткнувшись в подушку, и молчала. Только спрашивала, не узнала ли Юля что-нибудь про квартиру.

Юля честно отвечала, что была в юридической консультации и получила однозначный ответ – без вариантов.

Геннадий Петрович Кружняк возник в Юлиной жизни спустя три месяца после их последнего разговора. Она почти забыла о нем, и, услышав его голос в трубке, опешила и растерялась.

После дежурных вопросов о здоровье тетушки, настроении и обсуждения погоды он предложил увидеться.

– А для чего? – сдерзила Юля. – У вас ко мне разговор?

Он искренне рассмеялся:

– Какой разговор, Юлия Александровна? Какой у меня может быть к вам разговор? Просто хочу пригласить вас на чашку кофе. Или чая – я пока не знаю ваших предпочтений.

«Пока» – ничего себе, а? Значит, все же по делу, а она, дура, поверила. Их методы остались все теми же – чашка чая или кофе, «пока не знаю ваших предпочтений». Но и деваться уже было некуда, и скрепя сердце Юля согласилась.

– В половине восьмого у метро «Кропоткинская» вам удобно?

– Нормально, – сухо ответила она.

Положив трубку, Юля опустилась на стул. На душе было паршиво.

В ее семье политических разговоров не велось. Отца, как казалось Юле, волновали только наука и университет. Как всякий ученый, он был далек от всего, что его отвлекало. Быт, воспитание девочек – все это занимало его постольку-поскольку. Хотя плохим отцом он точно не был, его отстраненность чувствовалась всегда. Да и все заботы, в том числе и по воспитанию дочек, он как-то легко передал молодой жене. У него не было увлечений, даже в театре он явно скучал. Редкие гости были для него утомительны, и он украдкой смотрел на часы – когда же, когда? Когда наконец все допьют этот чертов чай, доедят пироги и начнут собираться? А он с облегчением услышит, как щелкает дверной замок.

Кроме Клары, близких друзей у отца не было, да и его дружба с Кларой всех удивляла. Про их давний роман ни жена, ни дети не знали.

Юля слышала, что у отца был друг юности, но он никогда не рассказывал о нем подробно. Пару раз обронил: «Юрка был святым человеком, святым и светлым, больше таких я не встречал». Юля знала, что друг Юра погиб, погиб давно, много лет назад, в юности. Но как – не знала. Все собиралась спросить у отца, да забывала. А однажды, листая старый альбом, наткнулась на выцветшую и блеклую фотографию молодого отца в обнимку с незнакомым парнем. Какие смешные! В майках без рукавов, в закатанных трениках и резиновых кедах, небритые, заросшие, в нелепых панамах. Но мускулистые, жилистые, спортивные. Позади спортивных и веселых ребят было голое, без единой травинки поле.

– Кто это, пап? – спросила она. – И где это ты?

– Экспедиция, – коротко бросил отец, – Средняя Азия. Видишь, барханы?

Барханы она не разглядела, но их можно было легко представить.

– А этот парень? Твой друг?

– Это Юрка, – сухо ответил отец и вышел из комнаты.

Юрка. Но почему так коротко и так загадочно?

Да, интересно, надо расспросить, что же случилось с этим Юркой, а то все покрыто мраком. Может, Ася знает?

Но Ася от ответа ушла. Да, она знает, что был такой институтский друг. Он погиб или умер, точно она не помнит. Шуру не стоит теребить – не хочет рассказывать, значит, не надо. И зачем отцу лишний раз нервничать? Ася есть Ася – «зачем отцу лишний раз нервничать». Повезло папе с женой.

И про деда и бабку Юля узнала поздно, лет в семнадцать.

Деда забрали в тридцать восьмом, обвинив в госизмене и работе на вражескую Японию. Боже мой, какой бред! Посадили по пятьдесят восьмой, что означало расстрел. В конце пятидесятых реабилитировали, но кому от этого стало легче?

После ареста мужа бабушка замолчала. Просто перестала разговаривать. Хозяйство по-прежнему вела – а как же, сын, старая мать, – по-прежнему ходила в магазины, стояла в очередях, отоваривала талоны. Что-то готовила, стирала, мыла полы. Но все молча, ни слова.

В полной тишине проходили эти страшные годы. Врачи утверждали, что, возможно, она когда-нибудь заговорит, потому что нет органических поражений, молчание – реакция на стресс и арест мужа. Но бабушка так и не заговорила.

В пятидесятых, получив постановление о реабилитации Евгения Евгеньевича Ниточкина, бабушка покончила с собой – на ее тумбочке нашли пустой пузырек от снотворного.

Отец рассказывал, что прекрасно помнит день, когда пришло постановление.

Не выпуская бумагу из рук с утра до позднего вечера, она так и просидела за столом весь день, не вставая даже в уборную. А когда наступила ночь, поднялась, убрала письмо в ящик, пошла к себе и выпила снотворное. Наутро сын нашел ее мертвой.

– Я понимаю, почему она это сделала, – глухо сказал отец. – Это письмо о его невиновности ее доконало. Они признали его невиновным. А разве в этом можно было сомневаться? Мама точно не сомневалась. Просто этим перечеркивались все законы мироздания и миропорядка – был рожден человек, рожден в муках, по-другому и не бывает. Человек рос, развивался, учился, много учился. Стал большим ученым, приносил пользу стране и науке. Был честным и порядочным, не интересовался политикой, не вступал в сговор с властью, никуда не лез, ни в чем не участвовал, только работал. В том числе, чтобы не чокнуться. Женился по большой и светлой любви, родил сына. Брился с утра, ел яичницу, надевал костюм, целовал жену и ребенка и спешил на работу, которую обожал. Закончив работу – никогда вовремя – спешил домой, к семье, к любимым и родным, к жене и сыну. На семейный ужин за круглым столом. Ужин скромный, но разве это главное? Главное, что они вместе, здесь, за столом, в Мансуровском, в его доме, где он родился, где старый диван, на котором он любит читать, где люстра с синими стеклянными висюльками, старая, еще бабушкина. И огромный буфет, чего только туда не уместилось! Не о крупах речь, не о варенье и не об ополовиненных жизнью сервизах – двое взрослых или трое-четверо детей туда спокойно умещались, ты представляешь?

Человек счастлив, он знает, что такое ощущение дома, он родился и вырос в этой квартире. А потом здесь родился его сын Саша. А потом родятся его дети, а потом Сашины внуки. Правда, он всего этого не увидит. Но пока он счастлив. Или почти счастлив, потому что понимает, что не все так прекрасно, как бы хотелось, не все. Но надо жить, любить жену и сына и приносить пользу стране. Стране, где не все так прекрасно…

Я часто думаю – все ли они понимали? Я про интеллигенцию, поколение моих родителей. Думаю, да. И все-таки старались быть счастливыми. Я помню, как они отмечали праздники, как накрывали столы, как собирались родные и близкие люди, единомышленники, цвет нации, гордость страны, истинная интеллигенция. Нарядные, пахнущие духами женщины в пестрых платьях. Солидные серьезные мужчины в костюмах. Закусывали, выпивали, спорили, смеялись, пели под гитару.

Так будет всегда, такой миропорядок. Для этого и была дана жизнь, для этого они получали образование, совершали открытия, влюблялись, рожали детей.

А потом его просто убили. Его, его друзей, коллег и их жен. Легко и просто, без настоящего следствия и настоящего суда. Убили, как вошь, комара. И ничего не стало – ни семьи, ни работы. Все рухнуло. Не стало его жены, его красавицы жены, его молодой и прекрасной Наташи. В два дня она превратилась в немую старуху. В два дня! И все остальное исчезло: планы, замыслы, вся жизнь. Его молодая жена осталась вдовой, а малолетний сын – сиротой. Жизнь обесценилась, понимаешь? Вся жизнь, и ее, и его. Мать жила только ради меня, – задумчиво сказал Александр Евгеньевич и добавил: – Да нет, не жила, разве это была жизнь? Просто пыталась хоть как-то удержаться на этом свете. Понимала: не будет ее – меня заберут в детский дом. А этого она допустить не могла. Странным образом не отобрали квартиру. Думаю, просто забыли. Хотя они мало что забывали, но здесь пропустили. Квартира ладно, главное – маму не посадили! Это действительно было везением. Нет, пару раз вызвали. Но тогда она уже онемела. А что взять с немой? Ну и оставили в покое. Сломали жизнь, но не отняли. Благородно… – грустно усмехнулся отец. – Да, и еще, – добавил он. – У моей матери, твоей бабки, был младший брат Костя, красивый, талантливый парень, ученый-физик. Его тоже взяли, правда в начале сорокового. Каким-то невозможным образом мама узнала, что Костя в лагере. А потом он попал в шарашку. Выжил, вернулся в сорок девятом беззубым инвалидом и стариком, его никто не узнавал. Родная сестра не узнала, ты представляешь?

Костя так и не женился. Красивый, умный, талантливый человек. А спустя пять лет он умер. Сказали, что от тромбоза, но патологоанатом, приличный человек, шепнул, что умер Костя от изношенности организма – внутренности у него были как у восьмидесятилетнего старика. Вот такие дела.

И знаешь, – горько сказал отец, – я понял одно: чтобы выжить, нельзя вообще ни о чем вспоминать. Ни об отце, ни о матери, ни о дяде Косте. Просто нельзя. По счастью, у меня было дело, моя наука. Иначе бы… – отец горестно махнул рукой, – иначе я бы сошел с ума.

Все, Юля. Забудь, зря я тебе рассказал. Хотя… Нет, не зря – ты умная девочка. Умная и сильная, ты не Маруся. Вот ей это точно знать не надо, ты меня поняла?

Как это – «забудь»? Как это можно забыть? Часами Юля рассматривала фотографии деда и бабушки. Нашла фотографию Кости – симпатичный кудрявый парень, ясноглазый, улыбчивый, светлый.

Позже, повзрослев, она многое узнала. От друзей, из запрещенных самиздатовских книг. Помнила, как потряс ее «Архипелаг ГУЛАГ», перепечатанный на машинке и прочитанный за две ночи.

Но вот Юра, тот самый улыбчивый Юра, лучший друг отца? Что стало с ним?

Узнала. И это ее потрясло больше всего.

Юра, наивный и честный, высказал критику в адрес вождя. Точнее – нарисовал сатирический плакат с портретами членов политбюро, написал что-то острое и повесил его в аудитории института. Плакат провисел полчаса. Вечером Юру взяли.

– Наверное, пытали, – сказал отец, которого она вынудила буквально все рассказать, – и Юрка не выдержал. Он был и сильный, и слабый, понимаешь? Низкий болевой порог, от головной боли сходил с ума. В общем, в камере Юра повесился. У него остались мать и сестра. Я, как мог, их поддерживал. Но ты понимаешь… Кто вернет им сына и брата? Никто. Их еще долго таскали, мучили допросами, еле отстали. В общем, дочка, отняли у меня мать, отца, дядьку и лучшего друга. А я живу. Правда, часто спрашиваю себя – а зачем? За что мне такая привилегия? Привилегия и наказание одновременно?

Только тогда Юля поняла, сколько боли было в сердце отца, сколько гнева и сколько отчаяния.

Как он смог с этим жить, как не возненавидел весь мир? Смог. Выбора не было: семья, дочки, университет и наука. Этим и спасся.

Сколько их было, тех, кто продолжал жить с этой болью? Закон мироздания… Чушь. Нет никаких законов. А есть злодеи, которые принимают решения. Решения, кому жить, а кому умирать.

Спустя годы Юля часто спрашивала себя, зачем она позвонила Кружняку еще раз, зачем просила о встрече? Из-за прописки? Ну да, решила попробовать, закинуть удочку. Как там у них – попытка не пытка? С паршивой овцы шерсти клок? Они нас используют, а мы стесняемся? Боимся, так будет точнее. Но она, Юля, не из трусливых. К тому же игра стоила свеч. Да, она корыстная и беспринципная, но квартира напротив Смоленского гастронома того стоила. Ладно, решила она, встретимся на час в кафе, чашка кофе и – тю-тю, она оборвет все контакты. Просто скажет еще раз «спасибо» – и все, будьте здоровы.

Она смотрела на себя в зеркало. Хороша. И в кого она так хороша? Мама была бледной, со светло-русыми, легкими, чуть вьющимися волосами. Тонкий носик, аккуратный маленький рот. Светлые глаза, в которых читались удивление, робость и тревога. В общем, милота, но без акцентов, без красок, все немного смазано, никакой четкости – спокойная среднерусская ненавязчивая красота.

Говорили, что мама с папой похожи, как брат с сестрой. Да нет, похожи они не были – просто одна скромная масть, милые, интеллигентные лица.

Про Марусю говорили, что она точная копия отца, но это было не так – младшая была точной копией матери, те же неброские, но милые краски, те же спокойные ненавязчивые черты, та же тихая славянская красота.

А она, Юля? Как неродная в своей семье. Ну да, бабушка Галя рассказывала, что в их роду были цыгане. «Как же, – смеялась Юля, – бабуль, не верю, все это семейные сказки!» Бабушка обижалась: «А ты в кого? Нет у нас больше чернявых и буйнокудрых!» И правда, черных, почти смоляных буйных кудрей в семье не было, ни с маминой стороны, ни с отцовской. Мытье головы всегда становилось проблемой: сначала промой эту копну, сполосни, а потом расчеши! И глаз таких не было – огромных, чернючих, миндалевидных, с густыми, длинными, круто загнутыми ресницами. И нос был у Юльки не папин и не мамин – прямой, широковатый, с резко вырезанными треугольными ноздрями. И смуглота эта, и темный румянец, и высокие скулы, и большие яркие губы, и крупные белоснежные зубы.

А фигура? Мама была невысокой, тоненькой, хрупкой. Маленькая грудь, узкие бедра. И Маруська такая же. А Юля высокая, статная, грудастая и широкобедрая, с резко очерченной талией. Тоже в мифического цыгана?

Юля повертелась перед зеркалом, громко вздохнула, открыла шкаф и задумалась. Нет, соблазнять важняка она не собиралась, поэтому оделась предельно просто и скромно: черная кофта, серые брюки, никакой косметики. Чуть светлого блеска на губы и пару раз кисточкой по ресницам – обычный повседневный макияж. Волосы, главное свое украшение, расчесала и, подумав, завязала в хвост. Не соблазнять же его идет. Духами сбрызнулась – многолетняя привычка, без которой она не выходила из дома.

В коридоре глянула в зеркало и вздохнула – хороша, что поделаешь, ну уж как есть.

Накинула плащ и закрыла дверь.

«Как же паршиво на душе, – в который раз подумалось ей, – как же тоскливо».

Кафе, в котором они встретились, оказалось маленьким, столиков на шесть, и уютным. Приглушенный свет, красивые скатерти, вкусные запахи кофе, сдобы, ванили, корицы.

Увидев Юлю, Кружняк улыбнулся и вышел навстречу. Ей показалось, что он с облегчением выдохнул – неужели не верил, что она придет? Странно: при такой-то должности и такая неуверенность.

На его сдержанную улыбку Юля не ответила, лишь сухо кивнула, сняла плащ и села за стол.

– Вы голодны? – осведомился он.

Юля покачала головой и глянула на часы:

– Нет, чашку кофе и стакан газировки.

Заказали кофе, а к кофе эклеры.

– Здесь они чудесные, – уверил ее кавалер.

Юля скривилась:

– Спасибо, но к сладкому я равнодушна.

– Правда? – искренне удивился Кружняк. – А я всегда думал, что все девушки любят сладкое!

– Значит, ошиблись, не все.

Кружняк картинно развел руками:

– Выходит, опыта мало, – улыбнулся он.

– Ну, ваш опыт мне не очень интересен, – фыркнула Юля и испугалась: «Зачем я хамлю? Ведь я пришла просить его об одолжении!»

– У вас острый язык, – усмехнулся он, – надо же, в первую нашу встречу я этого не заметил!

Юля приподняла брови:

– А где я должна была демонстрировать свое остроумие? Там, в вашем учреждении? Знаете ли, сомневаюсь, что там кому-то бывало до шуток!

Она видела, что он смутился, но и ей стало неловко: «Дура. Пришла и хамлю. Зачем тогда согласилась на встречу? Что я строю из себя независимую гордячку, если пришла просить об одолжении? Или хами и забудь про просьбу, или веди себя прилично, по крайней мере соблюдай хоть какие-то нормы».

Кофе был вкусный, к пирожному Юля не притронулась, зато Кружняк ел с нескрываемым удовольствием, не ел – смаковал.

– Обалденные! – как объевшийся кот, облизнулся он. – Во Франции такие не часто встретишь.

– Вы бывали во Франции?

– Приходилось, командировка.

– Хорошие, однако, у вас командировки, – усмехнулась Юля. – Не в Анадырь какой-нибудь, не на Колыму, а сразу во Францию!

– Не сразу, – сухо ответил он, – да и командировки бывают разные. И в Анадырь в том числе. И еще много точек, мало известных обычным гражданам.

Юля осеклась: «Ладно, хватит вредничать и подкалывать, что-то я совсем зарвалась, вот ведь характер». Она мимолетно глянула на часы.

– Что, время вышло? – усмехнулся Кружняк. – Вы же сюда как на Голгофу шли? Вам ведь все про нас, злодеев, известно. И про наши методы – допросы там, пытки – что еще? Мы же не люди, верно? И все человеческое нам чуждо, так?

Юля молчала, не зная, как реагировать на эту неожиданную эскападу.

– И девушка красивая нам, злодеям, понравиться не может, – продолжал он. – И чувств у нас быть не бывает – какие чувства у злодеев, верно? И вообще мы… не люди, так? Зверье в погонах. И тете я вашей, простите, помог только из корыстных соображений, правда? Только вот уточните – какие у меня могли быть корыстные соображения? Какая, простите, выгода? Какой интерес? А, ну да, вербовка! – скрипуче хохотнул он. – Конечно вербовка, наши любимые методы! Завербовать вас и подло использовать. Только ответьте мне на вопрос – а зачем? Для чего вы можете быть нам полезны? Заставить вас стучать на друзей? Милая Юля! Поверьте, среди вашей публики есть много желающих! Вы удивлены? Не стоит, просто поверьте. А может, вы, Юлия, владеете страшными секретами, и мы попросим вас украсть у вашего уважаемого отца важные бумаги? Только отец ваш историк. И важных, интересующих нас открытий у него точно нет. Так на какую корысть вы намекаете? – Жестом он позвал официанта и, не спросив Юлю, заказал себе двести граммов коньяка.

Она молчала. Встать и уйти?

– А зачем вы согласились на встречу? – спросила она.

– Я? – Кажется, вопрос его развеселил. – Вот здесь все совсем просто, Юлия Александровна! Вы мне очень понравились, представляете? Так бывает. Понравились как красивая и умная женщина. Ладно, давайте на этом закончим. Извините, что отнял у вас время. – Он подозвал официанта. – Домой я вас довезу и, честное слово, больше никогда не побеспокою.

«Обиделся, – подумала она, – и разозлился. А он эмоциональный, завелся, как мальчишка».

– Геннадий Петрович, я тоже хочу объяснить, зачем просила о встрече. Лекарства облегчили и продлили жизнь моей тетушки. А это для нас – огромное, очень важное дело. В общем, спасибо вам, Геннадий Петрович! И извините за мое хамство, это я от смущения.

– Я очень рад, Юлия. А хамства не заметил и понимаю, что это оборона. Жизнь такая – приходится обороняться.

И вдруг ей стало легко и свободно. Она улыбнулась:

– Спасибо.

– Может, пройдемся? – спросил он, расплатившись с официантом. – Если, конечно, не полил дождь. Конец октября – самое ненадежное время.

– А я дождь люблю, – надевая плащ, который он ей галантно подал, ответила Юля, – даже осенний. И мокрые листья под ногами, и осенние запахи. Я даже специально гуляю под дождем, нет, честно! Надеваю куртку с капюшоном, резиновые сапоги – и вперед! А зонты я не люблю и вечно теряю. Но самое лучшее, – мечтательно вздохнула она, – осенний лес! Побродить по осеннему лесу под моросящим дождиком – вот это кайф!

Кружняк рассмеялся:

– Вы не поверите – я тоже люблю гулять под дождем. Но, правда, с зонтом, без него не рискну.

Юля посмотрела ему в глаза:

– Многие любят гулять под дождем. А вы решили, что у нас много общего?

Ну вот, опять не сдержалась и подколола. Вот ведь характер. Правильно говорила баба Галя: «Злыдня ты, Юлька. И язык у тебя паршивый! Шершавый язык, за все цепляется».

А на улице было хорошо! Только что прошел дождь, в пенистых лужах плавали разноцветные листья, асфальт блестел, и пахло свежестью, но было немного зябко – октябрь.

Юля достала из сумки любимый шарф, спасающий от ветра и холода, завернулась в него и посмотрела на своего спутника:

– Ну, куда? На бульвары или по улочкам? Или вы передумали?

– Не передумал. А куда – это на ваше усмотрение. – Он поднял воротник суконного пальто. – С такой девушкой, как вы, Юля, хоть на край света.

Юля лишь хмыкнула. Глупо отвечать на банальность.

Они шли по бульвару, им попадались куда-то спешащие прохожие, молодежь, громкая и смешливая, радостная и, казалось, счастливая. Шли молча. Но молчать было не тягостно. И вдруг хлынул дождь – буйный, тот самый проливной, стеной, без просвета.

Кружняк схватил Юлю за руку и затащил в ближайший подъезд – старый, облезлый, с поколотым мраморным полом и старыми деревянными темными перилами. Наверху громко хлопнула металлическая дверь лифа.

Они поднялись на один пролет и встали у окна. Он провел ладонью по широкому гранитному подоконнику:

– Ого! Здесь можно есть, заниматься и даже спать!

– Вы что, раньше таких не видели? – удивилась она. – У нас дома почти такой же, мы с сестрой измеряли: пятьдесят три сантиметра. Все детство на нем провели: и читали, и спали, и в куклы играли!

– Не видел. Я родился в частном доме на Преображенке, в те годы там было много таких домов. А потом их снесли, и мы стали обитателями обычной панельки. Потолки два пятьдесят, кухня пять, комната, наша с братом общая, девять. А в большой, в зале, как говорила мать, они с отцом и старый дед, тот еще фрукт. Нервы мотал, спать по ночам не давал, а им утром на смену. И ничего, как-то умещались. А куда было деваться? После старого дома с печным отоплением и сортиром на улице считали, что счастье! В общем, – со вздохом добавил он, – у меня было счастливое советское детство. А у вас, Юля? Я думаю, что все мы тогда были счастливы и уж точно умели радоваться пустякам!

– У меня было не так, хотя был и частный бабушкин дом, и туалет на улице. Но там я жила недолго, несколько лет после смерти мамы. А потом вернулась в нашу квартиру на Кропоткинской.

– Выходит, мы с вами из разных миров? Вы – профессорская дочка, а я обычный пацан из рабочей семьи.

– Мы с вами? – недобро усмехнулась Юля. – А вы сомневались? Мы с вами точно из разных миров! – Она глянула в окно: – Кажется, ливень закончился! Ну, двинули?

– Жаль, что так быстро.

– Да вы романтик, Геннадий Петрович!

Кажется, он обиделся. В одну минуту романтика куда-то исчезла, и Юле захотелось домой.

Они вышли на улицу. С крыш и деревьев падали капли, под ногами пенились глубокие лужи. Прохожих не было.

Юля посмотрела на Кружняка:

– Я на такси, а вы?

– А я в метро, – сухо ответил он.

Машину поймали быстро, улицы были пусты.

Кружняк открыл заднюю дверцу, наклонился:

– Да, Юлия. На прощание: если я вам понадоблюсь, всегда буду рад помочь!

– Спасибо, – улыбнулась она, – вы уже помогли! И да, еще раз простите за резкость.

Кружняк махнул рукой – дескать, пустяки, не о чем говорить.

Наконец машина отъехала, и Юля со вздохом откинулась на сиденье. Почему она так устала?

Никаких ею выдуманных вербовок или намеков на что-то подобное не было. И если честно – все было нормально, никаких солдатских шуток, никаких сальностей. Совсем даже напротив. И, кстати, здорово он ее умыл по поводу вербовки, выглядела она полной дурой.

И в подъезде не приобнял, не полез целоваться, за это еще пару баллов. А ведь она ему нравится, она это чувствует, любая женщина это чувствует. И, кажется, он не очень счастливый человек. Что там говорил Митька? Жена пьющая и ребенок проблемный?

И еще. Признайся, Юлька, признайся себе – он тебе нравится. Но это ничего не значит, совсем ни-чего!

Да ни за что в жизни она не свяжется со взрослым, женатым, имеющим ребенка человеком, да еще и из этого ведомства! А после рассказов папы и подавно.

Она молода и хороша собой, замуж не собирается, даже наоборот – категорически не хочет. Поклонников у нее выше крыши, и для здоровья, и для удовольствия. А большего ей не надо.

Так что, товарищ Кружняк, наше вам с кисточкой! У вас своя жизнь, у меня своя, и наши жизни слишком разные, они никогда не пересекутся. И ценности у нас разные, и представления об этих ценностях, не сомневайтесь!

Только ты, Юля, оказалась трусихой и, когда надо было, рта не открыла. И зачем ты поперлась на это свидание? В общем, двойка тебе, Юля Ниточкина. Такое дело профукала! Ради этого дела на все надо было пойти! Да в койку с ним лечь, в конце концов! И, кстати, ничего противного в этом подполковнике нет. И не ври себе, что тебе это противно, что это противоречит твоей чистой натуре! Ты просто струсила, и Кларочкина квартира тебе сделала ручкой, тю-тю!

Кружняк объявился через два дня. Сказал, что нужно встретиться по делу.

– Нет-нет, ничего такого, о чем вы, Юля? Просто хочу вам кое-что передать. Что? Нет, не скажу, буду держать интригу! Но я вас точно обрадую, не сомневайтесь. Мало свободного времени? Да и у меня, если по правде. Давайте на Пушкинской в половине восьмого? Обещаю, что не задержу вас. Хотя я бы с большим удовольствием повторил ту встречу. И тот ливень я вспоминаю с большим удовольствием, и темный подъезд…

Юля разговор не поддержала.

– Ну как, договорились? В половине восьмого на Пушкинской? – разочарованно повторил он.

– Договорились, – сухо ответила Юля и про себя добавила: «Попробуй с вами не договориться».

В половине восьмого она стояла на Пушкинской. Снова заморосил дождь, пока, по счастью, мелкий. «Опаздывает, – посмотрев на часы, хмыкнула Юля, – видимо, государственные дела». И тут она увидела Кружняка. Он был растерян, оглядывался по сторонам, но ее, спрятавшуюся под козырьком, не видел. Его застывшая высокая фигура в светлом плаще выделялась среди торопящихся в укрытие. И Юле вдруг стало жалко его, растерянного, расстроенного, промокшего, и она вышла навстречу.

Увидев ее, Кружняк расплылся в улыбке. «Смешной», – подумала Юля и вплотную подошла к нему.

– Ну что, промокли? – с усмешкой спросила она. – Вот будете назначать свидания малознакомым девушкам!

Кружняк улыбнулся и, спохватившись, достал из портфеля сверток.

– Прямо здесь? – уточнила Юля. – А может, зайдем в метро?

В метро развернула и, увидев, обомлела. Это был лучший подарок в ее жизни – большой зеленый том Булгакова, «Мастер и Маргарита», и томик стихов Ахматовой.

– Ну, спасибо, – медленно протянула Юля. – Честно говоря, не ожидала…

– Угодил? – обрадовался Кружняк.

– А хотели?

– Очень, – не замечая ее сарказма, серьезно ответил он.

– Ладно. Просите, что пожелаете. Заслужили.

– Тогда обед? – искренне обрадовался он и посмотрел на часы. – Или уже ужин?

Юля понимала, что он влюбился. Наверняка Кружняк не откажется помочь с пропиской. Но что дальше? А дальше надо будет выразить благодарность. Готова ли она на это?

«Готова», – самой себе ответила Юля. Но не семейный статус Кружняка, не его больной сын мучили Юлю – она была далека от подобных рефлексий. Кружняк был человеком из конторы. И как с этим быть, она не знала. «А может, все не так страшно? – пыталась она успокоить себя. – В конце концов, везде есть нормальные люди».

Квартира, куда спустя три дня ее привел Кружняк, находилась в новостройке на окраине города. Типичная девятиэтажка, которые по всей Москве росли как грибы. Это был Юго-Запад, последняя остановка метро, которая так и называлась – «Юго-Западная».

Окна типовой двушки смотрели на проспект Вернадского и красивую церковь красно-белого цвета. За церквушкой виднелся овраг, а за ним поредевший осенний лесок. Обстановка в квартире была скромной – серый кухонный гарнитур, стол с двумя табуретками, маленький холодильник, мойка, плита. В большой комнате недорогая, почти пустая стенка, раскладной диван, телевизор, журнальный стол и кресло. В спальне кровать, две тумбочки и платяной шкаф. Занавесей, картинок, вазочек, ковров в квартире не было. Но все необходимое, включая одну сковородку и одну кастрюлю, дешевый сервиз и набор ложек с вилками, подушки и одеяло, два новых комплекта постельного белья, четыре полотенца и даже две новые зубные щетки – было.

– Явочная квартира, – хмыкнула Юля, пройдясь и открыв все шкафы и шкафчики. – Какая казенщина!

Кружняк с интересом посмотрел на нее:

– Ну и словечки у тебя в лексиконе! Чувствуется влияние кинематографа. Квартира для сотрудников, для командировочных. И вообще для тех, кому… Ну ты поняла.

– Нет. – Юля посмотрела ему в глаза. – Для тех, кому что? Нужно скрываться?

– Не фантазируй. Ну, например… – Он задумался. – Ну, например, кто-то разводится, и нужно временно перекантоваться. Или приезжает родственник. Вместо гостиницы, поняла? Или что-то еще.

– Ясно, – кивнула она, – я поняла. Мы из серии что-то еще.

Он не ответил, подошел к ней сзади, обнял и осторожно, одними губами, прикоснулся к ее волосам.

Юля застыла. Так и стояла, боясь повернуться и посмотреть на него.

Зачем она согласилась приехать сюда, в эту казенную квартиру, зачем снова встретилась с ним? И дело не в квартире! И не в страхе, и уж тем более не в благодарности.

Ты уж самой себе не ври, Юля! Тебя просто тянет к нему, так тянет, что ты задыхаешься.

А Кларе меж тем становилось все хуже – ремиссия, державшаяся несколько лет, закончилась.

И Юля видела – Клара устала. Устала бороться, устала жить. И еще – делать второй укол без Клариного согласия она не имеет права. Это должно быть не Юлино, а только Кларино решение.

Кружняк предложил ведомственную больницу.

– Где полы паркетные, а врачи анкетные? – не удержалась Юля.

– Глупости, – разозлился он. – Врачи у нас самые лучшие! И лекарства, и оснащение! И, кстати, питание. Все будет: и отдельная палата, и медсестра, и постоянное наблюдение, все будет как надо. А с инъекцией медики решат после обследования.

Наверняка все так и будет, Юля не сомневалась, слышала про ведомственные учреждения. Даже университетская ведомственная, для преподавательского состава, разительно отличалась от обычных районных. И все-таки больница. Клара всегда говорила: «Только не отдавай меня, Юлька, в больницу! Каждый человек имеет право умереть в своей кровати».

В тот вечер на разговор не решилась. А вот назавтра, потому что тянуть было нельзя, села возле Клары, взяла ее за руку и заговорила. Клара лежала с закрытыми глазами, как будто дремала. Рука ее стала невесомой, прозрачной, сухой, совсем старушечьей, но была еще теплой, живой.

Выслушав Юлины сбивчивые уговоры, Клара приоткрыла глаза и внимательно, словно изучая, посмотрела на нее и покачала головой:

– Нет, моя девочка, извини. Не хочу. Ни отдельной палаты, ни вкусной еды. Ничего не хочу. Я устала. Отпусти меня, Юлька! Ну сколько можно? Всем и всему есть свой срок. Зачем продлевать эти муки? Нет, я понимаю – никаких болей не будет, там обезболят! Но при этих уколах… Ох, девочка… Я это видела, когда уходила мама. У человека меняется сознание, он все время спит или отсутствует и уже ничего не соображает. Мама и меня не узнавала, в общем, человек уже между небом и землей, понимаешь? Вроде жив, но уже не человек. Так, существо. Да и зачем? Я прожила долгую жизнь, местами даже счастливую. Выжила даже тогда, когда было не надо… А теперь – все, понимаешь? Отпусти меня, Юля! Не мучай ни меня, ни себя! Да разве это жизнь? Но знаешь, – Клара попыталась улыбнуться, – я ухожу спокойной и даже счастливой – у меня была ты! Ты не просто скрасила мои последние годы. Ты, мое солнышко, придала моей жизни смысл. А если бы еще получилось с квартирой… Ох, Юленька! Я бы совсем была счастлива. Счастлива и спокойна. Все, милая, все, я устала. Я посплю, ладно? Да и ты отдыхай, тебе достается.

Юля лежала и смотрела в потолок. Как говорил отец, всегда надо попытаться поставить себя на место другого, и, если получится, ты сможешь его понять. Все правильно. Она представила себя на месте Клары. Хотела бы она продлить такую жизнь, стала бы за нее цепляться? Вряд ли. Хотя никто не может сказать, как бы он себя повел в этой ситуации. Но сильный человек выбирает свой путь. А Клара сильная. Все, спать. Она тоже устала. А завтра с утра она позвонит Кружняку, поблагодарит его и откажется от больницы.

Кружняк все понял, никаких лишних вопросов не задавал.

– Послушай, – сказала она, – Кларе хуже, сиделка приходит на пару часов. У меня работа. В общем, – Юля запнулась, – пока мы встречаться не сможем.

– Хорошо, – коротко ответил он, – звони, как получится.

Разговор подошел к концу, и надо было прощаться. И тут она почти выкрикнула:

– Ген, подожди!

Наверняка он ждал другого. Но, путаясь и сбиваясь, Юля рассказала о своей проблеме.

– О господи, Юля, и что ты так долго молчала? Это не проблема, девочка. Это проблемка. Вопрос только во времени, чтобы успеть.

– Спасибо, – выдавила Юля и положила трубку.

«Полчаса полежу, потом покормлю Клару и к своим, в Мансуровский, три недели у них не была», – решила она. Но полчаса не получилось – она проспала два часа, как провалилась. Слава богу, что Клара тоже спала. Впрочем, теперь она все время спит.

В Мансуровском было тихо и грустно. Выслушав Юлин короткий рассказ о Кларином самочувствии Александр Евгеньевич расстроился и ушел к себе. Тихо плакала Ася. Юля читала последнее Марусино письмо. Молча выпили чаю, и Юля поехала на Смоленскую. В тот вечер выпал первый снег. «Скоро Новый год, – подумала Юля, стоя у окна, – только бы Клара дожила. Она так любит этот праздник».

Назавтра она поехала в Ивановский переулок и сделала, как велел Кружняк – документы положила в папку, надписала ее и отдала офицеру на входе.

На улице Юля села на влажную лавочку, выкурила сигарету и медленно побрела по улице. Почему Кружняк не пригласил ее в свой кабинет? Не хотел видеть или был занят? А может, его просто не было? Вызвали куда-то или что-то еще?

Дошла до улицы Горького и поняла, что страшно проголодалась. Зашла в ближайшую стоячку – оказалось, что это сосисочная. Четыре горячих, раздутых сосиски, полбанки острейшей горчицы, три куска черного хлеба и стакан горячего чаю.

«Хорошо, что меня никто не видит, – подумала она, – стыда не оберешься! Вот ведь обжора! Зато согрелась и наелась». От сытости и тепла немного кружилась голова, и ей захотелось домой, под одеяло, включить Поля Мориа, укутаться, закрыть глаза и уснуть.

Хорошо, что сегодня сиделка до вечера, и она совершенно свободна. Афиша кинотеатра зазывала новой французской комедией. Может, в кино? А что, мысль.

Уснула Юля сразу после начала. Фильм прошел мимо – открыла глаза на финальных титрах. Усмехнулась: «Ну ты, мать, даешь».

В кинотеатре было душно, и Юля с радостью выскочила на улицу. Глотнув свежего воздуха, бодро пошагала к метро.

Падал легкий и редкий снег и тут же таял. Было тепло, она расстегнула молнию куртки.

Юля думала о Кружняке. Представляла его лицо – серые глаза, густые, широкие брови, тяжеловатый квадратный подбородок, красивый прямой нос, крупные, яркие губы. И волосы, густые, почти седые, жесткие. Ей захотелось прижаться к нему, вдохнуть горьковатый запах его одеколона и провести ладонью по его волосам.

«Остановись, – велела она самой себе. – Он даже не захотел тебя увидеть. Наверное, решил, что все, хватит. И правильно! Эта история никому не впрок».

Кружняк позвонил спустя три дня. Сухо и коротко сказал:

– Все готово, можешь зайти и забрать документы.

Сердце забилось так часто, что стало трудно дышать.

– К тебе? – быстро спросила она.

– Можно и ко мне. А если удобнее, забери на проспекте Вернадского. Сегодня или на днях.

– Сегодня! – выкрикнула она. – Можно сегодня?

– Можно, – после паузы ответил он, – в семь на Вернадского.

Дрожали руки. Юля заходила по комнате. Надо обрадовать Клару. Позвонить в Мансуровский и рассказать своим. Кружняк все сделал. Выходит, они действительно всесильны? Главное, что сегодня они увидятся! Как же она соскучилась! Дожить бы до вечера.

Дожила. Бросилась к нему в объятия, прижалась. Видела, что он растерялся. Да что там – он был изумлен!

– Девочка моя, – хрипло сказал он, – как я соскучился!

Юля промолчала. Что говорить, когда и так все ясно – она влюбилась.

Увидев паспорт с пропиской, Клара расплакалась. Требовала показать еще и еще, проводила бледным, худым пальцем по фиолетовому штампу и снова принималась плакать.

– Я не расстраиваюсь, что ты, девочка! – повторяла она сквозь слезы. – Я от счастья! Бывают же слезы счастья, душа моя?

Юля напоила ее сладким чаем, кое-как, с уговорами, впихнула полбутерброда с сыром, дала ложку любимого вишневого варенья, укрыла ее, чмокнула в пергаментную щеку и включила ночник.

У двери обернулась – забыла зашторить окно. Аккурат под их окнами горел злобный ярко-белый фонарь. Задвигая плотную синюю штору, посмотрела на Клару – та спала, и Юле показалось, что лицо у нее спокойное, расслабленное, умиротворенное. Давно такого не было.

Медленно, на цыпочках, чтобы не скрипел старый рассохшийся паркет, пошла к двери. Осторожно открыла ее, самую малость, чтобы выскользнуть, и услышала шепот. Остановилась, прислушалась – во сне? Ну да, конечно, Клара иногда говорила во сне. Врач объяснял это действием обезболивающих и снотворных.

– Счастье, – бормотала она, – какое счастье. Все сделано, как хорошо.

Юля прикрыла дверь и пошла на кухню. На широком кухонном подоконнике стояла настольная лампа – голубая керамическая нога в мелких синих цветочках и синий шелковый, с кистями абажур.

Тихий и ровный голубоватый свет разливался по кухне. У раковины на полотенце сушилась вымытая посуда – сиделка, литовка Регина, была аккуратистка. На вычищенной до блеска плите стояла кастрюлька с супом – овощной бульон, разваренный рис, мятая картошка, морковка и кабачок. «Грустный суп, – подумала Юля, – грустный суп для больного человека».

Она открыла холодильник – кусок сыра, творог, картофельное пюре, остатки отварной рыбы, кефир, яблочный сок. Колбасы и сосисок в их доме не водилось. Обычно Юля не ужинала – стакан кефира, кусок черного хлеба, свежий или соленый огурец. Но сейчас она поняла, что этим не обойдется – есть хотелось ужасно. В стрессе ей всегда хотелось есть. Просто зверски хотелось, например, хорошего куска жареного мяса. Она точно бы съела сейчас полкурицы и сковородочку жареной, с хрустящей корочкой, картошки! Или две-три котлеты – здоровенные, пышные, сочные, которые умеет делать только Ася.

Но ни мяса, ни курицы, ни Асиных котлет не было, зато в берестяной хлебнице лежал свежий хлеб, а в овощном ящике штук шесть картошин. А когда есть картошка и хлеб – есть еда.

Юля была не из хозяюшек. Готовить не умела и не любила: простоять полдня, чтобы за полчаса все смели?

Когда Клара заболела и Юля к ней переехала, пришлось начать готовить. Правда, Клара твердила:

– Ты только не убивайся! Что-то совсем простое, душа моя! Каша или пюре.

Так и было: себе – тарелку пельменей, Кларе кашу.

Когда появилась Регина, их и без того несложный быт упростился – Регина, истинная литовка, убирала с особой тщательностью: «Я по-другому не умею», – поджав сухие губы, говорила она. Но готовила без изысков – литовская кухня не грузинская и не узбекская: овощной суп, тушеные овощи.

Сейчас Юля, стоя на кухне, резала узкими дольками картошку, которая вскоре зашкворчала на сковородке. В буфете обнаружилась банка маринованных огурцов – вот это подарок!

Юля открыла бутылку вина, положила на тарелку картошку, выудила несколько пупырчатых, остро пахнувших уксусом огурцов и подняла бокал.

– За тебя, Кларочка, – сказала она, – и за меня. И за то, что у нас получилось. – Поднеся бокал к губам, добавила: – Ну и за нашего благодетеля.

После еды и выпитого захотелось спать. Еле дошла до кровати.

Проснулась она в половине восьмого и подскочила как ошпаренная: через час придет Регина, а ей ровно в это же время надо выскочить из дома. А еще ванная, кофе, а главное – Клара.

Умылась, сделала пару глотков кофе, оделась и пошла к Кларе. Та спала. «Сон – мое спасение, – говорила она, – во сне я не думаю».

Юля осторожно подошла, поправила одеяло – Кларино лицо было спокойно. Юля вздохнула и вышла из комнаты. Мимолетом глянула в зеркало – ничего себе! Вот вам и картошечка с огурчиками и полбутылки вина! Любуйтесь! Под глазами набухли мешки – «пельмени», как их называла Клара. «Ладно, пройдусь по воздуху, приду в себя».

Юля схватила сумку и посмотрела на часы – половина девятого, точная, как швейцарские часы, Регина опаздывала. Ладно, Клара спит, а Регина явится с минуты на минуту. Юля закрыла дверь и побежала по лестнице вниз. Тревоги на сердце не было. И погодка стояла что надо. Она быстро шла по свежему скрипучему снегу. «Так бы и шла, – подумалось ей, – шла и шла по любимому городу!» Как она любила Москву и как успокаивалась, глядя на знакомые улочки и дома! Через полчаса она вбежала в здание, где располагалась редакция.

День прошел быстро, а после работы большой компанией закатились в кафе. На улице лежал снег, и за окном было светло и празднично, домой совсем не хотелось. Но, посмотрев на часы, Юля вздохнула – пора. Наступала ее смена. Регина уже ушла, а значит, надо спешить.

Дверь в квартиру была приоткрыта. Регина сидела на кухне.

– Наконец-то! – поднявшись со стула, сказала она и вышла в коридор.

Почувствовав неладное, Юля замерла:

– Что-то случилось? Как Клара?

– Клару увезли. В два часа дня.

– Куда? – растерянно спросила Юля.

– В морг, Юлия, – спокойно ответила Регина, завязывая перед зеркалом шарф. – Там, – Регина кивнула в сторону кухни, – все написано. Завтра с утра вам туда.

– Что случилось? – не в силах осознать происходящее, спросила Юля.

Регина посмотрела на нее с удивлением:

– Она умерла. Мертвых, Юлия, забирают в морг. Врач сказал, это случилось еще ночью. Ну все, я пошла. – Регина аккуратно закрыла за собой дверь.

Юля опустилась на табуретку. Значит, когда она пила кофе, шла по любимым улочкам, была на работе, а потом веселилась в кафе с коллегами, Клары уже не было?

И Юля заплакала.

Все, что она смогла сделать, – это позвонить в Мансуровский. Через полчаса приехали папа и Ася. Юля раскачивалась на стуле и повторяла:

– Дождалась. Дождалась прописки – и все, ушла.

Александр Евгеньевич гладил дочку по голове. Ася заварила чай, принесла ей какие-то капли.

Юле хотелось остаться одной.

– Папа! – крикнула она. – Оставь меня в покое! Пожалуйста!

Деликатная Ася вышла из комнаты.

Профессор отдернул руку и вдруг разрыдался:

– За что ей такая судьба? За что ей смерть сына, предательство мужа, а потом эта проклятая болезнь? Я не знаю человека честнее и благороднее Клары! Ни одной черной мысли, ни одного подлого поступка! Святой человек, – всхлипнул он, – и всю жизнь, понимаешь, всю жизнь одна боль. Счастье, что у нее была ты, Юленька. Она любила тебя, как родную дочь. – Он помолчал и через силу продолжил: – И знаешь, что меня гложет? Что Клара ждала! До вашей мамы, после ее ухода… Ждала и надеялась. Что мы… в общем, что я… А я… Я женился на Асе. А она по-прежнему была рядом. Это ведь она сказала, что мне надо жениться на Асе! Потом подружилась с ней, оценила ее и полюбила. Она восхищалась Асей и говорила, как мне повезло. Но ведь она ждала, я чувствовал, знал! Однако ни слова. Ни слова! А я, как всегда, прятал глаза. Я трус, Юля. Да, трус и слабак. Тогда не смог с ней объясниться и потом не смог.

– У вас был роман? – шепотом спросила Юля.

Профессор кивнул.

– Поезжайте домой, пап. Приедешь и ляжешь. И мне надо поспать, завтра дел по горло. Поезжайте.

Похороны прошли, как обычно проходят похороны давно болеющего человека, – с умеренными слезами и короткими причитаниями, со спокойными, не надрывными, скупыми речами. Да и народу было немного: несколько преподавателей, кучка скучающих студентов. Ну и Александр Евгеньевич с Асей и Юлей.

Ася накрыла в Мансуровском поминальный стол, пришли несколько пожилых университетских дам и мужчин, которые явно не торопились. Они быстро отвлеклись, не стесняясь, жадно набросились на еду, нахваливали Асины пироги и блины, восхищались янтарным и крепким бульоном с домашней лапшой, выпивали, выходили курить. Над столом гудел шум, бурно обсуждалась главная тема: скорый приход нового ректора, все были взволнованы и встревожены, никто не знал, какие перемены их ждут. Новая метла начнет мести по-своему, и пожилых преподавателей, скорее всего, отправят по домам сидеть с внуками. Работа для них была не только средством к существованию – она была для них всем, их настоящей, полноценной жизнью, местом общения. Пенсионерская жизнь их страшила. Александр Евгеньевич в этих разговорах участия не принимал – пустое, пустое и грустное. К тому же за этими обсуждениями все забыли о Кларочке. Отсидев положенное время за столом, усталый профессор извинился и ушел к себе. Его уход почти не заметили, продолжая нескончаемый разговор. Юля, заплаканная, усталая, принялась мыть посуду. Скорее бы разошлись, но поминки затянулись, и гости снова просили чаю, и Ася хлопотала, подливала чай, подкладывала сладкие пироги, но и в ее глазах плескалась усталость.

Наконец, закрыв дверь за гостями, обе женщины в изнеможении сели на диван.

– Ну и это пережили, – вздохнула Ася.

– Останусь у вас, – сказала Юля. – Не могу сейчас туда, ноги не идут.

Ася молча сжала ее руку.

Но жизнь продолжалась, и через два дня Юля вернулась на Смоленку.

В очередной раз удивила Регина – квартира была убрана и отмыта, блестели окна, и сверкал натертый паркет. «Странная она, эта Регина, – подумала Юля. – Неразговорчивая, с вечно поджатыми губами, холодная, как замороженная рыба, а нате вам. Другая бы ушла, оставив ключи на гвоздике в прихожей, а эта нет. Вот и понимай как хочешь».

Юля прошлась по квартире. Большой коридор со здоровенным книжным шкафом и жалобно притулившийся маленький, «на две попы», как говорила Клара, диванчик. Над диванчиком бра. Ковровая дорожка с растительным орнаментом: птички, трава. Слева кухня – большая, квадратная. Старый буфет с посудой, несколько полок, плита. Два окна – редкость. На подоконнике любимая лампа с синим абажуром. Овальный стол под клеенкой, на нем сахарница, солонка, стакан с салфетками – все старое, все серебро. На кухне пахло буфетом, точнее, старым деревом. Юлю всегда раздражал этот запах, а Клара буфет обожала: «Ты что, детка? Это еще моей бабушки! Из самого Гомеля перла, а ты – на помойку!»

За кухней шла комната Юли: раскладной диван, полки с книгами, журнальный стол, кресло, шкаф для одежды. На стенах офорты – Питер, Москва. Это подарки, автор – известный художник, бывший Кларин студент. Старая люстра, дурацкая, покосившаяся, с помятыми и выгоревшими желтыми картонными плафонами. Случайная люстра в Кларином доме, чужая.

Набравшись сил, Юля зашла в Кларину комнату. Все идеально чисто, белье убрано, на кровати покрывало. Убраны и все пузырьки с лекарствами, приоткрыта форточка. Но запах лекарств и болезни не выветрился – привычный запах, Кларин запах…

Юля села на кровать и расплакалась. Кем была для нее Клара? Матерью, старшей сестрой, подругой? Всем вместе. Клара была родной и Юлю любила безоглядно. Никогда не критиковала ее, не ругала и не судила. Она принимала ее всю, такую, какой она была, со всеми ее недостатками, настроениями, взрывным характером, зачастую несправедливыми и предвзятыми выводами, с ее ошибками, дурацкими романами, душевными страданиями, нытьем, со всеми, как говорила Клара, ее прибабахами.

Она любила ее, как любила бы самая нежная, самая преданная мать. Теперь Юля осиротела.

Разумеется, были и папа, и Ася. Чудесная и верная Ася, но Ася папина и Маруськина, так было всегда. Есть Маруська, родная сестра, но где она и куда ее понесло? И как Юле не хватает этой наивной дурочки.

«Теперь я одна, – подумала Юля, – вроде все есть, а я одна».

Ту ночь она спала на Клариной кровати, не испытывая ни страха, ни брезгливости. Ей казалось, что так они ближе. И там, наверху, Кларе не так одиноко.

Кружняк позвонил через неделю после печального события. Услышав грустные новости, выразил соболезнования.

Юля молчала. Он предложил увидеться.

– Зачем? – глухо спросила она.

– Я соскучился, – честно ответил он. – Надеюсь, это не преступление.

Встретились на следующий день, у метро «Парк культуры».

– В парк? – спросил он. – Сто лет там не был.

– А я – двести, а может, все триста.

Он взял ее за руку. Шли по Крымскому мосту.

– А почему на свидание – и без цветов? – с усмешкой спросила она.

– А у нас свидание? – поинтересовался он.

В Парке культуры было малолюдно – будний день. Редкие мамочки с колясками и детьми, крикливые подростки. Дошли до Нескучного, там было снежно и пахло хвоей. Сели на скамейку, Кружняк закурил. Оба молчали.

«А в этом что-то есть, – подумала Юля. – Игра в прятки. Прячемся от себя самих. Делаем вид, что нам все равно, что мы равнодушны друг к другу. Взрослые люди, а отпетые трусы. И кто будет первым? Точно не я, мне нравится водить его за нос. Наверное, из вредности. Игра в догонялки. Игра кто кого. Я играю с ним как кошка с мышью и изо всех сил делаю вид, что у нас только секс, я ненасытная, избалованная стерва. Интересно, а он догадывается, что это не так? Или я хорошо прикидываюсь? Как бы я ни старалась, как бы ни сопротивлялась, меня тянет к нему. Непреодолимая тяга, начальная стадия болезни, и чем это кончится?»

* * *

Самолет прилично потряхивало, но веселая и счастливая молодая жена спокойно спала на плече любимого мужа. Ей было все нипочем, она была счастлива. Маруся ни минуты не сомневалась, что все сделала правильно. В конце концов, это ее жизнь, разве не так? Но в глубине души удивлялась самой себе – неужели она, Маруся Ниточкина, могла дать слово, затем вероломно его нарушить, обмануть самых близких, не поговорить с ними, не убедить их, а сбежать, как последний предатель, оставив сухую короткую записку? Это она, та самая Маруся, тихая и послушная дочь? Это от старшей можно было ожидать чего угодно, Юлька – пламень, огонь, стихия. Но Маруся? Она победила свою робость и страхи. И чем она хуже Юльки? И все-таки страшно было представить, что творилось в Мансуровском. Наверняка под окнами «Скорая». У папы неотложка, а у Аси мигрень, которую не берут ни одни таблетки. Наверняка приехала Юлька, а значит, Юлькины крики и возмущение. А потом тишина. Кладбищенская тишина и слезы.

«Все, все. Все, – велела она самой себе. – Раз решилась – хватит соплей! У тебя новая жизнь, муж и семья. И тебе точно сложнее, чем им, – они дома, в Москве, в любимом Мансуровском. В своей квартире, на любимой кухне. Пьют чай из любимых кружек».

Она живо представила эту картину: на подоконнике горит настольная лампа с розовым абажуром, и вся кухня освещена тихим и нежным бледно-розовым светом. На стенах в гостиной висят картины – портрет мамы, портреты сестер. Хорошенькие крошки, Юля и Маруся, распущенные волосы, в волосах бантики: красный у брюнетки Юльки и голубой у блондинки Маруси. Юлька ненавидела банты, еле уговорили. А после сеанса бант полетел с балкона. Для Юльки нормально, она же строптивая. А Марусе бант нравился, что Юлька дурит? Отстаивает свободу?

Папа и Ася смотрят на Марусин портрет и плачут. С возрастом папа стал очень сентиментален и плаксив.

«Бедный мой папочка… Бедная Ася. Ну все, хватит, иначе можно сойти с ума». В конце концов, она совершила первый серьезный поступок. Разве она могла предать своего Лешку? Теперь он ее семья. А кто тогда все остальные? Те, кого она оставила за уплывающим горизонтом?

Маруся с Лешей приехали в поселок в феврале – в самый холодный, метельный, темный и самый снежный месяц. Выйдя из автобуса, она задохнулась от холодного воздуха, от снега, который ее ослепил, и крепко зажмурилась.

За сопками, укрытыми снегом, сквозь низкие облака чуть пробивалось белесое солнце. К общежитию шли гуськом по узкой расчищенной тропке. Снег был белейшим, ослепляющим – такого Маруся не видела. И вот трехэтажное серое здание общежития, на кирпичах переливается иней. Вокруг такие же дома, а поодаль дома чуть повыше, это квартиры, за ними военная часть и административные здания.

– Ну, вперед? – спросил муж и толкнул дверь парадного.

Дощатые, выкрашенные коричневой краской полы. Три двери, узкий проход на кухню. Возле кухни дверь в туалет, зайти в него она побоялась. Из-за стены раздаются негромкие звуки радио. Следом знакомый сигнал Маяка: «Тип, тип, тип. Московское время семнадцать часов».

«Московское время, московское время». Где это время и где Москва?

Маруся зашла в комнату и села на кровать с металлической сеткой. Тоскливо заныли пружины. Она закрыла лицо руками и горько заплакала.

Растерянный муж смотрел в окно и совершенно не знал, что ему делать и как утешать молодую жену.

Вспомнил разговор с матерью перед свадьбой:

– А зачем нам приезжать, Алеша? Деньги немалые, да и смысла не вижу, сынок. Московская девочка, профессорская дочка. Ох, Лешка, дай вам бог, но… Сколько я видела таких девочек! Милых, хороших, воспитанных! И все они сбегали! Все. И это всегда были трагедии. Всегда, сыночек! Мужчина возвращается из полугодового похода, сходит на землю, ищет глазами любимую, а любимой-то нет! Сынок, я не каркаю. Я мать и как никто желаю тебе счастья. Я просто остерегаюсь, Алеша. Не обижайся. Если все сложится, тогда и приедем!

Выходит, мама права, что не приехала на свадьбу. А он, дурак, обиделся.

– Лешик, – услышал он тихий Марусин всхлип, – давай выпьем чаю. Я очень замерзла. А кстати, чайник у нас есть?

Чайника не было, воду вскипятили в чужой кастрюльке. Заварку и чашки одолжили в соседском шкафчике.

После горячего чая Маруся повеселела. Разобрали вещи и пошли в магазин. Что было, то и купили: два верблюжьих одеяла, колючих, но теплых, две подушки, жесткие, каленые, но на первое время сойдет. Постельное белье, здоровенный эмалированный чайник, кастрюлю, пару тарелок, приборы. Плюшевую скатерть. Увидев ее, Маруся развеселилась:

– Красота! Такая была у бабы Гали в поселке.

В продуктовом купили хлеба – мягкого, свежего, только что из пекарни, правда по дороге он остыл и стал твердым, как кирпич. Еще купили весового чаю, вафли «Артек» и сливовое повидло в двухлитровой банке – густое, хоть режь ножом. «Мармелад», – веселилась Маруся. Взяли частика в томате, и Маруся спрашивала, что такое частик, и хохотала – ужасно смешное слово!

– Лешка, я буду звать тебя частик! – приговаривала она.

Загрузили в сумки яблочный сок с мякотью, густой, как пюре. Маргарин, карамель, соленые огурцы размером с приличный кабачок. Кабачковая икра. В общем, праздник!

Придя домой, Маруся растерялась – холодильника нет, стола тоже. На кухне плита и раковина, две чужие полки и один общий стол. Кстати, а где же соседи?

Соседи, жены офицеров и их мужья, те, кто был на земле, не в походе, вскоре обнаружились. И спустя час в квартиру номер двенадцать было не зайти.

Ошалевшая Маруся сидела в углу на стуле. Ей очень хотелось спать. Остаться одной и упасть на ноющие пружины, на старый матрас, на новое, нестираное – Ася всегда стирала перед тем, как начать пользоваться, – белье, на жесткие подушки, укрыться колючим верблюжьим одеялом и провалиться, уснуть! А тут гости. Полный дом, точнее комната, гостей! И все им так рады, как старым знакомым, и все что-то принесли, кто мясо в казанке, кто сырники, кто жареную рыбку. Какие хорошие, славные люди! Только бы не уснуть, а то все обидятся!

И все же она уснула, точнее, стала засыпать – как была, сидя на стуле. Хорошо, что не грохнулась, вот было бы стыдно! Не грохнулась – подхватили.

Леша уложил ее на кровать, постеленную чьими-то заботливыми руками, укрыл одеялом и выключил свет. В комнате стало темно и тихо, но какое-то время она слышала сквозь сон чьи-то осторожные шаги в коридоре, звук льющейся воды в кухне и приглушенные разговоры.

Когда пришел муж, Маруся спала. И утром, когда он отправился в штаб, тоже спала. Она спала до полудня. А весь последующий день извинялась – хороша офицерская жена, нечего сказать! Не собрала мужа, не покормила. Она поклялась встать на путь исправления.

К ее великому изумлению, на плите кто-то оставил кастрюльку щей и миску с жареными пирожками с картошкой и грибами. Стоял стол, которого вчера не было, а возле стола – две табуретки. На крышке кастрюльки лежала записка: «Приятного аппетита!»

Маруся умылась и вернулась в комнату.

Самым волшебным образом в их комнате появились небольшой овальный стол и два стула, тумбочка, этажерка, прикроватный коврик, чеканка на стене, где еще вчера торчал гвоздь. На этажерке притулилась коричневая керамическая вазочка, из которой торчала одинокая белая с желтым глазком пластиковая ромашка. Вот такой уют.

Но какие люди! Какие необыкновенные люди их соседи! Вот они, морские офицеры и их жены! А она все это время дрыхла и ничего не слышала! Что они подумают о ней? Как же неловко, как стыдно!

Теперь она жена офицера. А раз назвалась груздем… Полезай в кузов, Маруся. Другого выхода нет. Ты же сама этого хотела? Ну вот, как говорится, и валяй.

* * *

Белый, точнее, когда-то белый, а теперь пожелтевший, конверт Ася нашла спустя много лет.

Странное дело – сто раз она убирала в книжных шкафах. Сто раз вытаскивала книги, протирая от пыли их толстые разноцветные кожаные и картонные обложки, морщилась, сдерживая чих, и все же чихала, смешно, по много раз. Но конверт ей ни разу не попадался. А тут нате вам, выпал – и сразу в руки, как будто чего-то ждал и дождался.

Ася держала его в руках, не решаясь открыть – читать чужие письма неприлично. Но почему так тревожно забилось сердце? Не могла же она понять и почувствовать, что эта странная, прячущаяся до поры случайная находка изменит жизнь всей ее семьи? Как и не знала, что это случится не скоро и впереди еще будет целая жизнь.

В дверь зазвонили. Вздрогнув, Ася глянула на часы – Саша, муж. Ну да, его время.

Она бросилась в комнату и засунула конверт в комод, где хранились постельное белье и полотенца и куда ее не приспособленный к быту муж уж точно никогда не полезет – Саша не знает, где его собственные носки.

Сколько лет пролежал этот конверт? Пять, десять, двадцать? Ну ничего, полежит еще день, до завтра. Завтра она его откроет.

* * *

Стыдно признаться. Карке, лучшей подруге, и той стыдно. Дожила. Конечно, Кара все видела: и Юлин блуждающий тревожный и беспокойный взгляд, и ее озабоченность, и еще кучу признаков того, что у человека не все хорошо.

Ну вот, например, Юля, идущая бодро и быстро, с высоко поднятой головой, с таким взглядом, что расступались прохожие, начала спотыкаться и пару раз чуть не шлепнулась, хорошо, что Кара подхватила под локоть. А в другой раз рядом Кары не оказалось, и Юля упала, разбив до крови колено, закончилось все травмпунктом. Случилось и кое-что пострашнее: Юля не услышала предупредительный автомобильный гудок и чуть не попала под машину. Пришла в себя от визга тормозов и густого мата шофера.

А как-то явилась на занятия в одной серьге.

– Это что? – улыбнулась Карина. – Дань моде? – Она аккуратно вынула из Юлиного уха серьгу и убрала к себе в косметичку. – Ты все равно потеряешь.

Юля не возражала. Что там серьга – похоже, она потеряла себя.

Сто раз она убегала от Кружняка. Сто раз повторяла, что это конец, разрыв, и убеждала его и себя, что он надоел ей до синих чертей: «Видеть тебя не могу, понимаешь?»

Он кивал с сочувствующей гримасой: «Конечно, я все понимаю, о чем ты! Ну раз тошнит! – И делал серьезное лицо: – А ты, мать, часом, не залетела?» Юля бесилась, взбрыкивала, орала, хлопала дверью, абсолютно уверенная, что это все, навсегда, окончательная точка. Главное – его не видеть, не встречаться, не выяснять, не смотреть на него, не слышать его дурацкие шутки, не чувствовать запах его одеколона. Тогда она сможет от него отвыкнуть.

Сто раз они расходились, и каждый раз она в это верила.

На пару дней становилось легче. Как прекрасен воздух свободы! Как сладко ощущение независимости и неподвластности! Свобода – вот что самое главное! И как страшна любая зависимость – физическая, моральная, душевная. Потому что зависимость – это наркотик, и это надо лечить.

Хватало ее на неделю, потом она начинала скучать. Ах, какой был соблазн позвонить! Ей казалось, что телефонные автоматы вырастали перед ней как ловушки: «Зайди, Юленька, зайди и позвони, сколько же можно так мучиться?» Держалась изо всех сил: «Вот еще! Я сильная, я могу». Но через пару недель начинала вздрагивать от телефонных звонков. Снимала трубку и понимала с облегчением: не он, слава богу, не он. И в ту же минуту наступало разочарование: почему он не звонит, разлюбил?

Однажды он сказал:

– Хватит играть в бирюльки, Юля, мы никуда друг от друга не денемся. Ну, пока кто-то из нас не исчезнет.

Да что там телефон! После учебы она моталась на Дзержинку, болталась по близлежащим улицам. А вдруг?

Когда они были вместе, она частенько ждала его в условленном месте, на их скамейке, и всегда приходила чуть раньше. Он подходил, садился рядом и брал ее за руку. У нее перехватывало дыхание. Все, теперь можно жить. До четверга, когда они встретятся и рванут на Вернадского. Четверг был их днем.

– Рыбный день, – смеялся Кружняк. – Ты рыбка, Юля, моя любимая золотая рыбка.

– А ты акула, Кружняк, – отвечала она, – хищник.

– А ты? – смеялся Кружняк. – Ну да, ты же волшебница! Исполнишь хотя бы одно желание? Ну чем я хуже старого рыбака? – И он крепче сжимал ее руку.

– Знаю я твои желания, – бурчала Юля, холодея от его прикосновений. – Перебьешься!

На дворе была осень – холодная, ветреная, насквозь продувная. С неба летел то снег, то колючий дождь. Под ногами стояли невысыхающие лужи. От ветра и снега спасал капюшон, но Юля все равно мерзла и забегала то в магазин, то в булочную чтобы согреться. Забегала на две-три минуты, боясь его пропустить. И ни разу не встретила. Выходит, судьба?

Измученная, она возвращалась домой, без сил валилась на кровать и начинала выть. За что ей это наказание, этот морок, это проклятие? Почему она не может справиться? Она же сильная. Ну не заколдовал же он ее, в самом деле?

И вдруг в голове, как молния, вспыхнула мысль: «А если… да?» Понятно, что не в прямом смысле и к колдунье он не ходил. А если что-то подсыпал, подлил, подмешал? Они это умеют, они большие спецы в подобных делах.

Юля вспомнила, что читала про сильную эмоциональную зависимость посредством психологического воздействия, что-то вроде гипноза. Стало смешно. «Ты совсем чокнулась, Юля? Спятила, милая? Ага, еще можно вспомнить биологическое оружие или неизвестный, быстрорастворимый и незаметный наркотик». И все это, все эти секретные технологии, чтобы затащить в постель Юлю Ниточкину, звезду мирового масштаба, шпиона враждебного государства! Ну все, докатилась.

Кстати, расслабиться и уснуть помогал алкоголь. Выходит, не зря люди пьют. Пара бокалов вина, три рюмки коньяка или водки. А что, выход.

Пару раз напивалась в одиночестве, а уж в компании сам бог велел. Смутно помнила, как ее, размякшую и почти невменяемую, Кара затаскивала в ванную и обливала холодной водой. Позорище…

Помнила, как проснулась в чужой квартире на чужой кровати, разбитая, с чугунной башкой и дрожью в ногах. Было темно и мертвенно тихо. Юля оделась и выскользнула за дверь. Стояла глубокая ночь. Где она, что за район, куда бежать? Такси не поймать – какое такси в половине четвертого утра?

Выбралась из дворов и закоулков на какую-то улицу и вдруг поймала такси. Своим глазам не поверила, это была большая удача. Ура, через двадцать минут она будет дома, какое же счастье – жить в центре Москвы!

Эта история была из удачных. Но была и другая.

Случайная компания, незнакомые люди. Кажется, студенты медицинского. Симпатичные, свойские и веселые ребята сняли ее у метро, вернее пригласили поехать с ними. А что такого? Совсем не страшно: пятеро парней и две девушки, в руках торт, в сумках гремят бутылки, у одного за плечами гитара – оказалось, что едут на день рождения к одногруппнику. Тараторили наперебой, ржали, вопили, ну и пригласили с собой. Юля согласилась. А почему, собственно, нет? Вполне милые ребята, да и среди людей ей гораздо легче, а заодно убьется свободное время, которое она теперь ненавидит. Да и никогда не знаешь, где встретишь свою судьбу. И парень с гитарой ей очень понравился – синеглазый такой, волосатый. Дима, Сережа? Она не запомнила.

Ехали с пересадкой, шумели, ржали, выпендривались. В какой-то момент ей захотелось выйти. Она шагнула к открывающейся двери, но кто-то взял ее за руку.

– Не уходи, – услышала она шепот, – прошу тебя, не убегай.

Оглянулась – он самый, синеглазый и кудрявый гитарист Дима-Сережа. В общем, не вышла, осталась.

И ничего хорошего из этого не вышло. Напилась и отправилась с кудрявым в маленькую, похожую на кладовку комнату. Наверняка это и была кладовка. Там было темно, душно, тесно и страшно воняло лыжной мазью и затхлой обувью. В общем, соединились, а если проще – совокупились. По-собачьи, коротко, деловито и противно.

Юля вышла из комнатки потная, всклоченная, пропахшая мерзкими запахами, в порванных колготках. Страшно воняло табаком, в коридоре наткнулась на кучу наваленной обуви и верхней одежды. В туалет было не пробиться – кто-то там заперся. В ванной не лучше – заблеванная раковина, грязные полотенца. Да уж, умеют ребята веселиться.

С трудом отыскав свои вещи, выскользнула за порог. Кстати, с кудрявым гитаристом она больше не столкнулась. Ну и отлично. На душе, как и во рту, было мерзко и гадко. На улице ее вырвало, и стало легче.

«Докатилась, – подумала она. – Скоро буду квасить с синяками у метро».

Улица была пуста – дальний спальный пролетарский район, восемь вечера, все давно поужинали и уселись перед голубыми экранами. На десерт программа «Время» и фильм про рабочий класс.

Входа в метро не наблюдалось, Юля вспомнила, что они добирались на автобусе. Как называлось это кошмарное место – Алтуфьево, Очаково или Жулебино? А может, это Люберцы или Мытищи?

Показались огоньки машины, и она подняла руку. Странно, но машина затормозила, окно открылось, и показалась мятая рожа водилы:

– Куда, красотка?

– До ближайшего метро.

– Залезай.

Залезать было страшно, но выхода не было, самой до метро не добраться. Вернуться в ту квартиру она не может – во-первых, она ее не найдет, а во-вторых… Да не было никакого «во-вторых», хватило и «во-первых»! Автобусов нет, во всяком случае Юля не видела ни одного. Решившись, она села в машину.

Ехали молча. Юля видела, что он кружит. Дворы, переулки, снова дворы. И тишина. Только окна горят голубоватым светом от телевизоров. Метель, хороший хозяин собаку не выведет.

«Ну вот и все, – подумала Юля, когда водила остановился в каком-то темном дворе, – тут, в этом сраном Алтуфьево или Медведково, ты, Юлия Ниточкина, профессорская дочка и студентка журфака, закончишь свою яркую, но короткую жизнь. Весьма прозаично. И совсем не героически, совсем».

– Чё встал? – хрипло спросила она. – Бензин кончился?

Закурив очередную вонючую папиросу, водила мерзко заржал:

– А чё не постоять и не помиловаться?

Хмель сошел мгновенно, как не было. Страх исчез, испарился, и Юля стала самой собой.

– Я тебе помилуюсь, гнида! – тихо и внятно сказала она. – Я тебе так помилуюсь! А ну дуй к метро, тварь! Иначе тебе… – И тут Юля выдала весь запас известной ей ненормативной лексики, а известно ей было немало.

Водила удивился, присвистнул, мотнул головой и заржал:

– Пугаешь? У меня три срока, птичка, я из пуганых.

Юля усмехнулась:

– Потрахаться хочешь? Понимаю. Изнасиловать можешь. Можешь попробовать, – истерично хохотнула она, – а вот убить – вряд ли. Ты ведь из щипачей, верно, из мелкоты? Так вот, в любом случае я останусь жива. И не сомневайся, номерок твоей вонючей дрыны запомню! Ну а там, секс-символ планеты, тебе наступит трындец. Такой полный и всеобъемлющий, что ты и представить не можешь! Папаша мой полковник конторы, врубился, мразь? Или не веришь? Ну давай попробуем!

Тот громко выругался и процедил:

– Пошла на хер! Катись, слышь?

Но Юлю понесло:

– Нет, я сказала – до метро! Вперед, чучело, жми на педальки!

Откуда взялась эта смелость? Ведь дрожала как осиновый лист, тряслась ведь, как побитая собачонка. Почему не выскочила из машины и не бросилась наутек? Ведь главное было вырваться! Но нет, не выскочила и не рванула, а даже наоборот, уселась поудобнее, открыла окно и закурила.

Сбитый с толку, ошалевший водила, покрыв ее отборным матом, завел тачку и рванул со двора.

Через пару минут они выехали на освещенную улицу, показалась красная буква «М». Шли прохожие, хлопали двери метро, медленно, под густо валящим снегом передвигались редкие автомобили – жизнь!

Машина остановилась, и Юля обернулась к водиле:

– Ну что, хорошо заработал? А мог бы! В людях не разбираешься, чмо!

На прощание шарахнула дверью, от всего, что называется, сердца, от всей души. На дрожащих ногах спустилась по лестнице, отыскала пятак и оказалась на перроне. Прочла – станция «Тушинская». Вот где она оказалась. Ну что ж, тоже опыт. Нельзя всю жизнь прожить в Москве и не побывать в Тушино, верно?

Вагон был почти пустой, и, примостившись у стенки, Юля села и закрыла глаза. Значит, так выглядит свобода? Та, которую ты страстно хотела? Получи. Жри полной ложкой, свободная женщина. Только не подавись. Впрочем, ты уже подавилась. А если бы не мелкий воришка, упырек, урла тебе попался, а, например, уголовник, сидевший за изнасилование? Что, страшно? Жить своей жизнью, жить и радоваться – ты ведь этого хотела? Ну вот, порадовалась. Свобода и приключения – вещи тождественные, так? Как это называется? Пошла в отрыв? Скажи спасибо, что не прибили или не изуродовали. И сделай вывод – не шляйся по незнакомым рабочим районам. И никого, кроме своей дурости, не вини в своих приключениях. И уж тем более Кружняка. Он тебя в Тушино не посылал.

В ту ночь она поняла – завтра с утра, как только проснется, она позвонит ему. Ей надо знать, что ее любят. И что защищают. Жалеют, оберегают. Ей это необходимо. Впрочем, как и любой другой женщине.

Услышав ее голос, Кружняк нисколько не удивился. Или просто он умел скрывать эмоции? Задал дежурные вопросы скучным, с коротким зевком, голосом:

– Как дела, что в универе, какие планы на будущее?

– Какое будущее? – разозлилась Юля. – Ты, вообще, о чем?

– Я о ближайшем будущем, Юль, – усмехнулся он. – Ну, например, в четверг, послезавтра…

– Завтра, – отрезала Юля, – завтра, в среду, в шесть, я на Вернадке. – Не дожидаясь ответа, она бросила трубку.

Невежливо. Но если он откажется, у него и вправду могут быть дела. Минут десять она смотрела на телефон – Кружняк так и не перезвонил. Значит, завтра. Завтра она увидит его. Завтра обнимет, почувствует его руки, по которым ужасно соскучилась. Завтра долго и медленно, с чувством, с толком, с расстановкой, как говорила баба Галя, он будет целовать ее, обнимать, и раздевать. Он не любит спешить. И она ненавидит. Завтра он задернет шторы, погасит свет, откинет одеяло и обернется к ней: «Ну? – спросит хрипловато. – Идешь ко мне, милая?»

А потом…

Потом она пропадет.

Так все и было. Ничего не выясняли. Да и зачем – и так все понятно. Как же они соскучились друг по другу, как истосковались!

Откинувшись на подушке, он закурил:

– Ну что, отбегалась?

– А ты? Дождался?

– Что-что, а ждать я умею.

– А вот я не очень! – Привстав на локте, она посмотрела ему в глаза.

Кружняк громко вздохнул.

– Юль, – тихо сказал он, – я никогда не смогу. Не смогу уйти оттуда, ты понимаешь?

Она рассмеялась:

– Ну разумеется! Да мне это и в голову не придет! Да, а откуда оттуда, что ты имеешь в виду?

Он усмехнулся:

– Я в тебе не ошибся.

Снова шуточки, подколы, словесный пинг-понг. Снова все так, словно они просто любовники, которым просто очень хорошо друг с другом – такое вот идеальное совпадение, что уж поделать!

Они просто приятно проводят время, и никаких претензий друг к другу. Какие претензии, господи? Какие претензии, если у них просто секс?

Сколько еще они будут делать вид, что у них просто секс? Когда наконец наберутся смелости сказать, что любят друг друга? Что невыносимо скучают друг по другу, что жизнь порознь глупа, пуста и бессмысленна? Да наплевать на все обстоятельства, на его давно распавшуюся семью, на ее семью, где людей, подобных ему, не бывало. На его спившуюся жену, на неудачника-сына, на его обязательства, его начальство, которое, разумеется, не одобрит. На ее друзей… Наплевать на ее имидж интеллектуалки и либералки, на их разное происхождение. В нашей стране все равны, не так ли? Наплевать, что ее назовут разлучницей, разбившей крепкую советскую семью. Наплевать.

Да что они все знают о любви, когда порознь невозможно дышать?

И что бы ты ни придумывала, Юля, как бы ни уговаривала себя, как бы ни убеждала, какие бы доводы ни приводила, как бы ни презирала себя, наконец признайся – ты его любишь, и жизнь без него бессмысленна и пуста. А все эти шуточки-прибауточки, все эти подколы и подначки, все эти пустые разговоры про «невозможность» и про то, что «нам этого не надо», – это от смущения и страха открыться друг перед другом.

Вот вам и смелая, бойкая Юля, вот вам и офицер госбезопасности, чтоб ее, эту самую безопасность!

Юля выпростала свою руку и отодвинулась от Кружняка. Он заметил, напряглись мускулы на груди, обозначились скулы.

– Уйди с работы, Ген, – глухо сказала она. – Это моя единственная просьба. Уволься, де-моби-ли-зуй-ся – кажется, у вас это так называется?

Он молчал.

– Это так сложно? – продолжила она. – Это такой невообразимо тяжелый, невозможный поступок? Такая огромная, непомерная жертва? Ради меня, ради нашего, – Юля запнулась, – будущего?

– Это невозможно, Юля, – отрезал он, резко встав с кровати. – Невозможно – и все. Прими это как данность.

Он ушел в ванную, и Юля услышала шум воды.

Она лежала, глядя в потолок. Кружняк вернулся, быстро оделся и звякнул ключами:

– Ты остаешься?

Юля в упор смотрела на него:

– Невозможно? А что тут, прости, невозможного? Люди не уходят из армии? Ну по болезни там или по другой причине? Или так не бывает? Не переезжают в другой город, в другую страну? – Юля запнулась.

– В другую страну? – усмехнулся он. – В какую другую страну? Да ты и вправду не понимаешь! Я не могу уволиться. И развестись не могу. Конечно, у нас разводятся! Да, это не поощряется, но разводятся, и, представь, за это даже не увольняют! Но это не мой случай, Юля. Моя… моя жена пропадет, как только я уйду. Месяц, три, полгода – это максимум. Можно без подробностей? А сын останется один. Или ты заберешь его в нашу новую счастливую семью? Этого четырнадцатилетнего избалованного, наглого хама и балбеса, придурка и почти наркомана? Заберешь, Юль, попробуешь сделать из него человека? Ну ради нашей светлой любви? Нет, ничего не получится. Пробовали, я уходил. Еще до тебя. Не из-за бабы, из-за себя. Не получилось. Да и не по тебе эта ноша. Зачем тебе лезть в эту грязь, в эту помойку? Знаешь, сколько там всего, за спиной? А знаешь, что будет дальше? Будет только хуже и страшнее, Юль. Ты мне поверь. В общем, так, милая… – Он сел на край кровати. Юля видела, как посерело его лицо. – Я понимаю, что в твоих кругах, – он усмехнулся, – это не комильфо – любовник из органов, из конторы. Отмыться хочется, да, Юль? Быть чистой? Представить избранника по-другому: инженер, химик, физик. Что там еще? Можно придумать. Нет, Юль. Нельзя. Не получится. Вот ведь незадача, а? Трагедия, если хочешь… Прям сюжет, а? И расставаться пробовали, и ты ударялась в бега. И в тяжкие ударялась, не сомневаюсь! Не осуждаю, наоборот, понимаю – здесь все средства хороши. Я честно не знаю, что делать, Юлька! Впервые в жизни не знаю. Казалось бы, все так просто и так банально! А нет, оказалось, выхода нет…

– Есть, – сказала она. – Мне надо уехать.

Уехать. Смешно! Куда она может уехать? А, ну да – перевестись в другой город.

Перевестись можно, а изменить свою жизнь? Отказаться от любимой квартиры в центре Москвы, от Каринки, от их развеселой компании? От семьи, между прочим! От папы и Аси, оставить их одних? Маруся сбежала, а теперь и она сбежит, добьет их окончательно? И как им объяснить? Отказаться от статуса столичной журналистки? От статуса москвички, умницы и модницы, интеллектуалки и эрудитки? От театров отказаться, от модных выставок, от любимых кафе. От всего, что наполняет и украшает ее жизнь, от всего, без чего она просто не сможет. Хотя сможет, конечно, сможет, но что это будет за жизнь? После ее любимой и уютной квартиры комната в общаге? Ну хорошо, пусть съемная и даже вполне приличная квартирка. Но чужой, незнакомый город, который она заранее ненавидит и точно никогда не полюбит и который не станет своим? Обзаводиться новыми друзьями, ходить в чужие компании? Коротать одинокие вечера в чужом доме с чужими запахами? Смотреть в окно на чужие виды? Нет, невозможно представить.

И что это будет за жизнь? Непроходящая депрессия, легкое презрение к провинции? Ну хорошо, не презрение – ироничное отношение. Юля сноб, и она с этим не спорит. Она не Маруська, готовая полюбить весь мир.

Смешно! Сбежать в какую-то дыру, чтобы забыть его? Она поменяет свою жизнь. А он? У него все останется по-прежнему?

Несправедливо.

А может… Мелькнувшая мысль ее ошарашила – Юля споткнулась, остановилась. А если проще: например, выйти замуж? Это же просто, пара пустяков, окрутить приличного парня, их море, этих желающих, просто взять и выйти замуж?

«Господи, о чем я думаю! – спохватилась она. – Сейчас я совершенно спокойно рассуждаю, как поломаю жизнь хорошему человеку! И только ради того, чтобы вылезти из собственной проблемы! – Юля резко поднялась со скамейки и быстро пошла к метро. – Я подлая, расчетливая, эгоистичная гадина, – думала она, – готовая сломать человеку жизнь. Я дрянь, вот за это мне и послано! Я готова выйти за нелюбимого, обмануть его и родных, устроить показательное выступление, привести в свою квартиру чужого, случайного человека, лечь с ним в постель, просыпаться с ним, завтракать, разговаривать, чмокать его в щеку, встречаться вечером, сидеть напротив него, делиться новостями, обсуждать планы на будущее и снова ложиться в постель? А не станет мне еще тошнее, еще мерзее, еще больнее, чем сейчас? Достойная ли цена за мою так называемую свободу от Кружняка?»

Ну нет, не вариант, точно не вариант. Какая она все-таки дура!

Ах, как же хотелось рассказать все Каринке! Подруга умница, и это будет взгляд со стороны. К тому же Кара умеет быть жесткой, резкой и справедливой. Но как рассказать ей про Кружняка? А если Каринка перестанет с ней общаться? В их почти диссидентской среде, среди свободолюбивых, понимающих и ироничных людей не то что отношения с людьми из конторы, но просто знакомство, общение с ними неприемлемы и невозможны!

И вдобавок ложь – как Юля могла столько времени скрывать от подруги и всех остальных эти отношения? Поди объясни, что ей было стыдно! А могут подумать, что она стучала. Иначе зачем такое вранье и конспирация?

Кружняк позвонил через неделю, сказал, что надо встретиться.

– На Вернадского? – спросила она.

Он усмехнулся:

– Нет, у метро. Просто поговорить.

Просто поговорить? У Юли дрогнуло сердце.

О чем им разговаривать, когда все давно обговорено и все точки над «i» расставлены? Решение принято, какие уж тут разговоры?

– На полчаса, – добавил он, – на «Кировской» в семь справа у входа.

Их место. Он не сказал «на нашем месте».

Ну и отлично. В семь справа у входа.

Она увидела его издалека. Седая голова, светло-серое пальто. Все в тон, как всегда, красиво и элегантно.

– Привет, – равнодушно сказала она и посмотрела на часы. – Давай побыстрее, у меня мало времени.

– У меня тоже. В общем, так, Юль. Я уезжаю. На год или чуть больше. В командировку.

– Далеко?

– Ага, отсюда не видать.

– Это все? – стараясь казаться равнодушной, поинтересовалась она.

– Почти. Ключи от Вернадского можешь выбросить. Замки там поменяли. Ну ты поняла.

Юля засмеялась:

– Ну да, поняла! Чтобы не было соблазна кого-то туда притащить? Кружняк, у тебя плохо с памятью? Я девушка с жилплощадью, мне твоя казенная хата у черта в заднице как козе баян! – Юля достала из сумки ключи и протянула ему.

– Можешь выкинуть, – повторил Кружняк.

– Вот ты и выкини. – Она положила ключ в карман его пальто.

Они посмотрели друг на друга, и он первый отвел взгляд.

– Пока, – буркнул он, – будь здорова.

– И тебе не хворать, – усмехнулась Юля и пошла прочь.

«Не обернусь, ни за что не обернусь! Сдохну, а не обернусь, я не жена Лотта».

И, только завернув в переулок, позволила себе разреветься.

«Ну вот и все, – бормотала она, – все закончилось. И оказалось, это не так уж и сложно! А я, дура, уезжать собралась! Или того хуже – замуж!»

Юля оттерла слезы. Боль утихнет, уйдет. Папа пережил смерть мамы, которую любил больше жизни. А потом встретил и полюбил Асю, живет полной жизнью и, кажется, счастлив.

Так же и Юля забудет Кружняка, переболеет, как тяжелым гриппом. Пускай с осложнениями, но, кажется, ей уже стало легче. Как там в песне:

Поседею, побелею, как земля зимой,

Я тобой переболею, ненаглядный мой[1].

Переболею, не сомневайся! И даже не поседею! Ненаглядный мой.

Мой ненаглядный любимый!

В мае в компании Юлиных однокурсников появился Рой, молодой американский славист. Рыжий, наверняка из ирландцев, бородатый очкарик, знающий русскую литературу куда лучше них, студентов журфака.

Юля видела, что нравится Рыжему, но события не торопила. Они гуляли по набережной Москвы-реки, шатались по Нескучному, ездили за город, собирали самые ранние грибы – вкуснейшие сморчки, – и Юля тушила их в сметане. Рой, типичный американец из научной среды, наивный, искренний, любознательный, удивлялся всему, как ребенок, и это было трогательно и немного смешно.

Летом ездили по монастырям, по Золотому кольцу. Юлю утомляло вечное бездорожье, пустые магазины, поселковые столовки с липкими ложками и омерзительными липучками для мух, дома колхозников со скрипучими металлическими кроватями и удобствами на этаже. Рой же был в полном восторге – восхищался он бурно и всем подряд: кисловатыми толстенными оладьями со сметаной, жидким борщом, густым, словно клей, киселем, крошечными, донельзя скудными краеведческими музеями, местными словоохотливыми и часто навязчивыми жителями, дурацкими вопросами, стареньким «лиазиком» с порезанными сиденьями, незабудками, васильками, иван-чаем, серым ноздреватым кисловатым хлебом, затвердевшими плавлеными сырками, крутым обрывом реки, сосновым бором, заброшенным монастырем, темными избами, водой из родника, молчаливыми строгими монахами, старыми погостами с покосившимися крестами – словом, всем, что встречалось на их пути.

Эта страна нравилась ему: необъятность, открытость, наивность и одновременно хитрость, простодушие, добросердечие и желание надурить.

Он был счастлив как никогда в жизни и повторял это ежедневно.

«Наивный мальчик, – думала Юля, – как ему просто быть счастливым. А ну как пожить в этой деревне годок, а, Рыжий? В этой темной избе с полуразрушенной печкой и покосившимся черным крыльцом, где надо заготавливать дрова, ходить со звенящими старыми ведрами по воду к колодцу с мутной водицей, долго и нервно ожидать продуктовую лавку с черствыми батонами, ржавой селедкой, грязной пшенной крупой, каменным печеньем? Попробуй, милый, попробуй! А мы посмотрим, как быстро сползет с тебя белозубая улыбка и потухнут твои счастливые, распахнутые глаза! А то, ишь, разгулялся! Все вы романтики, милые вы мои, наивные. Ну-ну, развлекайтесь».

Роман с Роем ничем не окончился, разве что она отвлеклась и на время забылась.

Накрыло по возвращении.

К тоске и отчаянию прибавилась злость на саму себя, на Кружняка. Что она в нем нашла? Обычный мужик, ничего примечательного, кроме фактуры, ну и… хм, некоторых способностей. Но, как говорится, и не таких видали. А нет, влипла по полной. Уговаривала себя: «Во что ты влюбилась, что ты о нем знаешь, что знаешь о его «подвигах»? Ты же понимаешь, что незамазанных там нет! Все замазаны, на этом стоит система – кто-то больше, кто-то меньше, но чистеньких нет, таких там не держат».

В Москве они с Роем встречались редко, и Юля все время находила предлоги, чтобы отказаться от встреч. В октябре он улетал домой. Но оборвать все разом было бы неприлично: какие-никакие отношения, два месяца общих трудностей и их преодоления.

Итак, он уезжал. Прощальную встречу назначили в кафе. «А там как пойдет, – решила Юля. – Позову к себе или свалю». И была почти уверена во втором варианте.

Она смотрела на симпатичного рыжего бородатого очкарика и думала, что же с ним не так, почему этот милый, свободный, перспективный во всех смыслах молодой мужчина не вызывает у нее ничего, кроме дружеской симпатии.

Разозлилась на саму себя: все равно что повеситься на заборе барина, чтобы барин расстроился.

Растянувшись своим длинным телом на Юлиной постели, Рой мечтательно смотрел в потолок. На его лице блуждала улыбка.

– Через полгода я планирую поездку в Москву. Ты сможешь собрать нужные документы?

– Делаешь мне предложение? – усмехнулась она. – Уж извини, но довольно прозаично.

– Я нащупываю почву, – рассмеялся он, – но готов исправиться!

– Тебе не нужно исправляться. У тебя нет недостатков. Ты почти идеален, Ройка! А вот я – нет… Я подумаю, ладно? – Она посмотрела ему в глаза. – Время у меня, кажется, есть? Знаешь, – она помолчала, – я далеко не идеальна, но все-таки не законченная сволочь, чтобы намеренно испортить жизнь хорошему человеку.

– Не преувеличивай, – ответил он, – жить с любимым человеком – уже счастье. А я тебя люблю.

– Вот именно, – усмехнулась она, – жить с любимым.

Кажется, точки были расставлены, в Шереметьево Юля не поехала – ни к чему. Ранним серым, холодным утром простились – она с явным, нескрываемым облегчением, он с такой же явной и нескрываемой грустью.

Закрыв за Роем дверь, Юля заплакала. Ну почему? Почему именно так? Почему не выйти замуж за образованного, честного, искреннего и очень понятного человека – чистого и свободного, без прошлого, без всех этих «но»? Выйти с легким сердцем, уехать в его Америку, купить небольшой домик с зеленой лужайкой и улыбчивыми соседями, родить пару-тройку детишек, поливать оладьи кленовым сиропом, по выходным стричь газон, разжигать барбекю, пить слабое пиво и смеяться над дурацкими и наивными шутками.

А что, чем не жизнь? Спокойная, размеренная и счастливая человеческая жизнь.

Ну ладно, время еще есть, в конце концов, можно пойти на сделку с самой собой – просто чтобы спастись. А что, вполне себе оправдание.

С Кружняком она встретилась перед самым Новым годом в Смоленском гастрономе, перед праздниками набитом народом, как сельдями в банке, – не протолкнешься.

Он стоял у бакалейного отдела. Юля встала позади него, на расстоянии вытянутой руки. Как завороженная, она смотрела на его затылок – ровный, красивый, седой. На его плечи, спину, руки. На то, как он брал у продавщицы кульки с развесным печеньем и мармеладом, слушала его голос: «Пастила свежая? Тогда килограмм».

Никаких «пожалуйста» или «будьте любезны». Хозяин жизни и просто красивый мужик. Юля бросила взгляд на молодую девочку-продавщицу – та зарделась как маков цвет.

Ну да, на баб он действует магически: никаких заискиваний, почти приказ, к тому же голос у него завораживающий. Что говорить – сама попалась. Куда уж той бедной девчонке с крахмальной наколкой на волосах?

Интересно – почему Кружняк здесь, среди простого народа, а не у себя в спецбуфете, где свежайшие пастила, и мармелад, и овсяное печенье, и куча еще всего, неведанного и недоступного простому народу?

Он забрал покупки, развернулся и сразу наткнулся на Юлю.

– Привет, – сказала она. – Удачно отоварился?

– К родителям еду. Ну да, кое-что прихватил.

Он был смущен. Юля заметила южный загар на его лице. Загар ему шел, да и кому не идет загар накануне Нового года?

– Давно вернулся? – осведомилась Юля. – Поди, в отпуске был?

– Поди. Ну, пока?

Он ушел. Юля проводила его глазами – идет бодро и резво, разумеется, не оборачивается. Он уже у дверей, откуда рекой втекает и вытекает разгоряченный встревоженный и озабоченный народ. И вот он исчез, пропал из поля зрения.

Юля расстегнула молнию на куртке и стянула шапку. Жарко, как стало жарко. На улице было морозно и снежно, настоящая предновогодняя погода, по Садовому мела поземка, и Юля медленно пошла к дому.

«Все, – повторяла она про себя, – вот и все. После праздника начну собирать документы. Решено. И все у меня будет: и симпатичный домик, и зеленая лужайка, и милые соседи, и большая американская машина. И оладьи с кленовым сиропом, и барбекю по выходным. Только почему так хочется сдохнуть?»

Кружняк позвонил на следующий день. Сказал, что стоит у ее дома.

– Я могу подняться? – спросил он.

Кто сказал, что Юля Ниточкина – женщина с сильным характером? Кто сказал, что она может за себя постоять? Кто сказал, что она разумная, кто придумал всю эту чушь?

– Да, – ответила она. И задохнулась от счастья.

* * *

Про странную находку, старый пожелтевший конверт, Ася забыла. Вспомнила через пару дней, когда разбирала вещи в своей комнате. Конверт по-прежнему лежал на месте.

Ася взяла его в руки и задумалась. Адресат указан не был, и кому предназначалось письмо, можно было понять, лишь открыв его. Ясно было одно – конверт тщательно прятали. Вопрос – от кого?

Ася оглянулась. На часах полдень, а это означало, что муж вернется не скоро. Она села в кресло, повертела в руках конверт, вздохнула и надорвала заклеенный край.

Катин почерк она узнала сразу, видела надписанные ею фотографии: крупные, округлые, немного пузатые буквы. Два двойных листа из обычной школьной тетради в клеточку.

Пробежав глазами первые строчки, Ася отложила лист в сторону и прикрыла глаза. Не читать, конечно, не читать. Нельзя читать чужие письма – незыблемое правило приличного человека. Письмо предназначалось Александру Евгеньевичу, Саше, тогда еще Катиному, а теперь Асиному мужу. Не читать, отдать адресату. Но что-то подсказывало ей, что письмо нужно, просто необходимо прочесть. Прочесть, а уж потом решить, что с ним делать. Интерес, любопытство? Или женское чутье, предчувствие чего-то важного, из-за чего это письмо и было припрятано?

А может так оказаться, что не стоит его отдавать ни Саше, ни девочкам? Да и, в конце концов, Кати давно нет, зато есть она, Ася, жена и мать, и ей решать, что можно, а что нельзя, что нужно знать, а чего нет. Ей, потому, что за всех отвечает она.

И все-таки не решалась, тянула время. Встала, чтобы убавить огонь под кастрюлей с супом, открыла и тут же закрыла холодильник, приоткрыла на кухне форточку, поправила скатерть. Вернулась в комнату.

А если убрать его обратно, туда, где он пролежал много лет, засунуть в толстый том Мериме и забыть? И пусть найдет тот, кому суждено. Или не найдет. Ведь жили они сто лет, не читая это письмо? И неплохо жили!

Ася прошлась по комнате, постояла у окна, для чего-то задернула шторы, вернулась в кресло, устроилась поудобнее. Какая она паникерша и мямля! А если там ерунда? Ну, например, указания насчет ребенка? Или объяснение в любви дорогому мужу? Или извинение за то, что обидела? Да мало ли что там может быть. Читай, трусиха! Читай, а потом решишь, что с этим делать! И Ася стала читать.

«Саша, мой хороший! Мой самый благородный на свете Саша!

Самый лучший человек на земле!

О том, что я дрянь, я, конечно, догадывалась. Дрянь и лгунья, приспособленка и трус. Глупо искать оправдания – это чистая правда. И глупости, что в такие условия меня поставила жизнь. Мы сами, только мы сами, ставим себя в невыносимые условия, я в этом уверена. Разве не я сама, по собственной воле и собственному желанию, делала то, что делала? Да, бывает состояние аффекта, но оно быстро проходит. А я же… В течение трех – господи, трех лет – я стремилась к тому, чтобы это случилось. Как маньяк, не замечающий расставленных флажков, как сумасшедший, не понимающий, где край, запретная полоса, к которой нельзя приближаться, а уж заходить за нее тем более.

Сколько было сигналов, предупреждений, знаков! Но нет, я упорно шла к своей цели. И я ее достигла. Успокоилась ли я, пришла ли в себя, остановилась ли? Удовлетворилась ли, как голодный вампир, наконец-то напившийся крови? Поняла ли я, что сделала? Дошло ли до меня, что я испортила себе жизнь? Перечеркнула, сломала собственными руками?

Кто теперь я? Беременная аспирантка, живущая в неближнем Подмосковье? Нищая, раздавленная, униженная. Почти мертвая. Я еду в электричке и смотрю в стекло на свое отражение: мертвые, впалые глаза. Сухие, бледные губы. Растрепанные волосы. Ведьма. Я всегда была худышкой, а сейчас, когда, казалось бы, должна поправляться, так похудела, что скоро будет виден живот.

Я понимаю, что живущий во мне ребенок должен питаться. Но я не могу есть, меня начинает тошнить. Я пью кефир, и от этого мне немного легче. Но какие витамины в кефире и что получает мой ребенок?

Срок беременности примерно восемь недель. Да, совсем мало, и еще можно сделать аборт. Но это действия, причем серьезные, требующие моральных и душевных усилий. Про физические я не говорю. Надо записаться в консультацию, пойти к врачу и объяснить, почему я не могу рожать.

Все просто – отец ребенка меня бросил. Впрочем, ха-ха, он меня никогда и не подбирал! Я навязалась ему, как навязываются рыночные цыганки, уговаривающие погадать. Мы же бежим от них, верно? И он от меня бежал. А я настигала. Караулила. Возникала перед ним, как те трое из сказки про волшебный ларец. Оп – я тут. Чего желаете?

Он ничего не желал. Вообще ничего. Он говорил напрямую: «Уйди, я тебя не люблю, ты не в моем вкусе. У меня есть любимая девушка. В конце концов, у тебя есть чувство гордости и чувство достоинства?»

Он почти плакал, он, красавец, кумир и предмет восхищения. Он кричал, оскорблял меня, грозил милицией. Он умолял меня, увещевал, разговаривал со мной как с больной.

Почему «как»? Я и вправду больная – здоровые так себя не ведут.

Я преследую его, уверяя себя, что имею на это право. Как же – я ведь люблю его!

«Мы никогда не будем вместе», – повторяет он.

Ну почему же? Литература – а я девица начитанная – знает кучу примеров, когда женщина добивается своего, и мужчина сдается.

Странно: если добивается мужчина – это доблесть. А когда добивается женщина – это позор.

Нет никакого позора. Просто я не могу без него жить.

Он не подонок, мой Шахиджан. Он – гуляка. Про таких говорят «у него ветер в голове», «молодой, не нагулялся», «восточный мужчина», «темперамент» и так далее. Красавчик: черные кудри, черные глаза, черные ресницы. Волосатый, как черт: руки, грудь, тело. «Обезьяна, – смеется он, – я волосатый, как обезьяна».

Я задохнулась, когда впервые его увидела.

Неужели такое бывает? Откуда такие в наших серых, размытых, скучных пенатах? А красный свитер? Он горел как костер. А белые-белые зубы? Он во весь рот смеялся, и зубы сверкали, как рафинад на солнце.

– Кто это? – спросила я у знакомой девицы.

– Шахиджан – вздохнула та. – Хорош, да? Красавчик!

– Иностранец? – уточнила я.

– Да черт разберет! Вроде отец армянин, а мать арабка. По крайней мере, так говорят. Родня за границей, кажется, в Париже. Он живет здесь, а где родился – черт его знает.

Мне не важно, где он родился. Мне важно, что он здесь. Рядом. В этом же здании, в нескольких метрах от меня. И я стала его караулить. Попадаться ему на глаза. Мелькать перед ним – в коридорах, холлах, в столовой и в библиотеке, в аудиториях и на кафедре.

Я была вездесуща. И наконец он меня заметил. Это было в столовой в двенадцать дня, когда очереди вырастают мгновенно, как хвост ящерицы.

Я стояла в самом начале. Он подошел, с тоской посмотрел на сосиску с горошком, потом перевел взгляд на очередь и посетовал:

– Не судьба…

Если бы передо мной стояли девицы – а он наверняка на это рассчитывал, – голодным бы он не остался. Но передо мной стояли три парня, по взглядам которых было понятно, что Шахиджан останется без сосиски.

Он развернулся и направился к выходу. Медленно, вразвалочку, словно надеясь, что еще не все потеряно.

И тут я выкрикнула:

– Эй, подожди!

Мой голос был хриплым и незнакомым.

Он обернулся и оглядел очередь – ему? Или не ему? И кто крикнул?

Я махнула рукой, позвала его.

Шахиджан пожал плечом, приподнял бровь, глянул на очередь и пошел ко мне.

В этот момент я стала первой.

– Что тебе? – буркнула я. – Сосиски?

Он растерялся, но быстро взял себя в руки:

– Да-да, две сосиски, горошек, булку и чай!

Буфетчица смотрела на меня с усмешкой. Я чувствовала, что всю меня, от ступней до корней волос, заливает горячей волной.

Шахиджан забрал свои сосиски, а я замолчала, как истукан.

– Ну? – хмыкнула буфетчица. – А тебе что?

Вздрогнув, я пролепетала:

– То же самое.

На раздумья времени не было.

Я не любила сосиски. И не ела зеленый горошек. Я не едок, как говорит моя мама. Я птичка, клюю понемножку.

Я взяла свой поднос и оглядела зал. Он сидел за свободным – редкость – столом и махал мне рукой.

Как я дошла и не упала, не споткнулась, вместе с этим дурацким подносом и дурацкими сосисками? Чудеса.

Я села за стол и почувствовала, что не смогу проглотить ни кусочка. Зато он уминал с аппетитом. А я как полная дура сидела над своими тарелками, изучая содержимое.

– Чего не ешь? – удивился он и наконец сообразил: – А, да! Спасибо тебе. Если бы не ты – кстати, как тебя? – я бы умер от голода.

– Катя, – тихо сказала я, – Катя Светлова. Слушай, мне что-то расхотелось. Честное слово. Я только чай и булочку. А сосиски ты можешь съесть. Я не дотрагивалась, честное слово!

– Ну что ты заладила – «честное слово, честное слово»! Я видел, что ты не дотрагивалась. Что, правда не будешь? Точно? Тогда ладно, я проглочу. Теперь ты знаешь страшную тайну. – Он наклонился, выпучил свои невозможно чернючие глаза и прошептал: – Я жуткий обжора!

И вдруг мне стало смешно. Легко и смешно. Мы познакомились, а это значит… Ничего это не значит. Вообще ничего. На следующий день он меня не узнал.

Мы столкнулись в коридоре.

– Привет, – сказала я.

Он мимолетом посмотрел на меня и тут же отвлекся, кого-то окликнул, обогнул меня, побежал и… исчез. Он не узнал меня. И наш совместный обед ничего не значил. Он забыл о нем, как только вышел из столовки. И обо мне тоже забыл. Это для меня было событие века.

Как называется это в психиатрии? Навязчивая идея? Скорее всего. Но я повторяла, что это любовь. Я видела, как самые яркие и красивые девушки вьются вокруг Шахиджана, и он не отказывается от общения и флирта. Он не высокомерный и не чванливый, но будет видеть только то, что захочет увидеть.

Он все про себя понимает, знает, что красавец, знает, что он выделяется из любой – повторю – любой толпы и компании.

Он яркий, заметный, необычный. Он может быть общительным и остроумным, может тянуть на себя одеяло, а может быть тихим, неразговорчивым, хмурым и нелюбезным. Все зависит от настроения. Он может нагрубить, наорать, жестко поставить на место, может быть несправедливым и гневливым.

Он разный и не подстраивается под ситуацию, уверен, что ему все простят. Его обожают преподаватели, потому что он думающий студент. Им восхищаются девицы, и его, по понятным причинам, ненавидят парни. Есть, правда, те, кто возле него, кто хочет быть рядом, поближе. Ведь если они будут рядом с ним, есть вероятность что их тоже приметят. Дружить с Шахиджаном почетно, быть его девушкой – из разряда невероятного, постоянной подруги у него нет, но есть много временных.

Он легко расстается и тут же начинает новые отношения. Он бабник и этого не скрывает. По нему страдают, но он разводит руками: «А разве я кому-то что-то обещал?»

Многие говорят о нем гадости, но это вполне объяснимо – ему просто завидуют. Он не врет и ничего не обещает, он не рассказывает о своей семье, но ходят слухи, что она состоятельная. У него есть старшая сестра с довольно странной биографией – треплются, что она живет с очень богатым человеком. Хотя откуда у нас в СССР очень богатые люди?

Он умеет дружить, быть преданным, но так же легко вычеркивает людей из своей жизни. Он может быть легким, доступным, простым, свойским и очень закрытым, высокомерным, надменным и даже тяжелым. Он личность, и он не для меня. Вернее, я не для него.

Но это меня не смущает, что говорит о моем психическом нездоровье. При этом я отдаю себе в этом отчет, то есть я не безнадежна.

На что я надеюсь? На этот вопрос нет ответа.

Скорее всего, ни на что. Я просто хочу быть возле него. В любом качестве – друга, собеседника, помощницы.

Но ему не нужен друг, собеседник, помощница и не нужна я. Я глупая и смешная, как он однажды сказал. И еще я настырная, очень настырная, маниакально настырная, и он меня начинает бояться. Хотя уважает настырных, умеющих добиваться своего.

– Но это не наш случай, Катя, – так он сказал, когда я ухаживала за ним во время его болезни. – Уходи, мне надо побыть одному.

Я не ушла.

– Ты меня раздражаешь! – кричал он и бросал в меня тапки. – Пошла вон, я тебя ненавижу!

А я раскладывала таблетки, стирала его белье, варила бульон.

Закончив дела, я снимала передник, одевалась и, не попрощавшись, уходила.

Как бы он справился без меня? Когда никого – никого! – не было рядом, а он валялся с температурой под сорок?

Где его многочисленные друзья и не менее многочисленные подруги? Где его семья, отец, мать, красавица сестрица? Ах, ну да, он как-то сказал, что маман проживает в Париже. А где все остальные?

Остальных не было, была только я. Приблудившаяся собачка, дворняжка, мотающаяся за ним по пятам. Унизительно? Нет, унижения я не чувствовала. Он прав: у меня нет гордости, нет чувства достоинства. Нет и обид, присущих всем женщинам. Мне не нужно внимание – мне просто нужно быть рядом. Около или хотя бы неподалеку.

Он прав – я довольствуюсь совсем малым, совсем.

– Неужели тебя все устраивает? – орет он, и я вижу недоумение в его глазах. Мне становится смешно. Он растерян. Я его раздражаю, и он не пытается это скрывать.

Но я не реагирую на его раздражение.

– Странная ты, – вздыхает он и отворачивается к стенке.

Он не хочет меня видеть.

А я сажусь в кресло у его кровати и читаю книжку, все равно какую. Или подремываю, укрывшись его старым свитером.

Иногда он впадает в агрессию:

– Думаешь, высидишь меня, как курица яйцо? Думаешь, вот привыкнет и не сможет без моей заботы? Думаешь, станешь необходимой? Иди домой, надоела! Не могу тебя видеть! Хватит мозолить мне глаза! Иди, иди! Что ты ревешь? Чтобы я расчувствовался и пожалел? Господи, как же ты мне надоела!

– Бульон в холодильнике, – хлюпаю я носом, – там же куриные котлеты. И почищенный апельсин. Не забудь поесть, это необходимо, ты пьешь антибиотики.

Он издает стон, похожий на вопль. А я тихо собираюсь и ухожу. Мы не прощаемся.

Зависимость или я сумасшедшая? Мне надо к врачу. Он тоже считает, что я ненормальная и мне надо к врачу. Но идти в психоневрологический диспансер я боюсь, я слышала, что там тут же ставят на учет.

Можно найти платного врача, но у кого просить помощи? Все тут же станет известно. В платных поликлиниках психиатров нет, я узнавала. Советские люди психически здоровы, зачем им психиатры?

Он зовет меня тихой психопаткой. Хорошо, что тихой. Я и сама не знаю, на что я способна.

Он выздоравливает, и настроение у него улучшается. Он даже благодарит меня за помощь, но просит отдать ему ключ. Ключ я отдаю и понимаю, что все возвращается на свои места. Случайные встречи в институте, в столовой или в садике неподалеку. Он больше не мой.

Иногда я вижу его и машу ему рукой, он морщится и отворачивается. Я ему неприятна. Я ненавязчива, просто киваю и прохожу мимо – одна или с кем-то из девочек. И он с кем-то из девочек, он всегда с кем-то из девочек.

Иногда я еду на Бауманскую и хожу вокруг его дома в надежде увидеть его. Увидеть, но не показаться – нет, не дай бог, он меня заметит. Я прячусь за углом дома, в соседнем подъезде, за разросшимся кустом сирени. Иногда мне везет, и я вижу его. Иногда замечаю, как в подъезд заскакивает девица, и я уверена, что эта длинноногая красотка торопится именно к нему. А к кому же еще?

Я устала, замерзла, проголодалась, но я держусь. Жду, когда девица выйдет из подъезда. Иногда они выходят вместе. А иногда, не дожидаясь утра, я еду домой. Значит, сегодняшняя счастливица осталась у него до утра.

Однажды случился кошмар – я уснула в его подъезде, сидя на корточках. Проснулась от страшной ломоты в суставах и оттого, что кто-то тряс меня за плечо.

– Напилась?

Я открыла глаза. Передо мной стояла старушка.

– Просто уснула.

– «Просто», – фыркнула она, – просто ничего не бывает! Иди давай! А то милицию вызову! Вдруг ты воровка?

– Я не воровка, – прошептала я, с трудом разгибая ноги. Как они болят, как затекла шея и разболелась голова!

– Кто тебя знает? – прогундосила бабка. – Все вы… С виду не поймешь.

Я вышла на улицу и, горько плача, побрела к остановке. Я докатилась до самого дна. Неужели у меня совсем нет характера? Нет ни грамма воли и гордости? И все это называют любовью? Это не любовь, это наваждение. Это ужас, из которого нет выхода. Это то, что меня добивает. Мне надо менять свою жизнь. Он грозится, что напишет заявление в деканат, что я его преследую. И не только в деканат, но и в милицию, и мне дадут срок.

Может, мне уехать? Только куда? У меня есть тетка в Тбилиси, папина сестра. И родственница в Забайкалье. Но ни одну, ни другую я ни разу не видела. Как я заявлюсь к ним? Перевестись в вуз в другом городе? Пожалуй, это выход, но как объяснить это маме? Врать я совсем не умею. Так мне кажется. Да нет, умею. Я – изощренная и опытная врунья.

И все-таки это случилось. У Шахиджана в тот день было прекрасное настроение, и он позвал всех в гости. Сказал, что ему привезли что-то вкусное.

Народу набралось человек двадцать – все, кто был в тот момент в институтском садике. Все заорали «ура» и ринулись к метро.

Я затесалась в толпу. Видел ли он меня? Кажется, нет. Увидел только в квартире:

– А, Катерина! Привет.

Ни расстройства, ни радости, ни удивления. Уже хорошо.

На кухне лежали разноцветные пачки, коробки и бутылки.

– Спагетти! – заорал Шахиджан. – Сегодня у нас настоящие итальянские спагетти с настоящим итальянским соусом!

Все радостно заорали и завизжали.

В огромной, литров на восемь, кастрюле закипала вода. Он отгонял всех от плиты.

Народ разбрелся по квартире. Орала музыка, сигаретный дым стоял столбом. В батарею стучали соседи.

Импровизированный стол – дверь, снятая с петель и покрытая простыней, – был готов. Макароны подали прямо в кастрюле. Бутылочки с соусами – томатным, грибным, чесночным – стояли вокруг нее. В миске большой желтой горкой лежал натертый сыр.

Пахло аппетитно. Тарелок на всех не хватило, кто-то ел из крышек, кто-то из мисок, кто-то из чашек. Кто-то сообразил и положил макароны в вазу, все громко смеялись. Пили вино, гремела музыка, все перекрикивали друг друга. Кто-то лежал на ковре и блаженно сопел. А макароны все не кончались.

– Нравится? – вдруг спросил меня Шахиджан.

От неожиданности я вздрогнула и кивнула – мне и правда нравились макароны с иностранными соусами. А макароны с сыром я любила всегда.

Спустя пару часов все стали понемногу расходиться.

– Поможешь? – спросил он меня. – Эта публика, – он кивнул на оставшихся, – сама знаешь: рассчитывать не на кого.

– Конечно, – с готовностью ответила я.

Я была счастлива.

Я мыла посуду, подметала и мыла пол, оттирала ковер от пятен.

Пыхтя, Шахиджан пытался вернуть на место снятую дверь. У него не получалось. Я подошла, чтобы помочь:

– Дверь одному не повесить, – сказала я, – здесь нужны двое.

Он как-то странно, по-новому посмотрел на меня. Не подколол, не усмехнулся, не погнал, не сказал гадость.

Дверь мы повесили быстро.

– Я пошла? – потупив глаза, спросила я.

– Как хочешь, – бросил он и пошел в свою комнату.

– Я не хочу! – крикнула я ему вслед.

– Оставайся.

И я осталась».

Ася отложила прочитанный лист. Закрыла глаза. Зачем? Зачем ей попался этот конверт? Почему именно ей, а не кому-то другому? Хотя правильно: попасться он должен был именно ей, не Саше и уж тем более не девочкам – это была бы трагедия. А лучше всего, чтобы он не попался никому. Катины откровения никому не нужны, да и самой Кати давно нет на этом свете…

Ася услышала шаги на лестнице, а затем в замке повернулся ключ. Саша! Она прозевала, увлеклась. Ася вскочила, сунула листы под покрывало и побежала к двери.

Муж вошел в квартиру.

– Обедать? – засуетилась Ася. – Или отдохнешь?

– Отдохну.

Ася приняла у него плащ и зонт и проводила его взглядом.

Устал. Теперь он очень устает. Возраст. И много новых морщин. И глаза, глаза выдают и возраст, и усталость. Бедный мой Саша, как тебе непросто… Непросто читать лекции, непросто общаться со студентами и коллегами. Непросто вставать по утрам, идти к метро, толкаться в вагоне, пробираться в толпе. Он не жалуется, но Ася видит.

Вот что: ей нужно пойти работать. Надо сходить, например, в поликлинику и узнать, нет ли у них вакансий. Решено, завтра же. Или сначала спросить мнение мужа? Но его мнение известно: «Нет и нет, ты будешь дома, как и прежде». Ася понимает, в чем дело: если бы она занималась чем-то серьезным, он бы все понял и не возражал. А ее профессия предполагает выезды по вызовам в любую погоду. И угрозу цеплять вирусы, которых он страшно боится. Да и зарплата – копейки. В чем смысл?

Нет, она убедит его, что это необходимо. Разумеется, не ради денег – это его унизит и расстроит, – только из-за того, что ей надоело сидеть дома. Она еще молодая и крепкая женщина, сколько можно драить унитаз и полы? В конце концов, у нее есть последний аргумент: «Я же не домработница, Саша! И у меня есть профессия, хорошая гуманная профессия, и я имею полное право!»

С этим аргументом он согласится. Решено, завтра она сходит в поликлинику, поговорит с главврачом.

Ася вздохнула и поставила суп на плиту. Нарезала хлеб, достала сметану, поставила тарелку и приборы и позвала мужа – Саша, обедать!

* * *

На следующий день, оставшись одна, Ася снова взялась за письмо. Осталось совсем немного, пара страниц, и очень хотелось поскорее с этим покончить. Как тягостно погружаться в чужую жизнь, в чужие секреты…

«А потом мы встретились, Саша, с тобой.

Я давно заметила, что за мной наблюдает молодой, симпатичный профессор. И наблюдает с мужским интересом. Ты, дорогой, краснел при встрече, как истинный джентльмен пропускал меня вперед, придерживал дверь. В аудитории искал меня глазами, а когда находил – краснел, как мальчишка. Ты казался мне таким спокойным, таким надежным, таким воспитанным и таким милым. На кафедре шептались, что у тебя роман с Кларой. Ничего удивительного – Клара яркая, красивая, умная. Она похожа на испанку, и я, бледная и бесцветная, такими всегда восхищалась: черные глаза, темные волосы, красная помада и красные ногти, в общем, женщина-вамп.

Мы две противоположности, я и она. Может, ты устал от ее буйной красоты и яркости? К тому же Клара была замужем, у нее был ребенок. И нате вам, служебный роман! Ничто человеческое никому не чуждо, даже скромнику-профессору, милому, интеллигентному человеку. Ты имел право, ты свободный мужчина. И, кстати, я уверена, что заполучить тебя хотели бы многие. Я видела, как с тобой кокетничали студентки и молодые преподавательницы. Я не сомневалась, что найдется кто-то половчее и посмелее, и однажды тебя подцепят. Участь бедной Клары предрешена.

Скоро Новый год. Я ненавижу праздники. Как представлю заставленный стол и посиделки у телевизора с родителями…

Шахиджан соберет компанию, будет шумно, пьяно и весело. Но без меня. Я, как всегда, приеду к вечеру следующего дня – чистить Авгиевы конюшни. Ну что же, каждому свое. Но самое ужасное – я буду счастлива. Счастлива, что меня допустили.

Я презираю себя. Меня презирает Шахиджан. Но мне все равно. Главное – быть возле него. В любом качестве. Подбирать объедки, довольствоваться любой малостью и быть при этом счастливой. Все правильно, я приблудная собачка, и мне поделом.

Вчера у метро мы с тобой столкнулись. Ты растерялся, как будто встретился с английской королевой. Ей-богу, смешно. Тоже мне, персона. Но ты не знаешь, что я приблудная собачка. Бедный профессор, ты смотришь на меня как на божество, и в глазах у тебя восторг и умиротворение. Да, я произвожу именно такое впечатление – хрупкая скромная голубоглазая блондинка со строгим, интеллигентным лицом. Тихая девица из Подмосковья.

Знал бы ты, Саша, как обманчивы внешность и манеры!

Мы немного прошлись. Ты был смущен, что-то рассказывал, но я слушала вполуха, а ты смотрел на меня с тревогой и нежностью. Ты точно хороший, подумалось мне, добрый и верный.

В субботу ты пригласил меня в кафе-мороженое. Я сказала, что подумаю. Кажется, ты расстроился.

Утром в субботу я поехала к Шахиджану.

Увидев меня, он раздраженно спросил:

– Ну, что еще?

– Я беременна.

Он по-прежнему стоял на пороге и не приглашал меня войти. Закурил.

– Тебе нужны деньги?

– Зачем? – удивилась я.

– Господи, да на аборт!

– На аборт? На какой аборт?

Дверь захлопнулась, я инстинктивно сделала шаг назад.

Меня снова выгнали. Не помню, сколько я простояла перед закрытой дверью.

В квартире гремела музыка. «Лед Зеппелин»? Я так и не научилась разбираться в современной музыке. Мне она совершенно не нравилась.

До дома я добралась только к вечеру. Тебе я не позвонила, просто забыла. В голове было пусто. Мама внимательно разглядывала меня и, кажется, что-то заподозрила. А через две недели я приняла твое предложение.

Мы переспали, и после этого я горько плакала. Что я делаю? Ты хороший и честный человек и, кажется, действительно влюблен. А я гадина. Но я спасаю себя. Нет, я спасаю не только себя, на себя мне наплевать – я спасаю ребенка. Может ли это быть оправданием?

Теперь, Саша, ты все знаешь. В общем, решай. Я приму любое твое решение. Ты во всем будешь прав.

Зачем я это сделала, зачем написала это письмо?

Совесть, Саша. Меня замучила совесть. Ты благородный человек и не заслуживаешь вранья.

Ах, если бы это был не ты! Если бы был другой, обыкновенный человек. Я бы все скрыла. А с тобой не могу. Наверное, я дура. Но и это не важно. Все будет так, как ты, Саша, скажешь.

И еще – ты научил меня многому. Но главное – нежности. Спасибо тебе и прости.

Твоя Катя»

Ася отложила последнюю страницу. Вот и все, карты открыты, секреты известны.

Что теперь?

А ничего. Это тогда, сто лет назад, было актуально. А теперь нет. Прошла целая жизнь. Жизнь Саши с Катей была такой короткой, а у нее с ним в три раза длиннее. Сашу эта правда не просто расстроит – она его убьет. Да и Юля давно взрослая женщина, отца обожает, и вряд ли ей станет легче от этой правды.

А Маруся? Эта новость и ее прибьет. Маруся – нежное и трепетное существо, а тут такое! Нет, никому не нужна эта правда. Всем от нее будет только хуже.

«Имею ли я право решать за Сашу и Юлю? – подумала Ася и решительно ответила себе: – Имею. Я за них отвечаю. К тому же письмо Катя не просто не отдала, а спрятала. Значит, сомневалась. Все, решено. В конце концов, надо и мне научиться принимать решения».

Ася подошла к окну. Свежий, недавно выпавший снег искрился на солнце. Ребенок лепил снежную бабу, но баба не получалась и рассыпалась, однако он упорно пытался слепить первый шар. Рядом валялись красная пластмассовая лопатка и синее ведерко. Прошла школьница с портфелем и что-то сказала ребенку. Тот не обернулся. Характер. Лет пять, а уже виден характер.

Из подъезда вышла женщина с ковром, разложила его на снегу, намела веником снег и принялась чистить.

Ася обернулась и посмотрела на часы – скоро вернется муж, а значит, надо накрывать стол к обеду.

Ася не могла перестать думать о муже, о его судьбе. Оказывается, тихая скромница Катя вышла за него без любви. Сама Ася всю жизнь сомневалась, любит ли она мужа. Со временем, кажется, полюбила. Впрочем, что она знает о любви? И все же у них прекрасная дружная семья и чудесные девочки. Значит, все не напрасно.

Но бедный, бедный Саша! Разве он не достоин любви? Да кто, как не он? А получается, что любила его только Клара. Любила так, что готова была на все. А он влюбился в Катю. Вот вам жизнь…

Теперь все понятно про Юльку. Какие цыгане? В ней кипит южная кровь. Отсюда и черные смоляные волосы, и черные, как ночь, глаза, и темперамент, и характер.

Юлин отец был красавцем, Юлька в него.

А может, Катя хотела, чтобы Юля знала, кто ее настоящий отец? Тихая скромница Катя. Да уж! А страсти в ее душе кипели нешуточные.

Ася еще раз глянула на часы. До Сашиного прихода осталось полчаса, и она все успеет. И еще – ее муж никогда не узнает правды. Никогда. Потому что эта правда его убьет. А Ася этого не допустит. Письмо надо выкинуть, сжечь, уничтожить, как не было. Какое счастье, что нашла его именно она! Впрочем, кто убирает в книжных шкафах? А уж тем более на самом верху, под потолком, куда и она добралась совсем недавно. Дернул же черт.

Завтра, когда муж уйдет на работу, она письмо сожжет, похоронит вместе с Катиным секретом. Ужасным секретом, надо сказать. Сожжет письмо в старом алюминиевом тазике, который стоит под ванной. Потом откроет окна, гарь и дым выветрятся. И никто не узнает о письме. Она так решила.

Но письмо ее не отпускало. Можно ли осуждать Катю за то, что она сделала? Вряд ли. Муж рассказывал, что жили они хорошо и очень любили друг друга. Неужели эта Катя была такой изощренной вруньей, такой хорошей актрисой? Или она полюбила его позже, такое бывает. Да и как можно не полюбить чистого, честного, благороднейшего человека? Как можно не испытывать к нему чувства благодарности?

На следующий день Ася исполнила задуманное: сожгла письмо, проветрила квартиру, следы замела.

Можно жить дальше.

Но как тяжело носить чужие секреты! Эх, Катя. За что ты мне отомстила? Великая мудрость – не нужно никого осуждать. Ася хорошо помнила, что и с ней чуть было не приключилась история. Слава богу, что не приключилась, иначе бы рухнула вся ее тихая и счастливая семейная жизнь.

* * *

Странная штука – счастье. Эфемерное. Только что было – и нет, как испарилось. Короткие минуты счастья и долгие часы после него, часы сомнений.

А может, наивно думать, что любовь – это счастье? Любовь – вечная мука, терзания и испытания. А если уж совсем по-киношному, любовь – это проклятие.

У Юли было именно так. Она чувствовала, что погружается во тьму и безысходность, окончательно смирившись с тем, что с Кружняком ей не расстаться – судьба, хотя Юля не была фаталисткой, считала, что человеческая судьба в руках самого человека, но на деле получалось не так. А ведь все были уверены, что у нее сильный характер, огромная воля и сила духа.

– Не тот случай, – посмеивался Кружняк, – здесь ты просто должна смириться. Против судьбы не попрешь.

Юлю бесили его выпады.

– Еще чего! – возмущалась она. – Вот захочу – и оборву одним днем.

– У тебя что-то с памятью, – не успокаивался Кружняк, – такое уже было.

А потом Юля устала мучиться и решила: буду жить, пока живется, когда-нибудь все равно все изменится.

Вернадка закончилась, и Юля скучала по ней. Теперь ей казалось, что там, в белой девятиэтажке с видом на красную церквушку, в скучной казенной квартире, она была счастлива.

Теперь были гостиницы, но Юля видела, что он гостиниц побаивается.

– Могут стукнуть? – с усмешкой спросила она.

– А ты как думала? На каждом этаже стукачи, от дежурной до горничной.

– Да ты что? Прямо все? Ну и штат у вас… И вправду, узнаешь – из дома не высунешься.

Впрочем, гостиницами и она брезговала, хотя романтика в этом была:

Ах, гостиница моя, ты гостиница,

На кровать присяду я, ты подвинешься.

Занавесишься ресниц занавескою,

Я на час тебе жених, ты – невеста мне[2].

Несколько раз в году из Москвы уезжали – горячо полюбили Владимир и Суздаль, похожий на игрушку и киношные декорации, кукольно-сказочный, с медовухой и мясом в горшочках, с ряжеными, с гармошками и сувенирами.

Юля сидела на пассажирском сиденье и смотрела на Кружняка. Ей нравился его профиль: крупноватый прямой нос, острые скулы, сжатые губы, седая челка, падающая на лоб. Потом переводила взгляд на руки, уверенно державшие руль, и чувствовала, что хочет его.

Конечно он ощущал ее взгляд и все понимал. Но виду не подавал, был увлечен дорогой. Это еще больше ее заводило, и она отворачивалась к окну, где проплывали поля и леса, узкие речки, деревеньки с покосившимися избами, темные, сто лет не крашенные заборы, перед ними лавочки. Дорогу перебегали грибники с корзинами, в резиновых сапогах и телогрейках.

Негромко играла музыка, и Юля засыпала. Сквозь сон она слышала, что Кружняк убавляет звук, чтобы она поспала, и думала о том, что скоро, через пару часов, им предстоит расставание.

«Рано, – говорила она себе, – мы еще вместе, он рядом. Стоит протянуть руку – и услышишь его дыхание». У них было целых два дня, два дня невозможного счастья, сплетенных рук и ног, слитого дыхания, тихих, почти неслышных слов, объятий, долгого сна, совместного утра и завтрака. И все это и было счастьем.

Однажды решили, что с гостиницами пора заканчивать, и оставался один вариант – ее собственная квартира. Ее гавань, причал, ее личное и сокровенное, куда не хотелось никого допускать.

Здесь все было знакомо и удобно, и она чувствовала себя хозяйкой, а не случайной залетной гостьей в чужой квартире.

Но он все глубже и дальше проникал в ее жизнь. Теперь он знал о ней практически все. Что она ест на завтрак, из какой чашки пьет, в чем ходит дома, какого цвета ее постельное белье, какую слушает музыку, какие книги читает. Кстати, о книгах. Однажды он задержался у книжного шкафа. С интересом рассматривал его содержимое, потом тяжело вздохнул и вытянул несколько.

– Зря ты это. Зря дома хранишь. Мало ли что.

– Стуканешь? – усмехнулась она. – Ну-ну. Поторопись.

Это были Солженицын и Замятин, обе Каринкины, и Юля не на шутку испугалась, что книги он заберет.

– Мне-то они зачем? – удивился Кружняк. – Просто предупреждаю. Убери. Подальше убери. А лучше спрячь. Это дружеский совет.

– А, ну да! Мы же друзья!

Вечер был безнадежно испорчен.

Вскоре Кружняк ушел, а она, допив оставшееся вино, долго сидела на темной кухне и смотрела в окно. Почему-то было так тошно, что захотелось куда-то рвануть, например к Карине. Была пятница, а значит, у подруги, скорее всего, собралась компания.

Рванула. Уже за дверью услышала музыку и голоса. Ну и отлично! Там все свои, говорящие на одном языке, ей будет хорошо и привычно. Так все и было, и по-другому быть не могло.

Увидев ее, Карина удивилась:

– Ты откуда?

Юля махнула рукой.

Скинув пальто, прошла в комнату. Как все знакомо: родные лица, знакомая и любимая музыка, на столике вино и бокалы, кто-то дремлет, кто-то негромко спорит, идет неспешный разговор, тихо бренчит гитара, в соседней комнате слышится смех.

И Юля вдруг разревелась.

– Нервы, – объяснила она Карине, – просто нервы, ничего не стряслось. Да честное слово ничего не стряслось!

– Не верится, – обеспокоенно отозвалась Карина. – Больно смотреть, что ты мучаешься и тебя что-то терзает. Обидно, что не делишься. То есть не говоришь правду, вроде я не заслужила. Разве я что-то разболтала? Или когда-нибудь сказала кому-то то, что не должна была говорить?

– Нет, что ты! Я расскажу. Только не сейчас, ладно? Дай мне время.

– Ну раз уж столько ждала! – улыбнулась Карина.

Конечно, были и хорошие дни. Юля с Кружняком гуляли по закоулкам и дворам Старого Арбата, ели мороженое, а проголодавшись, заходили в кулинарию, покупали что-то готовое, бежали домой, жарили ромштекс или котлеты, резали хлеб, открывали вино и садились обедать.

Это был почти семейный спокойный обед со спокойными и неторопливыми разговорами о пустяках, о погоде, фильме, купленной вещи. В эти дни она была почти счастлива. Почти – потому что мужчина, на плече которого она лежала, разгоряченная и уставшая, умиротворенная и расслабленная, был и ее, и не ее. Родным и чужим. Тем, который уйдет. Вот сейчас проснется, потянется, чмокнет ее в лоб или щеку, посмотрит на часы, вздохнет и начнет собираться. А она останется думать о том, что вот только-только, каких-то пять минут назад, он был родным и понятным, а сейчас застегивает рубашку и поправляет узел галстука, внимательно разглядывает себя в зеркало, а она видит его отражение и отчетливо, отчетливей не бывает, понимает, что перед ней уже другой человек. Совершенно чужой, который уходит в жизнь без нее.

Неужели она ревнует? К кому? К немолодой, нездоровой и пьющей женщине? Ей-богу, смешно.

Тогда почему это так злит ее? Разве она хочет, чтобы он остался тут навсегда?

– Принеси фотографию своей жены, – попросила она однажды.

– Брось, ни к чему, – резко ответил он и добавил: – Ты и она – две параллельные прямые.

– Которые никогда не пересекутся! – подхватила Юля.

Кружняк обернулся и внимательно посмотрел на нее.

– Никогда, – подтвердил он. – А разве я что-то обещал?

Юля отвернулась к стене.

– Я хочу спать, иди уже, а? Сколько можно копаться?

– Завтра позвоню, – вместо «пока» ответил он.

Юля молчала.

Хлопнула входная дверь, и она заревела. За всю жизнь она столько не плакала. Какое там счастье?

Юля укуталась в одеяло, закрыла глаза и подумала о том, как устала. Совершенно непозволительно расшатались нервы. Карина права – надо что-то попить, иначе она превратится в законченную истеричку.

«Он ломает меня, – подумала она. – Они это умеют. Он ломает, а я поддаюсь. Я нужна ему, и он меня никогда не отпустит, это они тоже умеют. Но я должна вырваться, или это буду не я».

И в эти минуты она его ненавидела. Но больше ненавидела себя.

Да, завтра она все расскажет Карине. Время пришло, больше молчать невозможно. Кара умная, что-то придумает.

Юле стало легче, и она заснула, но среди ночи проснулась. За окном плыл мутный и серый рассвет. Сердце сжалось от тоски.

Ах, как бы было здорово, не будь в ее жизни Кружняка! Как бы легко было! Карина, любимая подруга. Папа, Маруся, Ася. Их с Каркой компания, где ей всегда хорошо и уютно, где тонкий и острый юмор, общие песни, общие книги. Только Кружняка там нет и быть не может. Он – заезжий, случайный чужак, он посторонний, ей и в голову не придет прийти туда с ним.

Юля всегда приходит одна. Красивая, яркая, броская, умная Юля всегда в одиночестве, и это всех удивляет. Столько возможностей, а она одна. Но мнение друзей не главное. Главное то, что она все так же несчастна. Несчастна без него, несчастна с ним. Какая-то чертовщина, замкнутый круг, безысходность, тупик.

Но снова наступает пятница, и она его ждет. Он приходит, снимает пальто, ботинки, пиджак, надевает купленные Юлей тапочки, долго моет лицо и руки и наконец появляется. Она заждалась. Она подходит и целует его посвежевшее, влажное лицо.

Он просит чай или кофе, медленно пьет его, внимательно и долго смотрит на нее, и взгляд его теплеет, а щеки розовеют, он приходит в себя. Она смотрит ему в глаза и понимает, как страшно соскучилась. В эти минуты ей кажется, что они самые близкие люди.

Но потом начинаются пустые разговоры о погоде, дежурные вопросы, подразумевающие дежурные ответы. И ей снова кажется, что он чужой и у них ничего общего. Ее начинает тяготить его присутствие, она раздражается от пустых слов, ей хочется перебить его, закричать, что все это неинтересно, хватит нести всякую чушь, хватит уходить от главного. И в такие минуты она ненавидит его, гладкого, чересчур спокойного, уверенного, расслабленного, предвкушающего то, что последует за всем этим. Но если бы он сказал, что уходит, она бы завыла, как деревенская баба, бросилась бы вслед, легла у двери, вцепилась в полы пальто и ни за что бы не отпустила, ни за что не дала бы уйти.

Но уходить он не собирался, у него все по графику – как же, офицерская выучка. Они лежат в ее кровати, в комнате душно, и по ее шее, стекая на грудь, тонкой струйкой тянется ниточка пота, которую он осторожно слизывает, и в который раз она замирает от счастья и страха. Страха, что он уйдет. И страха, что ей никогда от него не избавиться.

Тот день она никогда не забудет. На улице стояла жара, и они, измочаленные, опустошенные и расслабленные, расцепившиеся, как два врага после почти смертельной схватки, лежали по краям кровати. Он курил, старательно выпуская в потолок колечки дыма, и ей стало смешно – какой он еще ребенок.

Кашлянув, он небрежно спросил:

– Юль, а этот ваш, как его, – два щелчка пальцами, – кажется, Еланский. Я не ошибся?

Юля молчала.

– Ну да, Дмитрий Еланский, – продолжил он, – что у него с француженкой?

Юля окаменела и села. Потом быстро встала, рывком натянула халат, подобрала волосы и обернулась к нему. В висках колотило.

Кружняк по-прежнему был расслаблен и безмятежен.

– Дима Еланский? – переспросила Юля. – Ты бы предупредил, все-таки не чужие люди.

– О чем?

– О том, что началась, – жестко ответила она, – как у вас там? Вербовка? Я же твой потенциальный агент, так? Ждал, пока что-то сболтну? Ну да, все бабы дуры, протреплется как нечего делать. А уж после того, как…

– Что – «как»? – металлическим голосом спросил он.

– Как ублажил девушку. Хорошо ублажил, грамотно. Только мелковато, нет? Все-таки ты не пешка, ты человек серьезный, в чинах. А тут такое. Спишь с бабой, чтобы информацию получать? Мелко и низко, Кружняк. На что ты рассчитывал? А, поняла! Баба довольная, удовлетворенная, выложит все как на блюдечке. Да? Я права? Сначала про Диму, ну а потом про всех остальных неблагонадежных. Скажи, – она нагнулась и посмотрела ему в глаза, – как я теперь называюсь? Агент? Тогда кличка и остальные подробности, я требую подробностей! Надеюсь, это не бесплатно? – У нее начиналась истерика. – Не, так не пойдет! Вздумали на мне сэкономить? А хрен вам! Я девушка умная и требую зарплату! Кстати, как у вас там? Сдельно? Как потопаешь, так и полопаешь, так?

Он медленно поднялся с кровати и пошел к двери. У двери обернулся:

– Дура. Какая же ты, Юлька, дура! Господи, что ты несешь! Какое там «сдельно», какая зарплата? Какое «потопаешь»? Я… – он скривился и махнул рукой. – Я предупредить вас хотел. В смысле, Диму твоего. Мутная эта француженка, стремная. Ну а насчет всего остального… А твои Розенблаты, забыла? Ты просила, чтобы их не трясли на таможне.

– Розенштейны, – машинально поправила его она.

– Ага, Розенштейны, – он матернулся, – или твои, как их, Соловьянниковы! Думаешь, мне было просто просить за каких-то незнакомых людей? И что, я никому не помог? Кстати, – он засмеялся, – фамилия-то у них не Соловьянниковы, ты в курсе? Соловейчики их фамилия! А почему сменили? Не спрашивала? Так вот, спроси. Спроси, чего поменяли, если такие сионисты. Почему отказались от фамилии предков? Не знаешь? А я знаю. Чтобы легче жилось. Ну ничего, приедут на историческую родину – опять поменяют! Знаю я эту публику, знаю.

Он вышел из комнаты. В ванной зажурчала вода.

Юля сидела опустив голову. Как же тошно было на душе, как же противно! Пусть валит к чертям! Предупредить он хотел! Ага, как же, поверим! Но ведь правда, что он помогал…

Сейчас он уйдет. Оденется и уйдет. А ей опять будет плохо. Да бред, ей будет плохо в любом случае. И если он останется – тем более.

С Димой Еланским, Юлиным коллегой-журналистом, была такая история.

Он собирался бежать. План был простой: купить туристическую путевку на морской круиз – из недорогих было путешествие по Дунаю, – и сойти в одном из портов. Сделать это непросто, туристы разбиты на группы, при каждой группе сопровождающие с зорким оком, шаг вправо, шаг влево отслеживается, но Димка говорил, что уйдет. Маршрут просчитан, эта Николь будет его ждать в кафе, проведет его через кухню и отвезет в полицейский участок. И все, тю-тю, дорогие сограждане, земляки и сопровождающие в погонах.

Проблема была в одном – купить турпутевку было непросто. А уж на одного, да на молодого, свободного парня втройне непросто.

Путевки продавались через агентство «Спутник», и там требовалась куча характеристик, справок и прочих дурацких бумаг.

Два раза в путевке Димке отказывали, но пыла он не терял. Брак с этой Николь был невозможен – во Франции у нее имелся богатый и влиятельный муж, с которым она несколько лет как разводилась.

Димка обсуждал план с друзьями, разумеется, с самыми близкими, выходит, среди них стукач?

Так, минуту. А может, про побег им неизвестно? Как он сказал? «Француженка стремная»? Ну да, все правильно. Предупредил, что будут сложности с браком. Нет, они не знают про бегство. Про планы уехать – да, информация открыта, Николь в процессе развода, можно сделать выводы.

О господи! Вот же она накрутила, страшилки нарисовала, на Кружняка сорвалась, а все оказалось гораздо проще.

Выходит, он действительно хотел предупредить? Или все-таки что-то вытащить?

Господи, у нее паранойя.

В тот день Кружняк не ушел, но вечер был безнадежно испорчен.

О Еланском они больше не говорили – какой смысл?

В феврале Юля занялась очень серьезным проектом, и они с Кружняком почти не виделись. Она делала карьеру, стала финансово независимой, отказывалась брать деньги у отца. Кстати, чувствовал профессор себя не очень. Не жаловался, но было заметно: он порядком сдал, постарел, теперь все ему тяжело. Да и Маруся добавила, чертова скромница! Угораздило же влюбиться в этого подводника! Дурында, испортила себе жизнь. И чего ей не хватало? Сидит теперь в этой холодной дыре и пишет, что счастлива. А папа и Ася страдают, не могут смириться, что отпустили любимое дитя.

Тем временем наступали новые времена. К власти пришел Горбачев, и началась перестройка. Стали привычными слова «ускорение», «гласность». Потом случилось падение железного занавеса, крушение соцлагеря, распад СССР.

Начиналась новая жизнь. Какой она будет?

* * *

Все не слава богу. По всем азимутам. Тяжело вздохнув, профессор с усилием перевернулся на правый бок – на левом ощущалось сердце. Впрочем, теперь оно ощущалось всегда, на какой бок ни повернись. Он и не замечал, как автоматически потирает левую область груди, на что и услышал однажды от коллеги:

– Что, Александр Евгеньевич? Сердчишко беспокоит?

– С чего вы взяли? – вздрогнув, ответил профессор. – Глупость какая! Все у меня с сердцем в порядке!

Не дай бог пойдут слухи и разговоры, не дай бог! Времена наступили отчаянные, непонятные, новые.

Чего ждать от них, никто не понимает. Даже он, профессор истории и автор множества книг и монографий, статей и брошюр, боится нового времени. Именно потому и боится, что хорошо знает историю. Да и привык русский народ бояться нового и непонятного, привык…

Одно было понятно – так больше было нельзя. Одни похороны генсеков чего стоили! Народ не скорбел, не сочувствовал, а почти в открытую смеялся. Появлялись и анекдоты: «Красная площадь сегодня закрыта, генсека хоронят». – «А у меня абонемент». Хотя ничего смешного в человеческой смерти нет. Даже если уходит тот, кому положено по возрасту.

Но тут и вправду было если не смешно, то нелепо – генсеками назначались древние старцы. А старость не всегда мудрость, ох, не всегда! Последние годы не покидало Александра Евгеньевича ощущение полного тупика. Вроде и все спокойно, а все равно стена. Хотя как спокойно? А Афганская война? Сколько мальчишек там полегло. И за что? Профессор понимал – ни за что. Куда мы все рвемся, чего хотим? Со своими проблемами бы справиться, а все суем нос не в свои дела.

Что этим старцам, страдающим маразмом? Их дети в армии не служат, в армии служат обычные люди.

Профессор шел домой, разговаривая с самим собой.

На улице было прохладно, свежо, но ощущалась весна – конец марта. По улицам текли узкие ручейки растаявшего снега, и проезжая часть блестела, как после дождя.

Стволы и ветки деревьев были черными, влажными, но скоро оживут и они, набухнут почки, вылезут первые листики, подсохнут стволы и наступит долгожданная весна.

Весну профессор любил. Весна – это надежда, обновление, обещание чего-то нового и непременно хорошего.

Правда, теперь страшновато говорить о хорошем – вдруг что-то сорвется? Хотелось стабильности, а ее не было. А что, собственно, сорвется? Обещания нового генсека? И так все довольно сомнительно… Всюду говорят о свободе и демократии. Но что люди знают об истинной свободе и истинной демократии? Готовы ли они к этому, готовы ли отвечать за себя? Ведь как спокойно жить в теплом и тихом болоте!

Но если получится, профессор улыбнулся своим мыслям, то он с восторгом примет все новшества, потому что надо что-то менять. Конечно, это не о себе, хотя и ему бы хотелось увидеть что-то хорошее. Но сейчас он о девочках, своих дочерях, и о будущих внуках.

Ах, как хотелось, чтобы хотя бы дети и внуки жили свободно, без оглядки и страха, чтобы свободно говорили и не боялись высказывать свое мнение. Ведь сколько поколений прожило с зашитым ртом? И он сам из такого поколения… А как хотелось избавиться от страха, с которым прожита вся жизнь.

На счастье, в вагоне метро было свободное место, и профессор с облегчением устроился на сиденье.

И все-таки жмет, поджимает сердце. Поджимает и колет. Надо бы к доктору, но не хочется беспокоить Асю. Старый муж. Бедная девочка, он испортил ей жизнь. Эгоист, в первую очередь думал о себе. Понимал, что одному ему не справиться. А Ася так привязалась к девочкам, так их полюбила, что стала им матерью. Ася – чистое золото, ни грамма эгоизма, святой человек. Все для них, для девочек и для него, для семьи. Бросила под ноги им свою жизнь и ни разу не пожаловалась. Ни разу! Светлый человек его Ася, редкий. Профессор ценил жену, уважал и относился бережно, как к ребенку. Ну и, конечно, любил. Только у любви разные лица, и их миллион. Катечку он любил со всем пылом еще нестарого сердца. Страстно желал – всегда, в любую минуту. С Асей другое, но тоже любовь. Любовь-благодарность, любовь-уважение, любовь-восхищение. И еще с Асей нежность…

А то, что они разные, – да бросьте! Никакой это не неравный брак, как поначалу хотелось думать многим. Ася не просто неглупая – она мудрая. Мудрая по-житейски. У нее тонкая, чувствительная душа. Ася верный друг, она не предаст. Ася не капризна, не переборчива, все принимает с тихим смирением.

Но и Катюшу он никогда не забывал, свою дорогую Катюшу, мать его девочек. Как несправедлива бывает судьба, ведь они могли бы прожить долгую, счастливую жизнь.

Как говорила Клара? Он везунчик. А что, чистая правда! Ему во многом везло. И с Катей повезло, и с Асей. И похожи они, его бесценные девочки, очень похожи – преданностью, честностью, верностью, умением любить. Выходит, он не просто везунчик – он счастливчик. Да, так и есть, он счастливчик. А дети, Юля и Маруся? Гордость, а не дочки. Он почти пережил Марусину выходку, почти смирился. И если по правде – она поступила именно так, как и должна была поступить. Жена да прилепится к мужу своему. Жена должна следовать за мужем. А бытовые трудности переживет, молодая. В молодости все проще и легче. И Алеша, ее муж, замечательный парень, офицер-подводник, гордость страны.

Чудесная пара, а душа все равно болит.

Болит и за старшую, Юлю. Все у девочки есть: мозги, образование, красота, острый ум и язычок, квартира, наконец. А что с личной жизнью? Однажды, собравшись с духом, он задал дочери этот вопрос. Потом понял – зря. Нервничал, волновался, а все в пустоту. Ответ был известен заранее: «Пап, у меня все нормально! Что тебя беспокоит? То, что я еще не сходила в загс?» Профессор начал отнекиваться, дескать, при чем тут загс и вообще официальщина? Он о другом – есть ли у дочери близкий человек.

Юля скорчила досадливую гримасу:

– Папа, ну отстань! Говорю – у меня все в порядке. Ну а если я соберусь замуж, ты узнаешь первым.

Значит, замуж не собирается, но человек есть. Только кто он, этот Юлин возлюбленный? Если он человек достойный – а в этом профессор не сомневается, – почему дочь их не знакомит, почему до сих пор не привела в дом? Он несвободен?

Впрочем, Юля не Маруся, это та – душа нараспашку, познакомилась с будущим мужем – и сразу в дом, на чай. Старшая всегда оберегала личное пространство. Что ж, и такую позицию следует уважать.

Только почему ему так тревожно и так неспокойно? Похоже, что старшая дочь – карьеристка, это неплохо. Да и времена наступают интересные, кому, как не журналистам, делать карьеру? И все равно тревожно, Юля отчаянная, смелая, куда ее занесет?

Профессор шел от метро, вдыхая упоительные запахи ранней весны. Вот и родной дом, где все знакомо до каждой трещинки на потолке, до каждого пятнышка на обоях, до каждой скрипящей паркетины. Дом, где он вырос и прожил всю жизнь. Дом. Как это много – иметь свой дом!

Не без труда он поднялся по лестнице на третий этаж – да, жаль, что нет лифта, в молодости было все равно, а сейчас это уже не так просто. В пролете между вторым и третьим этажом профессор остановился, перевел дыхание и двинулся дальше. У своей двери замер, прислушался. Тихо работало радио, доносились аппетитные запахи – к его приходу жена грела обед.

Он нажал кнопку звонка, и Ася в ту же минуту возникла у двери.

– Ты словно летаешь, – пошутил он, – как караулишь у двери.

– Чувствую, – ответила она. – Я тебя чувствую. Ну и часы – ты всегда точен.

– Точность – вежливость королей, – выпрастываясь из пальто, заметил Александр Евгеньевич.

Жена пальто приняла.

Из ванной он крикнул:

– Асенька! Надо достать что-то полегче! Плащ еще рано, а вот демисезонное синее в самый раз, в этом уже тяжело, дорогая, запарился.

– Достану. Ты идешь?

Конечно, он шел. На кухне было тепло, от кастрюли с супом шел пар, стол был накрыт, приборы, салфетки, нарезанный хлеб, мисочка с капустным салатом – витамины, блюдце с несколькими кусками селедки, посыпанной репчатым луком.

Профессор сглотнул слюну. Надо же, есть совсем не хотелось, а как увидел такую красоту, так сразу понял, что голоден.

Пока он закусывал, жена наливала суп. Тарелка была старой, еще из маминого сервиза на двадцать четыре персоны. Матушка любила строгость и простоту, сервиз был белый, без золотых и серебряных окантовок и завитушек, с оборкой из мелких цветочков. Простой, а фирмы известной и качества отменного. «На века, – говорила матушка, – еще твои, Саша, дети будут им пользоваться».

Входило в сервиз все на свете: от соусников до супницы, от розеток под варенье до блюд различного калибра, под рыбное, под мясное, под овощи, под пироги. При родителях сервиз был гостевой, праздничный, но постепенно предметы бились, трескались, терялись. После ухода родителей он стал обычным, ежедневным, и, увы, количество предметов, в него входивших, неумолимо уменьшалось, и из гостиной его перенесли в кухонный буфет. Остались от него никому не нужные соусники, супница с треснутой крышкой – суп в нее не наливали, зато пирожки и баурсаки укладывали. Остались и блюда под рыбу и под горячее, но и их использовали крайне редко. А вот суповые тарелки, вернее, пара тарелок, несколько чашек и тарелок под второе блюдо остались, и Александру Евгеньевичу Ася подавала обед именно в них.

После супа – простого, овощного, но, как всегда, вкуснейшего, – отказавшись от второго и извинившись, профессор ушел отдыхать.

Расстроенная Ася сидела на кухне. Что-то не так, определенно что-то не так. В последнее время Саша сам не свой. Из-за самочувствия или из-за чего-то другого? Неприятности на кафедре? Он молчит, а ей остается только гадать.

Ася знала, что на кафедре перемены, новый ректор, то есть новая метла. Об этом еще на поминках по Кларе говорили. Поговаривают, что вот-вот снимут старого декана. Ну да, надо открывать дороги молодым, кто же спорит, но что делать с немолодыми? Это не про старичков, сидящих в научных институтах до звуков похоронного марша, – есть такие и в университетах, муж смеялся, что КПД от них нулевой, но свадебных генералов еще никто не отменял, и академик или членкор картину не портят.

Но Саша не старик, он вполне дееспособен, собран и плодовит. Да и больничный берет в самых крайних случаях, например в эпидемию гриппа, когда болеет весь город.

Но и он дряхлеет, и Ася это видит. Теперь все непросто: надеть пальто и ботинки, завязать шнурки. Трудно вставать по утрам. Ася видит это, однако жалоб не слышит, муж не умеет жаловаться. Но она переживает и понимает, что надо к врачу, проверить сердце, сделать кардиограмму. Не помешает пройти и комплексное обследование – анализы, специалисты. Саша стал хуже видеть, надо поменять очки. Стал и хуже слышать, а это для преподавателя никуда не годится. Раньше была диспансеризация, теперь ее нет, а что в ней было плохого? Все отменяют, все под одну гребенку, с водой выплескивают ребенка. Была бы Маруська – та бы точно выпытала у отца подробности. А у Аси не получается, муж уходит от разговора, говорит, что все нормально и даже замечательно. Какое уж тут «замечательно»! Будто у Аси нет глаз.

Но при всем своем мягком характере он упрям как осел. И наверняка стесняется, жаловаться жене не очень удобно. Глупость, конечно, но все разговоры заканчиваются одним и тем же: муж уверяет ее, что все замечательно и поводов для беспокойства нет.

Ася попробовала поговорить с Юлей. Та, как всегда, торопилась:

– Ой, Ась, не придумывай! Если бы было действительно плохо, папа бы сказал! На работу ходит, лекции читает, книжки пописывает? А то, что слабеет, – так это возраст, Асенька. Вспомни, сколько ему, и успокойся. Многие в его возрасте уже сидят на печи. Слушай, Ась, я тороплюсь, у меня важная встреча. Ты извини меня, а? Вечером позвоню, поговорим.

Конечно, вечером Юля не звонила, да Ася и не надеялась. Юлька живет своей жизнью, увлечена работой, ездит на интервью, пишет статьи, и о ней, между прочим, говорят! Юлия Нитка – известная личность. Правда, псевдоним Юлькин Асе не нравился. Но она молчала – кого интересует ее мнение?

Ах, как ей не хватает Маруси! Что говорить, дом опустел.

Юля появляется раз в две недели, и на этом спасибо. Забежит, выпьет чаю, схватит бутерброд или пирожок, чмокнет их в щеки – и была такова. Обычно на улице ее ждет машина. Служебная или частная? Ася не спрашивала. Пусть только будут здоровы и счастливы ее девочки. И ее дорогой Саша. А она как-нибудь, у нее все хорошо. Только мучит предчувствие какое-то странное, паршивое, гнусное, липкое. Тревожно на сердце, за всех тревожно – за мужа, девочек, маму, сестер, племянников.

Или сейчас всем тревожно?

* * *

По вечерам Маруся вспоминала Мансуровский, их с Юлькой комнату, теплую, даже жаркую, стены-то ого-го, полуметровые, обои в нежно-голубую и серебряную полоску, синий бархатный абажур, мягкий, еще бабушкин, прикроватный коврик, кукол, стоящих на полке, любимые, по сто раз перечитанные книги, письменный стол, за которым они с Юлькой делали уроки. Льняные занавески, отделанные бежевым кружевом, белые фиалки на подоконнике, но главное – вид из окна. Сколько лет она просыпалась и видела одно и тоже – лавочку у подъезда, раскидистый клен у котельной, дворницкую, куда они в детстве стремились попасть, но злая дворничиха Клавка их не пускала.

Поговаривали, что Клавка – колдунья и что в ее каморке хранятся всякие страшные вещи: длиннющие острые кривые ножи, пилы, топоры, склянки с ядами. Чего только не придумывали дети, а особенно Юлька. Но никакой колдуньей несчастная Клавка не была, а была одинокой и пьющей бабой, живущей там же, в тесной дворницкой. Женщины ее жалели и приносили то миску супа, то котлету, то кусок торта.

В дворницкую Маруся все же попала, правда не в детстве, а в отрочестве.

Возвращаясь из школы, увидела, что у каморки толпится народ и милиция. Каморку вскрыли, и бедную дворничиху обнаружили мертвой.

Допилась, несчастная баба. Марусю пригласили в свидетели. Почему именно ее, десятиклассницу? Да потому что все быстренько разошлись – кому охота смотреть на покойницу. Маруся согласилась, уж очень ей хотелось заглянуть в каморку.

За крохотным предбанником, где стояли ведра, метла и лопаты, сразу комната – узкая и длинная, справа кровать, слева стол. Один стул, одна табуретка, на табуретке электроплитка. На столе стопка старых пожелтевших газет. Очки с треснутым стеклом. Две пары валенок, пара резиновых сапог. На гвоздях халат, пальто и какие-то тряпки. В углу икона – простая, картонная. На хлипкой, наверняка подобранной на помойке этажерке чистая белая кружевная салфетка. На ней старая фотография молодого мужчины и пластмассовые тюльпаны в бутылке из-под кефира. Пустой флакон от духов «Красный мак», полупустой тюбик губной помады, часы на потертом кожаном ремешке, пластмассовые желтые, под янтарь, бусы. И все. Все, что осталось от человека. От бедной Клавки и ее тяжелой и нелепой одинокой жизни.

Маруся вздрогнула и очнулась. При чем тут Клавка, к чему она ее вспомнила? Надо вставать, обустраиваться и начинать новую жизнь.

Продавщица Оля с усмешкой и интересом разглядывала растерянную новенькую. Потом, видимо, пожалев ее, ушла в подсобку и вышла с коробкой.

– Люстра, – важно сказала она, – и помни мою доброту! Себя не забыла, помню, как приехали сюда. Три дня ревела, а потом ничего, привыкла. А что, и здесь люди живут! Да бери, не стесняйся! Небось у тебя там лампочка Ильича?

«Хватило бы денег, только бы хватило денег, – лихорадочно думала Маруся. – Какая я бестолковая! Приехала на пустое место. И чем я думала? И Лешка тоже хорош, он-то все знал!»

Лешка был в штабе. Маруся осваивала пространство. И вот результат – новая люстра. Дернул же черт заглянуть в электротовары! А там эта добрая женщина Оля, всучившая люстру «каскад». Там же Маруся узнала, что об этой красоте мечтали многие советские женщины. Пластиковая, стилизованная под хрусталь, пошлая до невозможности – настоящий эталон дурного вкуса, деревенщина в самом плохом смысле. В общем, китч и кошмар.

Маруся смотрела на люстру и не понимала, что делать. Как отказаться, когда соседки ахают от восторга? Пыталась всучить люстру Лиде, но та отказалась:

– Еще чего! Ольга дала тебе, в знак, так сказать, симпатии. А тут я! Не, не возьму!

Все это время Маруся привыкала. Привыкала к ужасной квартире, в которой жить, казалось, невозможно. Привыкала к крайне скудному быту, к вечному дефициту то одного, то другого.

Соседки рассказывали, что в пятидесятые годы было совсем плохо, но офицерские семьи получали в военторге пайки: тушенку, компоты, сухофрукты – они и были основным лакомством. Иногда рыбаки приносили красную рыбу, но ее оставляли на праздники. А вот овощи были в сушеном виде: картошка, лук, морковь. Хлеб весовой. Выходит, сегодня не сложности, а так, небольшие трудности?

Раньше за нее все делала Ася: доставала продукты, стиральный порошок, импортное мыло, польские кремы, югославские лаки. И в самые сложные времена умелица Ася могла приготовить кашу из топора: обед из синей и тощей курицы или куска говядины, состоящего практически из костей.

Из Уразова привозили овощи, например, вкуснейшую рассыпчатую картошку. Зимой шли в ход квашеная капуста и соленые помидоры. В пору, когда были трудности с хлебом, Ася пекла лепешки. В буфете стояли закрутки: грибы, огурцы, варенье. Никогда, ни разу в жизни Маруся не задумалась о том, как что-то купить, а потом еще и приготовить.

Привыкала она и к новым подружкам. Дом был устроен наподобие общежития, и по правилам общежития двери не закрывались, а если и закрывались, то никто и не думал с этим считаться, стучали громко и в любое время. Менялось все только тогда, когда возвращались из похода мужья. Семьи жили в томительном ожидании. Вдруг откуда-то возникал слух: идут! И все тут же бежали на берег. В каждую семью приходил праздник. Из кухонь шли запахи пирогов, дети писали приветственные плакаты, готовили концертные номера. Жены делали укладки и надевали выходные платья, а усталые отцы терпеливо и добросовестно смотрели акробатические этюды и слушали песни и стихи. А потом на этажах наступала оглушительная тишина – мужчинам был нужен покой.

Но и в эти священные дни женщины сновали по лестницам – кто с тарелкой пирожков, кто с миской салата, кто с жареной рыбой, кто похвастаться только что сшитой обновкой, кто с письмом от родных, кто с последними сплетнями. А кто-то просто с вязаньем или с пачкой сигарет – посидеть, поболтать, пока муж отдыхает.

От этого Маруся уставала больше всего. Все понимала – и про поддержку, и про сплоченность, и про взаимовыручку. Без этого здесь просто не выжить. А все равно уставала. Хотелось тишины – подремать, почитать, вспомнить прошлое.

Как странно, у нее впервые появилось прошлое! Да-да, именно прошлое, жизнь в Мансуровском, институт, загулы с подругами, безответная любовь к Р.

Ее тайны и ее прошлое.

Когда наступало отчаяние и подкатывали слезы, Маруся ругала себя и давала слово, что это больше не повторится. Но как же она скучала по папе и Асе, по любимой и вредной Юльке, по Москве, по Мансуровскому, по высоченным тополям и пахучим липам, по пышным кустам сирени, по московскому мороженому, по бородинскому хлебу, по широким проспектам, узким улочкам, фонтанам, памятникам, скверам.

И хоть сто раз говори, что сопки и холодное море прекрасны, а северное сияние – одно из чудес света, пейзаж за окном удручал.

Конечно же, было и хорошее. Девочки – так называли друг друга офицерские жены – в любую минуту были готовы прийти на помощь, забегали по сто раз на дню, что-то приносили, чем-то делились, учили Марусю вязать и варить варенье, вздыхали, глядя на ее растерянность, проявляли невозможное терпение, жалели ее, по-доброму посмеивались, утешали, что все со временем наладится. Но иногда Марусе казалось, что и сами они не очень в это верили.

Верила ли Маруся? Верила ли, что привыкнет, обживется? И, кстати, какие у них с Лешкой перспективы?

А перспективы были примерно такие – после второго, ну или третьего, если не повезет, похода офицерским семьям полагалась отдельная квартира. В таком же доме, с такими же условиями, но отдельная, служебная, почти своя. В ней можно сделать ремонт, переклеить обои, побелить потолки, поменять линолеум, с ремонтом помогут друзья. Можно купить новые люстры, и Маруся наконец выкинет ненавистный пластиковый «каскад».

У них будет спальня и зал. Здесь говорят «зал», а не «гостиная». Ну зал так зал, какая разница. Можно купить телевизор, кресла и ковер. Ковер обязательно, это и здешняя мода, и статус, и признак достатка, но главное – с ним тепло.

У них станет все как у всех, как положено. Только не будет всей ее прежней жизни, привычной и любимой… Никогда.

Перевестись в Москву нереально. В Ленинград возможно, но и это через много лет, да и нужны веские причины. «Когда-нибудь, – говорит Лешка, – когда-нибудь». – «Когда это – когда-нибудь? – хлюпая носом, спрашивала Маруся. – В другом веке?» Лешка злился: «А я тебе врал?»

Выходит, они проживут здесь, в поселке, лучшую часть своей жизни. Без родных, без Москвы, без всего, что ей дорого и что она любит, а лет через двадцать или больше их переведут. Но совсем не обязательно в Ленинград! Скорее всего, в другой военный городок, куда-нибудь на Балтику, это тоже Северный флот. Конечно, Балтика – это неплохо, но все тот же военный городок, такая же квартира в пятиэтажке, тот же клуб и женсовет, самодеятельные концерты на праздники, поездки в близлежащий город за тряпками, обмены рецептами кекса или квашеной капусты, походы за ягодами и грибами, заготовки, бесцеремонный стук в дверь, телевизор, два кресла, долгожданный отпуск, вечный спор – Москва или юг, теплые края, о которых мечталось всю зиму. И компромисс – три дня в Москве по дороге в Сочи или в Ялту и три дня на обратном пути. Все, без вариантов.

Это и есть счастливая семейная жизнь, свой маленький мирок, своя пристань. Ты же сама это выбрала, а, Маруся? И все, успокойся, уймись, как говорила бабушка Галя. Разве ты несчастлива? Разве ты живешь с нелюбимым? Разве тебя увезли насильно? А может, долго уговаривали или не предупреждали? Разве ты не сама выбрала такую жизнь?

«Везде живут люди». Не твои ли это слова? Не всем же жить в Москве. Люди, Маруся, живут везде. На севере и на юге, в больших городах и крошечных поселках, в горах, степях, у морей и океанов. И, кстати, счастье не зависит от места или прописки. В общем, бери себя в руки и дуй в магазин! Что у тебя было в планах? А, голубцы! Подружка научила. А Леша, оказывается, обожает эти самые голубцы. А ты, Маруся, не знала. Дуй в магазин, хватай капусту, ну и за дело.

Это и есть жизнь, дорогая Маруся. И завтра будет жизнь. И послезавтра. И радуйся, что Леша рядом. Ведь совсем скоро он уйдет в море. Совсем скоро, через пару недель. А ты будешь его ждать на берегу, как все женщины ждут своих мужей. Теперь это и твоя жизнь – и причал, и серое небо, сливающееся с серым морем. И ожидание – когда всплывет лодка, когда наконец покажется ее «спина». И крик, общий крик радости, который подхватит и унесет холодный ветер, и слезы счастья, и объятия. Все это будет. И тогда, в те самые минуты, ты ощутишь острое, ни с чем не сравнимое счастье. А потом жизнь потечет дальше. Потому, что это и есть сама жизнь. Жизнь, которую ты, Маруся, выбрала. Потому что ты любишь своего Лешку и не можешь без него жить. Ведь не можешь, Маруся? А теперь в магазин.

* * *

Это случилось в самом начале второго семестра. Профессор старался не думать о самочувствии – болит и болит, у кого в его возрасте не болит? Всех, даже самых крепких, спортивных коллег настигали болячки. Он видел, как украдкой они глотают лекарства и от крепкого кофе переходят к некрепкому чаю, как устают после лекций и собраний, смотрят на часы и торопятся домой. Все устают и все торопятся, не он один. Это не утешало, но с собственными болячками и самочувствием примиряло.

Еще с утра все было как обычно – обычный рядовой день: нелегкий подъем, овсяная каша, бутерброд с сыром, стакан чая.

Ася заставила померить давление, оно было в норме. В розетке лежали приготовленные ею таблетки, три штуки: маленькая бледно-розовая от давления, белая овальная от сердца, и желтая крупная – он забыл от чего. Таблетки профессор выпил, приказал себе взбодриться, оделся и поехал в институт.

Прихватило его после первой же лекции: противно заныло в груди, и потянуло руку, потом стало трудно вздохнуть. И ко всему прочему совсем некстати закрутило живот.

Он посмотрел на часы – до следующей лекции два часа, отлично. Он успеет и отдохнуть, и выпить чаю, и расслабиться, а может, и подремать в кресле. Только бы отпустило. Казалось, что внутрь, в грудь, плеснули кипятком.

Еле шел и думал об одном: только бы не столкнуться со студентами, только бы не упасть на глазах коллег! Только бы присесть, опуститься на стул, а еще лучше – в кресло или на диван. Дошел. Точнее, доковылял, буквально дополз по стенке, ввалился в преподавательскую, попытался выдохнуть, но, не дойдя до стула, рухнул.

Все, что он запомнил, был сильный удар головой. Боль в голове, перекрывшая острую боль в груди, – ужасная, невыносимая, с искрами из глаз.

Когда он пришел в себя и приоткрыл глаза, возле него стояли перепуганные коллеги. Перед глазами суетливо мелькали назойливые черные мухи. В ушах стоял гул, слышно было плохо и глухо, как будто лицо закрыли подушкой. Женские голоса сливались в сплошные охи и ахи, а мужской голос на кого-то кричал. Кажется, ему вызывают врача.

Но он не хочет в больницу! Нет, ни за что! Он будет сопротивляться! Но увезут, увезут, сомнений нет, он проиграет. Конечно, заберут: он упал, потерял сознание. Позорно упал у всех на глазах. Надо сказать, чтобы позвонили жене. Это необходимо – ведь если больница, домой он не вернется, и бедная Ася сойдет с ума.

– Жене, – прошептал он пересохшими губами, – пожалуйста, позвоните жене! И дайте попить, умоляю! Дайте воды!

Ася сидела у кабинета заведующей. Полчаса, час, полтора. Время шло медленно, по минутам. Почему самые радостные часы и дни пролетают мгновенно, а дни скорби и печали тянутся, как застывшая медовая нить? Ей казалось, что часы встроены ей в голову. «Тик-так. Тик-так. Тик-так». Отсчет. Почему такой четкий и ясный звук? Такой же невыносимый, как звук капель из подтекающего крана. Голова не просто болела – рвалась на куски.

Ася подняла глаза и увидела часы, обычные настенные часы, которые висят в больничных коридорах, в поликлиниках, сберкассах. Все понятно, это они. Они, а не Асина голова, ну и на этом спасибо.

«Значит, когда я отсюда выйду, звук прекратится и утихнет боль. Только когда я отсюда уйду?» Ася огляделась. Время тихого часа, ходячих разогнали по палатам, лежачие и так не выходят. На посту, уронив голову на руки, дремлет немолодая усталая медсестра. В конце коридора шаркает шваброй нянечка. Мокрый линолеум бликует на солнце. Пахнет больницей и щами. Громыхнули дверцы лифта, а следом раздался металлический скрежет тележки – послеобеденную посуду увозили в столовку.

Ася с трудом подавила зевок – душно. На улице солнце, а здесь все плотно закрыто. Тяжелый, спертый больничный воздух, почему не проветривают?

Пахнет мокрой мешковиной. Ася помнит этот запах – в поликлинике, где она когда-то работала, полы мыли мешковиной. Неужели не придумали ничего нового? Какое-то Средневековье.

Господи, когда же придет эта заведующая? У них, видите ли, конференция у главврача, и проигнорировать ее невозможно. Но прошло почти два часа! А если она не вернется в отделение и уйдет домой? Страшно подумать. Тогда придется остаться на ночь.

Тишину прервал стук каблуков, и в конце коридора показалась женская фигура.

Она? Ася привстала со стула.

По решительной походке было понятно, что это начальство. Увидев, что ее ожидают, заведующая нахмурилась. Понятное дело. Собралась домой, а тут какая-то баба у кабинета.

– Вы ко мне? – строго спросила заведующая. В голосе слышались раздражение и досада.

– К вам. Я жена профессора Ниточкина. Он поступил к вам…

– Заходите, я в курсе.

В кабинете было свежо и прохладно.

Привстав на цыпочки, заведующая ловко закрыла форточку и указала на стул:

– Присаживайтесь.

Ася послушно опустилась на стул.

Заведующая начала рыться в горе бумаг и наконец выцепила нужную. Бегло пробежав бумаги глазами, она посмотрела на испуганную, сжавшуюся Асю.

– Инфаркт, – сказала заведующая. – Что вы хотите – возраст, нездоровое сердце. – Она посмотрела в окно. – Ну и времена. Неспокойные времена, вы понимаете…

– Какие прогнозы? – робко спросила Ася.

Заведующая ее резко оборвала:

– Прогнозы! Какие сейчас вообще прогнозы? Привезли вовремя, уже хорошо. Протокол исполнен, больница у нас хорошая. Если все пойдет по графику, через пару дней в палату. Ну а пока реанимация.

– Простите, – от волнения у Аси почти сел голос, – я могу на него посмотреть? Пару минут, просто взглянуть. Я медсестра. В прошлом медсестра…

Теперь заведующая рассматривала ее с явным интересом. Еще не старая и довольно симпатичная баба. Одета скромно, но достойно и недешево: платье, сапоги, бриллиантовые сережки. В прошлом медсестра. Надо же, интересно! Она медсестра, он профессор. Но главное – возраст. Вернее, разница в возрасте. Сколько ему? Ей точно не больше пятидесяти. Ну да, и это не редкость. Интересно, где она его подцепила? В прошлом – значит, сейчас не работает. Зачем работать, если муж профессор? Симпатичная и смотрит с мольбой: пущу, не пущу.

Заведующая укоризненно сказала:

– Вот вы говорите, что вы медсестра. Значит, должны понимать – в реанимацию мы не пускаем! И исключений из правил нет, ни для медсестер, ни для кого!

Ася покорно поднялась со стула. Только бы не разреветься. Только бы не разреветься перед этой надменной и вредной теткой!

– До свидания, – пробормотала она, направляясь к двери.

Слезы стояли так близко, что надо было выскочить пулей.

– Завтра приходите, – вдруг смилостивилась заведующая, – часов в двенадцать. Картина будет яснее. А пока никаких эмоций, ни плохих, ни хороших. Больному нужен покой. Вы же медсестра, хоть и в прошлом! – не удержавшись, подколола она.

Ася бежала по коридору. Выход из отделения, лифт, лестница. Там, на лестнице, и расплакалась, дала волю слезам.

Дома было темно и пусто. Ася зажгла торшер и села в кресло. Как тихо… вымерший дом. Сначала Юля, потом Маруся. Теперь Саша. Все ее бросили. Надо бы что-то съесть, целый день ни крошки, а лень, неохота. Ася закрыла глаза и услышала звук, мерное тиканье. Опять часы! Весь день часы. Как будто отстукивают, сколько кому осталось. Да что такое она несет? Выкинуть, выкинуть плохие мысли, сию секунду выкинуть! Все будет хорошо, Саша поправится и вернется домой. Надо позвонить Юле, Юля со всеми договорится и всех поставит на уши. Это она, Ася, робеет. А здесь робеть нельзя, здесь надо биться. С неохотой выбралась из кресла, и, как старуха, шаркая тапочками, побрела к телефону.

– Юлечка! – сказала она и расплакалась.

– Что ты мне сразу не позвонила? – кричала Юля. – Что значит – «было не до того»? Ладно, все, не кричу. Да поняла – не ору! Может, сейчас и поехать? Нет смысла, не пустят? Меня – и не пустят? – Юля истерично хохотнула. – Ладно, успокоилась. Утром поеду, к восьми. Сказали к двенадцати? Вот ты и езжай к двенадцати, а я поеду к восьми. Все, Ась, я так решила. Ложись, отдыхай. А завтра все будет нормально.

«Завтра все будет нормально, – повторяла Ася, – завтра все будет нормально». Она не одна, они вместе с Юлей, все будет хорошо. Хорошо, как прежде. Саша, ее Сашенька обязательно поправится. А если… Нет, нет и нет! Он вернется. Он же не может оставить ее одну.

Юлия Ниточкина влетела в больницу ровно в восемь утра. Врачебная конференция? Да бросьте! Где конференция? В актовом зале?

«Почему актовый? – говорила она про себя, взлетая по лестнице. – Акт регистрации брака, акт рождения ребенка, акт регистрации смерти. Сплошные акты! А, еще первый акт, второй, ну и так далее. У нас пока первый. Уффф… Ничего себе! Курить надо бросать, одышка». Юля решительно открыла тяжелую дверь актового зала. Он был наполовину заполнен, сплошные белые шапочки. На сцене, за здоровенным, покрытым зеленым сукном столом, сидел серьезный и интересный, за сорок, мужчина, по бокам от него сидели две женщины: пожилая и полная, строгого, даже сурового вида, и молодая, за тридцать, с очень прямой, балетной спиной, сложной, накрученной башней на голове, в модных больших очках, с ярко накрашенными губами и узкой ниткой темно-малиновых бус вокруг тонкой изящной шеи.

Дверь хлопнула, Юля вздрогнула, и десятки белых чепчиков обернулись на нее.

Строгая пожилая еще больше нахмурилась, привстала.

– В чем дело? – громко и с возмущением спросила она. – Вы кто, гражданочка?

«Гражданочка». Юля сдержала смех. Так обращались и в транспорте, и в магазине, и в прочих советских учреждениях – «гражданочка». Смех и грех. И эта толстая тетка как будто из-за прилавка с колбасой или селедкой.

– Покиньте помещение! – подавшись вперед, заорала тетка.

– И не подумаю, – звонко ответила Юля и пошла по проходу к сцене.

– Вы спятили? – растерялась тетка и посмотрела на представительного мужчину.

Тот пока наблюдал. А вот блондинка в модных очках растерялась, заерзала, предчувствуя что-то нехорошее. По залу пробежал тихий шепот.

Юля подошла к сцене и уставилась на тетку.

– Юлия Ниточкина. Журналист газеты «Голос народа», слыхали? И дочь профессора Ниточкина. Не слышали? Ни про газету, ни про профессора вы, разумеется, не слышали? – Юля в упор смотрела на тетку.

Та, растерянная, с вспотевшим и побагровевшим лицом, повернулась и уставилась на сидевшего рядом мужчину.

– Игорь Михалыч, – пробормотала она, – ну вы… как-то… Воздействуйте!

Взгляд ее кричал, требовал, умолял. И мужчина решил среагировать:

– Вы по какому вопросу, женщина? Не видите – идет утренняя врачебная конференция! Пожалуйста, покиньте служебное помещение, таков порядок! Ждите меня за дверью. На моей двери написаны часы приема для родственников и посетителей.

«Главврач, – поняла Юля. – А эти две… Впрочем, черт с ними. Сейчас я наведу вам порядочек. Часы приема, ага, как же!»

– Я по делу, личному, а не профессиональному. Пока. Пока я как родственница больного. А там мы посмотрим насчет статьи про вашу богадельню. Это вы подождете, не я. В реанимации лежит мой отец, профессор Ниточкин. У вас кон-фе-рен-ци-я, а в отделении ни одного врача, я узнавала! Ни одного! А если кому-то станет плохо? А если что-то случится? Служебное помещение! Вы кому служите, господа? – Юля посмотрела на часы: – Сорок минут заседаете и закругляться, кажется, не собираетесь.

– В отделении есть медсестры, – заливаясь малиновой краской, пискнула блондинка в очках.

– Мы уже заканчиваем, – еле сдерживаясь, отчеканил главный, – а вас я настоятельно попрошу выйти из зала и подождать у моего кабинета.

– Десять минут, – кивнула Юля и медленно пошла к выходу.

– Возмутительно! – выкрикнул кто-то. – До чего мы скоро докатимся!

– Уже докатились, – послышалось в зале, – всех распустили – и больных, и родственников.

Послышался одобрительный шепот, все согласились.

Юля стояла у окна и смотрела на улицу. Обычный больничный двор: снуют медработники, у клумбы копошится дворник, в ворота въезжает карета «Скорой».

Ничего, пусть встряхнутся! А то сидят, досыпают, конференция у них! Юля и не думала скандалить – ей было нужно, чтобы ее запомнили, выслушали и немножко взбодрились. И сделали все, что необходимо. «Знаем мы, как вы работаете. Но пока папа здесь, вы не расслабитесь, это я вам обещаю».

И правда все засуетились. Сам главный пришел посмотреть на больного Ниточкина. За ним гарцевала та самая блондинка в модных очках – как оказалось, его заместительница.

«Ничего так, – подумала Юля, провожая замшу взглядом, – стройна, как лань, чапает на высоченных каблучищах, цок-цок. Талия будь здоров, пояском утянутая. И шлейф сладких цветочных духов, несмотря на то что в больницах духи запрещены. Наверняка любовница главного».

Главный, высоченный, широкий, со спиной и руками борца, что называется, держал лицо – разговаривал строго, и было видно, что от этой наглой девицы ему хочется побыстрее отвязаться. Ах, как же хочется эту бесцеремонную красотку с невыносимо черными, просто чернющими, глазами послать – со смаком и от души, с чувством и с большим удовольствием! А не пошлешь, врачебная этика. К тому же ему Игорю Михайловичу, надо быть осторожным – он еще не главврач, а только исполняющий обязанности. Прежнего главного проводили на пенсию, а кого поставят – вопрос… Может, и его – он в больнице лет двадцать, – а может, и пришлого, блатного. А тут еще эта! Цыганка, наверное. Регалии папашины перечисляет, заслугами щеголяет, да еще и своим удостоверением тычет. Тьфу, наглая девка. Наглая, но красивая, хороша – глаз не оторвать, хотя понятно, что стерва, каких мало. Поди свяжись с такой! До конца жизни будешь помнить.

Он человек бывалый и опытный, десять лет приемным покоем заведовал, черт-те кого повидал и черт-те что выслушал. И жалобы на него писали, и подарки подносили, и рыдали от благодарности, и проклинали, и плевали в спину. И доносы строчили, и пациенты, и коллеги – вспоминать не хочется. В общем, борзых он видел-перевидел, из тех, что дверь ногами. Все им можно, все дозволено. Чует – аккуратно надо с этой девицей. Осторожно и с уважением. Новые времена, пресса сейчас в почете. Разнесет больницу, и его за борт… Тьфу-тьфу! Не дай бог.

Больного Ниточкина на карандаш, дать ему не палатного врача, молодого и глупого, а опытного, Люду Коринову, лучшего кардиолога больницы, и пригласить консультанта из Бакулевки. И да, Людке сказать, чтоб вела себя как следует! Людка любит носом ткнуть и на место поставить. Неплохая она заведующая, но баба злая. Жизнь не сахар, вот и скурвилась. А была ничего, он помнит, вместе учились. Резкая, но человек свой, проверенный, не сдаст.

Вокруг профессора забурлила жизнь. Приехал консультант из Бакулевского института, из палаты не выходили врачи, назначили постоянный пост медсестры, жену и дочку ненадолго пускали в палату, профессору становилось лучше, и он умолял отпустить его домой.

«Рисковать вашим здоровьем мы не имеем права, – в один голос чеканили медики, – вы – народное достояние!»

Профессор закатывал глаза:

– Откуда у вас такие сведения? Какая несуразная чушь!

Словом, Юля навела порядок, чему ее отец был совсем не рад. Слишком много внимания, слишком много суеты, он к этому не привык. И. о. главного, Игорь Михайлович Туманов, тоже не обделял больного вниманием.

И еще – симпатичному доктору очень нравилась профессорская дочка. Через неделю Юля сменила гнев на милость и снизошла, зашла в его кабинет и согласилась на чашку кофе.

Игорь Михайлович внимательно изучил последние профессорские анализы и исследования, подробно объяснил, что такое инфаркт, и даже показал это наглядно, рисуя на бумаге: дескать, так понятнее.

Спустя три недели профессора начали готовить к выписке.

Юля ломала голову, стоит ли благодарить главного? Вроде бы да, так положено, а вроде и боязно – кто берет взятку у представителя прессы? Но бутылка хорошего коньяка или виски – это не взятка, а благодарность. Посоветовалась с Кариной, и та, добрая душа, выдала ей бутылку армянского коньяка, коллекционную, привезенную из самого Еревана:

– Не из магазина, даже там таких нет! – объяснила Карина. – Деду доставили с самого завода, эксклюзив, для особо почетных гостей. – И заверила Юлю: – Какое там «жалко», о чем ты! Дед давно забыл о ней, а нам, дуракам, не по ранжиру, выпьем обычного, четыре звездочки, вон, посмотри, полный бар! Бери – и точка. Главное, что все обошлось.

Юля расплакалась. Железная Юля. Сдали нервишки, сдали. Держалась – и вот тебе… Ревела от счастья, что все обошлось. От того, что Кара снова подтвердила верную дружбу, хотя кто сомневался?

– Сама бы сейчас залпом, – утирая слезы, рассмеялась она, – ей-богу, из горла́, как заправский алкаш!

– Кто нам мешает? – невозмутимо пожала плечами Карина и ловко открыла бутылку, те самые четыре звездочки.

Тяпнули по три рюмки, и отлегло. Прав Карин отец: армянский коньяк – священный напиток.

После больницы Александру Евгеньевичу был рекомендован полный покой.

– Про работу и думать забудьте, – гладила его по руке участковый врач. – Что вы так испугались? Я про ближайший месяц, дорогой вы мой человек! Сон и покой. Диета и свежий воздух, через неделю можно гулять. Во дворе, мой дорогой. Во дворе, постепенно, медленным шагом – и на лавочку!

После ее ухода профессор заплакал:

– Жизнь кончилась. Я инвалид. Вы делаете из меня инвалида!

Ася как могла утешала. Слава богу, что были успокоительные и снотворное. Большую часть времени муж дремал.

Ася сидела на краю кровати и смотрела на него. Постарел. Как же он постарел! Раньше она и не замечала большую разницу в возрасте. А теперь… Болезнь меняет, уродует, старит…

Вспомнила, как говорила мама: «Придет время, и ты все поймешь».

И вот, она еще нестарая женщина, а он уже дряхлый старик? Нет, это болезнь. Он восстановится, придет в себя, это после больницы, а дома и стены лечат!

«Все будет как раньше. Все будет как раньше», – повторяла она.

Кстати, Марусе ничего не сообщили. Зачем? Помочь она не может, приезжать ей не надо, а переживать есть кому. Наверняка ей и так нелегко, Алеша в море, она одна. Даже представить – и то невозможно. Как там Маруся? Вечное беспокойство, непреходящее. И вечная боль…

А Юля умница. Какая же умница их Юлька! Всю больницу на уши поставила, всю Москву подняла!

Ася поправила одеяло, дотронулась до руки мужа и тихо, на цыпочках, вышла.

К Игорю Михайловичу Юля попала через четыре дня после того, как выписали отца.

Увидев ее в коридоре, он удивился и, не скрывая, обрадовался:

– О, это вы?

Увидев пакет с подношением, усмехнулся:

– Взятка, значит?

– Что вы! Благодарность, – улыбнулась Юля.

– С вами свяжись! – рассмеялся ИО, как она его про себя называла. – Возьмешь безобидную бутылку, а вы припишете взятку!

– Неужели я похожа на такую стерву? – делано расстроилась Юля.

Игра. Знакомая игра: кто выиграет, кто первым сдастся? Кокетничаем, курочка-петушок, как тетерева на току.

– Похожа, увы. Вам раньше не говорили?

– Бывало, – в тон ему ответила Юля. – Если по правде – бывало.

– Возьму с одним условием, – улыбнулся он, вертя в руке бутылку, – разопьем вместе. Не возражаете?

Приподняв брови, Юля развела руками:

– Не возражаю. Я же стерва, а не дурочка.

– Когда? – ИО явно любил конкретику.

– Я позвоню, – мило улыбнулась Юля и вышла из кабинета.

Вялотекущий роман с ИО не спасал. Хотя доктор как претендент на руку и сердце был неплох – холост, точнее разведен, детьми и алиментами не обременен, строил кооператив, а это означало, что в Юлиной жилплощади заинтересован не был, имел автомобиль и был щедр: рестораны, букеты, духи, подарки. Для нечастых встреч – а оба были людьми занятыми – квартиру искал именно он.

– Бери его за шкирку и тащи в загс, – настаивала Карина, – иначе тебе не справиться!

Кстати, и Карине, с ее бесконечными претензиями и недоверием к мужскому полу, ИО нравился, что было важно для Юли.

Но Юля не торопилась. Кружняк чувствовал: что-то не так, однако вопросов не задавал. «Офицерская выдержка, – усмехалась Юля, – их хорошо дрессируют».

Измотанная, хронически уставшая, по уши загруженная работой, с постоянными дальними командировками, с автобусами и аэропортами, встречами с незнакомыми людьми, бесконечными интервью, статьями, километрами плохих ухабистых дорог, низкопробными гостиницами, Юля на все махнула рукой. В конце концов все разрулится. Да, само собой, ведь это не может длиться вечно. Жизнь пожалеет ее и расставит все по местам, что еще оставалось?

Спасало и то, что с Кружняком они виделись редко. В командировках она отвлекалась, почти забывая о своем тягостном, непрекращающемся романе. Но ее любовник напоминал о себе. Сколько раз он звонил в далекие города и забытые богом поселки, находил ее в полупустых продуваемых гостиничках, в убогих кафешках, где она хлебала полуостывший невкусный суп или с отвращением жевала котлету.

– Вас к телефону! – вбегала растерянная администраторша. – Москва!

– Как ты, малыш? – слышала она знакомый голос. – Тяжело? Куда ты опять забралась?

– Нормально, – еле сдерживая слезы, отвечала она.

Еле сдерживалась, чтобы не закричать: «Я дура, Ген! Какая я дура! Почему я не послушалась тебя, почему не пошла в теплое местечко! Я так устала! Я хочу домой, в Москву! Я хочу в журнал, и чтобы без этих дурацких командировок и лозунгов, что я могу изменить мир! Ни черта я не изменю, можешь торжествовать. Ты был прав, все это глупость и детство. Юношеский максимализм, и я его почти победила. Соскучилась? Да, я соскучилась. Радостно слышать? Ну что же, послушай. Через два дня. Я возвращаюсь через два дня. Если не сдохну».

Как-то по приезде пошла к врачу – чувствовала, что-то не так. Побаливал желудок, подташнивало, познабливало. Все с приставкой «по», но чуяла, что до плохого недалеко.

На вопрос врача «на что жалуетесь» ответила коротко:

– Я потихоньку разваливаюсь. – И с трудом улыбнулась: – Вроде бы рано?

– Рановато, – согласилась врач и выписала направления на обследования.

Две недели Юля бродила по замысловатым коридорам огромного, как город, диагностического центра.

Вердикт – язва желудка, вегетативная дистония, тахикардия, хронические мигрени, нервное истощение. Вот они, причины ее слез, ужасного настроения, отсутствия сил, физических и моральных, мыслей о бесполезности жизни, депрессии.

Частного психиатра, точнее, психиатршу, дал ИО. Сказал, что тетка чудесная, грамотная, берет немного, а главное, сама пережила такое… Принимает на дому, голову не морочит, лишних вопросов не задает, человек проверенный и свой, можно идти и не бояься.

– Мне все, кирдык? Скажи честно, прошу! – холодея от ужаса, выдавила Юля.

– Глупости, – рассмеялся ИО. – Какой там кирдык? Этой фигней страдает половина населения планеты. А может, и больше. Просто раньше этим серьезно не занимались, а теперь начали. И знаешь, что показывают исследования, о чем говорит пока еще слабенькая статистика? Большинство наших проблем, назовем это так, связано именно с ней, с депрессией. Люди падают в пропасть, а их лечат от всего на свете, не обращая внимания на психическое здоровье, на эмоциональный перегруз, с которым они просто перестали справляться. Ну все, вперед! Через пару месяцев ты будешь в порядке!

– Отвечаешь? – выдавив слабую улыбку, спросила она.

Психиатр принимала на Спортивной. Юля блуждала по переулкам и возвращалась на то же место. Приближались паника и отчаяние. «Кружит меня, как ведьма, – разозлилась она. – Хочет, чтобы я не пришла?»

А ведь пришла. Нашла. Дом и вправду словно прятался среди мрачных серых собратьев. Сталинское барокко, широченные лестничные пролеты, три этажа без лифта.

Еле доползла, одышка, как у старухи.

Старая деревянная крашеная дверь, почти как в Мансуровском. Латунный звонок, щель почтового ящика. «Как похоже», – подумала Юля и успокоилась. Все будет хорошо, в таких квартирах плохие люди не живут.

Дверь открылась, и на пороге возникла симпатичная, лет пятидесяти женщина.

– Жду вас! – улыбнулась она. – Заблудились?

– Самой смешно! Но да, заблудилась.

– Район такой, не вы одна!

Сели на кухне, и это тоже успокоило. И снова знакомое: темный буфет, малиновый абажур, старинные чашки. Печенье в серебряной сухарнице, баба-подушка на заварном чайнике.

Пили чай и говорили о ерунде: погода, премьера в «Современнике», и вдруг Юлю понесло. Взахлеб, с подробностями, которые, как ей казалось, никогда не услышит никто, с рассказом про маму, отца и мачеху, про родительскую квартиру, сбежавшую младшенькую, ушедшую Клару, ну и, смущаясь, о Кружняке – да черт с ним, наплевать, что она знакомая ИО! Без всей правды она не поможет, но главное даже не это – Юля устала скрывать то, что мучило.

Потом анализировала – все дело в милейшей врачихе, в ее профессионализме, в аккуратном подводе к такому откровению? Так, незаметно, осторожно, мало-помалу? Или дело в ней, в Юле, которой это было необходимо?

Доктор ее ни разу не перебила, не задала ни одного вопроса. Не укорила, не удивилась. Молчала и подливала горячий чай.

Наконец Юля замолчала, откинулась на спинку стула и стала ждать приговора.

Совет изменить жизнь в корне Юлю развеселил. В корне, ничего себе! То есть уйти с работы, начать ходить в бассейн и просто ходить.

– Да, просто ходить, прогулка час в день, желательно быстрым шагом. Пройтись по магазинам, купить себе то, что хочется.

– А если ничего не хочется, что тогда?

– А найти… Окончить автошколу и наконец получить права. Ну и самое главное – разобраться с личной жизнью.

– Вы-то сами во все это верите? – грустно поинтересовалась Юля.

– И еще таблетки, – ушла доктор от вопроса. – Без таблеток никак.

«Глупо все, – думала Юля, идя к метро, – глупо и бесполезно. И советы ее бесполезны, и эти таблетки». И тут как нарочно попалась аптека.

«Да черт с ним, куплю! Пусть будут, – решила она. – А там посмотрим».

Проснувшись наутро, прислушалась – ничего. Ничего нового, никаких ощущений. Ну да, врач сказала, что действие наступает не сразу. Начался день. Такой же мрачный, тягучий, тяжелый, как все предшествующие. Ладно, посмотрим.

Через пять дней, как и было условлено, они созвонились.

– Ничего нового, – пожаловалась Юля.

Доктор не удивилась:

– Ждем! И позвоните мне дней через пять.

На десятый день Юля проснулась и… удивилась. Захотелось поскорее встать, выпить большую чашку кофе, съесть бутерброд или даже яичницу, чего сто лет с ней не случалось. Еще захотелось раздвинуть шторы, принять душ, надеть что-нибудь новое, накраситься и куда-то пойти, например, пошляться по магазинам.

Юля прислушивалась к забытым ощущениям и боялась, что это пройдет.

Этот десятый день лечения она запомнила. В тот день она стала жить. Вернее, ей захотелось жить. Захотелось выйти из дома, прогуляться по Арбату, послушать уличных музыкантов, съесть мороженое, зайти в ювелирный, а потом в гастроном, купить что-нибудь вкусненькое, например, креветок и пива, и предвкушать, как будет вкусно все это есть и пить вечером.

К тому же стояла прекрасная погода, пели птицы, светило солнце, за окном стоял апрель, и это означало, что пришла весна, а потом будет лето. Жизнь продолжается. И она, Юля, живет.

Это удивительное, восхитительное, позабытое чувство так захватило ее, что захотелось подпевать арбатскому гитаристу, вполне заурядному волосатику, поющему знакомую, но позабытую песню. И Юля, ничуть не стесняясь, взялась подпевать.

Вечером она поехали к Карине. Повезло – там как раз собралась компашка. Но их разговоры ее быстро утомили, и, выйдя в коридор, Юля набрала телефон ИО.

– Встретиться? – удивился он. – А к чему такая спешка?

Он явно тянул с ответом, она настаивала.

Через полчаса, повезло с такси, Юля стояла на пороге его квартиры. Из квартиры несло кипяченым бельем. Страшно смущаясь, он провел ее в комнату, где стояла узкая тахта – «девичья, – развеселилась она», – с которой он два раза соскользнул на пол.

– Женись на мне, – вдруг сказала Юля.

ИО опешил:

– Вот прямо так, сразу?

– Почему «сразу»? – возмутилась Юля. – Мы, между прочим, полгода знакомы.

– Это повод. – Привстав на локте, он внимательно смотрел на нее. – Юль, а ведь ты меня не любишь! У нас же с тобой… так, секс по взаимному согласию. Или я что-то не понял?

– Я в тебе нуждаюсь, – тихо и внятно сказала она. – И, кстати, почему совсем не люблю? Ты не торопись и подумай, ладно? Как говорится, не руби сплеча. Сколько там положено на раздумье? Три дня? Вот и отлично. Время пошло. И кстати, я хочу есть. Хотя бы это я заслужила?

ИО объявился на следующий день.

– Согласная я! – дурным голосом пропел он, и они рассмеялись.

– Ну что, когда пойдем подавать?

Назавтра Юля и ИО подали заявление в загс, и она написала еще одно заявление – на увольнение.

В тот же вечер она позвонила Кружняку и сообщила, что выходит замуж.

– Ну-ну, – ответил он, – попытка не пытка.

Через неделю Юлю приняли на работу в известный журнал.

А через пять дней она получила командировочные и бланк в гостиницу в Мурманск. Неподалеку городок, где проживает Маруська. Через семь дней она обнимет сестру. А пока надо подумать о свадьбе. Она же выходит замуж, ведь так?

«Боже, что я затеяла! Но почему мне не страшно?»

В тот же вечер она поехала в Мансуровский проведать своих.

Расстроилась, как сдал папа. Рассказала про намечающуюся свадьбу. Послушала Асины охи и ахи. Рассказала про новую работу. Послушала папины охи и ахи. С удовольствием навернула тарелку борща. И наконец рассказала про предстоящую командировку, заохали оба – и Ася, и папа.

Неужели она выбирается из мрака и жизнь начинает меняться? Как сказала доктор – «начать новую жизнь»? Ну вот, начала. Сподобилась.

* * *

Не замечая льющихся по щекам слез, Ася рассматривала старые фотографии. Девочки, ее девочки. Совсем малышки, совсем крохотки. Но характер уже виден – у старшей взгляд боевой, даже нахальный, волосы встрепаны, в глазах огонь. У младшей личико тонкое и, как обычно, немного печальное. Взгляд вопрошающий и настороженный. А какие они красавицы! Яркая Юлька и немного блеклая, но очаровательная Марусенька. Как говорят? Судьба – это характер? Наверное… Но тихая и робкая Маруся это опровергла. Что называется, выкинула фортель. Ася никогда ей об этом не скажет, но проблемы со здоровьем у Саши начались после ее отъезда.

Впрочем, для родителей это всегда самое главное – поступки и ошибки детей. Ася всегда воспринимала девочек как своих, кровных. И все же задумывалась – а если бы она родила, если бы у них с Сашей получилось? Она так же любила бы девчонок, как кровных детей? Ответа не было.

А вот они взрослые, выпускной. Юлин выпускной. От нее невозможно отвести взгляд. Кинозвезда. А какая способная! Все у нее получается, у их старшей дочки. Вот и карьера сейчас пойдет, Ася в этом не сомневается. Просто нужно было подходящее время. Новое время для смелой и отчаянной Юли. Ей неинтересно писать о ерунде, пустяках, ей нужно настоящее дело. А вот характер у Юли сложный, неуживчивый. Это нормально – не может сильный, яркий, талантливый, смелый и отчаянный человек быть простым и легким. Дай бог и в личной жизни все у нее наладится. Ася уверена – каждой женщине нужен муж. Для защиты и поддержки, а не для статуса. В общем, дождались они и Юлиной свадьбы. Правда, с Юлиным характером поддержка ей вряд ли нужна – Ася вспомнила, как та навела порядок в больнице, и улыбнулась.

Юля из тех, кто любую дверь открывает ногой. Хорошо это или плохо? Ася не знает, она другая, совсем другая, ей все непросто, она тихоня, всю жизнь за спиной мужа. Или не так? Вряд ли ее Саша большая поддержка и защита, вряд ли… Зато у него другое: Саша умеет жалеть. К тому же он большой ученый и настоящий интеллигент.

Марусю всегда считали покладистой: «Хорошо, папочка, сделаю. Конечно, Асенька, через минуту!» Да уж, не ожидали от младшей такой решительности, не ожидали. Ася была уверена, что Маруся никогда не врала. Или она заблуждалась?

Как там ее дорогая Маруся, как ей живется? Что письма, разве в них все расскажешь? А редкие и короткие телефонные звонки еще хуже – слышно ужасно, голоса искажены, связь без конца пропадает – словом, сплошные нервы. И поехать к дочке Ася сейчас не может, болеет муж, его не оставить. Зато едет Юля. У нее глаз острый и цепкий, она все сразу оценит и поймет. А если что не так – Ася улыбнулась, – устроит всем кипеж и защитит младшенькую.

Девочки, вечная забота, вечная тревога, вечные страхи.

Ладно, хватит нюниться. Ася отложила фотографии, поднялась с дивана и пошла к мужу. Сейчас главное – он. Впрочем, он всегда был для нее на первом месте, а уж теперь, когда он занемог, тем более. Девочки выросли и упорхнули, нормальный жизненный ход, они остались вдвоем. Держатся друг за друга, иначе не выжить. Хорошо, что она, Ася, еще полна сил. Вытащит Сашу, конечно же вытащит! Счастье, что она медсестра. Может и капельницу поставить, и укол, ну и вообще кое-что понимает. Пусть многое забылось, но что-то осталось, она справится.

В юности Ася почти нигде не была, разве что в Ленинград с сестрами съездила, теперь он Санкт-Петербург. Ах, какой невероятной красоты город! В Смоленске была у родни, но это так, не считается, хотя Асе там очень понравилось. И Тула не считается, там Ася была с классом, в Ясной Поляне.

Киев и Минск теперь столицы отдельных государств.

Говорят, что раньше, в Советском Союзе, все друг друга не любили. Глупости! Ася не замечала, что их, башкир, не любят. Ни разу ничего в свой адрес не слышала. Может, повезло? Еще говорили, что все не любят москвичей. И этого Ася не замечала.

А Юля смеялась:

– Ага, щас! Любили-обожали! Москвичей всегда не любили, считали, что все лучшее здесь, в столице. Асенька, ты – жертва советской пропаганды!

Ася не спорила. Поди поспорь с их Юлей! Да и они, дочь и муж, не вовлекают ее в свои разговоры. Асе совсем не обидно, она подает чай, убирает со стола, моет посуду. Это ее территория, все привыкли.

Ее родня новые времена не жалует. Всем тяжело, все выживают. Мама стареет, дряхлеет и слабеет, сестры бьются за кусок хлеба, младшая хочет разводиться, довел муж своей жадностью. Сама подала на развод, а все время плачет. У старшей, Латифы, тоже не сахар: с детьми ругается, с мамой ругается, денег не хватает. Злая стала, все у нее виноваты, а Ася больше всех.

Говорит: «Тебе-то что! У тебя детей нет, за кого тебе переживать!» Ася плачет от обиды: «Как это – нет? А девочки?»

Сестра машет рукой. «Завидует, – шепчет мама, – она всегда всем завидовала. Тебе завидует, что ты не бедствуешь, живешь в хоромах, профессорская жена». Будто Ася за деньги и за квартиру вышла, а не за Сашу. «Тебя нянькой взяли и домработницей! – злится сестра. – А ты и рада стараться!»

Мама плачет, старшую останавливает, а та машет рукой: «Ну да, я плохая, а Аська хорошая! Так и иди к Аське, пусть она за тобой смотрит, горшки выносит!» Мама Латифу боится, жалуется Асе, но все шепотом, украдкой и с оглядкой, не дай бог, та услышит!

А та напрямую говорит Асе: «Забирай мать – и все, я свое оттрубила».

Сестра права, но… Как ей объяснить, что Ася не может? Жилплощади хватит, а вот сил… Ася ухаживает за мужем, и с двумя ей не справиться. Да и Саша вряд ли будет доволен такими переменами, характер у него стал портиться: то капризничает, то плачет, что кончилась жизнь. Потому что без работы, без кафедры, он не человек. Так и говорит: «Я не человек».

Всем трудно, время такое. Ася подкидывает Латифе денег на маму, немного, но сколько есть. Та пересчитывает, вздыхает и недовольно хмыкает – копейки. Как ей объяснить, что муж получает строго по больничному и лишних денег у них не водится?

Ася привозит то мясо, то фрукты, а мама шепчет, что фруктов не видит, все съедают, и ей не дают. Ася с Латифой ругаются, вспыхивает скандал. «Все устали, – думает Ася. – Все. От болезней, от безденежья. От перемен. Все хотят одного – покоя и стабильности. А этого нет. Нет и, кажется, не предвидится».

Через два месяца после выписки Александр Евгеньевич собрался выходить на работу. В душе Ася была даже рада. Хотелось побыть в одиночестве. Хоть и стыдилась крамольных мыслей, пугалась их, но так оно и было.

Закрыв за мужем дверь, с облегчением подумала: «Ну все, все пережили, прошли, Саша поправился, теперь жизнь войдет в привычную колею: уборка, готовка, но главное – уединение». Несколько часов одиночества, в которых она, оказывается, остро нуждалась.

Однако все оказалось не так, как предполагалось.

Александр Евгеньевич вернулся домой раньше, чем она его ждала. Помогая мужу снять ботинки, Ася встревоженно его разглядывала: устал или что-то случилось? Бледный, с дрожащими губами и руками, на лбу пот, кошмарное настроение. От обеда и чая отказался, ушел к себе, закрыв плотно дверь, и ни слова.

Через какое-то время Ася зашла к нему. Муж лежал в полной темноте, даже без ночника, но не спал. Одетый, в брюках и рубашке, в галстуке и носках, стянул только свитер, валявшийся на полу. Ася испугалась – глаза в потолок, руки на груди, как у покойника.

– Саша! – не сдержалась она. – Может, ты мне расскажешь, что произошло? Я же вижу!

– Что произошло? – вскрикнул он, и Ася не узнала его голос, чужой, незнакомый, визгливый. Вздрогнув, она медленно опустилась на стул. – Погнали меня, – тихо сказал муж. – Паршивой метлой погнали. Новый хозяин, – горько усмехнулся он, – новый ректор. Новая формация, понимаешь? Ведет себя как барин, как император, которому все позволено – увольнять, оскорблять, унижать! Ходит по коридорам, а за ним свита: «Да, Константин Максимович», «Как скажете, Константин Максимович», «Будет исполнено!». А он важно кивает. Еще бы – он царь и бог, у него полная власть, абсолютная, ты понимаешь? Хочу – казню, хочу – милую! Как будто нет ученого совета, нет кафедры, нет деканов! Говорю тебе – абсолютная монархия, тоталитарная власть, диктатура!

Профессор вспомнил, как разговаривал с ним новый начальник, сцена стояла перед глазами: «Вам, Александр Евгеньевич, пора отдыхать! Возраст, что вы хотите! Да и болезни ваши – дело серьезное! Один раз упали на работе – ждем второго? А кому отвечать? Мне? Нет, не хочу». Холеный, гладкий, красивый, как с витрины, а глаза пустые, холодные, взгляд брезгливый. Словно я жаба или крыса. Губы поджаты. «На пенсию, уважаемый, на пенсию. Долг Родине отдан, вы свободны! Займитесь домашними делами. Что у вас там? Дача имеется? Нет? Советую приобрести! Огород, грибы, рыбалка! Эх, красота! Сколько той жизни? Словом, пора отдыхать, наслаждаться, с внуками забавляться. Пока нет? Будут. У вас же дочь, правильно? А, даже две! Ну я и говорю – внуки. И книжицы свои пишите, все дело! И скоро, уверяю вас, вы будете абсолютно счастливы, абсолютно! Все, уважаемый, решение принято. Здоровье – вот что самое главное. А заявление оставьте у секретаря, она в курсе. И да, напоследок – сейчас на пенсию не провожают, я имею в виду торжественно, как раньше. Если только по желанию. В общем, если хотите, устроим проводы. Актовый зал, речи коллег, грамота, памятный подарок. Вы наверняка в курсе, как это бывало. Подумайте, уважаемый. За нами дело не станет».

– Как тебе? – Александр Евгеньевич повернулся к Асе. – Дачу он мне порекомендовал! Рыбалку! Внуками моими интересуется! И отправил меня писать книжицы. Книжицы! Как тебе? Разве не унижение? Говорил со мной, как со слабоумным старикашкой. Он принял решение! И все, никаких обсуждений, ему не нужны неприятности!

Ася молчала. «Только бы не приступ, только бы не повторный инфаркт! Саша этого не переживет», – подумала она и решилась:

– Господи, какое счастье! А я все прикидывала, как тебе это сказать, все слова подбирала. Какое счастье, Сашенька!

Она видела изумленное, растерянное лицо мужа.

– Ты спятила, Ася? О каком счастье ты говоришь? О том, что меня погнали? О том, что…

– О том, – перебила она, – что мы будем жить для себя! Для себя, понимаешь? А я так боялась! Это будет наше время, Саша, твое и мое! Знаешь, какие у меня грандиозные планы? – улыбнулась она. – Просто наполеоновские!

Муж недоуменно молчал.

– Так вот, – с жаром продолжала Ася, – первое – поездка по Волге на теплоходе, я давно об этом мечтала! Второе – санаторий, Саша! Тебе рекомендовали санаторий. И не морщись, так надо! Возьмем путевки и поедем на Оку или Волгу. А хочешь – в Прибалтику, там такие места, я приглядывалась! И ни кухни, ни уборки – сплошная благодать! Все подадут, все уберут, еще и массаж сделают и всякие процедуры! В лес будем ходить, на озеро, на лебедей смотреть, говорят, что там есть черные. Черные лебеди, Саша, это огромная редкость! В село поедем, к моей родне. Тетки, дядья, племяши! Сто лет собирались, а все никак, дела да делишки. В Петербург, Саша! Павловск, Петергоф, лицей! По музеям походим. Что я там видела – так, ерунда. Три дня, Саш, всего-то три дня и была там, да и то с сестрицей, а ей бы только по магазинам. К Марусе поедем, к нашей Марусе! И вообще, Саша! Мы же почти нигде не были! Какое счастье, Саша!

– Счастье? – растерянно бормотал он. – С такого ракурса я не рассматривал… Обидно, понимаешь? Списали, как хлам. Выкинули на помойку, как старую сломанную куклу.

– Перестань! – отмахнулась Ася. – А книги? Сколько ты сможешь написать, Сашенька! Ах, какая благодать, какая радость! – повторяла она. – Кстати, не пообедать ли, а? Я проголодалась. Да и ты наверняка тоже. Пойдем, мой хороший? Ты раздевайся, а я поставлю суп. Жду тебя. Кстати, – у двери она обернулась, – сегодня твой любимый, грибной! Как будто специально, как чувствовала!

– Радость! – скептически повторил, качая головой, профессор. – Какая такая радость, Ася? И, кстати, что – «специально»? Что ты могла почувствовать? – Он не без усилий поднялся с кровати, разделся, надел домашнее, вымыл руки и вдруг почувствовал, что проголодался. «А грибной суп – это совсем неплохо, Ася права».

* * *

«Вот так легко и просто можно изменить свою жизнь, – думала Юля. – А я и вправду во все это верю? Верю не верю, а надо попробовать. В конце концов, однажды придется выйти замуж! Господи, какие глупости у меня в голове! Зачем? Ладно бы по большой, как у Машки, любви! А просто чтобы сходить туда, в этот «замуж»? Какая чушь. Да уж, мещанские замашки метлой не выметешь! Но нет, у меня по-другому – я иду замуж, чтобы спасти себя. Чтобы окончательно и бесповоротно порвать с Кружняком».

Что говорить – она всегда умела себя оправдать. «Ты, Юля, просто специалист высшей пробы по оправдыванию себя», – усмехнулась она.

Предстояли приятные предсвадебные хлопоты: купить костюм жениху и платье невесте, обручальные кольца – разумеется, самые тоненькие, почти незаметные. А можно обойтись и без них, все это предрассудки. И самое главное – решить, где отмечать. Игорь настаивает на ресторане, Юля не хочет, но, по-видимому, придется. Нельзя же так сразу, с первых дней, во всем возражать мужу. В мелочах будем уступать. Да и папа с Асей наверняка будут рады. Еще бы – сбагрить строптивую дочь, к тому же за врача, приличного и симпатичного человека.

А список гостей придется уточнить. Карина непременно, а вот все остальные, вся гоп-компания… Нет, вряд ли. Только самые близкие. А, она забыла про жениха! А у него, между прочим, есть родители и младшая сестра. Или старшая? Хороша невеста – не знает будущую родню! Ох, Юля. Что ты творишь?

Но увлеклась, увлеклась предсвадебной подготовкой. Лишь бы отвлечься от мыслей, лишь бы не думать. А как можно заставить себя не думать? Смешно.

– Там ты точно завязала? – прищурив глаза и выдохнув сигаретный дым, спросила Карина. – Ты в этом уверена?

– Уверена, – ответила Юля.

Как же, уверена! Лгунья.

Ноябрь, предвестник длинной зимы, был ранним и снежным. Но это продолжалось недолго, и заморозки сменяли оттепели, свежий снег ложился и таял, и, как всегда, под ногами чавкала, хлюпала и портила обувь ненавистная ноябрьская грязь.

Свадьбу назначили на начало апреля, дай бог, чтобы было сухо и тепло. Купили платье и туфли, костюм и кольца, заказали симпатичный небольшой ресторанчик, но с каждым днем Юля мрачнела и больше и больше сомневалась в правильности своего отчаянного поступка. Не заигралась ли она, не слишком ли увлеклась? Ведь знает, что счастливой жизни с Игорем у них не будет, впрочем, так же как и долгой.

Она решает свои проблемы за счет другого, ни в чем не повинного человека. А у него за спиной два неудачных брака, обычный и гражданский. И где гарантия, что она спустя месяц, два, полгода или год опять не сорвется, не побежит к тому, от кого всю жизнь бегала? Гарантии не было. Выходит, она поступает расчетливо, подло и низко… Нет, не так! Ей нравится Игорь. И даже больше чем нравится. Но разве этого достаточно, чтобы выходить замуж?

Она не знает, опыта не было, попробовать не довелось. Юля ненавидит слово «авось», но что остается? Она постарается быть хорошей женой, постарается полюбить. Но она не Маруська, не фантазерка, которая может себе все напридумывать. С Маруськой все ясно – она и в маму, и в отца. А Юля явно выпадает из галереи семейных портретов. Считается, что она в бабушку Галю, резкая, смелая, бескомпромиссная. Хотя насчет последнего есть большие сомнения – на компромисс с собственной совестью Юля согласна.

Ладно, долой сомнения, рефлексию и прочие сопли, до свадьбы еще ого-го! А впереди Новый год, и они с Игорем едут на дачу к друзьям, черт-те куда, в сторону от Загорска, в глухую деревню и несусветную глушь. Игорь говорит о предстоящей поездке взахлеб, это давний и многолетний обычай, собираются несколько семейных пар, самые близкие друзья. Маленький деревенский дом, настоящая русская печка. Кругом лес и тишина до звона в ушах. И такая красота, от которой щемит сердце. К красоте прилагаются домашние помидорчики с огурчиками из погреба, жареный гусь и пироги с земляничным вареньем, и песни под гитару, и долгие разговоры. А еще настоящая пуховая перина, и валенки, и тулуп! И запах сена в горнице, куда их положат. И их объятия.

И потом, у нее есть работа. Много интересной работы. Юля пишет о новых людях, смелых и креативных, честных и по-хорошему одержимых, о тех, кто хочет изменить страну. Бывают и командировки, но Юля сама выбирает города и героев.

В середине декабря она наконец уехала в мурманскую командировку. От своих дату держала в секрете, вдруг не получится?

Три дня в Мурманске, с утра до вечера бесконечные интервью и разговоры, бесконечный, чтобы не свалиться, черный кофе. Нормально поесть было некогда – хватала то плюшку, то вафли, то бутерброд, и снова кофе, кофе… И все равно болела голова. Холод такой, что впервые в жизни надела шапку. Ладно шапку – под шапку поддела платок! Видок был тот еще, даже сфотографировалась для смеха. По самые очи замотана шарфом, ворсинки от пряжи лезли в нос, в рот и в глаза, Юля чертыхалась и отплевывалась. Вот вам Север! Ну и дура наша Маруська! Как здесь можно жить? В гостинице топили изо всех сил, но это не помогало – до батареи не дотронешься, а из окон свистит. Она пожаловалась, и ей принесли старое колючее верблюжье одеяло, свернули и положили на подоконник. Даже в столовой Юля сидела в куртке и шарфе. Суп и чай остывали моментально – вот поди согрейся. Горячее предлагали везде, куда бы она ни приходила.

Наконец дела закончились, наброски статьи были сделаны, и Юля ждала разрешения на въезд в поселок. Только бы дали. «Дадут, – убеждали ее. – Во-первых, родная сестра. А во-вторых – столичный корреспондент, кому охота связываться?» Каждый день она разговаривала с Игорем.

– Привет, женишок! Не передумал? Как у меня? Отлично. Мерзну, как поросенок в Петров день, боюсь, что нос отвалится. Беречь, потому что красивый? Ха-ха, издеваешься? Нос точно не самая сильная моя сторона! Ну ладно, постараюсь. И все остальное тоже? А что конкретно? А, все! Ну будем надеяться. Конечно, соскучилась! И по тебе в том числе! Ладно, шутка. Да нет, честно, соскучилась! И ты там скучай! Так и делаешь? Ну молодец, кто в тебе сомневался! Через четыре дня увидимся! Конечно, пролетят! Все, целую. Крепко, не сомневайся, пока.

Клала трубку, и хотелось реветь. Короче, последняя дура. Себя было жалко. Не его, а себя. В этом вся она, Юля Ниточкина. И кто считает ее умной женщиной?

* * *

Рвало сильно. Переела, сейчас так есть нельзя! Маруся сидела на кухне. В комнату не шла – что, если опять? Если не добежит, не успеет?

Не дай бог разбудить Юльку! Мало не покажется. Странно, что сестра не заметила. Впрочем, Маруся прикрылась: широкая кофта-размахайка, штаны на два размера больше. И все-таки странно. Ведь так очевидно! Были минуты, когда сестра смотрела внимательно, как будто догадывалась, но нет, не заметила. Если бы Юлька заметила точно бы не промолчала! И девочек Маруся предупредила. Что волновать своих, чем они могут помочь? Сильно закололо в боку, так сильно, что Маруся громко охнула, застонала, согнулась, схватилась за живот. Больно. Тонус матки. Больно и опасно. Таблетки заканчиваются, и в аптеке их нет. Надо в город, но и там может не быть. В город собирается Лида, а Лида достанет из-под земли, на нее можно рассчитывать.

Боль не отпускала, а перемещалась – вверх, вниз, вбок. А вот тошнить перестало. Маруся поднялась и осторожно, держась за живот, направилась в комнату. Надо бы еще по-маленькому, раз уже встала, а сил не было. Да и через час опять захочется, теперь это постоянно. Матка давит на мочевой, так сказал доктор. Это сейчас, а что будет дальше, когда живот еще вырастет? Об этом лучше не думать.

Маруся остановилась – или зайти в туалет?

В эту минуту дверь комнаты распахнулась, и на пороге возникла сестра, смешная, растрепанная, всклоченная, в Марусиной ночнушке. Вообще-то Юлька ни ночнушек, ни пижам не признавала. Но это в Москве, а здесь не пройдет.

– Что с тобой? – встревоженно спросила Юля.

В коридоре было почти темно, освещал его только уличный фонарь, но, кажется, Юля все поняла, разглядела.

– Тааак, – протянула она. – Значит, так? И ты молчала? Какая же ты зараза, Маруська! И как я не заметила? Как я могла не заметить? Ну! – Голос требовательный, руки в боки, словом, типичная Юля. – И какой, позвольте спросить, срок?

– Четыре месяца, – испуганно, как в детстве, когда она брала что-то из вещей старшей сестры, пролепетала Маруся. – И что тут такого? – попыталась оправдаться она. – Ну, не успела, то-се. Думала, завтра.

– Думала она! – фыркнула Юля. – И что, что с тобой? Я же вижу, что-то не так!

– Пописать встала! – пискнула Маруся. – Ты тоже?

– Остроумно. Но я-то вижу, что ты не в порядке! Колись, что и как. Слышишь? Колись!

Обе забыли о туалете, зашли в комнату, сели на диван. И Маруся заговорила. Рассказывала о проблемах, о тонусе, о лекарствах, о страшном, но, слава богу, почти отступившем токсикозе. О страхах, что может случиться что-то плохое. Случится, а Леши нет. Есть девочки, конечно, они помогут, но Леша вернется через два месяца.

– Через целых два месяца, представляешь? Я не выдержу, – плакала Маруся. – И еще я боюсь.

Так и сидели, обнявшись. Юля молчала и гладила младшую по голове, по хрупкой спине, по тонким рукам и острым коленкам. «Бедная моя девочка! Бедная одинокая девочка! Как мы смогли это допустить?»

– Ну все, я решила! – безапелляционно сказала Юля. – Завтра мы едем домой!

Маруся смотрела на нее и хлопала глазами:

– Как – домой, куда – домой, какое – завтра? Завтра мне надо в Мурманск к врачу! И вообще – что ты несешь?

– Никакого Мурманска! В Москву, – повторила Юля. – Домой, и это не обсуждается! А теперь писать и спать, я устала. Господи, как я устала! И вообще, – улыбнулась она, – у меня скоро свадьба, и вся семья должна быть в сборе. Какая свадьба без тебя?

– Без баяна, – машинально поправила Маруся. – Какая свадьба без баяна.

– Все, Мань. Ложимся. А завтра сборы. И никакого мурманского врача, поняла? Врач будет в Москве! И врач, и все остальное! Мой будущий муж, между прочим, и. о. главврача. Пока и. о., но скоро будет главврачом! Да какая разница, у него полно знакомых! Короче, любые возможности! Все, спим, маленькая. Завтра у нас трудный день.

– Никуда я не поеду, – вдруг заявила Маруся. – И вообще! Я взрослая замужняя беременная женщина, и ты не имеешь права распоряжаться моей личной жизнью! Дом мой здесь, поняла?

– Какой дом, Маруся? – Юля зевнула. – Рассмешила! И не мешай мне спать. Все, легла и умолкла. Взрослая она. И замужняя. Да к тому же беременная. Господи, дай мне сил! Сил и терпения.

Маруся, укутанная, как в кокон, продолжала вяло сопротивляться и что-то бормотать, но Юля ее не слышала, Юля спала. Она всегда прекрасно спала, в любых обстоятельствах.

Следующий день можно было назвать днем слез. С самого утра Маруся рыдала и умоляла сестру оставить ее в покое, однако та была непреклонна:

– Никаких «останусь», «здесь мой дом и моя семья»! Ага, как же, – собирая Марусины вещи, бормотала Юля.

Маруся срывалась с дивана, бросалась к сестре, выбрасывала из чемодана свои вещи, но Юля с олимпийским спокойствием укладывала их обратно.

Рыдания перетекли в истерику, и тут уже испугалась Юля. Она знала, как вести себя с человеком в истерике, но залепить пощечину беременной дурочке как-то не очень, не дай бог навредить. Юля вплотную подошла к дивану, на котором, отвернувшись к стене, лежала Маруся, уперлась коленками в ее вздрагивающую от рыданий спину и тихо, но очень решительно произнесла: – Маш, ты же не хочешь его потерять?

Маруся замерла, напряглась.

– Ну вот и правильно. Давай, девочка. Дел еще по горло. Соберем чемодан, найдем машину и поедем. Поедем, милая, так будет правильно.

– Не поеду, – прохрипела Маруся. – Думаешь, будет как обычно: ты сказала, а я сделала? Так вот! – резко обернувшись, она смотрела в упор на сестру. Взгляд ее был полон ненависти и готовности к сопротивлению. – Так не будет! Повторяю – я не поеду! Скоро вернется мой муж, и я должна его встретить! Я не могу, чтобы он…

Юля взяла ее руку:

– Маруся, родная! Ну, во-первых, твой муж вернется через несколько месяцев. А во-вторых… Во-вторых, Манечка, ребенок сейчас важнее! Ребенок и твое, дорогая, здоровье. И вообще, Мань, мое терпение не безгранично, я со всем согласна – ты давно не маленькая девочка, ты взрослая, – Юля усмехнулась, – замужняя женщина. Ты будущая мать, у тебя семья, и ты сама принимаешь решения. Все так, милая. Вот и докажи всем, что ты взрослая, самостоятельная и разумная женщина! Разумная, Мань! Это главное. Ну что тут такого? Съездим в Москву, покажемся лучшим врачам, повидаешься с папой и Асей. Неужели ты не соскучилась?

Тихо всхлипывая, Маруся молчала.

– Побудешь дома, в нашем родном Мансуровском, – продолжала Юля, – в своей комнате, Манька! Ну и отдохнешь от всего этого, – она обвела взглядом комнату, – придешь в себя. В конце концов, ребенку нужны хорошие фрукты, рыночный творог, свежее мясо. Свежее, Мань! А не из стратегических военных запасов! Короче, подъем, быстрые сборы – и в Мурманск! А с билетами разберемся на месте, подключу кого надо, будут билеты.

В дверь раздался звонок. На пороге стояла Лида.

– Чё тут у вас? – кивнула она в сторону комнаты. – Ругаетесь?

– В Москву собираемся, – жестко ответила Юля, – у Маруси проблемы. Или ты не в курсе?

– Да в курсе, – махнула рукой соседка, – и правильно, что в Москву! Хорошо, что вы приехали! – зашептала она. – Не очень у ней дела, гипертонус! Таблетки то есть, то нет. Да и вообще, то живот болит, то страшно. Сны снятся тревожные. Забирайте ее! Родит и вернется. Так многие делают, те, кто с Москвы или с Питера. А Лешка все поймет и не обидится! Лешка хороший, да и Марусю любит!

Юля была удивлена. Не ожидала она поддержки от соседки. А вон как повернулось. Ну и отлично, пошла тяжелая артиллерия. И Юля, цепко ухватив Лиду за полный локоть, втащила ее в Марусину комнату.

Как ни странно, но именно Лиду Маруся послушалась. А может, просто кончились силы сопротивляться. Она встала, выпила чаю и стала собирать чемодан.

На улице, прощаясь с соседкой и намеренно игнорируя сестру, громко сказала:

– Через месяц, Лидуш. Я вернусь через месяц! Проверюсь и вернусь, ты поняла? Я не сбега́ю, Лид! Я к врачу, ты понимаешь? Я не предатель, как Шура Козлова!

Та уверила ее, что все понимает. Возмутилась:

– Какая там Шура, где ты и где Шура? Конечно, вернешься, кто б сомневался! А пока думай о малыше, это главное!

Сели в машину и медленно двинулись. Молчали, Маруся смотрела в окно, а Юля дремала – в машине было жарко, разморило. Юля твердо верила, что сон – это лекарство. А ей нужны были силы. Она снова, как когда-то, отвечала за младшую сестру. За свою маленькую, глупую девочку.

Самолет в Москву улетал в три ночи. Измученная и бледная Маруся спала в кресле в зале ожидания. А выспавшаяся Юля жевала сухой бутерброд с сыром, запивая его невыносимо сладким кофе из граненого стакана.

В Москву прилетели в пять двадцать утра. За окном была обычная московская оттепель. Капли дождя стучали по стеклу иллюминатора.

Выспавшаяся Маруся была растеряна, но радость свою не скрывала – дом! Родной город, где все знакомо и любимо, как она могла жить без него? Как же она соскучилась, господи! И как она счастлива!

Из аэропорта позвонили в Мансуровский – после папиной болезни любые новости, и плохие, и хорошие, без предупреждения вываливать было опасно.

Ася, конечно, разохалась – такого счастья не ожидала. Писем ожидала, фотографий, Юлиных рассказов. Но Марусиного приезда? О таком счастье и мечтать не могла!

– Все, бегу к Саше, разбужу его. Умница, что позвонила! – шепотом возбужденно тарахтела она. – Иначе не только у Саши – у меня бы был инфаркт!

Недавний снег смыло дождем, мокрые дома, как промокшие собаки, жались друг к другу. Женщины раскрывали зонты, мужчины, подняв воротники, мужественно и широко шагали по лужам. Но Маруся не замечала плохой погоды, – она была дома!

А вот и Садовое, метро «Парк культуры», будка цветочницы, будка мороженщицы. Какая-то отчаянная старушка, прячась под козырек от дождя, продает мокрые, взъерошенные хризантемы.

И вот «Кропоткинская», здание родного института и наконец поворот на Мансуровский.

Ей казалось, что здесь, дома, она не была целую вечность, миллион лет. Нет, все было таким же, никаких изменений, и все же!

В родном подъезде Маруся расплакалась.

Юля не упустила случая:

– Ну вот! А ты, дуреха, сколько сил потеряла, пока сопротивлялась! Идем уже, плакса! – Она потянула носом: – Ого, кажется, пироги. Наверняка Ася поставила пироги. Есть хочу, как волчица! Ну что застряла?

Что говорить о встрече? Плакали все, даже Юля пару раз всхлипнула. Александр Евгеньевич не отпускал Марусину руку. Ася не разжимала объятий.

– Задушишь ее! – смеялась Юля. – Ну хватит! Есть хочу невыносимо! Давайте наконец поедим!

Измученная борьбой и дорогой, сразу после завтрака Маруся ушла к себе и тут же уснула. Юля отчитывалась о своих впечатлениях и завидовала сестре – ей тоже ужасно хотелось спать. Соблазн уйти в комнату и лечь на диван был велик, но, выпив чашку крепкого кофе, она решительно встала и засобиралась. Впереди рабочий день, отчет о командировке, а вечером ресторан, день рождения у зама главного. Проигнорировать не получится, да и нельзя. Правда, мысль о том, чтобы сбежать с этого мероприятия, не давала Юле покоя. Да и повод вполне убедительный – ночной перелет, сложная командировка. Хотелось домой. Но еще больше хотелось увидеться с Игорем. Сама удивилась. Значит, все не так плохо?

А Маруся наслаждалась. Бродила по квартире, доставала из шкафа любимые книги, лопала Асины пирожки и варенье, сходила к метро за мороженым и одна умяла целый брикет за сорок восемь. Соскучилась или оттого, что беременная? Ася ходила вокруг нее и все никак не могла налюбоваться.

Шептались в Марусиной комнате, говорили в основном об Александре Евгеньевиче. Ася рассказывала о его болезни, опуская некоторые подробности. Маруся рассказывала о жизни в поселке и тоже многое опускала.

Замирала у окна – там был до боли знакомый пейзаж: хибара дворничихи, промокший, голый любимец клен, детская песочница с темным мокрым песком, качельки, лавочки. Двор ее детства. Как жаль, что ее ребенок будет расти не в этом дворе, не станет топать ножками по этому старому, поскрипывающему паркету, рассматривать трещинки на потолке и придумывать разные истории. Не будет водить пальцами по обоям и сочинять сказки. Не будет есть Асино яблочное печенье, воровать из буфета варенье и, облокотившись на широкий кухонный подоконник, не станет подолгу вглядываться в темное окно, на котором можно рисовать всякие штуки, потому что в кухне тепло, и даже жарко, а на улице холодно, и окна запотевают, «потеют», как говорит Ася, и рисовать на них можно, Ася не заругает.

Назавтра был назначен визит к врачу, которого нашла Юлька. Сказала, что специалист опытный и попасть к нему сложно. Но суть не в этом, а в том, что «слушать его надо будет беспрекословно, потому что лучше его нет во всей Москве. А может, и во всей стране».

– Поняла? – строго спросила она.

Маруся молча кивнула. Она была благодарна сестре, но холодок оставался, обе это чувствовали.

Как оказалось, роли не поменялись: ловкая, четкая, деловая и решительная Юля и не умеющая принимать решений Маруся. Размазня Маруся, росомаха Маруся, рохля и недотепа, и, если бы не Юля, что было бы сейчас с Марусей – большой вопрос.

Выслушав и осмотрев беременную, профессор нахмурился и сказал, что госпитализация необходима.

– На сохранение! Вы же не хотите потерять ребенка? Сегодня же! А вещи и прочее вам привезут родственники.

Еле вымолила разрешение лечь на следующий день. Ныла так, что профессор сдался:

– Бог с вами. Но завтра утром, слышите? В восемь вы здесь! И не реветь! Вы навредите ребенку! – И добавил: – А вы упорная. Вроде бы скромница, но упорная. Свое вытрясете, верно?

– Не всегда, – смутилась Маруся.

Наутро Ася отвезла ее в больницу.

– Все хорошо, – повторяла Ася. – Все хорошо. А будет еще лучше! И как удачно сложилось! Какая же умница наша Юля! Если бы не она… Ох, страшно представить! Профессор так и сказал: неделей позже – последствия были бы необратимые.

Да страшно представить, что бы было! Край света, Алексей в море, местные эскулапы, и их Маруся одна.

Маруся страдала. Страдала от того, что ее упекли в больницу, и кто? Старшая сестрица, которая возникла, как всегда, неожиданно. Нет, разумом она понимала, что все сделано правильно: беременность сложная, постоянная угроза выкидыша, коммунальные неудобства, скудность рациона, но самое главное – отсутствие Леши! Как она ругала себя, что не смогла отстоять свое право остаться в городке, в своей квартире, у себя дома! Под напором сестрицы устоять было сложно, но и она, Маруся, уже не девочка, а жена и почти мать. Но не смогла, опять не смогла… И разум тут ни при чем – Юлька всегда распоряжалась ее жизнью и считала ее ни на что не способной тетехой, слабой и бесхарактерной рохлей. Даже отчаянно смелый Марусин поступок отправиться вслед за мужем Юлька восприняла как очередное Марусино нежелание и невозможность противостоять. Как будто Алеша настаивал и как будто Марусе было так просто решиться на этот отчаянный поступок.

Сейчас Маруся лежала на кровати и смотрела в стену, выкрашенную в бежевый цвет. Из окна привычно дуло, и она, вспомнив их с Лешей комнату, жалобно всхлипнула.

Из коридора пахнуло запахом столовки – обед: щи, котлета с гречкой, компот, два куска хлеба. Обедать Маруся не будет, не хочется. Да и в пять придет Ася и принесет что-то вкусное, домашнее, привычное: бульон в термосе, блинчики, полезные салатики из свеклы, морковки, яблока и орехов. Ася, любимая, самая близкая. Как же им повезло! Что бы они делали без Аси, как бы сложилась их жизнь? На ком бы женился папа? Подумать страшно, какая бы им могла попасться мачеха! Маруся знает, как это бывает. Им повезло, они с Юлей счастливые, у них Ася. И папа. Папа чудесный, нет человека добрее. И с Лешкой Марусе повезло – еще как повезло! «Лешка, любимый! – У Маруси запершило в горле. – Ты придешь из похода, а меня нет. Всех будут встречать, но только не тебя. И в квартире будет темно и тихо. Лида не бросит – и приберет, и приготовит, но это Лида, а не твоя жена Маруся. Ты все поймешь и простишь, я уверена. И скажешь, что я все сделала правильно, ребенок важнее! Но тебе будет грустно и одиноко, я знаю. И мне сейчас очень грустно и одиноко! И знаешь, странное дело, я скучаю по городку, по нашему поселку, по нашей комнате, по девчонкам. Про тебя я молчу. – Маруся жалобно всхлипнула: – Знаю, что для малыша это вредно. В общем, лежать мне здесь и лежать, скорее всего, до самых родов. Может, ненадолго выпустят, а потом снова заложат, запрут. Такая беременность, Лешик, не повезло. Господи, что я несу! Мне – и не повезло? Тогда кому повезло? Все, хватит киснуть и кваситься, совсем распустилась, тоже мне, жена офицера! – И, тяжело вздохнув, Маруся перевернулась на спину и осторожно погладила живот. – Болит меньше, гипертонус исчез, давление в норме, анализы стали лучше, а значит, все сделали правильно. И все, не будем о грустном, только положительные эмоции! И не будем думать о сестре, тем более что она не приходит. Ася сказала, что Юлька в командировке, в Самарканде. Везет же некоторым».

Юлька появилась в субботу вечером, когда время для посещений уже закончилось. Маруся дремала, но сквозь некрепкий сон уловила знакомый голос. Сестра возмущалась, что в больнице ранний отбой, ее увещевали, но она никого не слушала. Громкий стук каблуков неумолимо приближался – Юлька, как всегда, победила, она не умеет проигрывать.

Дверь распахнулась, и она возникла на пороге, растрепанная, взбудораженная, возмущенная. За ней шла дежурная медсестра, повторяя:

– Халат хотя бы наденьте, гражданочка!

Юля отмахнулась и, увидев Марусю, зашла в палату. Села, отдышалась и наконец улыбнулась:

– Привет! Ну как ты здесь, а? Поменяла одну камеру на другую?

Маруся возмущенно хмыкнула:

– Очень остроумно!

– А я тебе фруктов привезла! Настоящих, узбекских! Такая вкуснота, полный отпад! – И Юля зашуршала пакетом. – Смотри, какое яблоко! – Сестра протянула Марусе огромное розовое, глянцевое яблоко. – Ты такое видела? И вкус потрясающий! Витамины, Марусь!

– Потом, – ответила Маруся, – сейчас неохота.

– Ну да, выпендриваемся. Ощущаешь себя самой несчастной? Понятно, что больница – это невесело. Но ты могла бы валяться в провинциальной больничке черт-те где, на краю света, Маруся! На старом зассанном матрасе и сером белье в палате на десять больных. А ты лежишь в двухместной, в тепле и уюте, с теликом в коридоре. Ася таскает домашние супчики, но все равно все не так! А что не так, Маруся? Кто тебя обидел? С тобой плохо обращаются, тебя не лечат, не спасают твоего ребенка? Если так – скажи! Скажи, и я все устрою!

Маруся хмыкнула:

– Да уж, не сомневаюсь, ты все устроишь! Ты уже все устроила, Юля!

– Ну ты даешь, – хрипло ответила Юля. – Сама все заварила и обвинила меня. За что ты мне мстишь, Маруся? Что у тебя в голове? Ты так и осталась капризной и избалованной девицей! Но самое главное, ты никогда не станешь другой! Правильно говорила умница Кларочка, ты та еще штучка! Тихая слабая милая Маруся. А выжмешь все, что захочешь.

Отвернувшись к стене, Маруся расплакалась.

Больше в больнице Юля не появлялась. «Обиделась? Ну и отлично, зачем мне отрицательные эмоции?» – успокаивала себя Маруся, но о своих переживаниях не рассказывала даже Асе. Ася страдала. Она всегда страдала, когда ее девочки ссорились, и, как обычно, все скрывала от мужа. Саша и так очень слаб, несправедливое хамское увольнение его окончательно добило, муж переживает за младшую, а тут еще эта ссора… Слава богу, что стал работать над книгой. Ася вопросов не задает, просто радуется. Работает – уже счастье, работа отвлечет от любых черных мыслей, спасет от обид. Жаль, Ася этого лишена.

Денег катастрофически не хватало. Как прожить на пенсию людям, привыкшим к хорошей зарплате? Хорошо, что Юля на ногах – квартира, работа, все сама. А вот Маруся теперь на них: фрукты, свежее мясо, лекарства. Можно было бы поговорить со старшей, но Ася стеснялась. Нет, брать у Юли не выход. Выход один – Асе нужно работать.

В детской районной поликлинике, где когда-то она работала, вакансий не было. Во взрослой вакансии были, но брать ее не спешили – потеря квалификации. Глупость – какая потеря квалификации? Ася возмутилась:

– Почти три года я ухаживала за лежачей старушкой и много лет рядом с больным мужем! Вы думаете, я разучилась делать уколы?

Главная сестра призналась честно:

– Мне проще взять девочку после училища, чем вас, с огромным разрывом в трудовом стаже. Ищите где-нибудь на окраине, в новом районе, там медсестры точно нужны.

В отдаленный район? А время на дорогу? Метро, автобус. Нет, не пойдет. Ася совсем сникла, и вдруг подарок – разговорилась с соседкой, заведующей детским садиком, что в пяти минутах от дома, и та предложила ей ставку медсестры. Радости не было предела – воистину, бог закрывает дверь, но приоткрывает окно. Через неделю Ася вышла на работу.

Александр Евгеньевич пребывал в полной растерянности:

– Как так – на работу? А я?

Ну да, сама виновата. Приучила, что она вечная нянька, всегда рядом. С возрастом далекий от жизненных реалий муж совсем отключился от бытовых проблем: ни деньги, ни расходы, ни все остальное его не волновало. Он жил в своем мирке, в своих рукописях и науке, в своих переживаниях и обидах, и все остальное, разумеется кроме девочек, его не интересовало. Ася не обижалась – в конце концов, всю жизнь именно он был кормильцем, обеспечивая семью, ни она, ни девочки не знали горя и лишений, а сейчас он состарился, сник, сломался, возраст и болезни. В общем, пришло время отвечать ей, Асе. Надеяться на книги было смешно – когда еще он их напишет, и это не заработок, а способ удержаться на этом свете.

Словом, рассчитывать было не на что, да она и не рассчитывала. Только бы работал, только бы вставал с дивана и садился за стол, а с остальным она справится.

Сама удивлялась своей уверенности – ведь кроме немолодого и нездорового мужа на ней беременная Маруся. Да и работа немного пугала – сколько лет она не работала, сколько считалась домохозяйкой?

Но все постепенно вошло в колею, и ловкая Ася все успевала: дом, работа, Маруся, Саша. Никто из домашних не пострадал, и Александр Евгеньевич успокоился – жизнь, кажется, не менялась. Да и жену можно понять – бедная Ася, как же ей надоело сидеть дома возле него, следить за его давлением, раскладывать таблетки, приносить чай. Кто это выдержит? Асю можно понять. Тяжелое бремя – жить с пожилым и больным человеком. Трудно это и нерадостно… Жену жаль, да и, если подумать – что хорошего он ей сделал? Что получила она от их брака? Вдовца и двух падчериц? Своего не родила, не получилось… Да и много ли внимания и заботы она от него видела? Разве он любил ее так, как любил Катюшу? А ведь Ася тонкая, чуткая, наверняка все чувствовала и все понимала.

Александр Евгеньевич расстроился, сник. Хорошо, что этого никто не видит. «Вот ведь жизнь, – думал он, – сложная, непредсказуемая. Неужели не может быть по-другому, проще, яснее, счастливее?»

Господи, какой он дурак, какой беспросветный дурак, если, прожив столько лет, задается подобным вопросом? Он чувствовал, как стареет, как слабеет его мозг, не удерживая, как прежде, большое количество необходимой информации. Как ухудшается память. То, что раньше давалось легко, стало таким сложным, что профессор расстраивался. Раньше он мог с закрытыми глазами достать нужную книгу – помнил, где какая стоит. Теперь подолгу рылся, путался, злился на себя, заводился еще сильнее, нервничал, доставал не то, еще больше расстраивался, отчаивался и срывался на близких, а потом сгорал от стыда. Вот она, старость – мерзкая и отвратительная, вредная, как старуха у подъезда: постоянно напоминает о себе, тычет в лицо, ничего не пропускает, насмехается и заливается ведьминским смехом.

Он ненавидел ее, не хотел с ней примириться. Во что он превратился? Дряхлый, неловкий, с трясущимися руками и с жалкой, редкой, козлиной бородкой старик. Жена просит избавиться от этого украшения, а он вредничает и не сбривает. И с ужасом и тоской подмечает, как меняется его характер, разве он был таким раньше – занудным, капризным, плаксивым, но главное, вредным! Видит, знает, что бороденка его омерзительна, ан нет, стоит на своем!

– Папа, – смеется Юля, – ты с этой бородкой похож на козлика! Сбрей немедленно!

А что сделал он? Сказать стыдно. Выставил Юленьке фигу. Какой невыносимый позор! И это сделал он, Александр Евгеньевич Ниточкин?

А Юля? Нет, она не обиделась. Просто вздохнула и сказала:

– Ясно. Ну что же, носи. Носи и радуйся, что похож на козла.

Замечал, что шаркает тапками, и принимался шаркать сильнее. Жена виду не подавала, а старшая дочь возмущалась и ругала его:

– Папа, ты шаркаешь как столетний старик! Выбрось ты эти старые тапки! Посмотри, они вот-вот рассыплются! Сними, я отнесу их в помойку, а завтра куплю тебе новые!

И он обижался и вредничал: «Как же, сейчас! Прямо так снял и отдал!»

– Я к ним привык, и мне в них удобно. – И, скорбно поджав губы, переставал разговаривать.

Что с ним происходило, откуда в нем, в человеке скромном, непритязательном и благородном, появлялось такое? Разве не он по сто раз на дню благодарил жену за вкусный обед и отглаженную рубашку? Разве он мог потребовать, приказать, заставить? Когда это было, чтобы он, профессор, интеллигент, человек почти дворянского воспитания, капризно скривился, ковыряя котлету, и демонстративно отставил тарелку? Разве он мог не пожелать жене спокойной ночи или не поприветствовать ее с утра? Разве он мог представить, что когда-нибудь, будучи не в настроении, отшвырнет помятые брюки, которые вчера сам небрежно кинул на диван? Разве он мог нарочно не смыть остатки зубной пасты с зеркала или раковины?

Он стареет, хиреет, плохо себя чувствует, забывает, пропускает, не слышит, неряшливо ест – он это знает, видит по лицам близких. Жена тут же вскакивает и норовит поднять, подтереть, убрать. А он, вместо того чтобы извиниться, обижается. Швыряет вилку и гордо удаляется с кухни. Ася бежит за ним, расстроенная и заплаканная, умоляет вернуться и доесть, хотя бы чаю выпить.

А он наслаждается. Наслаждается ее унижением, ее слезами. В какое чудовище он превращается. Вернее, уже превратился.

Однажды, став случайным свидетелем чего-то подобного, Юля остановила Асю:

– Сиди!

Немного переждав, зашла в отцовскую спальню.

– Ну? – спросила она. – Наслаждаешься? Властью своей наслаждаешься?

– Не понимаю, о чем ты, – буркнул профессор.

– Все ты прекрасно понимаешь! – сорвалась на крик Юля. – Все ты отлично понимаешь, ты делаешь это нарочно! Дескать, да, я такой, а вы терпите! Не мне же одному страдать!

– Не хотите – сдайте в приют! Не удивлюсь ни минуты!

– Так и сделаем, – кивнула Юля. – Не сомневайся. Не возьмешь себя в руки – а я уверена, что ты это можешь, – поедешь в дом престарелых. Кстати, для вас, ученых, есть такой за городом, и, кстати, очень неплохой, сама видела. Комнаты на двоих, диетическое питание. Хороший уход, врачи и медсестры. И такая природа! Но главное, пап, общение – сплошь ученые и интеллектуалы. Я же понимаю. – И, посмотрев на дверь, Юля понизила голос: – Я же все понимаю про Асю.

– Что ты понимаешь? – взвился профессор. – Дура набитая! Да Ася святая, таких больше нет! Вас подняла, меня вытащила! Не смей о ней так говорить!

– Ну тогда я не знаю, пап, что делать, – ума не приложу! И так плохо, и эдак. А я, мы, хотим одного – чтобы тебе было спокойно. И Ася, уж ты мне поверь, хочет этого больше, чем мы! Скоро Маруся родит.

– Родит и уедет, – жалобно проговорил профессор.

– Не факт. Поживем – увидим. А ты, пап, подумай! Ты же у нас не тиран.

Подумал. Дочка права, сам себе стал противен, можно представить, как всем остальным! Домашний тиран, ничего себе, а? А ведь правда, чистая правда. Во что он превратился, а главное – это еще не конец. И, если он не может с собой совладать, значит, он болен. Ничего удивительного – старческая деменция – обычное дело. И, если это так, он сам попросится в дом престарелых. Никто, а уж тем более Ася, не заслужил такого обращения.

Профессор сел на кровать. От переживаний дрожали руки. Нет, еще посидеть, вставать рано. И голова кружится, не дай бог грохнуться, не дай бог что-то сломать! Вот тогда ужас. Ужас и ад для домашних. А этого он позволить не может. К тому же скоро в их доме появится радость: младенец, новая жизнь! Тихий, унылый и скучный дом оживится. Когда в доме дети, в доме есть жизнь.

Он знает, почему все так – не идет работа, и он бесполезен. Глупый, капризный старик. Домашний тиран. Горький стыд и отчаяние.

Какой кошмар – эта старость.

* * *

Счастье – отпустили на пару недель домой. Хотя к больнице Маруся привыкла – человек ко всему привыкает. Привыкла вставать в семь утра, бесконечно сдавать анализы, ждать обхода врачей, терпеть болезненные капельницы, засыпать при свете и шуме, смотреть вместе со всеми телевизор, обсуждать сериалы и актеров. У девочек – так их называл персонал – были свои любимцы и нелюбимцы. Больные сплетничали, рассказывали друг другу небылицы, обсуждали мужей и свекровей, шептались и о врачах – эта хорошая, а та злая ведьма.

Свобода наступала после шести, когда расходились врачи и на посту оставалась дежурная сестра. Среди сестер тоже были хорошие и не очень. Первые иногда присоединялись к больным, вместе пили чай и сплетничали. Особо болтливые рассказывали истории о пациентах, смешные и трагические, на трагических девочки плакали. Плохие медсестры ровно в девять разгоняли больных по палатам. Дни уже не тянулись, как старый, подсохший клей, но домой хотелось невыносимо. После отбоя Маруся думала об Алеше. Через три недели он придет в пустую квартиру. И объятий не будет, и поцелуев, и поглаживаний по животу, и бесконечных разговоров, и ночного шепота… Конечно, он приедет в Москву – в этом Маруся не сомневалась. Приедет и уедет. Сколько он пробудет здесь и что будет дальше?

Про «дальше» лучше не думать. Слово это она возненавидела. Какое счастье, если Алеша примет волевое решение, чтобы она возвращалась домой.

Где ее дом? Какие отвратительные мысли лезут в голову. Как это где – рядом с мужем, в военном городке на берегу Кольского залива, в семейном общежитии, в квартире на втором этаже, дверь направо. В комнате с видом на бухту Ягельная Губа.

Любимый Мансуровский – это детство, Ася, папа и Юлька, школа – в общем, счастье. Счастье, которое в прошлом.

Она отвечает за свои слова и свои поступки. Родится ребеночек – Маруся машинально погладила живот, – и она уедет в поселок. Через месяц, не раньше, раньше опасно.

Или через полтора, когда малыш немножко окрепнет. А перед Юлькой надо бы извиниться. Сколько раз она перед ней извинялась? Миллион. А Юлька? Тысячу раз обижала Марусю и ни разу не извинилась. Маруся всхлипнула от обиды: «Ну и черт с ней. Тоже мне, героиня! Юлька у нас всегда героиня. А в этот раз я извиняться не буду, я беременная, а значит, нежная и ранимая. Нет, не буду, перебьется».

Через две недели, как ни носила себя Маруся, словно хрустальную вазу, у нее появились неприятные ощущения, и перепуганная Ася вызвала по телефону такси. Испуганный профессор просил сердечные капли. Ася отсчитывала капли, и Маруся видела, как дрожали ее руки. Папа тер левую половину груди и тихо постанывал. Ася позвонила еще и в «Скорую».

Первым пришло такси, и Маруся решила ехать одна.

– Доеду, – заявила она перепуганной Асе, – спокойно доеду, я не маленькая!

Ася возражала и пыталась дозвониться до Юли, но той не было дома.

Наконец приехала «Скорая», и в дверь ввалились два здоровенных мужика, врач и фельдшер. В квартире запахло табаком и носками.

Поморщившись, Маруся взяла сумку со сменой белья и тихо вышла на лестницу. «Главное – папа, – думала она, гладя себя по напрягшемуся, твердому животу, – а я как-нибудь доеду».

На следующий день Мария Родионова родила девочку. Ах, какая же прелесть была эта малышка! Девочкой восторгались врачи и медсестры, санитарки и пациентки. «Значит, мне не кажется, что моя дочка красавица, – разглядывая, затаив дыхание, дочку, размышляла Маруся. – Она и вправду красавица. Нежные золотистые завитки, темные, словно нарисованные, бровки, прямой носик, ярко-красные, словно малинки, губки и огромные фиалковые глаза. А какой осмысленный взгляд!»

Через пять дней Марусю и девочку выписывали.

В предбаннике родильного отделения стояла встревоженная, бледная как полотно Ася и красивая, как с картинки, Юля, новоявленная тетка. Красный пиджак с золотыми пуговицами, белые брюки, распущенные блестящие волосы, горящие черные глаза.

– Мужчин нет? – удивилась нянечка, выносившая девочку.

Мужчин не наблюдалось, и, опередив Марусю и Асю, тетушка Юля схватила малышку. Три женщины любовались ребенком, три счастливые женщины.

– Добро пожаловать! – улыбнулась сквозь слезы Ася. – В нашем полку прибавление! В нашем женском полку.

Александр Евгеньевич поднялся, оделся, сел на кровать, прислушиваясь к звукам за дверью. «Внучечка, – думал он, – моя первая внучечка. Катюша, ты меня слышишь? Наша внучка, Катюша! И снова девица! – улыбнулся он. – Ну и хорошо, я привык к девочкам!»

Услышав звук открываемой двери, профессор заторопился в прихожую.

Дверь отворилась, на пороге, держа в руках аккуратный розовый сверток, стояла его старшая дочь, а рядом обеспокоенная жена и бледная, исхудавшая младшая.

– Тихо, – шепнула она, – спит!

Малышку положили на диван, и Ася осторожно развернула розовое шелковое одеяльце. Вся семья склонилась над девочкой.

– Красотка, – заявила тетка, – нет, я серьезно. Вы только посмотрите!

Счастливый растроганный дед подхватил:

– Еще бы! У нас в семье все красавицы! – И, наклонившись над внучкой, заговорил: – Катюша, Катечка! Котеночек наш!

– Папа, – отозвалась Маруся, – она не Катя. Она Тамара. Томочка.

Растерянный профессор обернулся на младшую дочь.

– Та-ма-ра? – переспросил он. – Как это – Тамара?

В комнате воцарилось молчание.

– Саша! – умоляюще сказала Ася.

Но муж ее прервал:

– Подожди! Маруся, какая Тамара? Как вообще такое возможно?

В этот момент ребенок захныкал, и женщины засуетились – кинулись проверять наверняка описанные пеленки, наперебой обсуждать, что надо дать грудь ну и дальше по пунктам. Все, что объяснили в роддоме. Сначала все по бумажке – опытных здесь на наблюдалось, первый грудной младенец в семье. Маруся села в кресло и приложила дочку к груди.

Ася заохала, что сперва надо бы покормить ее. Юля ушла на кухню разговаривать по телефону, и оттуда были слышны ее командные нотки. Ася суетливо и бестолково раскладывала вещи, расправляла белье в детской кроватке, грела обед. Юля курила на балконе. А Маруся, похожая на кормящую Мадонну и заодно на всех кормящих матерей земли, любовалась своим ребенком. На ее лице были тревога, забота и огромное, ни с чем не сравнимое материнское счастье.

В углу в кресле сидел Александр Евгеньевич, счастливейший дед. Растерянный, обескураженный и всеми позабытый. Но кто на него обращал внимание? Теперь точно не он был главным действующим лицом.

Объяснились назавтра – в день приезда все было суетно, непонятно, бестолково. Правда, назавтра все было так же, да еще бессонная ночь, но днем, спасибо Асе, Маруся урвала два часа сна и немного пришла в себя.

– Тамара – так зовут Лешину маму, – монотонно повторяла она. – И ты, папа, меня должен понять! Я и так, пап… сбежала. Леша вернется, а нас нет. Я вообще не понимаю, как смотреть ему в глаза. А вдруг он нас бросит?

– Ну да, – усмехнулся профессор, – поэтому ты бросаешь ему затравку. Тамара, в честь его матери! Как тебе такое пришло в голову, Маруся? Как? Назвать дочь в честь плохо знакомого человека, пренебрегая памятью собственной матери?

Маруся вяло оправдывалась:

– Да, чтобы Лешке было приятно. Да, если хочешь, затравку. Да, я чувствую свою вину, и ты должен войти в мое положение. И потом – какая разница, папа? Ты будешь любить ее меньше?

Профессор оскорбленно молчал. Растерянная Маруся расплакалась. Ситуацию, как всегда, спасла Ася:

– Имя ребенку дают родители, – мягко сказала она. – И, кстати, я слышала такое поверье, ну или суеверие, я не знаю. Если ребенку даешь имя рано умершего человека или человека с трагической судьбой… – Ася помолчала, словно набиралась сил, чтобы продолжить. – Так вот, тогда ребенок повторит судьбу того человека. – Выпалив это, она подхватила малышку и у двери оглянулась: – Обед через полчаса, а тут и наша Томочка уснет! Да, моя красавица?

Обедали молча, после обеда профессор ушел отдыхать, а Ася, посмотрев на Марусю, шепнула:

– Да не переживай ты! Смирится. Привыкнет.

* * *

Леша приехал через полтора месяца. Отношений не выясняли – он был счастлив, что выяснять?

– И правильно, что Юля увезла тебя в Москву! Какое «прости», в чем ты виновата? Маруся, любимая, вот тебе досталось! Столько времени в больнице! Страшно представить. Ты у меня героиня! А Тома красавица, вся в тебя, Мань! В меня? Ха-ха, перестань! Нашла красавца́! И еще, Мань, спасибо. Спасибо за имя. Честно говоря, я и не рассчитывал. Ну что, на улицу? Томе надо гулять. Да и мамаше не помешает. И погодка способствует! Мань, одевайся! А я жду внизу с коляской.

Счастье. Одно сплошное счастье. Красивая и здоровая дочка, и черт с ней, с больницей, и с обидами на Юльку. Все прошло, все забыто, и Юльке надо сказать спасибо и еще извиниться, объяснить, что это гормоны. Счастье, что Лешка и не думал обижаться и счастлив до небес, дочку с рук не спускает! И он нежен с Марусей, так нежен, что кружится голова. А может, она кружится от недосыпа? И все между ними как раньше. Нет, не как раньше, а в сто раз лучше! Лучше и ярче, крепче и сильнее. И ничего, ничего не может сломать и разрушить их любовь. Теперь-то уж точно – теперь, когда у них есть Томочка. И Лешку своего она любит так сильно, что щемит сердце. Какая она счастливая, как ей повезло! Только ужасно, что Лешкин отпуск подходит к концу и ему скоро придется отправиться в часть, к месту приписки. Он ни разу не пожаловался, как было трудно в походе. Только «все хорошо, ничего сложного, это моя профессия». Ее героический муж, морской офицер. А она жена офицера, и ей предстоит растить дочь, беречь очаг, писать письма, скучать и ждать, ждать, ждать…

Эту судьбу она выбрала добровольно. И, кажется, ничуть не жалеет! Но через две недели Леша уедет, и это ужасно.

А она? Разве они с Томочкой не поедут с ним? Или она не заметила, как все решила и договорилась с собой? Все правильно, Томочке лучше побыть полгода здесь, в столице, где и врачи, и теплое лето, и свежие продукты. Хотя бы первые полгода, а? Так же лучше для ребенка, правда?

Маруся, признайся, ты не хочешь уезжать из Москвы. Ответь честно хотя бы себе – ты ищешь повод! А, Юлькина свадьба! Вот и повод, и повод серьезный. Что ты еще, Маруся, придумаешь? Что еще сочинишь, чтобы остаться?

Ты боишься возвращаться в поселок, боишься остаться без Асиной помощи, Асина помощь незаменима. Ты боишься неудобств, не хочешь возвращаться в свою убогую комнату, не хочешь наблюдать вид из окна, который вгоняет тебя в тоску и безнадегу. Ты боишься одиночества, стылого ветра, верных, но навязчивых соседок. Продавщицу Тоньку боишься и ее вечных окриков, от которых ты теряешь сознание. Ты не хочешь туда, Маруся! Не хочешь, при всей твоей неземной любви к мужу. Ну вот, дело сделано – очень важное дело, – ты призналась себе. Остается самая малость – признаться в этом мужу. Он благородный человек, и вполне возможно, что он тебя поймет. Или постарается тебя понять. В общем так, есть два выхода. Первый – сказать Алеше всю правду, дескать, люблю и хочу прожить с тобой всю жизнь, но жить в городке не могу. Считай меня кем угодно, я такая и есть – слабая, трусливая, избалованная. Презирай меня, я и сама себя презираю, но это правда. Ну и второй – что-то придумать, соврать. Ну хорошо, Юлькина свадьба. А что дальше? Придется врать про Томочку. А это… невозможно. Потому что отвратительно и низко. Или говорить, что нельзя оставить папу, но и это отвратительно и низко.

Как же она не хочет уезжать из Москвы!

* * *

Кажется, в этот раз Кружняк поверил. Поверил, что Юля не придумывает и действительно собралась замуж.

– Ну что ж, – усмехнулся он, – вольному воля.

– Вольному? – усмехнулась Юля. – Да, остроумно.

Ей показалось, что эту новость он воспринял спокойно.

– Ну да, когда-нибудь это должно было случиться. Ты уже взрослая девочка, годы бегут, надо строить семью. Да и кандидат, по твоим словам, подходящий. Помощь нужна? – Он посмотрел ей в глаза.

– Помощь? – растерянно переспросила она. – Какая помощь?

– Да любая, – ответил он, откинувшись на спинку скамейки.

Они сидели в любимом скверике на Кропоткинской. Их сквер, их скамейка.

– Погодка-то, а? – словно желая сменить тему, сказал Кружняк и тут же повторил: – Любая помощь. Ресторан, свадебное путешествие. Что там еще?

– Спасибо, мы справимся.

– Слушай! – оживился Кружняк, повернувшись к ней всем корпусом. – А работа? Хочешь, устроим твоего женишка на теплое место?

– Ты издеваешься, всемогущий? Да у него и так все хорошо, ждет назначения, должны назначить главным, а пока он и. о.

– Не издеваюсь, ты что? – обиделся Кружняк. – Вот честное слово – не понимаю, что тебя так удивило. Хочешь, пристроим в наше, ведомственное? У нас куча поликлиник, больничек, милости просим! Кто он у тебя? Кардиолог?

– А то ты не знаешь, – хмыкнула Юля.

– В общем, подумай. В ведомственных больницах совсем неплохо. А в поликлинике вообще синекура! Коридоры пустые, народу – раз-два. Ковры, мягкая мебель, просторные кабинеты. Прекрасный буфет. А что, это важно! Отличный и дешевый, кажется, можно навынос.

– Ну да, навынос! Знаю я вас: вход – рубль, выход – два. С вами только свяжись, век не развяжешься. Хранить ваши медицинские тайны – это же ого-го, это же государственная тайна! Нет уж, спасибо. – Юля делано поклонилась. – Как-нибудь обойдемся. Справимся без всемогущей конторы.

– Ну как знаешь. – Кружняк посмотрел на часы. – Извини, мне пора – совещание. – Он поднялся со скамейки, одернул пиджак и посмотрел на нее: – Ну что, по протоколу? Счастья молодым? Радостной семейной жизни и кучу детей?

Он посмотрел на нее в упор. Она не выдержала и отвела взгляд.

– Не верю, – сказал он дрогнувшим голосом, – не верю. Сейчас мы расстанемся – и все? И ты чужая жена?

– Пока, Ген, у тебя было время подумать.

Кружняк быстро пошел прочь.

«Не смотреть, – приказала себе Юля. – Не поворачивать головы. Ни в коем случае. Ну вот, случилось. Наконец мы расстались. Странное дело, мы столько раз расставались, но я знала, что это не навсегда. А вот теперь я уверена, что мы попрощались. Уверена в себе, а это главное. У меня новая жизнь – без него. Я свободна. Ну, здравствуй, свобода! Какая свобода в браке, Юля? Из огня да в полымя, как говорила бабушка Галя. Что ты делаешь, Юля, куда ты торопишься, во что снова втягиваешь себя? Ведь ты еще не вырвалась из прежней истории, ты еще не свободна! На что ты надеешься? На новую и счастливую жизнь? Дура. Ах да! Попытка не пытка! А если пытка, Юля? Снова пустишься в бега? Только бегун из тебя не ахти. Хреновый такой убегатель. И марафонец ты так себе, и точно не спринтер. Ты стайер, Юля. А это другая история. Когда вдолгую, это всегда другая история».

– Неужели решилась? – удивилась Карина. – Я думала, ты все давно отменила. Хочешь попробовать? Ну да, опыт, сын ошибок трудных, как же, помню. Боишься снова сойтись со своим? Ну, если суждено, сойдешься и в браке, кому и когда это мешало? – И деловито поинтересовалась: – Ресторан сняли? А платье, а костюм жениху, а модельная обувь? И вообще – ты готова к первой брачной ночи? Готова предъявить родственникам доказательство девичьей чести?

Посмеялись, но на душе все равно было тяжко. А может, по-другому и не бывает и она нервничает, как и положено невесте?

Да ладно. Здесь все понятно – заработал орган под названием совесть. Ей просто неловко, от этого и дискомфорт. Поживем – увидим, как говорит папа. Ну в крайнем случае разведется.

– А черт его знает, – продолжала Карина. – Я видела тех, кто женился по неземной, невозможной любви, а через полгода расставался врагами. И видела тех, кто в загс шел вразвалочку, в смысле не торопился, с неохотой шел, с сомнениями. И что интересно – эти самые сомневающиеся и неторопливые живут и радуются. Нет, правда! Не веришь? Выходили по разным причинам, но точно без безумной любви, а счастливы! Значит, что-то нашли в этой истории, есть там что-то хорошее? В общем, Нитка, иди! Иди, благословляю! А потом расскажешь, что там и как. Ты же мне не соврешь, расскажешь все как есть? Ну тогда я и подумаю. Если армянская родня еще раньше не свяжет меня и не выдаст силком, от них всего можно ожидать. Ну не хотят они видеть свободную армянскую женщину, это неприлично! Даже в моей семье, представляешь? В моей интеллигентной и донельзя продвинутой семье!

Смеялись.

Кстати, после окончательного расставания с Кружняком настроение у невесты явно улучшилось, но тут же испортилось, потому что приказа на должность главврача жених не дождался. Прислали со стороны, как все говорили, совсем чужого. Народ возмущался, а что поделаешь?

* * *

Профессор простил младшую дочь – кто не прощает свое дитя. Но обида осталась и, когда он вспоминал о ней, обжигала и дергала, как нарыв. Но виду профессор не подавал, потому что боялся. Боялся, что увезут его любимицу, его счастье, его Томочку. При всей любви к дочерям он и представить не мог, что так привяжется к девочке! Помощник из него был плохой, но покачать коляску, дать бутылочку, вытереть после кормления ротик, укрыть одеяльцем – это пожалуйста! А как хотелось пройтись по Мансуровскому с коляской, с гордостью демонстрируя новый почетный статус деда!

Но нет, с коляской на улицу его не пускали – вдруг закружится голова или подкосятся ноги? Или вдруг, не дай бог, прихватит сердце? Понятно, что жизнь ребенка в сто раз дороже жизни больного старика.

Боится Маруся, тревожится Ася. Но его вполне устраивает то, что ему доверяют. Да что там устраивает – он счастлив! К тому же Маруся все время повторяет, что без папы она бы не справилась. Смешно, но приятно. Как важно, что человек снова нужен. «Папа! – кричит Маруся. – Принеси мокрое полотенце!» И он торопится, спешит выполнить просьбу дочери. «Папа! – снова зовет Маруся. – Выключи, пожалуйста, суп!» И он уже на кухне. «Дед на подхвате», – смеется Юля. Так и приклеилось: «Дед на подхвате». «Папа, покачай, пожалуйста, коляску, я в ванной. Папа, перелей, пожалуйста, воду из чайника, чтобы остудилась. Папа, ты можешь развесить пеленки? Папуля, мне нужны ползунки! Пап, не суетись, они на батарее». Целый день бесконечная карусель. И бесконечное счастье. Ася на работе, они с Марусей вдвоем. Точнее, втроем, с Томочкой.

Было три девочки, стало четыре. Вчера Маруся сказала: «Пап, а если бы ты работал, я бы не справилась». Он растерялся, даже опешил, но уже в следующее мгновение страшно возгордился, окончательно и бесповоротно поверив в свою нужность, и победным взором посмотрел на жену: «Вот так-то, милая, а ты меня уже списала! Да и я сам себя списал. А надо же, пригодился!» Всю жизнь все посмеивались над профессором, дескать, он совершенно безрукий. «Все, что руками, даже не думай экспериментировать, тебе дана голова, это твой инструмент», – говорила жена.

С этого дня профессор был уверен – он еще ничего, он еще послужит семье. В нем нуждаются.

* * *

Леша, умный и тонкий любимый Леша, сам начал разговор.

Маруся слушала мужа затаив дыхание. Волновалась. Сейчас придется выкручиваться, привирать, плакать, оправдываться, перечислять причины.

Не пришлось. Он считал, что первые полгода им с дочкой лучше остаться в Москве. Здесь и теплое лето. «Надо бы снять дачу, – повторял он. – Что ребенку все лето в городе?» Про дачу никто и не подумал, а ведь Лешка прав – дача необходима. Правда, если дожди, то на даче тоска. Маруся помнила дождливые месяцы в бабушкином поселке. Бабушка Галя не оставляла внучек без дела: то чтение или правописание, то арифметика, то огород, то в лес. А потом чистить грибы, которые Маруся не ела, но с черными руками ей ходить приходилось.

У бабушки Гали все было по расписанию, в том числе и прогулки. И обед по расписанию, и ужин. Только заиграешься на улице с девчонками в вышибалы или в резиночку, а то и в карты, в подкидного, по-тихому, за углом, в густых кустах, тут же раздается громовой бабушкин голос: «Девочки! Юля и Маша! За стол!» Ослушаться бабу Галю не решались, сворачивались и бежали домой.

В дожди в доме было тепло и уютно, в печке шипели дрова, баба Галя жарила оладьи, а они с Юлькой рисовали кукольную одежду. А за окном было тоскливо, дождь все не прекращался, лил и лил, небо было низким, серым и беспросветным. У двери стояли резиновые сапоги, на печке сушились вязаные носки и пахло мокрой собакой.

А вот засыпать под звуки дождя было приятно.

Дача. Да, надо попробовать. Только где и как ее искать, эту дачу? Надо посоветоваться с сестрой, Юлька умная, что-то подскажет.

«В сентябре вернетесь, – говорил Леша. – И дочка окрепнет, и ты придешь в себя. Ну и тебе в Москве по-всякому будет легче, и физически, и морально, – ты здесь среди своих».

– Святой человек, – заметила Ася, когда Маруся пересказала ей разговор с мужем. – Ни грана эгоизма. Как же тебе повезло, Марусь! Надеюсь, ты понимаешь.

Счастливая Маруся радостно улыбнулась:

– Асечка, да все я понимаю. И знаю, какой Лешка хороший. Ты лучше про дачу подумай! И папе там будет лучше, и тебе здесь полегче – отдохнешь от нас, побудешь одна.

Прощались долго. Маруся плакала и не отпускала мужа.

– Уже скучаю, – шептала она. – Зачем ты меня уговорил остаться?

Врала. Мечтала остаться. Никто и не знает, какая она хитрая! Ну не врала – так, привирала.

За мужем закрылась дверь, заплакала Томочка, и Марусю закрутили дела. Через две недели должна была состояться Юлькина свадьба. Жаль, что Лешке пришлось уехать, кончился отпуск. Но она отправит ему фотографии.

При поисках дачи посетовали, что за копейки продали дом бабы Гали, как бы сейчас он пригодился! Но что вспоминать про то, что было сделано?

Как сказала Ася: «Что дом? Самая маленькая из потерь».

Дача нашлась, и нашлась, как ни странно, быстро. Нашла ее не вездесущая и всемогущая Юля, а Ася, и, как обычно бывает, случайно. Асина коллега посетовала о своей даче, которая, увы, два года стоит без дела: свекровь умерла, дети выросли, а им с мужем сидеть в домике дядюшки Тыквы неохота, они любят путешествовать на машине.

Ася осторожно поинтересовалась брошенной дачкой. Коллега с радостью рассказала, что дачка маленькая: две комнатки плюс терраска, зато хороший участок, правда, теперь заброшенный и заросший, а раньше, при свекрови, такие были цветы. Весь поселок ходил любоваться. Цветы Асю интересовали мало, а вот лес, речка и удобства – даже очень. Оказалось, что речки нет, но есть озерцо, вполне чистое, с песчаным пляжем, и лес в двух шагах, а магазин в трех, и там все необходимое: хлеб, молоко, творог. В домике чисто, свекровь была чистюлей и прекрасной хозяйкой, туалет, правда, на улице, но это как во всех летних домиках. Зато душ есть, но работает или нет, надо проверить.

– А что, хочешь снять? – коллега явно обрадовалась.

Ася кивнула:

– Для дочки с внучкой. Ну и мужу не повредит, все-таки воздух.

– Еще какой! – загорелась коллега. – Кругом леса, а тишина какая! Он у тебя, кажется, из ученого мира?

– Он у меня пенсионер, – грустно сказала Ася, – но и пенсионерам тишина не помешает.

В субботу отправились смотреть домик. Час на электричке с Савеловского, пятнадцать минут до поселка.

Дачка стояла на краю поселка, у самого леса – аккуратный маленький домик, выкрашенный зеленой краской. Заросший, но милый участок. Что еще надо? Комната для Александра Евгеньевича и комнатка для Маруси и Томочки, но главное – природа, воздух и тишина.

Сговорились, сумма оказалась смешной, и коллега сказала, что заезжать они могут, как только соберутся. Если будет теплый май – да ради бога! Захотят остаться в сентябре – на здоровье. Ну а если покосят и приведут участок в порядок – хозяева будут счастливы.

Приближалась свадьба. Юля, конечно же, нервничала, хоть и пыталась это скрыть. Маруся, скучая по мужу, писала бесконечные письма и по три раза на дню бегала к почтовому ящику, много плакала, но тут же утешалась, любуясь дочкой. Томочка требовала внимания и любви, и с этим у Маруси все оказалось в порядке, матерью она была беспокойной и сумасшедшей, как и все нормальные матери.

Юлина свадьба пришлась на теплый, но дождливый весенний день – дождь лупил как из ведра.

Жених, импозантный, высокий, в сером костюме и красном галстуке, с модной и аккуратной шкиперской бородкой, был хорош, ну про невесту и говорить нечего – от Юли нельзя было отвести глаз. Конечно же, она выпендрилась, иначе это была бы не Юля. Никакого традиционного белого платья, а уж тем более фаты или новомодной шляпки. Платье, узкое, длинное, из шелка изумрудного цвета, обтягивало ее богатые формы, подчеркивая узкую талию, высокую грудь, широкие бедра. Распущенные волосы – никаких причесок или укладок, никакого тяжелого вечернего макияжа. Да ей и не требовался макияж – природной сочности и яркости у нее было в избытке.

Красивая и необычная пара притягивала взгляды. И как жалко, банально и повседневно смотрелись остальные брачующиеся – невесты, путающиеся в жестких белых кринолинах и кружевах, и женихи в строгих черных костюмах.

Торжественная часть прошла под плохо сдерживаемый смех. Невеста, вцепившись пальцами в ладонь жениха, тихо хихикала. Жених мужественно держался.

Александр Евгеньевич ерзал в давно позабытом узковатом костюме, мечтая сорвать удушающий галстук и поскорее оказаться дома – подобные мероприятия были ему не под силу.

Ася, все еще по-девичьи тоненькая, стройная, с уже заметной сединой в густых темных волосах, очень серьезная и напряженная, с тревогой поглядывала на старшую дочь.

Тост от родителей говорила она. Готовилась долго, репетировала вместе с Марусей, и обе ужасно нервничали, Ася запиналась, Маруся подсказывала. Ася, увидев слезы старшей, расплакалась. Это был лучший и самый дорогой подарок.

После родительского тоста встала невеста, громко и решительно заявив, что торжественная часть окончена, больше никаких тостов – иначе штраф – и уж точно никаких криков «горько!» и пожеланий потомства!

– Пьем, едим, танцуем и веселимся. Иначе невеста сбежит, – предупредила она, – вы меня знаете!

Так все и было: ели, пили, танцевали. Спустя пару часов по-английски уехали родственники невесты.

– Ну вот, – сказала в машине Ася, – и старшую выдали. Как хорошо, Сашенька! И жених мне понравился! А тебе?

Ответа не было, Александр Евгеньевич мирно посапывал.

В ту послесвадебную ночь Маруся не спала. Думала о сестре, о совсем старом и немощном отце и конечно же о себе. Решила, что в сентябре точно уедет. Муж и жена должны быть вместе, иначе какая семья? Юльке повезло больше – она полюбила москвича, врача, а не морского офицера. Маруся поплакала и на рассвете уснула.

Лето пролетело как один день: ждешь тепла и солнца, а за окном снова осень. В середине августа пожелтела листва, вечера стали холодными и сырыми, в доме сделалось прохладно, белье не сохло, и сразу захотелось в Москву, в тепло и удобства.

Маруся собирала вещи и смотрела в окно. Опавшие желтые листья укрывали еще недавно ярко-зеленую лужайку. У забора расцвели поздние осенние цветы, прозванные в народе дикой мимозой.

Томочка, румяная, подросшая и окрепшая, спала в коляске под вишней. Неподалеку, укрытый пледом, дремал в плетеном кресле профессор. «Мир и покой, – думала Маруся. – Папа, дочка. Завтра приедет Ася, да и Юлька собиралась помочь с отъездом. Приедет ли? У Юльки вечно дела. Как у нее с Игорем? Счастлива ли, довольна? Мы никогда не говорили по душам, как настоящие сестры».

Марусины мысли прервала дочь – захныкала, и Маруся забрала ее в дом. Проснулся и попросил чаю отец. Маруся поставила чайник, достала печенье и вафли, положила в вазочку варенье и заварила свежий чай. Дачные чаепития. Но и они скоро закончатся. И почему так грустно? У них же все хорошо?

* * *

«Хорошо. Все хорошо!» – так Юля отвечала на вопрос, как ей замужем. Все действительно было неплохо. И, честно говоря, мало что изменилось – и Юля, и Игорь по-прежнему много работали. Она так же просила командировки и с удовольствием летала по стране – да и как отказываться, когда еще будет такая возможность? Где только не побывала – от Мурманска до Камчатки, от Кавказа до Владивостока. Юг, север, запад, восток. Салехард, Омск, Новосибирск, Калининград, Казань, Екатеринбург.

«Встречаемся нечасто, – шутила Юля. – Это и сохраняет наш брак».

Отношения были ровными, спокойными. Жили как хорошие дружные соседи. Нет, не соседи – друзья. Работа была на первом месте. Муж, семья, на втором. «Неправильно? – отвечала она в ответ на Асины осторожные замечания. – Согласна, но у всех по-разному. У нас так, и нас с Игорем это устраивает». В Мансуровском бывала редко, чувствовала, что на нее обижаются, но что поделать, такая вот напряженная жизнь.

В конце сентября взяла отпуск и никуда не поехала, осталась дома и отсыпалась. Спала до обеда и, выпив кофе, снова валялась. Устала от бесконечных перелетов, от самолетов и гостиниц, от долгих разговоров, от незнакомых людей, от чужих мест.

Как-то на претензию мужа лихо, как умела, отбрила:

– Не нравится? Но это моя жизнь, и ничего другого я тебе не обещала! Ни борщей, ни котлет, ни посиделок перед телевизором! Я себя так не продавала.

– А дети? Это в твои планы не входит? – поинтересовался Игорь.

Юля рассмеялась:

– Ну ты даешь! Какие дети, ты о чем? Или ты мечтаешь о бессонных ночах?

– Понял, – коротко бросил он и, чуть помолчав, сказал: – Юль, а я все думаю – зачем ты вообще вышла замуж?

Юля пожала плечами:

– А черт его знает… Сама удивляюсь!

– Спасибо, что не соврала. Я понял, что это не шутка.

– Пожалуйста, – ответила Юля, – а у тебя хорошо с чувством юмора.

На том и разошлись. «Дура. Какая же я дура! – подумала она. – Надо было соврать. Но как неохота…»

В сентябре Марусе уехать не удалось, заболел отец. Обычная простуда перетекла сначала в бронхит, а потом в пневмонию. Профессор совсем ослаб и почти не вставал с постели, ел с трудом, да и то после длительных уговоров, а тут случилась новая беда: он упал и сломал шейку бедра.

Александр Евгеньевич все понимал. Понимал и страдал, плакал и умолял жену сдать его в дом престарелых. Однажды Маруся услышала, как терпеливая Ася закричала на отца. Нервы, у всех сдали нервы. Марусе было жалко всех: Асю, себя, Юльку, которая теперь приезжала почти ежедневно и принимала такое жаркое участие в жизни семьи и лечении отца, которого никто от нее не ожидал. Она привозила частных врачей, доставала дефицитные лекарства и деликатесы, гранаты, черную икру, свежие ягоды. Юлька осунулась, похудела, плакала вместе с Марусей и Асей, звонила по нескольку раз в день, в том числе и из других городов – словом, билась за отца всеми силами.

На хорошее никто не надеялся, но постепенно профессор окреп – помогли присланная Юлей массажистка, а после врач ЛФК, – и спустя три месяца Александр Евгеньевич повеселел, стал есть, мечтал о прогулке и строил планы на новогодний праздник.

Книги и научную работу он окончательно оставил и, кажется, даже не думал об этом. Теперь его интересовали развлечения другого рода, например, видеомагнитофон. «Видик», как называли его в народе, подаренный Юлей, неожиданно пришелся ему по душе. Кассеты с фильмами поставлял старший зять, Игорь. Кстати, именно Игорь находил врачей, и массажистов, и реабилитологов, и заезжал сам, чтобы осмотреть и выслушать пациента.

В семье бытовала шутка, что ушлая Юлька замуж вышла по расчету – удача иметь в семье собственного доктора.

* * *

Вот и прошел Новый год. Отметили скромно, по-семейному: салат, пирожки, курица из духовки. Радовались, что все вместе. Все, кроме Леши, он в походе. Посидели, поговорили, открыли шампанское. Дождались звона курантов и выключили телевизор. Захныкала Томочка, и Маруся ушла к себе. Ася укладывала спать Александра Евгеньевича.

Юля с Игорем молча допивали кофе. Семья: молодые, старик, ребенок – жизнь.

За окном мела метель, на подоконнике уютно горела настольная лампа, тихо тикали настенные часы. Родительский дом, где им всегда рады. Кольнуло сердце.

Юля вымыла чашки и посмотрела на мужа:

– Ну что, домой? Наши, наверное, уснули.

В машине Игорь сказал, что хочет заехать к своим родителям.

– Я домой, – зевнула Юля.

– Ну разумеется, – усмехнулся он, – я и не думал звать тебя с собой.

Через пятнадцать минут Юля лежала в кровати. Вот оно, счастье – завтра не надо вставать!

Разговор, со свойственной ей деликатностью и осторожностью, завела Ася:

– Маруся, прости, не мое дело, но… Не кажется ли тебе, что эта ситуация… Ну не дело? Леша там, ты с Томочкой здесь. Марусенька, я все понимаю. Я просто боюсь, что ваша жизнь… Ну ты меня поняла. В общем, надо что-то решать, девочка. До бесконечности так продолжаться не может.

Маруся расплакалась. Нет, не обиделась:

– Асенька, я и сама понимаю, мучаюсь, но мне страшно оставить тебя, папу! Страшно увозить Тому от врачей, от нормальной еды, из теплой квартиры. Ася, я боюсь, понимаешь?

Ася смотрела на свою бесценную девочку, и ее сердце сжималось от боли. Все она понимала. И Юля все понимала. Но так продолжаться не может, нужно что-то решать. Маруся не Юля, Маруся другая, она с трудом принимает решения. И Ася взяла решение на себя. В конце концов, это она воспитала Марусю, а это значит, что она в ответе за ее поступки и действия.

– Бери билет, – решительно сказала Ася, – бери билет и лети, с Томочкой я посижу. Возьму отгулы и посижу, не волнуйся. Поговори с ним, объяснись. Он не заслуживает такого отношения. Да ты и сама это знаешь.

– Одна? – переспросила ошарашенная Маруся. – Без Томочки?

– Одна. Объясни, что до года ребенку надо остаться в Москве. Расскажи про грыжу, про то, что возможна операция.

– Я расскажу про папу, – оживилась Маруся. – Про то, что Томочка его стимул, его радость и его жизнь!

Ася покачала головой:

– Нет, Марусь. Объясни Леше, что рано везти ребенка в тот климат и в те условия. Девочка нежная, московская. Избалованная, – улыбнулась она. – А про папу не надо.

– Почему? – удивилась Маруся. – Разве это не повод?

– Не ищи повод, Маруся, – неожиданно жестко ответила Ася. – Для Леши папины чувства точно не аргумент. Знаешь, что он тебе ответит? А зачем ты выходила замуж и кто у тебя на первом месте – папа или муж и твоя семья? И кто твоя семья? Папе необходима Тома? А разве Леше не нужны дочь и жена?

– Ась, ты неправа! Ты неправа, – возразила Маруся. – Что значит, «кто у тебя на первом месте»? Как я могу ответить на этот вопрос? Кто важнее – муж или отец? Крепкий, здоровый и сильный муж или слабый, больной, старый отец? И что значит «кто твоя семья»? Леша моя семья, Тома. Ты, папа. Юлька. Вы все моя семья, Ась! Как я могу вас разделить?

– А ты не дели, – улыбнулась Ася, – прими решение. Если ты замужем, то должна быть рядом с мужем. Все просто, Маруся. Поезжай за билетом. Вам надо увидеться и поговорить. Хватит отговорок и недомолвок.

Встретилась Маруся с мужем в Мурманске – в городок ехать побоялась, неловко перед соседками. Понимала, что осудят. Она помнила, как осуждали сбежавших. Но у нее же все по-другому, по-честному, и никуда она не сбегала – просто уехала, чтобы родить здорового ребенка. А потом заболел папа. Кто может ее осудить?

Сели в кафе, заказали какую-то еду, рассеянно ковыряясь вилками в тарелках, пытались начать разговор. А разговор не клеился. Маруся видела, что Леша обижен. Насупился, молчит, смотрит в сторону. А ведь сам предложил им с Томочкой остаться, сам настоял. И ей показалось, что он, согласившись с ее разумными доводами, все понял: ребенок важнее всего!

Она ждала слов любви, признаний, что он невыносимо скучает и мучается, но он молчал. Спросил, когда у нее обратный билет. Отведя глаза, она ответила, что сегодня же, в ночь:

– Хочешь, обменяю? – спросила Маруся.

– А надо ли, Мань? – горько проговорил он.

На сутки сняли гостиницу, открыли дверь и тут же обо всем забыли – черт с ним, с билетом! Не уснули ни на минуту. Были отчаянно, безнадежно счастливы, но обоим казалось, что они прощаются.

– Маруся, – спросил Леша, – ты считаешь, что это нормально – такие отношения?

– У всех по-разному, Леш, – не глядя ему в глаза, ответила Маруся. – Не всё и всегда как по учебнику.

Рано утром он уехал – служба. Простились странно и скомканно. Словно не муж и жена, а любовники. Маруся отправилась в билетные кассы. Билет был только на следующий день.

За эти длиннющие бесконечные сутки она передумала все, о чем можно было передумать. И поняла одно – она сюда не вернется. А там как бог положит, как говорила бабушка Галя. Как распорядится судьба.

Перед самым отлетом позвонила мужу. Он трубку не взял. Ну что же, бывает. В самолете закрыла глаза и тут же уснула. Перед сном проскользнула мысль: «Скоро я буду дома, в Москве. И как это здорово – дома! Ведь я не соврала. Я по-прежнему его люблю, ужасно скучаю и хочу быть с ним вместе. Но Тома и папа – это не выдуманные причины, это реальность и тоже моя семья. Это называется обстоятельства, которые сильнее нас и с которыми бесполезно бороться. Жаль, что мы с Лешкой плохо расстались. Ужасно расстались, сухо, как чужие люди. А может, все образуется, наладится, мы же любим друг друга. – И тут же пришла в голову еще одна мысль: – А ведь он так и не успел полюбить Тому, и виновата в этом только я, я лишила мужа и дочь этой возможности».

* * *

Александр Евгеньевич умер через три года. Выпил чаю с любимыми сушками и прилег отдохнуть. Тома крутилась вокруг деда, совала ему любимую «Курочку Рябу», теребила, канючила, пока Маруся не оттащила.

Укрыв отца, Маруся на цыпочках вышла из комнаты.

Обиженная Томочка рыдала и пряталась, закрутившись в занавеску. Маруся взяла ее на руки, умыла, дала печенье, посадила в кресло и открыла замусоленную «Рябу». Хотелось прилечь, но дочка требовала внимания. Сад – вот спасение! Еще немного, и Тома пойдет в детский сад. Решили отдать после трех лет, и садик рядом, а в садике Ася, любимая бабушка.

Говорили, что профессор умер смертью праведника, хорошего, светлого человека. «Совсем не мучился», – звучало на похоронах.

– Не мучился? – зло рассмеялась Юля. – Ну разумеется! Прожил как у Христа за пазухой! А сколько он болел? И разве он не заслужил легкой смерти? А про легкую жизнь помолчим, – жестко отрезала Юля.

Никто не возразил, да и поминки не место для споров.

Два раза за три года в столицу к жене и дочке приезжал капитан Родионов. Всего два раза. «Ко все еще жене», – усмехнулся он, кинув короткий взгляд на Марусю. И ничего у них не было. Ни-чего.

Первый раз – короткий визит проездом, второй – Маруся свалилась с ангиной, какая уж тут личная жизнь.

На похороны тестя Алексей приехать не смог, был в море.

Через полгода после похорон, когда Марусе было ох как далеко до нормального состояния – мучили бессонница и воспоминания, съедала изнуряющая, изматывающая тоска по отцу, – почтальонша принесла конверт, в котором лежало уведомление, что Родионов Алексей Викторович подал на развод с Родионовой Марией Александровной.

Маруся вертела в руках уведомление и никак не могла взять в толк, что это – развод? Он с ней разводится? Лешка бросает ее? Не ее – их, жену и дочь. И виновата в этом она, Маруся.

* * *

Сестры сидели на лавочке на Воробьевых горах – их лавочка, любимое место.

Стояло прекрасное время, середина сентября и бабье лето, под ногами ковер из разноцветных кленовых листьев, и они шуршат – сухие, но еще не ломкие, влажные.

Томочка собирает букет, хвастается им, без конца теребя мать и тетку. Юля ловит племянницу, тискает ее, обнимает и чмокает в румяные щеки. Томочка вырывается, хнычет и смотрит на мать.

– Обожаю! – говорит Юля, наконец отпуская девочку. – Не знаю, как обожаю!

– Роди, – отвечает Маруся, – а то будет поздно.

– Да ну, – Юля беспечно машет рукой, – мне это точно ни к чему.

– Ты в этом уверена?

Юля смотрит в даль и не отвечает.

Перед ними стадион Ленина, высотки, Москва.

– Как хорошо, – говорит Юля, – как хорошо на нашем месте. Помнишь, как мы гуляли здесь с Асей?

Маруся кивает:

– Конечно. И погодка, осенние запахи! Грибами пахнет, чувствуешь? – Она поглубже вдыхает.

– Землей, – поправляет Юля. – Не грибами, а мокрой землей. Откуда здесь, Мань, грибы?

– Никакой в тебе, Юлька, романтики, – вздыхает Маруся.

– Никакой, – соглашается Юля. – И слава богу.

Томочка канючит, что хочет есть, и Маруся вынимает из сумки яблоко, кормит дочь, которая заинтересовалась Юлиным кольцом.

– Нравится? – смеется тетка.

Томочка кивает:

– Подаришь?

Она привыкла, что тетка щедра на подарки: куклы, костюмы, платья. Юля балует племянницу.

– Перебьешься! – смеется Юля и добавляет: – Не расстраивайся, Томка. Все равно все достанется тебе, других наследниц у меня нет и не предвидится!

– А что такое «наследницы»? – интересуется девочка.

Ей не отвечают, и она отвлекается на проходящего мимо парня с собакой.

– Юль! – говорит Маруся.

Но та ее перебивает:

– Все, не начинай. И вообще, я замерзла. Томка! Пошли есть мороженое?

– Ты же замерзла, – неохотно поднимается с лавки Маруся.

Прогулка окончена, сестра смотрит на часы – она не из тех, кто долго сидит на одном месте.

Ну да, пора. Три часа дня. И правда холодает, пора домой. Да и завтра всем на работу, в том числе и Томочке, у нее тоже рабочий день, детский сад.

Садятся в машину, Юля за рулем. Тома обожает машину и страшно гордится теткой-водителем.

– А поехали в блинную? – оживляется Юля. – Жрать хочу, как волчица!

Радуется Томочка, радуется Маруся. Все любят блины. Блинной сто лет, и она удержалась, не утонула в море модных современных кафе и ресторанов. Блины там толстые, дырчатые, кисловатые. К блинам сметана, варенье, красная рыба – это из новшеств.

В блинной тепло, Томочка капризничает и трет глазки.

Юля довозит сестру и племянницу до дома и смотрит на часы.

– Не зайдешь? – зная ответ, все же спрашивает Маруся. – Выпьем чаю? Есть Асин пирог с курагой.

Юля снова смотрит на часы:

– Нет, увы. Да и наелась, как питон.

– Игорь? – уточняет Маруся.

– Да брось, – отвечает Юля, – при чем тут Игорь? У всех давно своя жизнь. – В голосе ее горечь и усталость, разочарование и тоска.

Маруся чмокает ее в щеку и выходит из машины:

– Пока!

– Пока! Эй, Мань! – окликает она сестру. – А хорошо погуляли!

Ася стоит у двери, караулила их у окна.

– А что Юля не поднялась? Торопится? – спрашивает она, помогая Томочке надеть тапочки.

– Игорь, – врет Маруся, – муж ждет, Ась. Не обижайся.

На столе на кухне все накрыто к обеду. Но они сыты и от обеда отказываются.

Томочка спрашивает у Аси, как ей букет из кленовых листьев. Та восхищенно благодарит и ставит букет в вазу. В комнате слышно, как тикают ходики. Маруся закрывает глаза. Завтра на работу, и слава богу, что на работу. Работа – это спасение. Спасение от одиночества.

Маруся по-прежнему одна. Ася одна, и, кажется, Юлька тоже. Странная жизнь у них с Игорем. Может, потому, что нет общего ребенка? Да нет, глупости. У папы с Асей тоже не было общего ребенка, а у Маруси и Леши он был, а все равно не получилось.

Маруся знает, что Леша женился, ей написала Лида, бывшая соседка и подружка. Лешка привез жену из Перми, хорошая женщина, у них родился сын, и Лешка счастлив. Он платит приличные алименты, поздравляет Томочку с днем рождения, присылает подарки. Претензий к нему нет, претензии к ней, к Марусе.

Ей неприятно читать про Лешкину жену, хотя это глупо. «Ты же сама, своими руками, все сделала», – недоумевает Юля.

Все правильно, это был Марусин выбор. А Лешке она желает счастья, он заслужил.

Ее клонит в сон, но перед глазами мелькает сегодняшний день. Чудесный день, который они провели вместе с сестрой. Редкий день, когда Юлька не торопилась. Налюбовались на бабье лето, на красавицу Москву и заодно надышались. Еще бы, такой сладкий воздух и так пахло грибами!

Была суббота, Юля с Игорем собирались в театр – тот самый редкий случай, когда оба были дома и свободны. Придирчиво оглядывая себя, Юля стояла перед зеркалом. Придраться было не к чему – в зеркале отражалась красивая, яркая, модная женщина. Она примерила серьги, покрутила головой, поправила волосы, и тут раздался звонок. Юля моментально узнала голос Кружняка и почувствовала, что слабеют ноги. Оглянулась – совсем рядом стоял пышный нарядный пуф, и, сев на него, она постаралась взять себя в руки. Еще не хватало, чтобы он уловил ее волнение и сбившееся дыхание! Такого удовольствия он точно не заслужил. А Кружняк, кажется, совершенно спокоен, говорит о банальных, будничных вещах, как будто они расстались неделю назад.

– Как дела, как сестра, отец, мачеха? – Услышав, что отца больше нет, погрустнел: – Соболезную. А что не обратилась, я бы помог? Любое кладбище, лучшее место.

Юля сухо ответила, что они справились. Кружняк задал следующий вопрос:

– А как с работой, довольна?

Юля думала об одном – что ему от нее нужно. Просто так он не позвонит, у него ничего просто так не бывает. Из вежливости спросила, как он. Кружняк ответил, что женил сына, ждет внука, в общем, все хорошо. Юля поинтересовалась не собирается ли он на заслуженный отдых.

Он рассмеялся:

– Есть еще порох в пороховницах, да и Родине нужно послужить.

– А Родина в этом нуждается? – съязвила Юля. – Все-таки новые времена.

– Времена всегда одинаковые. А в нашей службе всегда есть место подвигу. Такие, как мы, умирают на посту, не слышала?

– Знаю я ваши подвиги, – пробурчала Юля. – Живи уж! А что позвонил? Соскучился?

На вырвавшееся дурацкое «соскучился» он не ответил, но предложил встретиться. «Значит, ему что-то надо, – с тоской подумала Юля. – Все равно не отвяжется».

– Хорошо, – сказала она, – завтра в шесть. Где тебе удобно?

Договорились у входа в кафе на Смоленке. Предупредила, что времени у нее час. Кружняк ответил, что и у него не больше.

Он почти не изменился, только прибавилось седины. «Благородной седины, – отметила про себя Юля, – которая так украшает мужчину».

Он был по-прежнему подтянут, ни грамма лишнего веса, все та же пружинистая походка, та же прямая спина. Модные очки, хорошая стрижка, прекрасный пиджак и отлично сидящие брюки.

Сколько лет они не виделись? Восемь, десять?

– Привет! – Он внимательно разглядывал ее.

– Что, постарела? – не удержалась она и тут же разозлилась на себя: «Как будто мне это важно!»

– Ничуть, Юль. Честное слово! Расцвела! Соку набрала, впрочем, с этим у тебя и тогда было отлично!

Они зашли в кафе. Он заказал капучино.

Юля смотрела, как он медленно размешивает в чашке сахар.

– О, – удивилась она, – а вкусы меняются! Раньше ты пил только черный, несладкий и очень крепкий.

– Раньше я был моложе.

– Зачем позвал? – грубо спросила она. – Так, прихоть? Поманил – и пришла, да и как можно тебе отказать!

– Соскучился. Все-таки ты главная любовь моей жизни.

– Остроумно. Ну а по делу?

– Как ты? – Кружняк сделал вид, что не услышал вопроса.

– Да хорошо! – раздраженно повторила Юля. – Я же сказала, что все хорошо. Думаешь, скажу что-то другое? Ген, не тяни, а? Давай как-то… гуманно. – Она постучала пальцем по циферблату.

– Ну да, ты же у нас деловая женщина, зам главного, понимаю! Понимаю и горжусь. Я всегда знал, что ты не для борщей, котлет и детских соплей. Почитываю твои опусы, браво.

– Почитываешь, значит, – задумчиво повторила она. – Ну и на этом спасибо. Лестно, что говорить! Генерал, а почитывает! Ты небось генерал, Ген? Или как там у вас? Генерал-майор, генерал-лейтенант? Прости, в этом не разбираюсь, – с вызовом бросила Юля.

– Небось, небось, – покивал он. – Да бог с ним, со званием, зачем тебе в них разбираться! Главное, чтоб человек был хороший. Кажется, так?

– Кажется. Ну с этим у тебя все отлично. В смысле – с хорошим человеком. Ведь так, Ген? Что молчишь? Острить надоело?

– Юль, – помолчав, ответил он, – а я ведь с серьезным вопросом. Даже с двумя, Юленька. С двумя очень серьезными вопросами. Ну что, готова выслушать?

– Ух ты! – с деланым удивлением проговорила она. – Целых два, и оба серьезных! Ну давай, Геночка, не тяни, начинай! Я, Ген, хоть и начальник, а человек подневольный, мне надо в редакцию.

– Все, – согласился Кружняк. – Больше не ерничаем. Не подкалываем друг друга, не подначиваем и не острим. Не забавляемся и не злорадствуем, да?

– Договорились! – заверила его Юля. – Все, я само внимание!

– Непросто, – начал он, – правда непросто. В общем, так, Юль. Дело первое.

– О! даже дело! – не удержалась она. – Ну надо же! У нас с тобой дело!

Он сделал вид, что не заметил ее иронии и вытащил из кармана пиджака нестандартный бежевый конверт.

– Это тебе.

– Что это? – поинтересовалась Юля. – Компромат? Я давно не занимаюсь такими вещами, Гена. На всю жизнь хватило. Мой журнал – это корзинки, ботинки и букеты! Я устала от политики, да и времена сейчас странные. Вроде все устаканилось, а такое чувство, что нас ждет что-то паршивое. Заметь, я не задаю тебе никаких вопросов. Но предчувствие у меня, Гена, точно хреновое.

Кружняк развел руками:

– Ты вот про времена, Юль. Типа спокойные, устаканившиеся. А все может быть, жизнь такая. Никогда не знаешь, что тебя ждет, правда? А ждать может всякое. Даже самое невозможное и трудно представимое.

Юля молчала. Ждала, нервничала – что он выкинет? Понимала, что хорошего ждать не нужно, не тот случай.

– Это не компромат, Юля, – сказал он, протягивая ей конверт. – Это… словом, открой и посмотри.

Юля достала из конверта стопку фотографий. На всех был пожилой полноватый мужчина с пышной копной кудрявых волос. Крупный нос, большие, темные с поволокой глаза. Все еще яркий и сочный рот, квадратный, с прорезью, подбородок.

– Кто это? – небрежно спросила Юля, бросив фото на стол. – Не узнаю.

– Присмотрись повнимательнее. Ну приглядись! Никого не напоминает?

Юля неохотно вгляделась в фотографии. Кто это? А ведь он прав, кого-то этот мужчина напоминает. Только кого?

– Честное слово, не знаю. Так кто это?

– Твой отец, – выдержав паузу, ответил Кружняк. – Твой родной отец, Юля. Шахиджан Андраник, по-русски Андрей, гражданин Франции.

Юля смотрела на Кружняка растерянно и беспомощно. В мгновенно пересохшем горле застряли слова:

– Какой отец, Гена? Что ты несешь, какой родной отец?

– Твой, – невозмутимо повторил Кружняк. – Твой биологический отец. Много лет назад Андраник Шахиджан эмигрировал во Францию, в Париж, уехал к многочисленной парижской родне. Прижился, получил статус, имеет компанию по установке сигнализаций и квартиру в Шестнадцатом округе. Как тебе? Круто, да? Вдовец, есть два сына от первого брака, две внучки, ну и подружка – так, для души и здоровья. Это твой настоящий отец. Ну приглядись – вы же как две капли воды! И почитай – там все написано, все с самого начала, с той поры, когда у них с твоей матерью был роман.

Юля скользила взглядом по листам.

Личное дело. Шахиджан Андраник Вазгенович, студент пятого курса исторического факультета. Светлова Екатерина Андреевна, студентка четвертого курса исторического факультета.

Екатерина Светлова сочеталась браком с Ниточкиным Александром Евгеньевичем, доцентом кафедры всемирной истории.

Шахиджан Андраник Вазгенович эмигрировал во Францию к родственникам.

Женат, имеет двух сыновей. Владелец охранной компании La garde.

Земля под ногами разверзлась. Теперь Юля поняла, что означает это выражение. Мир зашатался. Ей показалось, что все, что ее окружает, плывет, огибая ее, как река, – посетители кафе, снующие официанты, чашка с эспрессо, стол, на котором стоит эта чашка, лицо Кружняка, его руки. Потолок, пол, стены.

Юля машинально вытерла мокрый лоб. Резко подкатила тошнота, и она зажала рот рукой.

– Тебе плохо? – озабоченно спросил Кружняк. – Выйдем на воздух? – Он бережно взял ее за локоть и вывел на улицу.

Почему так тихо? Почему она не слышит звуки улицы, шаги, голоса, звуки машин? Почему все замолчали? Или она оглохла? Она ничего не слышит, совсем ничего, только монотонный и нарастающий гул. Она потеряла слух? И почему так стучит в голове?

Юля села на скамейку и вытащила бутылку с водой. Пара глотков теплой воды. Кажется, тошнота отходит.

Надо взять себя в руки. Ни в коем случае нельзя показать ему слабость, растерянность, испуг. Нельзя давать ему повод насладиться ее состоянием. Но, кажется, он искренне встревожен, суетится, предлагает вызвать врача. Он перепуган. Да наплевать на него, наплевать! Биологический отец? Они действительно похожи – этот кудрявый мужик похож на нее. Вернее, это она, Юля, похожа на этого лохматого, пышнокудрого дядьку. И никаких цыган, ошибалась баба Галя. Не было цыган, а был армянин. Вот откуда ее внешность – темные волосы, черные глаза!

Значит, папа не… папа? Александр Евгеньевич Ниточкин не ее отец? Тихая скромница Катенька родила ее от другого? Где взять силы, чтобы это принять?

– Тебе лучше? – спросил Кружняк.

– Волнуешься? – с трудом усмехнулась она.

– Прости. Я посчитал, что ты должна знать.

– А мне что делать? Сказать тебе большое спасибо, пасть в ножки, сплясать от радости?

Кажется, ее отпускало. Ну да, такое бывает: беременная аспирантка выходит замуж за влюбленного немолодого профессора – вполне обычный сюжет, такой банальный, сериальный сюжетец. Странно другое – как их приличная семья стала участницей этой пошлой комедии?

– Спасибо, Гена, – выдавила она. – Тебе, надо сказать, удалось меня… удивить! – подобрала она слово. – Эффектно, что уж. Браво, аплодисменты. Фотографии, хронометраж событий. Роман с моей матерью, ее брак с… – Юля запнулась. – С отцом. То есть с отчимом, верно?

Кружняк развел руками – дескать, прости.

– Ну да, да, – продолжила она, – я уже большая девочка, все пойму и приму, ведь правда – это главное, а ты за правду, Гена? Ты же у нас правдолюб.

Кружняк молчал.

– Он знает обо мне? Этот, как его… Шахмиржан?

– Шахиджан, – поправил ее Кружняк и покачал головой: – Нет, не знает. Думаю, нет. Если бы знал – искал тебя, это несложно. Армяне народ чадолюбивый!

– Ну что там еще? – спросила она с напором. – Что еще у тебя, Гена, в загашнике, какие еще секретные сведения? Чьи еще тайны в твоем кармане, кто еще попал под раздачу? Может, сестра или мачеха, может, кто-то из них диверсант или шпион? Или мой муж? А может, мой, так сказать, отчим, мой приемный отец? Ой, только дошло: почему ты сказал мне только сейчас? Ты ведь знал давно, верно? Папа умер, и ты решил открыть страшную тайну. Как благородно, Геннадий! Хотя чему удивляться – ты у нас благородный человек, правда, Ген? Ну так что дальше?

– Муж, Юля. Ты права – муж. И никаких секретных бумаг, никаких фотографий. Все просто как белый день. Твой муж, Юль… – Кружняк словно размышлял, сказать или нет, и наконец решился: – Словом, у него вторая семья. А в той семье ребенок, мальчик Павлик четырех лет. Мне кажется, ты должна это знать. Глупо как-то не знать, а? Кто добровольно захочет оставаться в дураках? Ты точно нет, Юля, я тебя знаю.

На этот раз земля не поплыла и не закачалась. Ребенок, мальчик четырех лет, зовут Павлик. Что ж, вполне ожидаемо. Вполне резонно, если подумать. И очень банально, опять-таки по-сериальному. Главное – найти силы встать и уйти. Не рухнуть, не свалиться, не разреветься, не доставить ему удовольствия, не порадовать эту сволочь. Ну что, попробуем?

Юля поднялась со скамейки, одернула юбку и улыбнулась:

– Спасибо, Ген! Предупрежден – значит вооружен, правда? А знаешь, – усмехнулась она, – у тебя получилось!

– Что получилось? – не понял Кружняк.

– Удивить. Удивить меня, Ген. Но не убить, понимаешь? А, ну да! Месть – холодное блюдо! И еще, Гена. Ты мне очень помог! Правда! Теперь я знаю, что делать дальше! – И, развернувшись, Юля пошла прочь. Вдруг она остановилась и обернулась. – Слушай, Гена, а тогда, перед свадьбой, с назначением моего мужа тоже ты постарался? Ты поспособствовал, чтобы он не стал главврачом?

– Что ты, Юль! – Он сделал обиженное лицо. – Как-то мелко, нет? Да и зачем мне это?

– Зачем? – усмехнулась Юля. – Да просто так. Просто нагадить. Подлому человеку радость от сделанных гадостей, разве нет? Вот я все думаю – как я могла? Как я могла спать с тобой, есть, пить, гулять? Разговаривать? Любить тебя? Как? Я ведь всегда знала, что ты, Гена, сволочь. Ну да что я спрашиваю? Глупо. Эти вопросы ко мне.

Дорога до метро была совсем близкой, четыре минуты спокойного хода. Но Юле она показалась бесконечной, и каждый шаг давался с трудом. Только бы не упасть, удержаться. Удержалась и не упала – она всегда крепко стояла на ногах.

Муж был дома. Юля бросила взгляд на часы – ого, ничего себе! В половине восьмого – и дома, чудеса. Как будто специально, как будто знал, что она начнет разговор. Ей была нужна правда.

Вряд ли Кружняк соврал. Информация убийственная, но ее легко проверить. Скинув туфли и бросив на кровать пиджак, Юля посмотрела в зеркало: бледная, глазищи вполлица, волосы разметались по плечам – буйные кудри, предмет зависти окружающих и ее вечная головная боль.

И тут она вспомнила про фотографии. Вторая «новость» перекрыла первую. Смешно… А если вдуматься, первая новость куда важнее, чем вторая! Ее настоящий отец жив и проживает в Париже. Да уж, дела… А вот вторая новость более банальная – подумаешь, муж завел ребенка на стороне! Делов-то! Таких историй не море – океан! Внебрачный ребенок от молодой женщины – наверняка от молодой, точно моложе жены. Чему удивляться? Она же не захотела рожать.

Юля прошла в спальню, села на кровать. Что делать? Сказать ему сейчас, да, прямо сейчас, не тянуть и не мучиться, сказать и погнать поганой метлой. По-другому не будет. По-другому она не умеет. Кстати, а почему он до сих пор не ушел? И правда, интересно! Смешно говорить про любовь – они и поженились-то без особой любви.

И все-таки им было неплохо вместе, совсем неплохо. Тихие семейные вечера, редкие, но приятные. Совместный отдых, путешествия по миру. Им не надо было занимать себя пустыми разговорами, им и молчать было прекрасно. Они всегда ладили. Ну да, старые, проверенные друзья, от которых не ждешь подлости и предательства. Не ждешь, а вот оно, предательство. Но Игорь уж точно не подлец. Это не Кружняк. Тот сволочь, конченая мразь и подонок. Так и не отпустил. Разрушил ее жизнь и теперь успокоится. Но как долго готовился!

Не раздеваясь, она прилегла на кровать, поджала ноги, свернулась клубком. Больше всего ей хотелось исчезнуть с планеты Земля. Перед глазами плыла дорога, ровное и гладкое, как зеркало, шоссе – автобан, как называют его немцы. Юля пьет кофе, хрустит печеньем, на лобовом стекле бликует солнце, и тихо поет Азнавур. Справа и слева горы, а впереди замки и городишки, маленькие немецкие городки, похожие друг на друга и все-таки разные. Кукольные, сказочные, чистенькие, как дом у прилежной хозяйки, – розовые, бежевые, салатовые, голубые домики под черепичными крышами, яркие палисадники с розовыми кустами, фигурки гномов и зверей, зеленые газоны, плетеные кресла. Как она любит Европу!

У мужа красивый, мужественный профиль, Юля смотрит на него и понимает, что он ей нравится.

– Что? – спрашивает он, заметив ее взгляд.

– Ничего, – отвечает она и смеется.

Ей хорошо с ним, и в эти минуты она думает, что все сделала правильно. И живут они правильно, без ссор, склок и скандалов. Они из одного теста и понимают друг друга.

Юля вздрагивает и морщится, как от боли, вспоминая о Кружняке. Почему «как»? Это и была боль, самая настоящая боль. Вторгся и все порушил. Это их метод.

А ведь тогда, в машине, на автобане, ей показалось, что она счастлива.

У них с Игорем не было пылких и бурных ночей, зато была тихая радость – неужели этого мало? Можно завести интрижку, вступить в отношения, закрутить роман! Она бы и не заметила, сама не из святых. Обычный романчик она бы точно простила, подумаешь! Но ребенок?

Как быть? Сказать, что знает, – сжечь мосты, обратного хода не будет. Не сказать, оставить все как есть? Убедить себя, что, если бы хотел, давно бы ушел? Выходит, не хочет? Значит, она, его жена, дороже ему, чем та, которая ему родила? Четыре года – огромный срок, чтобы принять решение, да и Игорь не мальчик.

А может, там просто нет жилья, а есть ушлая иногородняя или деревенская девица, какая-нибудь медсестра, желающая одного – поймать на крючок москвича, а там гори все огнем! Тем более что у москвича брак бездетный, да и жена немолода. Юля знает такие истории, знает подобных девиц – уверенных в себе, наглых, настырных, всего добивающихся. Такая по трупам пройдет, разденет, уложит, прижмет пузом и вздохнуть не успеешь.

Почему все-таки Игорь не ушел? Привычка? Удобно, никто не спорит. Юля не из тех, кто придирается, чего-то требует, проверяет, подозревает, отслеживает и пытается вывести на чистую воду. В этом смысле она идеальная жена, с ней легко и удобно, к тому же она часто в командировках, занята на работе. Короче, полная свобода, гуляй – не хочу! Живи как хочешь, и я буду жить как хочу. Ну и квартира в центре, в которой они год назад сделали хороший ремонт. Игорь все контролировал, следил за рабочими, делал дизайн, а потом восторгался и любовался квартирой. А там, в общежитии? Пеленки и распашонки, бессонные ночи и скандалы, сплошной быт, а он немолод, привык к тишине и удобствам. А в его однокомнатной живет его сестра, и вряд ли он ее выгонит.

Нет, все-таки нет. Ребенок, мальчик, сын. Какой быт, какие пеленки? Он мечтал о ребенке. Как сказал Кружняк, у него вторая семья. Значит, не просто родился ребенок, вторая семья – это другое.

Чего она хочет? Поставить точку и выгнать его или остаться с ним, принять его ребенка и даже участвовать в его жизни: «Ты купил мальчику подарок на Новый год? Нет? Давай купим вместе. Ты подумал о летнем отдыхе? Давай подумаем вместе». Мальчик приходит к ним в дом, у него есть своя комната, здесь его чашка и одежда, игрушки и книжки. Они берут его в путешествия, ходят с ним в гости, празднуют его дни рождения.

Юля вздрогнула и открыла глаза. Нет, вряд ли. Вряд ли ей это подходит.

Услышала шаги и закрыла глаза. Есть еще кое-что. Например, их интимная жизнь. Когда они спали в последний раз?

Игорь зашел в комнату. Юля наблюдала за ним сквозь ресницы. Спортивное, все еще красивое тело, влажные после душа густые, с легкой сединой волосы. Стройные ноги, втянутый плоский живот. Как она могла не хотеть такого мужика? Как могла оставаться равнодушной, как могла отмахиваться: «Не сегодня, болит голова, я очень устала»?

– Иди ко мне, – не открывая глаз, сонно сказала она, – иди, я соскучилась.

И, обнимая знакомое и родное тело, вдыхая привычный запах его кожи, волос, решила: «Никому не отдам. Фигушки! Не отдам. Мое».

Маруся видела, что Ася устает. Возраст есть возраст, и, как бы она ни крепилась, как бы ни скрывала, понятно, что ей тяжело. А это значит, что надо снимать ее с работы. Но как прожить на одну зарплату? Да, алименты от Леши хорошие и регулярные. А сколько ребенку надо? Новая куртка на весну, новая дубленка на зиму. Зимние сапоги, демисезонные ботинки. Школьные и выходные туфли. Платья, кофточки, юбки и брюки. А впереди лето, и это значит, что нужно собрать деньги на море. Не на двоих – на троих, как поехать без Аси?

Турция надоела, да и не любила Маруся Турцию. Любила Испанию, побережье Коста-Брава. Это приличные деньги, а в отпуске хочется расслабиться и не считать копейки.

На отпуск Маруся копила весь год. Да и вообще хотелось дать дочке лучшее. Тома не требовала, она не была избалованной, но это были вечные Марусины комплексы: ребенок растет без отца, и в этом виноват не он, отец, а она, мать. Как говорится, разрушила все своими руками.

Юлька смеялась. Как всегда, смеялась над младшей: «Ну да, а там, в гарнизоне, Томочке бы точно было лучше! Вот там была бы жизнь, правда, Мань?»

Конечно, Юля права: у Томы английская спецшкола, плавание, музыка, художественная школа. Подружки у нее из приличных семей, своя комната, заботливая бабушка Ася, вечно токующая беспокойная мамаша, любящая тетка.

– Нет, – настаивала сестра, – ты только представь! Погодка эта, серое небо, сугробы выше человеческого роста, ветра и мороз. Ну да, служебная квартира, двушка в пятиэтажке, какое счастье! Кружок макраме и хор с патриотическими песнями, Новый год в офицерском клубе: каждая печет торт и приносит банку с грибами, советское полусладкое, а потом запевай! «Когда усталая подлодка из глубины идет домой». Так, Марусь? Я помню, у меня хорошая память! Нет, милая, ты все сделала правильно. И не без моей, заметь, помощи. Но это так, к слову!

«Я все сделала правильно, – как мантру повторяла Маруся. – Я все сделала правильно. Я все сделала правильно? Я все сделала правильно! Я все сделала правильно…» От интонации ситуация не меняется, хоть вопросительный ставь, хоть восклицательный, хоть многоточие.

Жалела ли Маруся о сделанном? И да, и нет. Не поймешь. Саму себя не поймешь, не разгадаешь, самой себе не признаешься.

Чужая душа потемки? А собственная? Когда иной раз стыдишься собственных мыслей, осуждаешь себя за собственные поступки, сомневаешься в правильности содеянного?

К лету Маруся уставала. Работа давно стала рутиной, но не противно, уже хорошо. Она расстраивалась, глядя на Асю – стареет, стареет моя Асенька. Раньше была ловкая, быстрая, легкая, как серна. Теперь отяжелела. Придет с работы, присядет «на пару минут», а просидит полчаса. С трудом поднимется, примется за дела. Хлопочет по привычке, только кому это надо? Кому нужны ее пироги? Томочка от пирогов отказывается – десять лет, а уже следит за фигурой. Какая фигура, она еще ребенок! Но нет, не ест.

Кстати, и худенькая Маруся поправилась. Все с возрастом поправляются, это понятно. До полной женщины ей далеко, но из худышки стала женщиной упитанной, и из сорок четвертого перешла в сорок восьмой.

И сестрица пополнела. Впрочем, она никогда не была худышкой. Но молодец, не заморачивается: «Вот еще, буду жрать что хочется!»

Маруся была сластеной, а Юля солестеной – любила соленое. Для нее селедка вкуснее любого пирожного, повезло.

Вопросов сестре Маруся по-прежнему не задает, знает, что правдивого ответа не получит. Уже и не переживает – отболело, так, значит так, такие у них с Юлей отношения. Нормальные отношения, вполне дружеские, но не близкие, нет. Близкими они так и не стали. Для близости нужно желание двух сторон.

Ну да ладно, хватит ныть, все у нее хорошо, в их бабьем царстве.

Зять Игорь не в счет, он как бы есть и как бы его нет. Игорь всегда поможет, но сам инициативы не проявит, живет своей жизнью. Все живут своей жизнью. Правильно говорит Юля: «Не надо никого идеализировать, в этом твоя, Маня, проблема!»

Умница Юлька. Всегда была умницей, поэтому и жизнь построила такую, к которой стремилась. Карьера главное, но семья есть, пусть без ребенка, но есть, и это тоже семья, и ее все устраивает. Юля никогда не идет поперек себя и своих желаний, своих установок, поэтому ее жизнь удалась.

А к чему стремилась Маруся? У Юльки карьера, у Маруси скучная рутинная работа. У Юльки были романы, яркие, безумные, а у Маруси стыдная история с преподавателем и неудачный брак. У Юльки путешествия и разные страны, а у Маруси скромный отель в три звезды на третьей линии от моря.

Зато у Маруси Томочка. Но и у Юльки Томочка, которая обожает тетку, восхищается ею, копирует и хочет быть как она. Маруся ревнует, но тщательно это скрывает. Ладно, как есть. Судьба – это характер. А какой характер у Маруси? Да никакой, его просто нет.

Характера нет, а вредность имеется. Стыдно, но не отпустила дочь с родным отцом в отпуск. Наврала, что у них другие планы и куплены путевки, а тут чужая тетка, как она поладит с Томой? Правда, и уговаривал он недолго, совсем недолго, смеялась Маруся, рассказывая сестре.

– Нормально, – вздохнула та. – Да и ему это не очень надо, знаем мы мужиков. Хочет остаться приличным человеком, и на том спасибо. Но там давно другая семья и другие дети, которых он вырастил.

А на приличный отдых денег не было… Помогла Юлька, подкинула, как сказала, «на бедность». Слух резануло, но Маруся проглотила, не прокомментировала, зато дочка поедет на море. В июле вдвоем улетели в Испанию. Маруся стояла на берегу и караулила Тому. Как грустно, что не поехала Ася. Но июль в Испании не для пожилой женщины, и лето в этом году ого-го, жара стоит под сорок.

Томочка плескалась и, кажется, была счастлива. Маруся легла на шезлонг и продолжила наблюдать за ней. Тому из воды не вытащишь, а это означает, что лечь, закрыть глаза и расслабиться не получится.

– Наблюдательный пост? – раздался приятный голос. – Дочка?

Маруся подняла глаза. Чуть поодаль стоял симпатичный мужчина в клетчатой бейсболке.

– У меня тоже дочка, – доверительно сообщил он. – Кажется, они приятельствуют с вашей. У вас же Тамара?

– Тамара.

– А моя Анька, – улыбнулся мужчина. – Вы из Москвы?

Маруся кивнула. «Как китайский болванчик, – с досадой подумала она, – или как полная дура».

– А мы из Петербурга. Кстати, я Дмитрий.

Смущенная Маруся тут же села.

– Мария Александровна, – кашлянув, сказала она.

Дмитрий рассмеялся:

– Ого!

«Нет, я не дура, настоящая идиотка, – мелькнуло у Маруси. – Он смеется, и правильно делает».

В тот же вечер, оставив девиц в отеле, Маруся и Дмитрий отправились ужинать. Странное дело, но беседа текла непринужденно и легко, словно они были давними знакомыми. И все складывалось в этот прекрасный вечер, вино и ужин были вкусными, исчезла привычная изнуряющая духота, дул легкий, приносящий запах моря и водорослей ветерок, Маруся прекрасно выглядела, а Дмитрий оказался остроумным, корректным и по-хорошему услужливым.

Тем же вечером Маруся узнала, что он давно разведен, что расставались они с женой мучительно, но со временем все успокоились, отношения выровнялись и стали дружескими, он старается проводить с дочкой побольше времени, все зимние и летние каникулы. Зимой это горные лыжи, а летом, конечно, море.

– А вы замужем, Маша?

Он называл ее Машей. Марусе это было непривычно, никто никогда не называл ее Машей, но она постеснялась сказать ему об этом, да и Маруся – имя домашнее, и она быстро привыкла, ей даже понравилось.

– Нет, – коротко бросила она, – я давно в разводе.

Да и что рассказывать? Что бывший муж видел дочку семь лет назад? Что ни о каких регулярных отпусках и речи не было? Что Тома почти не знает отца и не хочет о нем говорить? И что Маруся так и не решилась сказать ей всю правду о том, кто виноват в их разводе.

Через три дня Дмитрий и Аня, новая Томочкина подружка, улетали. В последний вечер гуляли вчетвером. Ели мороженое, заходили в магазинчики и лавочки, где девчонки клянчили всякую чепуху, вроде бусиков, браслетиков, плетеных фенечек и кулончиков.

Было неловко, Маруся злилась и одергивала дочь, но Дмитрий останавливал ее и покупал все подряд.

Обнявшись, девчонки ревели и клялись друг другу в вечной дружбе и планировали скорую встречу. На прощание, как водится, обменялись телефонами.

Ночью, прокручивая случившееся, Маруся не спала. «Ерунда, – убеждала она себя. – Даже не думай, обычное курортное знакомство. Он в Петербурге, ты в Москве. Наверняка у него есть женщина, по-другому и быть не может: сорокавосьмилетний симпатичный подтянутый мужчина, не жадный и остроумный, заботливый и внимательный. А девчонки пусть дружат, общаются, переписываются. В какой-то момент и это закончится, сойдет на нет, но неплохо, что в Петербурге теперь есть знакомые, милые и симпатичные, а это значит, что мы с Томой можем приехать. Да ничего это не значит, ничего, не придумывай! Подумаешь, познакомились и хорошо провели время! Все, Маруся. Забудь. Ишь, размечталась. Да у него таких мечтательниц – вагон. И с завтрашнего дня ты не Маша, а Маруся, все, спи!» Маруся со вздохом перевернулась на другой бок, подумав, что без новых знакомых теперь будет грустно и одиноко. Но что поделаешь, у всех свои планы.

На завтрак еле успели, невыспавшаяся Маруся вяло жевала остывший сырник.

– Анька! – сорвавшись с места закричала Томочка. – Анька, я тут!

Маруся вздрогнула и обернулась. И кажется, с ней обернулись все в ресторане – еще бы, Тома издала настоящий победный клич воинственного индейца. Какая Анька? Анька давно в самолете вместе со своим симпатичным папашей. Тома с кем-то обнималась. «Надо завести очки, – с досадой мелькнуло у Маруси, – ничего не вижу». Она привстала, но тут же села обратно.

Тома действительно обнимала Аню, дочку Дмитрия. А рядом, всматриваясь в зал, стоял собственной персоной питерский новый знакомый. Наконец он увидел Марусю и помахал ей.

Первая мысль – самолет отменили. Вторая… Нет, второй не было, потому, что возникнуть она не успела.

– Что-то случилось? – встревоженно спросила Маруся подошедшего Дмитрия.

– Знаешь, Маш, я ночью не спал и подумал, – он посмотрел ей в глаза, – зачем расставаться, когда хорошо? Я сам себе хозяин, отпуск у меня ненормированный, у Аньки каникулы, ну и остались. Правильно я поступил, как думаешь? – Он сжал ее руку.

* * *

Через три месяца после возвращения они расписались, и это было твердое решение Дмитрия.

Ссылаясь то на невозможность переезда в Петербург, то на работу, что было, конечно же, полной ерундой, то на Асю, что было действительно серьезным аргументом, то на Томину школу, Маруся пыталась отговорить настырного жениха, но Дмитрий был непреклонен. Так и жили на два города, сапсан «Красная стрела» стал их вторым домом. На выходные то Маруся с Томой ехали в Петербург, то Дмитрий, один или с Аней, приезжал в Москву.

Все случилось так неожиданно и так быстро, что Марусе казалось, что она живет в каком-то странном, неправдоподобном сне.

Она жена, у нее есть муж, есть падчерица и квартира в Петербурге? Она влюблена, ей с ним хорошо, она скучает по нему? Сплошные вопросы, на которые Маруся пыталась ответить себе. Ее новая жизнь стала другой. В Мансуровском посреди спальни теперь стоял раскрытый чемодан, куда она то добавляла вещи, то доставала оттуда: теплые свитеры, летние майки, кроссовки, шлепки. Дни не шли, а летели, только вчера было воскресенье и она вернулась из Питера, и вот снова пятница, и она уезжает, и надо знать, какая погода в Северной столице. Ей казалось, что она мчится на карусели, и эта карусель и не думает останавливаться.

Однако квартира Дмитрия на Большой Морской ее домом не стала, ее дом был по-прежнему в Москве, в любимом Мансуровском. А в Петербурге она все-таки оставалась гостьей, транзитной пассажиркой, которая всегда скучает по дому.

Спустя пару месяцев после Марусиного замужества Ася собралась в Уразово.

– Среди зимы? – удивилась Маруся. – Может, весной поедешь, на лето?

– Нет, Марусенька. Не на лето. А навсегда. Тому я вырастила, пенсию заработала, тебя замуж выдала – все, могу отдыхать! И не отговаривай, ничего не получится. Да и что я буду тут под ногами?

– Ты под ногами? – Маруся закашлялась от возмущения. – Ты что, спятила? Да я без тебя пропаду! – Она расплакалась.

– Я давно приняла это решение, – тихо, но твердо сказала Ася. – Хочу провести остаток жизни на родине. Это мое желание и мое решение. И прошу тебя меня отпустить. Я всегда любила деревню, всегда скучала по ней, мечтала вернуться. А жизнь повернулась по-другому. И вот сейчас, когда все выросли, когда нет Саши… Сейчас я свободна. Отпусти меня, дочка!

Маруся долго молчала.

– Не представляю, как мы без тебя. Просто не представляю. И как ты будешь там одна? Ты, прости, немолодая, привыкла к комфорту.

Оказалось, что в Уразове, в родительском доме, живет семья двоюродного брата. Это меняло ситуацию, но принять ее, согласиться с ней? Остаться без Аси?

– Я подумаю, – всхлипнула Маруся. – Ведь тебя интересует мое мнение? Я должна принять это, понимаешь? Понять и принять.

* * *

Нет, невозможно. Невыносимо и тягостно. Кого ты обманываешь, Юля? Его? Нет, себя. А ситуация не твоя. Несвойственная тебе ситуация. Ты делаешь вид? Молчишь? Ты так держишься за него?

Вид делала, да. Молчала. И насчет держаться – тоже, наверное, да. Пыталась шутить сама с собой: столько лет прожили, а теперь отдавать?

Смешно.

Рассказала Марусе. Сама удивилась, что рассказала.

Та смотрела во все глаза, от такой новости даже закашлялась.

– А что такого? – разозлилась Юля. – Тоже мне, редкость! Ну да, есть ребенок. Да мало ли, у кого есть ребенок на стороне? Живут и так. Он молчит, а мне что, больше всех надо?

– Тебе – больше всех. Странно, что ты вообще так долго продержалась. Ох, Юль. Ты же не сможешь все время молчать, я тебя знаю.

Все правильно, и Маруся права. Молчание не просто угнетало, оно терзало ее.

Спустя полгода рассказала сестре и Асе про отца. Ася призналась, что знала, нашла Катино письмо и что сожгла его, уничтожила после похорон мужа. Юля и Маруся застыли.

– Ты знала? – наконец выдавила Маруся. – Знала и не сказала?

Ася молчала.

– Как ты могла? – задохнулась Маруся. – Как ты могла не сказать?

– Не сказала и не сказала, – заступилась за мачеху Юля. – А ты уверена, что сказала бы?

Маруся расплакалась.

– Прости меня, – сказала Ася и тоже расплакалась, – я думала, что так лучше, что не надо вам знать такое про мать. Не надо знать, что вы… – Ася запнулась. – Ну что вы сестры только по матери. Как это называется – единоутробные? Думала, что тебе, Юленька, будет сложно и плохо. И еще – я не знала, что твой отец жив! Я вообще ничего про него не знала, со временем даже фамилию забыла, помню, что-то армянское и на «Ш».

– Оставь, – отозвалась Юля, – никто не знает, как бы поступил в этой ситуации. Никто. И ты, Маруся, не знаешь. Не знала бы, и бог с ним, пережила бы. А вот узнала – и не знаю, что с этим делать. Не знаю, понимаете? Искать его? Зачем я ему, если он никогда мной не интересовался. Я и с Игорем не знаю, что делать, а тут еще эта история. Ладно, куда кривая вывезет, туда и поедем! А может, этот папаша пошлет меня к чертям собачьим. Спросит, а кто такая эта Катя, какая такая дочь Юля? Да не нужна мне дочь от какой-то там Кати! Ну? И за что мне все это? Господи! – Юля прошлась по комнате и встала у окна. – Вот за что? Ребенок этот внебрачный, папаша новоявленный? Жила себе и жила, а тут такое… – И Юля расплакалась. Юля, сильная бесслезная Юля, боец и борец, ревела, как «самая последняя Маруська».

Потом, обнявшись, ревели все вместе. И стало чуть легче. Чуть-чуть, всем трем.

После того разговора в Мансуровском Юля решила, что хватит. Хватит лгать, притворяться, делать вид. Никакой семьи у них с Игорем нет, да и никогда не было. Как говорится, встретились два одиночества, разожгли у дороги костер. Вернее, пытались разжечь. А не вышло. Признайся, что не вышло. Совместное проживание, привычка, комфорт – это еще не семья. Она устала от всего этого, устала притворяться. Чего она боится? Одиночества? Глупости, она, как теперь говорят, самодостаточна. Кстати, ужасное слово. Но это так, она не боится одиночества, она сильная и отважная, она… И вдруг Юля так разозлилась на мужа, что поняла – все, конец, так больше продолжаться не может. Надо его отпустить. Сделал ребенка – отвечай. А то ишь, сидит, как в норе, в тепле и в уюте. Расти сына, милый. Это твоя прямая обязанность.

Он, как обычно, задерживался. Юля спать не ложилась. В ее характере – если решила, то делай сегодня же, никаких «до утра» и «до завтра»!

Дверной замок щелкнул в половине первого, Юля вышла в коридор.

– Не спишь? – удивился Игорь.

– Не спится.

Надев тапочки, он поднял взгляд на жену:

– Юль, да что с тобой? Что-то случилось? – спросил он.

– Думаю, да.

– Что же? – осторожно, словно предчувствуя, спросил он. – Что-то на работе?

Юля медленно покачала головой: нет, там все нормально.

– В Мансуровском? – встревоженно спросил он. – Ася, Маруся? Тома, Дима?

– Павлик, – ответила Юля.

– Кто? – спросил он. И тут же медленно опустился на стул: – Значит, узнала.

– Узнала. Такое не утаить. Когда-нибудь, да всплывет.

Игорь молчал.

– И что будем делать? – продолжила Юля. – Тебе не кажется, что надо принимать решение?

– Завтра я уйду, – не поднимая глаз, ответил он. – Потерпишь до утра?

– Потерплю, – сказала она и пошла в спальню.

Сердце колотилось как бешеное. «Вот и все, – повторяла она, – вот и все кончилось. И все так просто – «завтра я уйду»! Выходит, он ждал». И она ждала. Только другого – его покаяния и просьбы не разводиться. Наивная дура.

Значит, там действительно семья. Не просто мальчик Павлик, рожденный наглой приезжей девицей, чтобы что-то отнять и отхапать, а семья. Отношения, сын и любимая женщина. Ну что же, нормально. У них-то никогда не было любви. Или была? Иногда ей казалось, что была. Он уйдет из ее квартиры и жизни, и она снова останется одна. А разве она не была одна вместе с ним?

Завтра его не будет. Не будет его вещей, брюк и рубашек, ноутбука и одеколона, зубной щетки и чашки с видами Барселоны, которую они купили, путешествуя по Испании.

Не будет их тихих, почти безмолвных и все-таки хороших вечеров. Не будет планов на лето. Совместных просмотров фильмов. Кефира в холодильнике, который он обожает, а она терпеть не может.

Бейсболки с логотипом известной фирмы тоже не будет, и тапочек, которые всегда покупала она. Ничего от него не останется. Только воспоминания. Но и это, между прочим, немало.

В кого она превратится? В одинокую стареющую женщину, в полнеющую тетку?

Была без радости любовь, разлука будет без печали? Как же – без печали! Ей так плохо, что хочется выть.

Нет, виду она не подаст, будет держаться, что-что, а держаться она умеет. Да пусть валит, к чертовой матери, к своему сыну, к этой бабе!

Она все узнала про эту девицу: тоже врач, приезжая, но в Москве уже много лет, живет на съемной квартире, но в неплохом месте. Водит машину и, видимо, неплохо зарабатывает. Внешне вполне ничего, из тех, о ком говорят «обычная, но милая». Что ж, яркая и необычная у Игоря уже была.

Жалко напрасно прожитых лет? Жалко, но и в них было хорошее. Страшно перед перспективой одинокой старости? Страшно, но что поделать, до старости еще далеко, и кто знает, что приготовлено судьбой.

Но какая же сволочь Кружняк, какой же мерзавец! Да все они хороши! Сильное племя – и Кружняк, и муженек. Кажется, уже бывший… И ее кровный папаша, как его – Андраник?

Ну их всех к черту.

* * *

Алексей Родионов, бывший муж Маруси и отец Томочки, объявился в Москве в день рождения дочери – той исполнилось четырнадцать лет. Приехал с подарком – огромным, в человеческий рост, медведем кипенно-белого цвета. «Вершина пошлости», – хмыкнула Тома. К «вершине» прилагался огромный и пышный, с башенками из безе праздничный торт.

Тома хмыкнула и скривилась – тоже так себе сооружение, пошловатенькое.

– Мам, – шипела дочь, – мне четырнадцать лет, и я давно не играю в игрушки! Куда девать этот пылесборник?

– Потом, – шепнула Маруся, заваривая чай. – Засунем на антресоль или отдадим в детский дом.

Пили чай с тортом, но беседа не клеилась.

Маруся исподволь оглядывала бывшего мужа. Постарел. А кто не постарел? Поседел, мешки под глазами, резкие носогубные складки, отсутствующий зуб слева – словом, поживший, потрепанный жизнью мужик. Жизнь у Лешки не сахар, работа не просто сложная, а тяжелейшая. Да и место проживания не Эдем: климат и прочее. Плюс двое детей, наверняка и с ними непросто.

Леша показывал Томе фотографии братьев. Та пыталась выдавить улыбку.

Маруся видела, как потеплели Лешкины глаза.

– Это старший, Петр, Петька, – говорил он. – Десять лет, бандит будь здоров, но первый детский по тхэквондо, представляешь! А это младший, Виталька, он потише. Пока потише, а что будет дальше…

Тома скучала, корчила рожицы и бросала на мать испепеляющие взгляды.

«Томится, – подумала Маруся. – А что он хотел? Явился спустя столько лет, привез дурацкий подарок, предъявил фото – и нате, полюбите меня и моих сыновей».

Кстати, мальчишки самые обычные, что называется, из толпы, со двора – белобрысые, курносые. Увидишь и не запомнишь. Маруся с гордостью посмотрела на красавицу дочь.

Тома хорошела день ото дня. Высокая, тоненькая, ладная и складная – плечи, руки, талия, ноги, маленькая красивая грудь. Дивное, тонкое, еще детское, но обещающее стать прекрасным лицо. Светлые пышные волнистые волосы, которые глупая Тома старательно пыталась выпрямить, высокие острые скулы, красивый, яркий рот, тонкий, чуть вздернутый нос и большие распахнутые зеленые глаза под густыми и темными ресницами – подарок отца.

Красавица. Красавица и умница, еще бы поменьше ленилась!

А Лешкины дети, наверное, в мать. Ну да, так и есть. На одной из фотографий рядом с мальчишками стояла женщина – обычная, ничего примечательного: среднего роста, полноватая, курносая, с сильно подведенными глазами и светлыми крашеными волосами. «Гарнизонная жена», – хмыкнула про себя Маруся и почему-то осталась довольна.

О господи, сколько лет прошло! Четырнадцать, вот сколько. А сколько воды утекло? Океан. У них давно ничего общего и даже их дочь, Тамара Родионова, девица четырнадцати лет, не общая, а только ее, Марусина! И ей, этой дочери, скучно и муторно – вон, зевок прикрывает! И Маруся ее ни капельки не осуждает. Лешка приехал на три дня, а это значит, что целых три дня будет мучить Томку, ходить с ней в кино, в кафе и на Красную площадь. И, скорее всего, окончательно отобьет охоту общаться. «Какой он провинциальный, – подумала Маруся, – и неухоженный. Жалкий. А дочь надо спасать».

– Том, у тебя занятия? – посмотрев на часы, спросила Маруся. – Давай собирайся!

Тома сообразила, радостно закивала и быстро ушла. Лешка поник, расстроился.

– Не грусти, кстати, ты есть не хочешь? У меня щи и остатки курицы, может, поешь?

Он согласился и ел с таким аппетитом, с такой жадностью, что Маруся смутилась и отвела взгляд.

– Ты где остановился? В гостинице? Знаешь что, – подумав, сказала она, – а давай я тебя провожу! Сама сто лет не гуляла, да и погода отличная. Обещали дожди, но вряд ли, небо чистейшее. – И Маруся посмотрела в окно.

Они шли по городу, и Алексей Родионов, бывший муж и отец ее дочери, бывший любимый, так и не освободивший место для следующего, стал снова родным и единственным, и эта мысль потрясла Марусю до самой глубины души. Ошарашенная, она пыталась справиться с гулко колотящимся сердцем и тщетно пыталась прийти в себя.

Между тем погода испортилась, небо нахмурилось, сжалось и потемнело, вдалеке нечетко, но угрожающе прогремел гром, упали первые крупные капли, а через секунду дождь хлынул, обрушился, обвалился на город и прохожих. Машины замедлили ход, и тут же образовалась очередь, автомобилисты жали на клаксоны, но их звуки тонули в шуме дождя, сливаясь в один непрерывный длинный, занудный гудок.

Рядом ничего не было – ни магазинов, ни аптек, ни даже кафе. Надо же, самый центр, оживленное место, а не укрыться, даже подъездов нет – все внутри, во дворах.

Свернув в переулок, увидели арку, вот и спасение! Юркнув туда и посмотрев друг на друга, вдруг рассмеялись. «Как подростки, – мелькнуло у Маруси. – И все как тогда, сто лет назад».

Стараясь не смотреть на Алексея, она отряхивала мокрый жакет, глупо смеялась и говорила про туфли:

– Ну надо же, совсем новые, Дима привез из Болоньи. Так жалко, такие удобные!

Дождь не утихал, а, напротив, набирал обороты, и они с удивлением смотрели на эту стихию в арочный проем, как на экран в кинотеатре.

– Замерзла? – спросил Алексей.

Маруся кивнула. И правда, зуб на зуб не попадал, промокла до нитки. До дома пешком минут тридцать, а то и больше, но если переулками, через дворы, то быстрее. Дворы и переулки Маруся знает, только это вряд ли поможет.

Поймать такси не получится – кто остановится, а главное, кто поедет в такую погоду? Выход один: ждать, пока стихия угомонится, и надеяться, что это приключение закончится не воспалением легких, а простудой и насморком.

И вдруг он обнял ее, прижал к себе так крепко, что от неожиданности Маруся закашлялась. От смущения она не подняла глаза, а просто уткнулась в шею, такую теплую, даже жаркую, что нос и щеки начали согреваться.

Он пах точно так же, как и тогда, когда был ее Лешкой, самым лучшим и самым любимым, единственным, за которым, как ей казалось, она готова была пойти на край света.

Но не пошла. Не пошла.

А он продолжал ее обнимать, и она чувствовала его руки, такие знакомые и такие нежные, такие любимые, которые никто так и не смог заменить. Что же она, Маруся, наделала? Что она сделала со своей жизнью?

И вдруг – просто чудо из чудес, так не бывает, или бывает, но только в кино – около арки остановилось такси, из которого выбежала смеющаяся молодая пара, такая счастливая, что скрыть это было нельзя, невозможно. Взявшись за руки, они выбежали из арки и устремились через двор в дальний подъезд.

Лешка рванул к машине.

Через минуту они сидели на заднем сиденье.

– Куда? – обреченно спросил таксист. – Если к черту на кулички, даже не упрашивайте, не доберемся.

– Нет, что вы! – затараторила Маруся. – Мы совсем рядом, мы тут, в Мансуровском.

Но Алексей назвал другой адрес. Растерянная, Маруся уставилась на него, но ничего не спросила.

Он сжал ее руку, а она закрыла глаза.

Два оставшихся дня они так и не вышли из скромного номера ведомственной гостиницы. Заваривали быструю лапшу, доедали сыр, колбасу, пили чай. Алексей порывался сходить в магазин, но она останавливала его, а точнее – не отпускала. Она не выпускала его из своих объятий, потому что боялась, что он уйдет и никогда не вернется.

Ничего не изменилось. Ничего. Все было так же, как и тогда, пятнадцать лет назад. И они были такими же, как пятнадцать лет назад. Или она все придумала? Нет, не придумала.

Он говорил ей те же слова: что она единственная и других просто нет и быть не может и что настоящее было только там, в их комнатке с желтыми обоями, только там и только с ней, а вся остальная жизнь, последующая, была ненастоящей. И счастлив он не был, а жил по инерции – так надо, потому что семья, дети, борщ на плите, общее одеяло и разговоры за ужином. Ему всегда казалось – нет, он знал наверняка, – что эта жизнь была им придумана. И еще он смирился.

Она говорила то же самое и повторяла, что виновата, поэтому нет ей прощения, что это она все поломала:

– Не спорь, это я, только я. Но я расплатилась за это, Алешка. Так дорого, Лешенька, расплатилась.

Маруся плакала, уткнувшись ему в плечо, а он гладил ее по волосам, прижимал к себе и успокаивал, просил замолчать, не корить себя, потому что и он был неправ, потому что надо было понять ее, тихую московскую девочку, понять, а не тащить на край света, не принуждать жить в невыносимых условиях и ждать его месяцами. Кто бы все это выдержал, кто? Надо было понять и что-то придумать, но было проще смертельно обидеться на нее, а заодно и на дочку, потому что дурак и сопляк. «Я же был сопляком, Марусечка!»

Они спорили, и Маруся убеждала, что его вины нет ни в чем, это она виновата, а заплатили оба.

– Платила даже Тома, хоть я и очень старалась. Я виновата кругом, – шептала Маруся, – и перед тобой, и перед дочкой. Но я искуплю, слышишь? Я все искуплю!

Не только они были счастливы в эти три дня. Счастлива была и их дочь: надо же, совершенно неожиданно ее оставили в покое и не заставляют общаться с папашей, совершенно чужим человеком. Сами натворили дел, а ей, ребенку, расхлебывать! Кто он ей? Да никто. И вообще – она любит Диму, а Аньку считает сестрой.

Маруся проводила Лешу до аэропорта. Не уходила, пока он не скрылся из виду.

Ехала и ревела, но было на всех наплевать. Она была очень счастлива и совсем немного несчастна.

Войдя в квартиру, плюхнулась на диван и набрала номер. Включился автоответчик, и она написала сообщение:

– Дима, прости, но я тебе изменила, и я ухожу. Ты больше, пожалуйста, не приезжай. Вещи отправлю посылкой. Прости меня, дело не в тебе, и ты ни при чем, так получилось, так сложились обстоятельства. Еще раз прости, я сволочь и гадина.

«Взрослая тетка, а такое сотворила! Ладно бы по молодости, но так?» – подумала она и, улыбнувшись сквозь слезы, прошептала: «Лешка, а я уже по тебе соскучилась!» – и закрыла глаза. Уснула она моментально. Еще бы.

Утром было счастье, которого Маруся давно не испытывала. Она чувствовала себя молодой и легкой как перышко, ей хотелось петь и кружиться по комнате, хотелось открыть окно и закричать всему свету: «Люди, послушайте! Перед вами самая счастливая женщина на свете!»

И утренний кофе, пусть растворимый, из банки, а не свежесваренный в медной турочке, который просто закончился, потому что в доме не было настоящей хозяйки, дорогой Асеньки, был ароматен и прекрасен. И банальный бутерброд с наибанальнейшим подсохшим российским сыром тоже был замечателен, и не вымытая с того самого дня посуда – ну Томка еще получит, – и несвежее кухонное полотенце, и пыльные шторы, которые Маруся обещала Асе стирать каждый месяц, и небрежно раскрытая и ополовиненная коробка шоколадных конфет на подоконнике, и перегоревшая лампочка в оранжевом абажуре, и неглаженые, а просто сваленные на стул Марусины и Томины вещи – в общем, бардак из бардаков, – все это не угнетало, не раздражало и не расстраивало. Наплевать! «Ты, Маруся, не из грязнуль, – вздыхала Ася, пеняя ей на небрежность, – ты просто обычная разгильдяйка! А с этим можно бороться».

Но бороться совершенно не хотелось ни с чем, а уж с небрежностью точно и с разгильдяйством тем более.

Ах, как ей хотелось быть разгильдяйкой! Что-то придумать, соврать и прогулять работу. Налить большущую чашку сладкого чая, сделать здоровенный – а то и два – бутерброд с чем-то вредным, но вкусным, например, с копченой колбасой или голубым острым сыром, и завалиться в кровать. Нет, не смотреть фильм, не торчать в интернете и даже не спать сколько влезет, – ей хотелось свернуться клубком, креветкой, как говорила дочка, укрыться одеялом, закрыть глаза и… Мечтать. Мечтать и вспоминать, поминутно, посекундно перебирать эти дни, восстанавливая в памяти все подробно, утро, день, вечер. Ночь. Вспоминать его лицо, руки, шею и плечи. Ощущать его запахи, такие родные, как будто и не было всех этих лет. Вспоминать его родинки, мелкие и крупные – и их она помнила, не забывала.

Шрам под подбородком, «бандитская пуля», смеялся он. Глупости, шрам от обыкновенной шариковой ручки.

Маруся вспоминала, как гладила его лицо, широкие брови, прямой крупный нос с круглой пимпочкой на конце, красиво очерченные резкие скулы, большой лоб с глубокой поперечной морщиной. Закрытые веки, выпуклость глазного яблока, сухие губы. «У него всегда сухие губы, – закрыв глаза, шептала Маруся, водя рукой по подушке. – Господи, как же я счастлива!»

Маруся открыла глаза и улыбнулась. «И весь мир для нас, весь. Хватит, намучились. Намучились и расплатились. Надо все рассказать – сначала Томе, потом Юльке. А там и Асе».

И все будут счастливы, все! Так же, как и она, Маруся.

Представляла, как все разохаются: Ася, Томка, Юлька. Представляла и улыбалась. «Устроила вам сюрприз, а, родственнички? Не ожидали? Да я и сама не ожидала. Но так сложилось. Оказалось, мы не переставали любить друг друга. Все эти годы, вы представляете, кто бы ни возникал на нашем жизненном пути, мы всегда любили друг друга! Как в сказке, правда? Или в кино. А что в жизни – никто не поверит!»

Позвонила сестрице, говорила интригующим, как ей казалось, голосом. «Никаких завтра, именно сегодня, Юль! До завтра не ждет! Нет, даже не намекну! Ты не волнуйся, ничего плохого, совсем наоборот! Все, жду. И возражения не принимаются!»

Тома торчала у подружки на даче.

– Сегооодня? – недовольно протянула дочь. – Ты же меня отпустила до завтра.

Поныла, пообижалась, но согласилась. Понятно, что зайдет с недовольной физиономией. Но когда узнает! Главное, чтобы от радости с ума не сошла. Все-таки родной отец, Тома всегда об этом мечтала, Маруся чувствовала. И привыкнет к нему, непременно привыкнет! Кровь не вода.

Маруся представила и Юлькину усмешку, ее скептицизм, ее подколки. Ничего, переживем, отобьемся. В душе сестра наверняка будет счастлива, Лешка ей нравился. А тут и взятки гладки, так сложилось.

Ася наверняка расплачется, к старости она стала слезливой. По папе плачет, по своей ушедшей родне, по племяннику, погибшему на чеченской войне. Наверняка захлюпает носом. Ну а потом будет счастлива. Ася всегда счастлива, если счастлива Маруся.

Все так и было. Пришли Томочка с перекошенным личиком, голодная и раздраженная, и вечно спешащая Юля. На столе стояли торт и бутылка шампанского.

– Что празднуем? – скептически спросила сестра. – Мы получили наследство?

– Круче! – загадочно улыбнулась Маруся, набирая Асин номер.

– Ну что, готовы? – спросила она. – Тогда садитесь.

Юля с Тамарой заняли места.

– Итак, – торжественно начала Маруся, – у меня для вас новость.

– Угу, – пробурчала Юля и отрезала кусок торта, – могу себе представить!

– Попрошу без комментариев! – улыбнулась Маруся. – Итак, – говорила она медленно, с паузами, театрально, – я, точнее мы, мы с Лешей, снова вместе.

На кухне воцарилось молчание.

Юля медленно и аккуратно положила на стол чайную ложку. Тома не отрываясь смотрела на мать. Ася закашлялась.

Первой вступила Юля:

– А, ну понятно, – разочарованно протянула она, – Мария Александровна снова в фантазиях. «Мы снова вместе», – передразнила она сестру и посмотрела на племянницу: – Ну? Чего не радуемся, не прыгаем до потолка? Не орем от счастья?

– У него же дети, Марусенька, – растерянно сказала Ася, – и жена.

– А у нас с ним не дети? – вспыхнула Маруся. – Тома – это не дети?

Истерично расхохоталась Тамара:

– Какие «дети», мам? Я видела его всего пару раз! И вообще, я люблю Диму, и никакой биологический папаша мне не нужен, он мне вообще чужой человек! – Резко встав, Тома вышла из кухни. Хлопнула дверь ее комнаты.

Маруся медленно села на стул.

– Как же так? – прошептала она. – Как же вы можете? Мы любим друг друга, мы счастливы, а вы? Вы за нас даже не радуетесь?

– Да боже мой! – почти крикнула Юля. – Смотрю на тебя и думаю: ты совсем идиотка или прикидываешься? Тебе сколько лет? Забыла? Ну встретились, переспали. Нормально – вспомнили молодость! И все, разбежались! В разные стороны, каждый в свою! В свои жизни, Маша! У него жена и дети, двое, кажется? У тебя муж и почти двое, разве ты не отвечаешь за Аню? Про Томку я вообще молчу! На, дочь, папашку! Он, папашка, готов! Готов принять тебя, заботиться о тебе, даже полюбить – и то готов! Радость-то какая! Родная кровь, да? А раз родная, значит, все будет тип-топ! Семья будет, настоящая крепкая семья! Отец, мать, дочь – и все связаны кровными узами!

– Юлечка, – тихо сказала Ася, – как-то помягче…

Юля отмахнулась:

– Да брось, Ась! Хватит ее жалеть и оберегать! Здоровая баба, а все девочку из себя строит! Да Томка тебя умнее! На черта ей этот папаша? – Юля со стуком подвинула стул и села напротив Маруси. – Ты что себе напридумывала? Очередную сказочку? До таких лет дожила, а все веришь в сказки? Тебе, дуре, такой Дима достался! Такой классный мужик! И собой вполне, и при деньгах! И на голове не сидит, мотается, надоесть не успевает. И к дочке твоей хорошо. И ты хочешь послать такого мужа? Скажи мне, ты идиотка? Только вот рот открой! Я лично устрою тебе небо в алмазах!

– Я не люблю Диму, – всхлипнула Маруся и с испугом, тихо добавила: – Я ему все сказала, можешь расслабиться.

– Сказааала? – Юля уставилась на сестру. – Ты все сказала? Ну все, я молчу. – Юля встала, вышла в коридор, вернулась с сигаретой. – Все, Ась, – обратилась она к мачехе, – пока, я ухожу. А с этой, – небрежный кивок в сторону младшей сестры, – разбирайся сама! Хотя толку не будет. Все равно сделает так, как хочет. Вспомни-ка, а? Как замуж за этого Лешу выскочила, и ведь ни слова не сказала, только перед фактом поставила! Как сбежала от него. А что, правильно! Здесь Москва, столица нашей Родины. Здесь папа, Ася, квартира. Здесь все оплатят, все купят, все поднесут. Все решат и со всем разберутся! А я маленькая и хрупкая, что я могу? Я младшая, я болезненная, я сиротка без мамы! Отвечать я не умею и не хочу, а вот делать то, что хочу, я умею! Умею и буду. И так по кругу. Всю жизнь! – сверкая глазами кричала Юля. – Всю жизнь, Маша! Всегда «мне сложно», и подключался папа. «Мне холодно», и я отдавала тебе свой шарф. «Я не умею». А зачем уметь? Умеет Ася, этого достаточно. Снимите дачу, перевезите на дачу. Купите продукты, сварите обед. Устройте на работу, отведите Тому на кружки. Включите стиралку, я не умею. Юля, позвони Томиному врачу, у тебя лучше получится! Закажи путевку в Испанию, у тебя там знакомые!

И так везде, повсюду! По каждому поводу! Ну сколько можно, а? Сколько можно играть в инфантильную девочку? Сколько можно морочить всем голову? С Лешей она сошлась! Вы посмотрите! Сошлась и сошлась, ваше дело, взрослые люди! Вот только нас не привлекай, очень прошу! Ни меня, ни Асю, ни Тому! Ладно я, но Тому и Асю, хотя бы их пожалей!

Все, Маруся. Все. Дальше сама. Вот правильно Клара говорила – ваша Маруся та еще штучка! А то нате вам, всех собрала! Все подъезжайте, вместе порадуемся! Ага, как же, сейчас! Вот сама и радуйся, милая! Сама. А мы как-нибудь в сторонке постоим. Постоим и понаблюдаем за вашим счастьем.

Опустив голову, Маруся молчала.

Громко вздыхала, но молчала Ася.

– Хотите – оставайтесь, – бросила Юля и вышла прочь. Из коридора крикнула: – Томка! Поедем ко мне?

«Ну конечно. К себе зазывает, чтоб пожалеть. Дура мать и умница тетка. Плохая мать и хорошая тетя. Ну и черт с вами! Проживу и без вас».

– Пока, Ась. До связи.

Маруся отключила телефон.

Ася пыталась перезвонить, но Маруся не отвечала.

Она разревелась от страшной, непереносимой обиды. Это все Юлька. Но и Тома хороша. Да и Ася – не посмела Юлечке возразить. А потом будет звонить и утешать, извиняться. «А трубку я не возьму, хоть обзвонитесь. Я обиделась. Сами решайте, как все исправить, я точно не буду. Это моя жизнь и моя судьба. И я буду счастливой, чтобы вы ни говорили. Точка».

Расставание с Димой прошло так легко, что счастливая Маруся этого почти не заметила. Машинально, на автомате собрала его вещи, поставила чемоданы в коридор, открыла дверь.

– А, это ты!

От предложенного чая он отказался, разговоров тоже не было. И дверь за ним Маруся закрыла с явно ощущаемым облегчением.

А Леша не появлялся. Маруся убеждала себя, что это нормально: поди, объяви о своем разводе! Не все такие, как Дима. Да и мальчишки… Бедный Лешка, наверняка там скандалы и разбирательства, куча проблем, но и это пройдет, и все разрешится, главное, они вместе.

Ожидание было томительным, но Маруся по-прежнему пребывала в состоянии абсолютного счастья.

Письмо от Леши пришло спустя три недели. Не письмо – письмецо, в котором коротко, без подробностей, было написано несколько строк:

Прости, я не должен был давать волю чувствам, виноват я, и только я, ты женщина, и с тебя взятки гладки, а я подлец, который дал тебе надежду.

От семьи уйти не могу, Таня с парнями не справится, да и что с ними будет – мальчишки сложные, куда без отца.

Маруся, я очень хочу, чтобы ты была счастлива. Еще раз прости.

В сотый раз Маруся перечитывала письмо – чистый мазохизм! Все понятно, никаких подтекстов и вторых смыслов, все четко и ясно. Но почему нет ни слова о том, что он любит ее?

Дура. Неужели это так важно? А если бы было о любви, это бы что-то меняло?

Он не приедет. Он оставил ее. Обязательства сильнее любви.

Они взрослые люди, и он отвечает за семью. А она… Она ни за что не отвечает. Как всегда.

Маруся страдала. Но надо сказать, она ни разу не подумала о Диме. Ни разу не подумала о том, что снова осталась одна. Ни разу не пожалела, что упустила Диму. Да ей и в голову это не пришло.

За что ее осуждать?

Из Уразова вернулась Ася, и Маруся была счастлива. Обиды забылись, и Маруся, бросившись в ее объятия, долго и горько плакала, приговаривая, какая же она дура.

Ася утешала ее, гладила по волосам и плечам, умывала холодной водой, поила чаем, укладывала в кровать, а потом, как маленькую девочку в далеком детстве, укрыла одеялом и спела забытую колыбельную. Дрожа и всхлипывая, Маруся заснула.

И постепенно жизнь потекла как когда-то: Ася вела хозяйство, Маруся меньше плакала и ходила на работу, а повеселевшая Тома жила своей юной жизнью.

Жизнь наладилась, будто ничего и не было, ничего не произошло и не изменилось… Чудно.

– Ты не уедешь? – спрашивала Маруся. – Ты не вернешься в Уразово? Ты меня не оставишь?

– Куда я уеду, – вздыхала Ася, – куда я без тебя.

И Маруся тут же успокаивалась. Ася не обманет, и Ася не бросит. Все бросят, но только не Ася…

Юле повезло, что после ухода Игоря выпала интересная командировка на Сахалин, она долго мечтала там побывать.

Шесть дней в Южно-Сахалинске, два во Владике, как местные называли Владивосток. Эти дни помогли ей отвлечься и устоять на ногах, но, вернувшись и открыв дверь в пустую и темную квартиру, Юля скинула туфли, сняла жакет, села на стул и окончательно поняла, что осталась одна.

А ведь надежда была. Вернется в Москву, а там Игорь.

Но Игоря не было, и следов его пребывания не было – он забрал все, включая любимую чашку. Юля ходила по квартире, открывала ящики и шкафы и удивлялась – следы мужа, а точнее бывшего мужа, испарились как не было. Как будто не жил человек в этом доме, не ел, не спал, не держал свои вещи.

Что ж, спасибо, так легче. Ничего о нем не напоминает. Но какой педантизм, какая тщательность! Спасибо, что избавил от хлопот и все сделал сам.

Юля открыла холодильник и увидела, что он заполнен – сыр, колбаса, огурцы, помидоры. Пачка масла, банка шпрот, хлеб в упаковке – черный, с семечками, ее любимый. Упаковка капсул у кофейной машины.

Покупка продуктов была его обязанностью. Юля это ненавидела. Еще в его обязанности входили стирка, уборка, оплата счетов и все, что касалось бытовых вопросов. Теперь все на ней.

«Фиговой женой ты была, Юля, фиговой. Нетребовательной, но все же фиговой. Ни борщей, ни пирогов, ни глаженых рубашек. Все делал он, Игорь. Как ты без него? – Юля провела рукой по мебели. – Даже пыль вытер, ах ты мой заботливый! А теперь зарасту грязью по самые уши и сдохну от голода. Сейчас, разбежались! Не дождетесь! Жила без него и буду жить дальше». Она легла на кровать и расплакалась.

Одиночество. Тишина. Никаких привычных звуков, которые когда-то ее раздражали: слишком громкая музыка или приемник, телефонные звонки среди ночи из клиники. Ее раздражали и привычки Игоря: он настежь открывал окна среди зимы, обожал соорудить бутерброд среди ночи, оставлял раскисшее мыло в мыльнице. Юля возмущалась: «Неужели так трудно слить воду?»

Ну вот, теперь она от всего этого избавилась.

Как же хотелось завыть.

Юля набрала парижский номер. Ответил низкий хрипловатый приятный мужской голос.

– Андраник? – начала она и торопливо, чтобы он не успел ее перебить, продолжила: – Добрый вечер, меня зовут Юлия, и я ваша дочь. Ваша и Кати Светловой, помните такую?

В трубке долго молчали, потом она услышала:

– Где ты?

– В Москве.

– Приезжай! – коротко и уверенно бросил он. – Ты можешь приехать?

Через неделю Андраник встречал ее в аэропорту Орли. Юля сразу узнала его – невысокого, плотного, очень загорелого, со все еще роскошной кудрявой копной волос, только совсем седых.

Она подошла к нему и попыталась улыбнуться:

– Привет, – сказала она, – ну вот, я прилетела.

Андраник крепко обнял ее и тут же разжал объятия:

– Красавица! – с удовольствием сказал он и повторил: – Просто красавица! А я другого и не ожидал! Ну что, в машину?

В машине он, почти не отрываясь, смотрел на нее.

– Ну что? Я тебя не разочаровала? Доволен результатом? – поинтересовалась она.

Он громко, в голос, рассмеялся:

– Моя, – с удовлетворением сказал он. – Точно моя! И внешне, и язычком!

– Твоя, здесь точно не спутать. Ну что, тест ДНК отменяем?

Андраник счастливо согласился:

– У нас есть дела поважнее, дочка!

При слове «дочка» Юля вздрогнула. В носу защипало. Его, а теперь и ее, семья оказалась родственной, приятной и теплой. Два брата, старший Арман и младший Микаэл, плакали и не разжимали объятий. Красивые открытые люди. Жена Армана, француженка Симона, мать двоих детей, Юлиных племянников, тут же взяла над новой родственницей шефство, ходила с ней по магазинам, отвела к своему парикмахеру и косметологу, познакомила с подружками, и вскоре Юля, как заправская француженка, привыкла пить кофе в кафе на Монмартре и обсуждать текущие новости с новыми приятельницами. И это, надо сказать, было приятное времяпрепровождение.

Семья младшего брата, Микаэла, жила в деревне и занималась фермерством. При ферме был и свой магазинчик, в котором продавалась местная продукция: сыры, простокваша, творожные изделия, молоко. Жена Микаэла, итальянка Розита, мечтала открыть собственное кафе. Двое детей, Жан и Оливия, учились в Париже.

Юля обожала гостить на ферме и наслаждаться природой. И еще ночевать в гостевом домике, маленьком и уютном, с деревянными полами и плетеными ковриками, с медной посудой и льняными занавесками. Утром ее будили пронзительные вскрики разноцветных красавцев петухов, гулкое мычание полнобоких и гладких коров и жалобное блеяние белых длинношерстных, как с картинки, коз.

Сквозь плотные занавески пробивалось солнце, в открытое окно вливался запах скошенной травы, и Юля зажмуривалась – неужели это все происходит с ней? Неужели это она, Юля Ниточкина, так оглушительно счастлива и так невообразимо спокойна? Впервые в жизни спокойна.

Отец звонил каждый день.

– Только не раздражайся! – начинал разговор он. – Так было, есть и так будет. Привыкай, я от тебя не отстану. Армянский папаша, знаешь ли… – хрипло смеялся Андраник. – Спроси у братьев, как я не даю им спокойно жить! И тебе не дам, не сомневайся! Столько лет без тебя… Кстати, ты уже завтракала? Нет? Тогда жду тебя в нашем кафе! Через полчаса? Ну хорошо, давай собирайся! Я страшно голодный.

И Юля собиралась.

«За что мне все это? – часто думала она. – За что мне столько любви и заботы?»

Про Катю, ее мать, поговорили однажды и больше к этому не возвращались. Но Андраник заплакал, узнав про ее раннюю смерть.

* * *

Сестры сидели в кафе на Итальянском бульваре. Цвели каштаны. Кофе, пирожные, весна.

Маруся ела эклер с фисташковым кремом, а рядом лежали так полюбившиеся ей мадленки, знаменитые парижские печенья.

– Ну ты и обжора! – усмехнулась Юля. – Обжора и сластена!

– К сожалению, – признала Маруся. – Тебе повезло, ты не сластена. И вообще, Юлька! Ты здорово похудела, прямо завидую!

– Не завидуй, Маруся! А вообще, лучше Парижа пока ничего не придумали, правда?

– Еще бы! – подтвердила Маруся. – Париж прекрасен! Ты совсем не скучаешь по Москве?

Сестра пожала плечами:

– Знаешь, мне так хорошо здесь, что я об этом не думаю. По Каринке скучаю, но она обещала приехать. По Асе и по тебе тоже скучаю, по Томке. А что до Москвы – нет, не скучаю, отвыкла.

– Это счастье, что ты окончательно здесь прижилась, – заметила Маруся.

– Ну столько лет! – ответила Юля. – Конечно, прижилась! И было бы странно не прижиться в Париже.

Маруся спорить не стала. Париж и вправду был прекрасен, как с этим не согласиться? Но ее дом был там, в Москве, и ее родина – это Мансуровский, квартира, где родился ее отец и где родились она сама и ее дочь, где прожита жизнь со всеми ее радостями, минутами и часами счастья, печалями и горестями, ее дом, по которому она всегда скучала, всегда, даже находясь в самых красивых местах. Красивых, но, как ни крути, чужих. Как хорошо, что Париж стал Юлиным домом, а семья отца – ее семьей, где ее приняли и полюбили, моментально и безоговорочно – и братья, и их жены, и племянники, и подруга отца, и его многочисленные сестры и братья, невозможно всех и упомнить. Словом, вся его большая семья. Вот как бывает.

Юля уехала в гости и не вернулась, поставив на прошлой жизни большую жирную точку.

Маруся знала, что в последнее время сестре было плохо в Москве: сначала предательство Игоря и крах семейной жизни, а потом странное и непонятное, унизительное увольнение с работы. И почему Юлю уволили? Она всегда была на отличном счету…

– Знаешь, – задумчиво сказала Юля, – я как-то сразу привыкла. Сразу приняла этот город, а он принял меня. И дело не в его уникальности и красотах, дело во мне. Мне здесь спокойно, нет моей безумной работы, по которой – ты удивишься – я совершенно не скучаю. Здесь нет ничего, что напоминало бы о моих ошибках, здесь все с чистого листа, заново, и мне это важно. А Москва, – Юля вздохнула, – для меня стала городом-призраком. Вернее, городом, где бродят мои призраки. Ну и все остальное, – Юля улыбнулась. – Отец, семья.

– Я понимаю. – Маруся отпила остывающий кофе. – Ты молодец. Ты всегда была сильной в отличие от меня. Ты смелая – вот что главное, можешь порвать, не задумываясь, и пойти дальше. Я тебе завидую, веришь?

– Верю. Только зря ты думаешь, что мне было легко порвать с прошлой жизнью, легко забыть. Или сделать вид, что я все забыла. Ладно, проехали! – Юля улыбнулась. – Я на плохое наложила табу, вспоминаю только хорошее: Воробьевы горы, тебя и маленькую Томку. Бабье лето, и мы сидим на нашей скамейке, а внизу Москва. Томка собирает для Аси букет из кленовых листьев, а мы болтаем, болтаем… Мы редко с тобой болтали, Мань. В тот день было по-летнему тепло, даже жарко, но к вечеру стало прохладно, и мы пошли в блинную, помнишь? А какие там были блины! Это вам не французские крепы. Советская блинная, три стола на ножках, запах подгоревшего масла. Две тетки в накрахмаленных колпаках, и блины, толстые, дырчатые, кисловатые. Порция три штуки, но можно наесться. Ты берешь со сметаной, Томка с вареньем, а я просто с маслом. Я не люблю сладкое и подсаливаю растопленное масло.

Три порции блинов и три чая. Чай в граненых стаканах, заварка, кипяток из титана, я прошу без сахара, а вы пьете сладкий.

Знаешь, мне иногда кажется, что ничего вкуснее этих блинов не было, правда! Лучшее время, Марусь. Лучшее время… А прудик на даче? Ты помнишь?

– Озеро, – поправляет Маруся. – Его называли озером.

– Пусть озеро, – соглашается Юля. – И колченогая скамеечка, да? Жужжат комары, квакают лягушки, поют птицы, по озерцу скачут водомерки.

– Кто? – переспрашивает удивленная Маруся. – Водомерки? Ну у тебя и познания!

Юля продолжает, словно не слыша:

– А мы отгоняем комаров и болтаем. В домике нас ждут Ася, Томка и папа. Там чай из самовара, Асины плюшки. Мы мерзнем, а все не уходим, потому что нам хорошо. Лучшее время, Маруська. Молодость.

Маруся усмехается:

– Зубы заговариваешь? Ну все, колись! О чем таком важном ты хотела поговорить?

– Заговариваю, – соглашается Юля, – ты права, тяну время и заговариваю. Слушай, Мань, только не перебивай, ладно? В общем, мы с Томкой решили. Она остается. Подожди, не перебивай, ты обещала! Потому что, Мань, это Париж, и ей здесь нравится. Но главное, что ей подтвердили Сорбонну! Прошу тебя, не реви!

– Вы скрыли от меня? – сквозь слезы упрекает Маруся.

– Да, скрыли, потому что боялись сглазить. Это я попросила Тому молчать, это мое решение! Пока не подтвердят, никому не говорить, даже тебе. Ты что, обиделась? Я так и знала. Ты имеешь право обидеться, и все же, Маруся, подумай! Париж и Сорбонна! Это же здорово! Ну кто бы не воспользовался таким шансом, тем более у Томы есть я и моя парижская квартира. Она боится тебе сказать, поэтому говорю я.

– В который раз, – у Маруси высохли слезы, и она жестко, четко и медленно выговаривает слова, – в который раз ты, Юля, ломаешь мою жизнь своим волевым решением. Ломаешь, как сухое печенье. Сначала Лешка, теперь Тома. Ты искренне считаешь, что имеешь на это право?

Юля пожимает плечами:

– Ну, знаешь. Вспомнила баба, как девкой была. Леша, говоришь? Я увезла тебя, чтобы спасти. И ты родила здорового ребенка. А все остальное – извини! То, что ты не вернулась, было твоим решением, и не надо с больной головы на здоровую! Ты всегда искала виноватых, ты же у нас святая! Милая, нежная, слабая Маруся. Это я злыдня и гадина, я лезу в чужие жизни, ломаю чужие судьбы!

– Ты говоришь, что стала здесь счастливой? А почему ты уверена, что у Томы будет так же? – зло спросила Маруся.

– Я тебе говорила, что самое главное то, что здесь я стала свободной.

– Брось! – возразила Маруся. – Ты всегда была свободной.

– А в этом ты глубоко заблуждаешься, – грустно проговорила Юля.

– Да мне на тебя наплевать! – закричала Маруся. – А обо мне ты подумала? Подумала, как я буду без дочки?

– Так приезжай! Приезжай, тебе тоже здесь будет неплохо!

– Смешно! Ты не забыла? У меня Ася.

– Ася в таком возрасте… – пробормотала Юля.

Маруся резко встала.

– Все, Юль, я пошла, с меня хватит, и воспоминаний в том числе. Это ты к старости стала сентиментальной. А я от воспоминаний устала, меня они разрушают. И еще. Тебе не кажется, что ты заигралась в дочки-матери? Парижская тетка с собственной квартирой и машиной. А что, круто! Кому не понравится? Но это моя дочь, моя. И не тебе решать ее судьбу. Не тебе, слышишь? своих надо было рожать.

Маруся ушла, а Юля, глядя ей вслед, проговорила:

– А вот это ты, сестрица, зря. Это удар ниже пояса.

Она попросила счет.

Ох, Маруська! А говорит – нерешительная. Не заезжая в квартиру, сестра рванула в аэропорт, благо документы были с собой, в сумке. Поменяла билет и улетела.

Юля с Томой сидели на балконе и молчали. Племянница была сама не своя.

– Не волнуйся, придет в себя, – успокаивала Юля Тому. – Приедет домой, расскажет Асе, Ася мудрая, успокоит ее. В общем, Томка, все будет нормально.

– Юль, – взмолилась племянница, – давай все расскажем?

– Конечно, расскажем, куда мы денемся. Но потом, после всего, ладно? Зачем ее волновать? Успокойся, Томчик. Все образуется.

Очень хотелось верить…

Самолет был полупустой, и Маруся села у иллюминатора, прислонилась горячим лбом к прохладному запотевшему стеклу. В очередной раз жизнь развалилась на куски. Томка! Как ты могла, какое предательство!

Маруся заплакала. Мимо прошла стюардесса, приостановилась, но Маруся показала рукой – не надо.

«А может, я зря так резко? – думала она. – Может, надо было поговорить с Томой? Убедить, уговорить, уломать? В конце концов, принудить! Я мать, и правда на моей стороне! Наверное, зря. Спокойный разговор точно бы не навредил. Только вряд ли он бы получился спокойным. Париж, Сорбонна, любимая тетка. Ну да, аргументы».

Зазнобило, и Маруся укуталась в плед. «Заболела или из-за стресса? Юля, Юля. Как ты лихо, а? Решила – и все, все у тебя получилось! У тебя все всегда получается. И Париж с богатым, горячо любящим папочкой тоже получился. Тебе всегда везло. И сейчас у тебя не жизнь, а сказка. Из твоих окон видна часовня Сен-Шапель, у тебя приходящая домработница и шале в провинции. Не у тебя, у твоего отца, но от этого суть дела не меняется. У тебя даже есть сердечный друг, изящный и худосочный, тонконогий, типичный французик в узком пальто и модно замотанном шарфе. Ты не влюблена, с любовью ты, как говоришь, давно завязала, но сердечный дружок не помешает. В театры и рестораны вы ходите вместе, так приличнее и удобнее.

Я сама виновата, что вырастила такую дочь. Ну что же, не привыкать, еще одна оплеуха. Но больше я ничего не прощу. Ни-чего, дорогая сестра. Хватит, достаточно. А с Томой как-то наладится. Все-таки дочь».

Ася причитала и плакала от радости:

– Ты дома, какое счастье, Марусенька! Нет, все хорошо, – тут же пугалась она, – у меня все прекрасно! Конечно со всем справилась! А с чем я могла не справиться? И еды хватило, и в магазин выходила, и во дворе гуляла! Все прекрасно, Маруся! Да в норме давление, в норме! Клянусь, что не вру, честное слово! Какое же счастье, что ты уже дома! Маруся, – вдруг дошло до Аси, – а почему ты без вещей? И ты говорила, что приезжаешь десятого! А сегодня третье или я, как всегда, что-то путаю?

Маруся терпеливо объясняла, что вещи потерялись в аэропорту, такое бывает, но их обязательно найдут, у нее есть страховка.

– А насчет десятого ты, Асенька, перепутала. Точно помнишь? Да брось, Ась! Я уже забываю! Прости, но я пойду к себе. Устала я, Асенька, очень устала.

– У тебя плохое настроение?

– Да нет, нормальное. Просто устала. Я в ванную и спать. Извини, что так получилось с подарками.

В три утра Марусю разбудил телефонный звонок. Она схватила трубку.

– Мама, – дочь говорила шепотом, – мама, сейчас я все объясню! Юля запретила, но я решила, что все равно скажу. Иначе я чокнусь, мамуль. Мамочка, – горячо зашептала дочь, – Юля больна. У нее самое страшное, мама! Ну да, поэтому и похудела! Через две недели операция, а потом процедуры. Пока непонятно, какие именно, все будет зависеть от операции. Мам, ты меня слышишь?

– Я тебя слышу. – Маруся не узнавала свой голос. – Насколько все серьезно, Тома? И почему вы ничего не сказали? Почему она доверилась тебе, а не мне? Тебе, ребенку, а не мне, родной сестре? Какой ты ребенок? О господи, Тома! Ты сказала, что у меня была плохая кардиограмма? Господи, ну какая ты дурочка! Да все у меня нормально! И сердце не болит, это было осложнение после гриппа, было и прошло, давно прошло, Тома! Боже, что вы наделали!

То, что дальше говорила дочь, Маруся не слышала. В голове, как набат, билось: «Юлька, Юленька!» И все-таки взяла себя в руки: – Тома! Когда операция? Так, поняла. Шесть-семь дней у меня есть, все успею. С работой договорюсь, закуплю продукты, свожу Асю к глазному, я все успею. Я все успею, слышишь? Все, успокойся! Я говорю – успокойся! Все будет нормально, слышишь? И мы победим! Не плачь, Томка. Переживем и это. Мы же вместе, да? А когда все вместе, не так уж страшно, знаю, проверено. И наступят лучшие времена, слышишь, Тома? Обязательно наступят! Ну хорошо, не лучшие, а просто хорошие! Но и это немало.

Примечания

1

Песня на стихи Риммы Казаковой.

2

Юрий Кукин.

Content

Мария Метлицкая
Дом в Мансуровском

Примечания