Стивен Уокер

Первый: Новая история Гагарина и космической гонки

Переводчик: Наталья Лисова

Научный редактор: Игорь Лисов

Редактор: Вячеслав Ионов

Издатель: Павел Подкосов

Руководитель проекта: Ирина Серёгина

Ассистент редакции: Мария Короченская

Арт-директор: Юрий Буга

Корректоры: Ольга Петрова, Лариса Татнинова

Верстка: Андрей Фоминов

Фото Юрия Гагарина на обложке: РИА Новости

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Stephen Walker 2021

This edition is published by arrangement with The Peters Fraser and Dunlop Group Ltd and The Van Lear Agency LLC

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина нон-фикшн», 2024

* * *

Посвящается моей дочери Китти,

радости и свету жизни

Предисловие к русскому изданию

Уважаемые читатели, вы держите в руках единственное в своем роде исследование, посвященное космической гонке СССР и США. Предвижу возражения, ведь подобных книг с 1960-х годов написано огромное количество и вряд ли британский автор может рассказать новое об истории, которая занимала ученых, писателей, режиссеров и просто энтузиастов космической отрасли многие десятилетия. Тем не менее исследование Стивена Уокера по-настоящему уникально. Его многолетняя работа в российских архивах, в том числе ведомственных, тесное сотрудничество с Федеральным космическим агентством «Роскосмос» и корпорацией «Энергия», сотни часов интервью со специалистами из самых разных областей, занимавшихся подготовкой первых космических полетов как в СССР, так и в США, беседы с российскими и американскими космонавтами, многие из которых уже ушли из жизни, делают книгу не просто собранием фактов, а детальным и одновременно захватывающим обзором одного из решающих этапов холодной войны. Исключительный энтузиазм автора, в процессе сбора материала преодолевшего препятствия, сравнимые с теми, которые выпали на долю первых покорителей космоса, его внимание как к техническим деталям (он ведь профессионал и сам долгие годы пилотировал самолеты), так и к человеческим судьбам, мечтам и устремлениям инженеров, конструкторов, медиков, пилотов соединяются в стройное и страстное повествование о том, что мы теперь называем зарей космической эры. Вы сможете познакомиться с впечатляющим массивом не публиковавшихся ранее документов и высказываниями тех, кто не просто присутствовал при описываемых событиях, а был их активным участником.

Мы впервые встретились с автором больше десятилетия назад на открытии памятника моему отцу в Гринвичской обсерватории, и уже первые минуты разговора не оставили никаких сомнений в том, что Стивен будет верен своему замыслу и представит свой взгляд на события начала 1960-х годов, несмотря ни на какие сложности. Правда, тогда речь шла о съемках документального фильма, но проект с течением времени приобрел внушительные масштабы и превратился в книгу, от которой, начав читать, невозможно оторваться. Кто знает, может быть, эта книга в итоге ляжет в основу фильма или захватывающего сериала, а пока желаю вам приятного и увлекательного чтения. Мечты о космосе уже давно перестали быть мечтами, но всегда интересно узнать, с чего все начиналось!

Елена Гагарина

От автора

Гонка сверхдержав за первенство в области пилотируемых полетов в космос была очень драматичной, полной захватывающих событий и ярких личностей по обе стороны железного занавеса. Драматизма было так много, что история, рассказанная ниже, может показаться выдумкой, но это совершенно не так. Я старался тщательно отбирать и проверять факты из многочисленных письменных, визуальных и устных источников, перечисленных в примечаниях в конце книги, чтобы представить предельно точное изложение событий. Даже в диалогах реплики не выдуманы. Ошибки, конечно, неизбежны, и все они на моей совести. Однако я надеюсь показать читателям, что иногда реальность затмевает выдумку, и эта история о первом выходе человечества за пределы Земли именно такова.

Я старался не приводить одновременно американские и метрические единицы измерения, поскольку это загромождает текст и мешает уловить мысль. Мой принцип, боюсь, правда, выдержанный не везде, – использовать американские меры, когда действие происходит в США, и метрические, когда в СССР. Расстояние между, скажем, Нью-Йорком и мысом Канаверал, выраженное в километрах, режет мне глаз, так же как и расстояние между Москвой и Гжатском в милях.

Временами я пишу «русский», имея на самом деле в виду «советский», – на Западе в то время это было обычной практикой. Мне кажется, так точнее передается конкретное ощущение или дух. Кроме того, я опускаю русские отчества за исключением тех случаев, когда они необходимы для дополнительной выразительности (например, Юрий Алексеевич Гагарин).

Пролог

За 15 минут до старта

12 апреля 1961 года, 8:52

Человечество не останется вечно на Земле, но в погоне за светом и пространством сначала робко проникнет за пределы атмосферы, а затем завоюет себе все околосолнечное пространство.

Константин Циолковский, русский ученый и провидец, 1911 год[1]

Контроль над космосом означает контроль над миром.

Сенатор Линдон Джонсон, 1958 год[2]

12 АПРЕЛЯ 1961 ГОДА

Научно-исследовательский испытательный полигон № 5 (НИИП-5)

Космодром Тюратам, Казахская Советская Социалистическая Республика

В казахской степи рассвет наступает быстро, но на пространстве от горизонта до горизонта нет почти никого, кто мог бы стать этому свидетелем. Сочетание иссушающе-жаркого лета и долгой морозной зимы сделало этот регион одним из самых малонаселенных на нашей планете, землей пустоты и безмолвия. Обитают здесь одни дикие лошади, верблюды, ядовитые пауки и скорпионы.

Или почти одни.

Эту полупустыню, где в состоянии расти лишь полынь и перекати-поле, надвое делит железнодорожная линия Москва – Ташкент протяженностью почти 3000 км. Через двое суток после отъезда из советской столицы поезд ненадолго останавливается на станции Тюратам. Согласно легенде, в XVII веке именно здесь из грязно-коричневых вод Сырдарьи было выловлено тело одного из потомков Чингисхана, погибшего в сражении. До 1955 года здесь жил только начальник станции с семьей да по степи кочевало несколько казахских семей, для которых это место было священным. Но к 1961 году, всего за шесть лет, все изменилось. Участок земли, по размеру примерно вчетверо превышавший Большой Лондон, был реквизирован министерством обороны для самого дерзкого, самого дорогостоящего и самого секретного проекта в СССР. Там, где прежде ничего не было, появился новый поселок под названием Ленинский – место жительства инженеров, военных, строителей и их семей. Вдоль его улиц встали новые жилые дома, административные здания, школы и казармы. В 30 км к северу расположились новые здания монтажно-испытательных корпусов, появилась и стремительно расширилась сеть автомобильных и железных дорог, выросли опоры ЛЭП, измерительные станции, бункеры управления и, наконец, четыре гигантские пусковые установки. Кочевников в этих местах больше не было. Здесь, в глуши, как можно дальше от любопытных глаз, теперь запускали ракеты.

Вот одна из них стоит, поблескивая и издавая шипение, в то время как солнце потихоньку выглядывает из-за горизонта. Она имеет кодовое обозначение Р-7 и является крупнейшей в мире – это один из самых секретных образцов оружия в СССР. Самолет-шпион, пытавшийся по заданию ЦРУ в мае 1960 года сфотографировать пусковую установку, сбили, его пилот Фрэнсис Гэри Пауэрс остался в живых, был осужден за шпионаж и приговорен к 10 годам заключения в советской тюрьме. Р-7 возвышается над степью более чем на 38 м[3] и почти втрое превосходит по возможностям самую большую ракету Америки. Она способна перенести термоядерный заряд, мощность которого эквивалентна 200 бомбам, сброшенным на Хиросиму[4], на четверть земной окружности, то есть с места старта до Нью-Йорка.

Но сегодня Р-7 направлена не на Нью-Йорк, да и боеголовки она не несет. Цель запуска другая. В 9:07 по московскому времени в пяти мощных двигателях ее первой ступени и центрального блока должно сработать зажигание – и, если все пройдет нормально, ракета стартует в космос. Вместо боеголовки она понесет сферическую капсулу, внутри которой будет сидеть, вернее лежать, человек не большого роста, не выше 175 см, и не слишком тяжелый, поскольку капсула по весу должна примерно соответствовать 5-мегатонной бомбе, которую она заменяет. Выполнение такого задания требует от человека длительной подготовки и немалой отваги. Никто до него не был в космосе, и никто не знает в точности, что произойдет, когда он туда доберется, если, конечно, доберется. Не лопнут ли у него глазные яблоки? Не перестанет ли кровь циркулировать по телу? Переживет ли он перегрузки при старте, которые могут заставить кровь отхлынуть от головы? Выдержит ли теплозащита его металлического шара нагрев до 1500 ℃ при входе в атмосферу? А вдруг его ракета взорвется, как это случалось на испытаниях? А если он все-таки доберется до космоса, то не сойдет ли с ума – ведь до него ни один человек не попадал в подобную ситуацию?

Когда Юрий Алексеевич Гагарин – 27-летний женатый человек, отец двух дочерей, одной из которых почти два года, а другой лишь месяц от роду, выпускник ремесленного училища по специальности «литейщик», летчик-истребитель и преданный коммунист – выходит в оранжевом скафандре под яркое весеннее солнце и идет к лифту, чтобы подняться к верхней части ракеты, никто за пределами строго ограниченного круга лиц не знает о его задании. Даже жена, которая осталась дома в Подмосковье, не знает, что ее муж выбран для выполнения этого задания и что сегодня – тот самый день.

А остальной мир вообще ничего не знает.

Несмотря на намеки в советских средствах массовой информации, существование этой программы – государственная тайна. Подготовка Гагарина и еще 19 космонавтов – тайна. Человек, руководивший всем этим, – тайна; по стране он перемещается только в сопровождении телохранителя из КГБ, чтобы агенты ЦРУ не смогли похитить или убить его. Это американское разведывательное ведомство много лет безуспешно пыталось выяснить его имя. Со всех членов съемочных групп, которые фиксируют на пленку подготовку к пуску, взята подписка о неразглашении: если кто-то из них обмолвится хоть словом, последствия для него будут весьма серьезными. Ставки в холодной войне слишком высоки, чтобы СССР открывал свои карты. Уже два года американцы открыто готовятся запустить человека в космос. По последним данным, они могут попытаться сделать это меньше чем через три недели. Советы, ничего не объявляя, пытаются их опередить.

В Америке сейчас вечер 11 апреля. Миллионы людей наверняка смотрят телевизор, где молодой новый президент Джон Кеннеди и его эффектная жена Джеки рассказывают о том, как трудно им воспитывать маленьких детей, Кэролайн и Джона, в Белом доме. В одном из районов Нью-Йорка – Уэст-Виллидж – никому не известный 19-летний Боб Дилан готовится к своему профессиональному дебюту в клубе Gerde’s Folk City, где он должен открывать концерты Джона Ли Хукера. Главное сообщение в вечерних выпусках новостей – о первом дне суда в Иерусалиме над Адольфом Эйхманом, бывшим офицером СС, обвиненным в преступлениях против человечности за участие в убийстве шести миллионов евреев.

А тем временем в нескольких тысячах километров к востоку Гагарин сидит пристегнутый к креслу, пока снаружи затягивают последний болт люка. Он ждет, один в своем крохотном шарике, и насвистывает песенку о любви. Офицеры и инженеры в подземном бункере менее чем в сотне метров от ракеты слышат его в наушниках. Через несколько минут он либо станет первым человеком в истории, которому удалось вырваться за пределы Земли и увидеть ее из космоса во всем великолепии, либо примет жуткую смерть. В случае успеха к закату солнца он станет самым знаменитым человеком на планете и победителем в жестокой идеологической схватке с США и их союзниками. В случае неудачи почти никто не будет знать о том, что такой человек вообще когда-то существовал.

Действие I

Четырьмя месяцами ранее

Декабрь 1960 года – январь 1961 года

Год придет, и вылет межпланетный

Мы вот так же будем начинать!

Кто нам запретит мечтать об этом,

Если Ленин научил мечтать!

Николай Криванчиков, советский поэт, опубликовано через несколько часов после запуска «Спутника-1» в октябре 1957 года[5]

Будь я проклят, если стану спать при свете какой-то Красной Луны… Скоро они начнут бросать на нас бомбы из космоса, как дети бросают камни на машины с моста.

Сенатор Линдон Джонсон, также после запуска «Спутника-1»[6]

1

Собаки Арвида Палло

24 ДЕКАБРЯ 1960 ГОДА

60 км к западу от Туры

Сибирь, СССР

Куда ни посмотри, всюду, до самого горизонта, была только тайга – густой и темный сибирский лес из лиственниц, берез и елей. Вертолет летел низко, и глухой рокот его двигателя был единственным звуком, прерывавшим тишину этого первобытного ландшафта, лишенного в остальном человеческого присутствия и укрытого толстым слоем снега. А снег лежал всюду. Он слепил глаза, укутывал верхушки деревьев и осложнял Арвиду Владимировичу Палло[7] поиск того, что тот высматривал. Что еще хуже, светлое время суток подходило к концу и вот-вот должно было стемнеть. В этой части Сибири в декабре световой день длился едва четыре часа. Они находились в воздухе почти полчаса, и через два часа тайгу внизу должна была накрыть долгая приполярная ночь.

Где-то там, в снегу, в одном из самых глухих уголков планеты, лежал пустотелый алюминиевый шар чуть больше двух метров в диаметре, весивший две с половиной тонны. И где-то рядом с ним, надеялся Палло, находится закрытый металлический контейнер с двумя собаками. Он надеялся также, что собаки еще живы после двух суток пребывания на сибирском морозе, достигавшем –40 ºС, не говоря уже о трагических событиях, в результате которых они приземлились в этом необитаемом месте.

Приключения Палло начались двумя днями ранее, 22 декабря, когда ракета Р-7 вывела этот шар в космос с секретной стартовой площадки в Советском Казахстане. Внутри шара находился металлический контейнер с двумя собаками. Секретность, окружавшая этот запуск, была такой, что их клички до сего дня никто не знает наверняка. В разных источниках это либо Комета и Шутка, либо Жулька и Жемчужная, а в записках самого Палло – Жулька и Альфа. Поскольку мы ориентируемся в данном случае на Палло, примем его вариант. Обе собаки были бродячими беспородными суками, которых подобрали на улицах Москвы. Цель запуска – вывод животных на орбиту и безопасное возвращение на Землю. Шар официально назывался «кораблем-спутником», то есть космическим кораблем. Конструкторы именовали его «Восток-1», но это название было секретным. «Восток-1» был прототипом, по существу первой версией космического корабля, который, как предполагалось, в не очень отдаленном будущем унесет в космос кого-нибудь из советских товарищей и сделает это прежде, чем туда попадут американцы. Жулька и Альфа должны были проложить путь в космос.

Правда, предшествующие события не внушали особого оптимизма. С мая 1960 года до того момента, когда 24 декабря Палло отправился на вертолете искать двух собак в сибирской глуши, было запущено пять «Востоков». Все запуски, кроме одного, закончились неудачей. Две собаки погибли во время второго полета «Востока», когда ракета взорвалась через 38 секунд после старта. Еще двух собак потеряли при возвращении с орбиты во время четвертого полета. Все прошло успешно только в августе, когда еще две собаки, Белка и Стрелка, вместе с 40 мышами, двумя крысами и сотнями плодовых мушек после целых 18 витков на орбите вернулись живыми. Полет третьего из запущенных «Востоков» стал грандиозным достижением: впервые живые организмы успешно достигли орбиты и вернулись на Землю. Американцы на тот момент ничем похвастаться не могли, и советские средства массовой информации обыграли успех по полной. Но за газетной шумихой крылась не очень приятная правда. На четвертом витке телекамера показала, что Белку тошнит, она отчаянно рвется из удерживающих ремней и, очевидно, мучается. Перед входом в атмосферу у корабля отказала главная система ориентации, и пришлось задействовать резервную систему. Если бы не она, Белка и Стрелка беспомощно болтались бы в космосе и были обречены на медленную смерть.

И вот теперь, в тот момент, когда значительная часть мира готовилась отметить первое Рождество нового десятилетия, этот, пятый по счету, полет «Востока» с Жулькой и Альфой тоже окончился неудачей.

Двигатель третьей ступени ракеты Р-7, несшей «Восток», выключился слишком рано – через 432 секунды после старта. В результате космический корабль не вышел на орбиту, а, автоматически отделившись от ракеты, пронесся по баллистической траектории через несколько часовых поясов над территорией Советского Союза. Когда же «Восток» с двумя собаками, пристегнутыми ремнями внутри небольшого контейнера, вновь вошел в атмосферу Земли со скоростью несколько тысяч километров в час, все опять пошло не по плану. Начать с того, что не сработала бортовая «адская машина».

Такая «бомба» имелась на борту каждого «Востока» с собаками и была данью опасениям советского руководства, которое не хотело раскрывать свои технические секреты, в особенности американцам. Ее предназначение, известное по кодовому обозначению АПО (то есть аварийный подрыв объекта), состояло в уничтожении «объекта», иначе говоря «Востока», в случае его приземления в незапланированном месте – в чужой и не дай бог капиталистической стране. С точки зрения советского руководства это было бы чрезвычайной ситуацией, даже если собаки на борту имели на этот счет другое мнение. Именно так произошло всего тремя неделями ранее во время четвертого полета «Востока», когда из-за проблемы с тормозным двигателем спускаемый аппарат должен был приземлиться за пределами СССР. Датчик бомбы определил, что аппарат возвращается на Землю в неправильной точке, и сработал. Две собаки внутри – Пчелка и Мушка – были уничтожены[8] вместе с кораблем. ТАСС, официальное новостное агентство Советского Союза, коротко сообщил, что корабль прекратил свое существование при входе в атмосферу «в связи со снижением по нерасчетной траектории[9]». О бомбах, конечно, никто ничего не говорил.

Теперь же, когда Жулька и Альфа упали в неизвестную точку после отказа двигателя третьей ступени, система аварийного подрыва объекта не активировалась по причинам, которые и по сей день остаются до конца не выясненными. Однако на корабле был еще резервный 60-часовой таймер[10]. Детали его действия остаются туманными, но, скорее всего, отсчет времени до взрыва должен был начаться сразу после приземления капсулы, если, конечно, она приземлится целой.

На последних минутах полета баллистическая траектория спускаемого аппарата стала более крутой, и «Восток» начал падать в район реки Подкаменная Тунгуска – в один из самых труднодоступных регионов Сибири. В этом была своеобразная ирония: туда уже падал космический объект, но было это в 1908 году, когда метеорит взорвался с силой ядерной бомбы и повалил, по существующим оценкам, 80 млн деревьев. Собаки в герметичном контейнере, наверное, испытывали ужас, пока их маленькая сфера сотрясалась, преодолевая все более плотные слои атмосферы. Однако их злоключения еще только начинались.

На высоте семь километров люк «Востока» штатно отстреливался, а через две с половиной секунды после этого по плану катапульта выбрасывала собак в контейнере, который затем опускался на землю отдельно на парашюте. Именно такая система должна была вскоре обеспечить возвращение космонавта на землю целым и невредимым, вот только на этот раз она сработала неправильно. Отстрел и люка, и контейнера с собаками произошел одновременно, из-за чего контейнер сильно ударился о край люка, погнул его и остался внутри. Собаки оказались запертыми внутри падающего шара – а шар, хотя и имел тормозные парашюты, смягчавшие удар о землю, не был рассчитан на защиту собак внутри. Жульку и Альфу ждало как минимум очень жесткое приземление где-то в Сибири, к тому же в середине зимы. Да еще со взведенной бомбой на борту.

А на казахстанском космодроме и в секретном расчетном центре под Москвой никто поначалу не мог понять, что произошло. На протяжении нескольких часов сигналов с «Востока» не было. Данные телеметрии с третьей ступени ракеты свидетельствовали об отказе двигателя, но сведений о самом спускаемом аппарате и его двух пассажирах не было. Затем, позже в тот же вечер, радиопеленгаторы дальнего действия в Москве, Краснодаре и Ташкенте начали принимать слабые сигналы радиомаяка спускаемого аппарата откуда-то из глубин Сибири. Сигналы свидетельствовали, что аппарат каким-то образом успешно сел, правда неизвестно в каком состоянии. Неизвестны были и точные координаты места приземления. Шесть поисковых самолетов немедленно получили задание отыскать спускаемый аппарат и спасти собак, если они еще живы. Но это была не миссия милосердия. Прежде чем посылать человека в космос, нужно было проанализировать причины произошедшего и все исправить. А для этого требовалось найти «Восток», причем быстро, пока он не взорвался.

Арвид Палло и команда спасателей ждали известий на аэродроме в Туре – поселке в 60 км к востоку от предполагаемого района посадки, – когда пришла новость о том, что один из самолетов обнаружил спускаемый аппарат. Палло получил в свое распоряжение вертолет и направился на место. С ним были офицер КГБ и Анатолий Комаров, ведущий инженер из ленинградского института, разрабатывавшего бортовое взрывное устройство. В присутствии представителя КГБ не было ничего удивительного. Речь шла о требующих охраны секретах, начиная со взрывного устройства и кончая операцией в целом.

Сам Палло идеально подходил для предстоящей задачи. Этот высокий сухощавый мужчина 48 лет до войны осваивал профессию инженера и работал на орудийном заводе – ценный опыт, если учесть, с чем ему предстояло иметь дело, – а затем участвовал в создании первого самолета с реактивным двигателем, сконструированным в СССР. Конструкция самолета была весьма продвинутой, а двигатель – принципиально новым и очень ненадежным. О том, насколько он был ненадежен, свидетельствовало лицо самого Палло. Однажды в 1942 году реактивный двигатель самолета взорвался на земле. Палло бросился спасать пилота, сидящего в кабине, обжег лицо азотной кислотой, которая использовалась как окислитель, и заработал шрам на всю жизнь. Но пилот выжил.

По мере приближения к месту падения спускаемого аппарата становилось все более ясно, что посадить вертолет рядом не удастся. Лес был слишком густым. Самолет, который обнаружил «Восток», кружил в вышине над ними и не выпускал спускаемый аппарат из поля зрения. Палло приказал пилоту вертолета сесть на поляне примерно в 800 м от нужной точки. Они с Комаровым спрыгнули на землю и оказались по пояс в снегу. О том, высадился ли вместе с ними капитан КГБ, нигде не упоминается.

Взяв инструменты и радио, двое – или все же трое – мужчин двинулись в лес. Меньше чем через 100 м они потеряли направление. Снег скрывал видимые приметы. Холод перехватывал дыхание. Пилот поискового самолета Ан-2 радировал сверху, что скоро стемнеет и он возвращается на базу. Палло попросил летчика указать им правильное направление, пролетев по прямой линии к «Востоку».

Они упрямо пробирались по снегу и в конце концов вышли к спускаемому аппарату. Помятый шар лежал на маленькой прогалине в лесу, а два его парашюта безжизненно болтались на ближайших деревьях. Толстый пук обгоревших проводов свисал с отрывной платы электроразъемов. Поверхность шара обуглилась в результате сильного нагрева во время нештатного возвращения на Землю. Палло рассчитывал найти контейнер с собаками под собственным парашютом где-нибудь рядом, но следов еще одного объекта нигде не было. Потом он заглянул в люк «Востока» и увидел, что контейнер все еще внутри, а значит, и собаки находятся в спускаемом аппарате. К этому моменту миновало уже 50 с лишним часов из 60, которые отмерял таймер взрывного устройства. Если не обезвредить его прямо сейчас, до темноты, Жулька и Альфа взлетят на воздух.

В этот момент, как следует из мемуаров Палло, история приняла поистине сюрреалистический оборот: он решил, что должен обезвредить взрывное устройство сам. Очень странное решение, если учесть его личный опыт со взрывами. Палло предложил Комарову спрятаться за деревом и подождать, пока он все сделает. Комаров отказался, заявив, что эта работа по его части. Стоя в снегу в сибирской глуши рядом с обугленной капсулой, они затеяли спор и в конце концов решили тянуть жребий на спичках. Комаров выиграл, Палло спрятался за деревом. Можно предполагать, что к нему присоединился и офицер КГБ, если, конечно, он там был.

Комаров подошел к спускаемому аппарату и начал возиться с кабелями, а Палло наблюдал за ним из-за дерева. К тому времени, когда работа была закончена, почти наступила ночь. Опасность взрыва была устранена, и Палло перегнулся через край люка и просунул голову внутрь аппарата. Он пытался рассмотреть собак через иллюминатор в контейнере, но стекло замерзло. Ответа на стук по стенкам контейнера не было. Пилот вертолета передал по радио, что пора вылетать, пока не стемнело совсем. Других вариантов не было, кроме как оставить спускаемый аппарат на месте и вернуться к нему утром. Это означало еще одну морозную сибирскую ночь – уже третью – для Жульки и Альфы. Но пока все говорило о том, что они, скорее всего, не выжили.

На следующее утро Палло прилетел обратно. Он привез с собой еще несколько членов спасательной команды, в том числе ветеринарного врача Армена Гюрджиана. Вертолет снова приземлился на поляне, и команда двинулась по снегу к космическому аппарату. Добравшись, Палло сразу же полез внутрь. На этот раз он сумел извлечь запечатанный контейнер из аппарата и услышал слабый лай. Мужчины поспешили отвинтить болты и снять крышку. Внутри, пристегнутые к своим лежанкам, напуганные и почти замерзшие после трехдневных мытарств, лежали две собаки и – невероятное дело! – обе были живы.

Гюрджиан осторожно завернул их в свой толстый овчинный тулуп и отнес к ожидающему вертолету. Уже через полчаса они сели на летном поле в Туре. К следующему утру собаки вернулись в Москву, домой, на свои места в питомнике Института авиационной и космической медицины, где их тренировали перед полетом. Они были целы и здоровы, но ни о пережитых ими испытаниях, ни даже о самом факте их полета в прессу не просочилось ни слова и не просочится еще несколько десятилетий. А пока работа Арвида Палло была сделана лишь наполовину. В гонке, целью которой был запуск советского гражданина в космос раньше американцев, недостаточно было доставить в Москву собак. Требовалось вернуть и спускаемый аппарат.

Эта экспедиция, заставившая Палло преодолеть более чем 3000 км в условиях суровой русской зимы, заняла почти три недели. К 11 января, через 20 дней после падения в отдаленном районе Советского Союза, «Восток» вернулся на секретную площадку в подмосковном Калининграде, известную как ОКБ-1, – место, где разрабатывались советские ракеты и строились «Востоки».

И вовремя. Всего за шесть дней до этого, 5 января, заместитель главного конструктора ОКБ-1 Константин Бушуев огласил новый график подготовки первого в СССР полета человека в космос.

На текущий момент при запусках «Востока» с собаками происходило слишком много неприятностей, но этого мало. Менее чем три месяца назад, 24 октября, на ракетном полигоне в Казахстане произошла катастрофа: полностью заправленная ракета Р-16 взорвалась на стартовом столе во время подготовки к испытательному пуску. Взрыв произошел вечером. В огненном аду сгинули по крайней мере 74 человека[11]. Одни прыгнули навстречу смерти с мачты обслуживания, другие сгорели заживо, третьи задохнулись в плотных клубах токсичного дыма. Погиб кое-кто и из высшего ракетного начальства, включая главнокомандующего советскими Ракетными войсками стратегического назначения маршала Митрофана Неделина, который, чтобы уложиться в жесткие сроки пуска ракеты, сидел в кресле прямо на стартовой площадке и подгонял людей. Его останки удалось идентифицировать только по звезде Героя Советского Союза и наполовину расплавившимся ключам от сейфа в кабинете.

Эта катастрофа была и остается самой страшной в истории ракетной техники всех времен и народов. Ее также держали в секрете. В советских средствах массовой информации объявили, что маршал Неделин погиб в авиакатастрофе. Хотя взорвалась не ракета Р-7, которая использовалась для запуска «Востоков», эта катастрофа серьезно повлияла на советскую пилотируемую программу. В разработке обеих ракет участвовали одни и те же крупные конструкторские бюро, а на ключевых совещаниях по «Востоку» председательствовал именно Неделин. В результате возникла задержка, которую и отражал новый график Бушуева.

Теперь в феврале должны были состояться еще два испытательных пуска с собаками, по одной в каждом. В обоих пусках планировалось впервые использовать усовершенствованный вариант «Востока», известный как «Восток-3А». Именно такому кораблю впоследствии суждено было доставить на орбиту человека. Во время испытательных полетов в кабине космического корабля рядом с собакой должен был находиться манекен человека в натуральную величину в скафандре. Оба февральских полета должны были пройти по тому же плану, что и последующий полет с космонавтом на борту: один оборот вокруг Земли, возвращение и посадка на территории СССР. Учитывая череду прежних неудач с «Востоком», проведение полета продолжительностью более чем в один виток сочли слишком рискованным. Предполагалось, что если эти два испытательных полета пройдут успешно, следующим будет полет с человеком. Секретная предварительная дата запуска была назначена на март.

В это время на другом конце света, в Соединенных Штатах, Национальное управление по аэронавтике и исследованию космического пространства (NASA) также было близко к запуску в космос первого астронавта. Его программа пилотируемых полетов, сформированная в конце 1958 года, называлась «Проект Mercury» в честь древнеримского бога-вестника, шлем и сандалии которого были снабжены крыльями. Неплохой образ, хотя и подпорченный слегка тем, что еще одной обязанностью божественного Меркурия было сопровождение умерших в подземный мир. У американцев тоже были свои аварии, взрывы и задержки, но, в отличие от Советов, они не делали из них тайны. Теперь NASA собиралось провести испытательный полет с животным, но не с собакой, а с шимпанзе. Предварительная дата была назначена на конец января.

Перед Новым годом шесть тренированных шимпанзе уже были доставлены самолетом из штата Нью-Мексико на мыс Канаверал – космодром во Флориде. Одного из этих шимпанзе должны были выбрать для полета. Если все прошло бы успешно, далее, надо думать, последовал бы полет человека. В публичных пресс-релизах NASA избегало называть конкретные даты, потому что слишком уж часто сроки не удавалось выдержать. Но в американской прессе – где ее мог прочесть любой агент КГБ или советский инженер-ракетчик – циркулировала информация о том, что первый полет американского астронавта мог состояться уже в марте[12].

Итак, на кон в этом величайшем из приключений было поставлено все. Не прошло еще и 60 лет с того момента, когда братьям Райт с огромным трудом удалось поднять свой биплан из полотна и проволоки на пару метров в воздух. Теперь человеку предстояло сделать первый шаг к звездам. Ему предстояло вырваться за пределы планеты, на поверхности которой существовало все живое с начала времен, и проникнуть в самую враждебную и опасную среду, с какой ему доводилось когда-либо сталкиваться. Риски были громадны. Это было сражение с длинным и ужасающим списком неизвестных. Та сверхдержава, которой удалось бы попасть туда первой, одержала бы в самой холодной из всех холодных войн огромную техническую, политическую и идеологическую победу над соперником.

Судя по тому, как обстояли дела в ту первую неделю 1961 года, накануне вселения в Белый дом нового молодого и активного президента США, обе сверхдержавы надеялись сделать это в марте, и не исключено, что в один и тот же момент.

2

Кто впустил сюда русского?

19 ЯНВАРЯ 1961 ГОДА

Вашингтон

Ночью, накануне того дня, когда президент США Джон Фицджеральд Кеннеди должен был принести присягу и вступить в должность, на столицу страны обрушился сильнейший снегопад. Всего за несколько часов на город выпало 20 см снега, что вызвало хаос на дорогах и стало причиной самых страшных пробок на памяти живущих. Тысячи машин, на которых ехали люди, надеявшиеся хоть одним глазком взглянуть на нового президента и его жену Джеки на церемонии инаугурации, были брошены там, где сломались или застряли, а то и просто там, где водителям надоела эта бесконечная канитель. К началу вечера только на Пенсильвания-авеню – на маршруте назначенного на завтрашний день парада – стояло почти полторы тысячи машин. Национальный аэропорт был закрыт, и дорожному департаменту города, чтобы справиться с ситуацией, пришлось вывести на улицы все 200 снегоуборочных машин, имевшихся в его распоряжении. Но этого было недостаточно. Температура продолжала падать, и власти привлекли к делу инженерные войска и команды бойскаутов, поскольку городские службы не справлялись, а надо было успеть навести порядок для завтрашних мероприятий. Всю ночь люди работали в лихорадочном темпе, используя для борьбы со снегом даже огнеметы. Нью-йоркская газета Daily News назвала это «кошмаром»[13]. Но поскольку на полдень следующего дня была запланирована инаугурация нового 43-летнего президента, останавливаться никто не думал.

Пока городские службы сражались со снегом, избранный президент и Джеки с головой ушли в поток мероприятий, предшествующих инаугурации и способных, на взгляд многих помощников Кеннеди, измотать любого, но только не эту пару. Они, казалось, по-настоящему ловили кайф, а снег лишь добавлял веселья. Ранее в тот день Джек Кеннеди, как его обычно называли, встретился в Белом доме с уходящим президентом Дуайтом Эйзенхауэром. Они проговорили час наедине, и Эйзенхауэр показал, как вызвать на площадку перед домом вертолет. Два президента при всем желании не могли бы выглядеть более контрастно: старый боевой генерал, ветеран высадки союзных войск в Европе, родившийся на излете Викторианской эпохи, и человек много моложе, обаятельный, стройный, с ослепительной улыбкой – истинное воплощение здоровья и энергии, хотя за плечами у него была неафишируемая история болезни, операций и серьезных проблем со спиной.

Когда на землю легли первые хлопья снега, молодая президентская чета вышла из своего дома в Джорджтауне, престижном районе Вашингтона, чтобы начать празднование. Джек был ослепителен во фраке с белым галстуком-бабочкой, Джеки блистала в белом шелковом бальном платье в пол, а телохранитель из секретной службы держал над ней зонт. Эти две фигуры в бликах сотен фотовспышек символизировали для миллионов американцев новое десятилетие и будущее. К тому времени, когда чета добралась до Конститьюшн-холла, где должен был состояться концерт, половина Национального симфонического оркестра все еще пыталась выбраться из снежных заносов, но высоких гостей это, кажется, не обеспокоило – пока музыканты собирались, они непринужденно болтали с другими гостями. После того как мероприятие завершилось – на час позже запланированного, – они направились на гала-концерт Фрэнка Синатры в Арсенале Национальной гвардии, где на самой, по выражению прессы, роскошной вечеринке в истории инаугураций выступал не только Синатра, но и Элла Фицджеральд, Нат Кинг Коул, Джин Келли и другие звезды. По задумке этот гала-концерт должен был покрыть половину дефицита в размере $3 млн, накопленного Демократической партией за время президентской гонки. Некоторые из гостей заплатили по $10 000 за билет, но погода помешала многим из них появиться на вечеринке. Корреспондент журнала Time при Белом доме Хью Сайди описывал это мероприятие как «нескончаемое», и Джеки Кеннеди, возможно, внутренне согласилась бы с такой оценкой, поскольку в 1:30 она уехала домой, чтобы чуть-чуть поспать. Но ее муж оставался до конца и по-прежнему ослепительно улыбался, а затем рванул сквозь одну из сильнейших метелей в истории города на другую вечеринку, которую устроил его отец Джо Кеннеди в одном из модных ресторанов в центре. Домой он вернулся в 3:30. В 4:00, когда огнеметы сметали снег с деревьев вдоль Пенсильвания-авеню, а сотрудники секретных служб блокировали крышки канализационных люков, чтобы обезопасить маршрут, он уже спал. На следующий день его ждали присяга, обращение к нации, парад и еще пять инаугурационных балов.

Меньше чем в 200 милях к югу от столицы в тот же вечер, когда чета Кеннеди вышла из дома под начинающийся снегопад, в аудитории исследовательского центра NASA в Лэнгли (штат Вирджиния) сидели и чего-то ждали семь человек. Сам центр представлял собой часть авиационно-космического испытательного полигона, который раскинулся на юго-восточной оконечности полуострова Вирджиния, возле города Ньюпорт-Ньюс, на территории в несколько сотен акров. За время после его основания в 1917 году как полевой станции Национального консультативного комитета по аэронавтике (NACA) этот центр превратился в запутанную систему ангаров, мастерских, аэродинамических труб, конструкторских бюро и лабораторий, где самые современные летательные аппараты испытывались при всевозможных условиях и иногда намеренно доводились до разрушения. Лэнгли был авиационным испытательным полигоном, и именно в этом лабиринте зданий следовало искать самые передовые новинки американской аэронавтики.

И не только аэронавтики. Когда в 1958 году на смену NACA пришло новое космическое агентство NASA, ему достались и многочисленные сооружения в Лэнгли, в одном из которых – а именно в корпусе 60[14], ничем не примечательном двухэтажном здании красного кирпича, окруженном аккуратно подстриженным газоном, – ранним вечером того дня, когда начался снегопад, сидели и чего-то ждали семеро мужчин.

Они сидели за металлическими столами, как школьники в классе, но все это были мужчины за 30 в прекрасной физической форме, одетые в основном в нейлоновые водолазки. Американская публика уже хорошо знала их лица по снимкам на страницах одного из самых читаемых в стране еженедельных изданий – журнала Life, с которым у них был заключен эксклюзивный и очень заманчивый контракт[15]. К этому времени читатели знали или думали, что знают о них все, хотя видели лишь тщательно отретушированные образы: хобби, семейное положение, биографию, профессиональные достижения в качестве летчика-испытателя, страхи и мечты, машины и даже любимые наряды жены. Стоило этим семерым появиться на публике 9 апреля 1959 года в переполненном конференц-зале вашингтонского головного офиса NASA, как они стали знаменитостями по одной простой причине: именно их выбрали на роль первых астронавтов Америки. Их сразу же окрестили Mercury 7 по названию программы пилотируемых космических полетов – «Проект Mercury». Все семь были добровольцами, отобранными по результатам строгого, даже жесткого медицинского и психологического тестирования из сотен подходящих военных летчиков-испытателей в начале 1959 года. Для прессы, даже если это не вполне соответствовало действительности, они были самыми лучшими и храбрейшими летчиками страны. Каждый из них был готов физически и морально не только лететь, но и, если потребуется, отдать жизнь за свою страну там, в вышине, в неизведанных просторах космоса. Это были американские гладиаторы, вышедшие сражаться за дело свободы. Неудивительно, что они мгновенно покорили почти всех американцев.

После этой пресс-конференции минул уже 21 месяц, но, несмотря на интенсивный и жесткий режим тренировок все это время, никто из семерки еще не приблизился к космосу. Предварительно назначенные даты полета все время сдвигались. В последнее время говорили о марте, но все зависело от пробного запуска в космос шимпанзе, запланированного на конец января – меньше чем через две недели. Только в случае успеха этого полета один из семерых, сидящих в классе, мог надеяться стать следующим.

Все они нутром чувствовали, что Советы тоже собираются отправить человека в космос, причем скоро, хотя оттуда не поступало официальных сообщений ни о существовании плана, ни о подготовке советских астронавтов, ни о чем-либо другом в этой области. Тем не менее все об этом знали. Ну а чтобы не было сомнений, советская пресса время от времени подкидывала прозрачные намеки, особенно после таких звездных успехов, как орбитальный полет собак Белки и Стрелки в августе. «Космонавт готовится к полету», – кричал заголовок одной из русских газет, когда это произошло, а популярный иллюстрированный еженедельный журнал «Огонек» – своеобразная советская версия Life – буквально захлебывался от радости: «Космос! Жди в гости советского человека!» Но, в отличие от Life, журналисты «Огонька» не писали, кто этот советский человек, на какой машине он ездит и вообще существует ли он. Обо всем этом помалкивали.

И все же советский пилотируемый визит в космос, безусловно, должен был состояться очень скоро. После полета Белки и Стрелки прошло уже пять месяцев, а американцы все еще ждали полета своего шимпанзе. К тому же Белка и Стрелка сделали 18 оборотов на орбите вокруг Земли. Из этого с неизбежностью следовало, что советский пилотируемый полет в космос тоже будет орбитальным, тогда как американцам, по крайней мере на первом этапе, придется ограничиться короткими и суборбитальными. Чтобы забросить человека на орбиту, требовались большие, мощные ракеты, которые у Советов уже имелись, а у американцев еще только разрабатывались. Вопрос о том, как именно и почему возник этот тревожный дисбаланс, долгое время был предметом передовиц многих американских газет и слушаний в Конгрессе, но на практике он означал, что первые американские астронавты, как и первый американский шимпанзе, смогут лететь только по более простой баллистической траектории и выскочить из атмосферы в космос всего на несколько минут, пока гравитация не притянет капсулу обратно к Земле. Такая траектория напоминает дугу полета артиллерийского снаряда с той лишь разницей, что внутри снаряда сидит шимпанзе или человек. Но даже если технически такой суборбитальный прыжок вверх-вниз выглядел не так впечатляюще, как орбитальный полет вокруг земного шара на скорости почти 28 000 км/ч, он все равно шел в зачет. Для американской публики и средств массовой информации космос оставался космосом – и неважно, находился в нем человек несколько минут или несколько часов. Важно было одно: кто окажется там первым и при этом останется живым.

Семерых потенциальных американских астронавтов занимал еще один и, может быть, более насущный вопрос, а именно: кто из них будет первым? Как и многих в стране, их огорчали задержки и сдвиги в космической программе, но они понимали, что в проекте такого масштаба и дерзости невозможно действовать по учебнику – здесь все пишется по ходу дела и тут же переписывается. Как летчикам-испытателям, им было прекрасно известно, что многие задержки необходимы, причем по самым практическим соображениям – речь шла о безопасности их собственных шкур. Никто, конечно же, не хотел умирать, но это не мешало каждому надеяться, что именно его шкура станет первой.

До настоящего момента никто из них не знал, кому достанется эта честь, но с точки зрения прессы безусловным фаворитом был Джон Гленн – бывший летчик Корпуса морской пехоты, который совершил 59 боевых вылетов во время Второй мировой войны, сбил во время Корейской войны три самолета коммунистов, получил пять крестов «За летные боевые заслуги», установил в 1957 году мировой рекорд скорости полета на реактивном самолете над континентальной территорией США и несколько раз появлялся в качестве участника в популярном шоу CBS TV «Угадай мелодию». Его очень украшали форма, широкая улыбка и грудь в орденах. Людям нравилось, что когда-то у него было прозвище Магнит в заднице, потому что его самолет неоднократно получал пробоины снизу. Все это складывалось в весьма привлекательный портрет. Стоило добавить к нему широкое веснушчатое лицо с обаятельной улыбкой, исправное посещение церкви, преподавание в воскресной школе и семейные ценности, о которых он не стеснялся говорить, – и Гленн обретал образ не просто образцового американского астронавта, а первого образцового американского астронавта. Судя по всему, он и сам так считал. «Тому, кто не хочет быть первым, – заявил он однажды, – нечего делать в этой программе[16]».

Вторым с большим отрывом от остальных шел Алан Шепард, 37-летний бывший морской летчик, не участвовавший в боевых действиях – в этом он, пожалуй, проигрывал Гленну, – но принимавший участие в самых сложных испытаниях самолетов на авиабазе ВМС в Патаксент-Ривер (штат Мэриленд). Это были высокоскоростные, тяжелые в управлении самолеты с названиями вроде Banshee, Demon и Panther, один вид которых, как говорили, должен вызывать панику. В обширном опыте Шепарда были и посадки на авианосец ночью при сильном волнении (вряд ли можно представить более опасное полетное упражнение), и успешное приземление на реактивном самолете с отказавшим двигателем с высоты 12 000 м. Это был блестящий пилот, который однажды ради забавы пролетел под мостом через Чесапикский залив, что едва не стоило ему карьеры. Как-то раз он крутил скоростные бочки на одном из норовистых Banshee, когда у него внезапно снесло оба топливных бака, закрепленных под крыльями, но Шепард все же сумел вернуть самолет целым домой, в Патаксент. Его навыки пилотирования вошли в легенду, как и хладнокровие в ситуациях, когда самолет внезапно выходил из-под контроля. «Он может летать на чем угодно»[17], – сказал о нем один из коллег.

Шепард не делал секрета из своих амбиций как астронавта: «Я хочу быть первым, потому что хочу быть первым[18]», – сказал он одному репортеру. Он, безусловно, отличался острым умом – возможно, даже больше других кандидатов – и обладал несомненными лидерскими качествами наряду с феноменальным талантом к техническому анализу. Помимо пилотирования самых крутых в стране самолетов на ужасающих скоростях, а иногда и вниз головой, страстью Шепарда были водные лыжи, гольф, очень быстрые машины и, как поговаривали, женщины. Его дерзкие голубые глаза и насмешливую улыбку до ушей многие женщины находили неотразимыми. Лицо его, хотя и нельзя было назвать красивым, если верить журналу Life, казалось мальчишеским, несмотря на выступающую углом линию волос надо лбом (иногда такой выступ называют вдовьим мыском), и выдавало сильный характер. Впрочем, иногда люди сторонились Шепарда. С ним было интересно и весело, но его настроение пророй резко менялось – только что он буквально сиял и вдруг в один миг становился замкнутым, отстраненным и превращался в «саму невозмутимость»[19], по характеристике журнала Life. Его даже прозвали Ледяным Коммандером. «Я не люблю копаться в себе», – сказал он в том же интервью, отсекая наводящие вопросы об особенностях его характера. Мало кому, кроме астронавта Apollo Джина Сернана, удавалось «пробиться сквозь этот барьер[20]» и «понять, каким потрясающим человеком Шепард на самом деле был». У Джона Гленна, например, это не получилось. Шепард и Гленн не стали близкими друзьями.

Эти двое были главными кандидатами, но никаких намеков на то, кто из них – если и правда из них – полетит первым, по-прежнему не было, и только глупец сбросил бы со счетов остальных кандидатов. Был еще Лерой Купер по прозвищу Гордо – худощавый, симпатичный домашний парень с оклахомской фермы, в 32 года самый молодой из кандидатов. Он был фанатом героя комиксов о Баке Роджерсе и однажды признался, что стать астронавтом его побудил среди прочего интерес к НЛО. Еще следует назвать Дональда «Дика» Слейтона – тоже сельского парня из Висконсина, спокойного человека с обветренным лицом, летчика-испытателя и страстного охотника. Его лучшим другом и партнером по охоте был Вирджил «Гас» Гриссом, самый низкорослый в группе, ветеран войны в Корее, совершивший сотню боевых вылетов, обладатель креста «За летные боевые заслуги», славившийся своей неразговорчивостью. Был еще Уолтер «Уолли» Ширра, главный шутник группы, обожавший розыгрыши и, подобно Алану Шепарду, фанатевший от быстрых машин, один из немногих в семерке упрямых курильщиков. Наконец, Малкольм Скотт Карпентер, включение которого в эту элитную группу летчиков-испытателей было загадкой для всех остальных, поскольку бо́льшую часть своей карьеры он пилотировал медленные и скучные винтовые патрульные самолеты. Мало того, у Карпентера еще было хобби, хуже которого невозможно представить: в свободное время он играл на гитаре, сидя дома на подушках рядом с любимой женой Рене, как какой-нибудь битник, а не истинный пилот-сорвиголова.

Дух соперничества бурлил в этих семерых мужчинах. Потому они и оказались в конечном итоге в этой комнате. Именно дух соперничества привел их в летную школу, в авиацию, на флот или в морскую пехоту, чтобы летать – во всех случаях, кроме Карпентера, – на самых крутых реактивных самолетах на планете, а то и рисковать жизнью в воздушных боях. Именно дух соперничества двумя годами ранее заставил их записаться и вступить на этот новый, неиспытанный путь, чтобы стать астронавтами – буквально: звездными путешественниками – и летать на необычных и удивительных машинах, совершенно непохожих на самолеты, которые им доводилось пилотировать, летать там, куда самолеты добраться не могут. Именно дух соперничества заставлял каждого из них мечтать – надо полагать, больше всего в жизни – о том, чтобы опередить и русских, и друг друга и войти в историю как Первый.

Перед Рождеством астронавтам предложили выдвинуть из своих рядов кого-то на роль первого тайным голосованием, но результат тогда не раскрыли. С середины января, когда полет шимпанзе был, по существу, уже на носу, вопрос стал горячим. И вот накануне дня инаугурации президента Кеннеди астронавтам велели высвободить время и собраться в 17:00 в аудитории. С ними хотел встретиться их шеф Роберт Гилрут.

С ноября 1958 года Гилрут был главой Целевой космической группы со штаб-квартирой в Лэнгли – организации, которую учредило NASA для управления проектом Mercury. Гилрут великолепно подходил для такого поста: один из лучших инженеров в стране в области аэронавтики, он успел поработать надо всем на свете, от британских Spitfire во время войны до продвинутых беспилотных ракетопланов в 1950-е годы. Будучи настоящим новатором, в свои 40 с небольшим Гилрут загорелся новой задачей – доставить астронавта в космос. Несмотря на обманчиво спокойную внешность, у него хватало для этого решительности и твердости. Уже 15 минут астронавты ждали Гилрута в аудитории, а снег за окнами падал все сильнее. В обычных обстоятельствах молодые люди провели бы это время за болтовней и подколками, но теперь они едва перебросились несколькими словами. Напряжение, как все потом вспоминали, буквально наэлектризовало обстановку в комнате. Гриссом, «маленький медведь»[21], как описывал его Life, – человек, который почти никогда не открывал рта, – вдруг пошутил. «Если мы еще подождем, – сказал он, – мне, пожалуй, придется произнести речь[22]». Но прежде чем до этого дошло, появился Гилрут.

Быстро закрыв за собой дверь, он не стал терять времени. Он сказал астронавтам, что это было «самое трудное решение, которое ему когда-либо приходилось принимать», и объявил, что первый полет совершит Алан Шепард. Следующим будет Гас Гриссом, а третьим – Джон Гленн. Кроме того, Гленн будет дублером обоих – и Шепарда, и Гриссома. Остальные четверо – Дик Слейтон, Гордо Купер, Скотт Карпентер и Уолли Ширра – полетят позже. Гилрут не дал никаких объяснений своему решению ни тогда, ни позже, по крайней мере он никак не объяснил его самому Шепарду. Впоследствии, однако, он признался, что ключевым фактором для него стал высочайший интеллект Шепарда. Перед уходом Гилрут сказал, что публичных объявлений о его решении пока не будет. В противном случае пресса одолеет Шепарда. Астронавты должны были пока держать эту новость при себе. Гилрут поблагодарил их, пожелал удачи и ушел.

В аудитории воцарилось ошеломленное молчание. Позже Шепард вспоминал, что, пока Гилрут говорил, он смотрел в пол не отрываясь и пытался скрыть свой восторг. Он поднял глаза только после ухода Гилрута. Все шесть пар глаз были обращены на него. Затем Гленн шагнул вперед и пожал ему руку. Один за другим то же сделали и остальные. Несколько секунд – и все куда-то пропали, оставив Шепарда в аудитории одного.

Он тоже не стал надолго задерживаться. Осознав в полной мере произошедшее, Шепард понял, что нужно сообщить об этом родным, несмотря на предупреждение Гилрута. Он вышел в снежную ночь и поехал домой, в Вирджиния-Бич. Стоило ему открыть входную дверь, как жена Луиза налетела на него и крепко обняла. Она увидела, как его лицо расплывается в широкой улыбке, и сразу все поняла. «Ты этого добился!»[23] – сказала она. Все страхи, которые ее наверняка терзали, Луиза держала при себе. Она слишком долго была женой летчика-испытателя, чтобы выставлять их напоказ собственному мужу. «Леди, – сказал Шепард, – об этом не следует никому рассказывать, но вы держите в своих объятиях человека, который будет в космосе первым». Она отпрянула, озорно обвела взглядом комнату и спросила: «Кто впустил сюда русского?» Это, конечно, была шутка, но в реальности сказанное оказалось ближе к истине, чем чета Шепардов могла вообразить.

3

Дом в лесу

18 ЯНВАРЯ 1961 ГОДА

Войсковая часть 26266, 41 км к северо-востоку от Москвы

В глубине березового леса в Щелковском районе к северо-востоку от Москвы, вдали от любопытных глаз и от шоссе, ведущего в город, стояло небольшое двухэтажное здание старой постройки, наполовину занесенное снегом. Снега здесь было даже больше, чем в 8000 км отсюда, в Вашингтоне. Он лежал шапкой и на крутых скатах крыши, и на пологом навесе над крыльцом возле входной двери, и на спутанных ветвях берез, дополнительно подчеркивая безмолвие леса.

Кроме необычного расположения, в самом доме не было ничего особенного. Возможно, именно безликость помогала замаскировать его истинное назначение – на самом деле в нем располагалась одна из самых секретных структур в СССР. Официально она называлась в/ч 26266, но была известна также как ЦПК, то есть Центр подготовки космонавтов. И именно здесь, именно в эту среду, за два дня до инаугурации президента Кеннеди в Вашингтоне и за день до назначения Шепарда первым астронавтом Америки, решался вопрос, кому из шестерых человек быть первым космонавтом Советского Союза, а может быть, и всего мира.

Как и члены Mercury 7 в Лэнгли (штат Вирджиния), эти шестеро тоже сидели в аудитории. Но на этом сходство заканчивалось. Все они были явно моложе американцев и в большинстве своем не дотягивали до 30. Все носили военную форму. И, если не считать Гаса Гриссома, все они были меньше ростом, чем американцы, – достаточно миниатюрны, чтобы уместиться в сферической капсуле корабля «Восток», заменившего термоядерную боеголовку на ракете Р-7.

В отличие от американской семерки, эти шесть человек никого не ждали, а готовились к сдаче экзамена. Позже в этот же день каждому из них предстояло держать ответ перед комиссией из тех, кто занимался их подготовкой. Эта же комиссия уже оценивала их действия накануне на тренажере-имитаторе корабля «Восток». Этот тренажер, единственный в СССР, находился не в лесу, а в роскошном дореволюционном особняке в городе Жуковском в 39 км к юго-востоку от Москвы, который в документах именовался ЛИИ, или Летно-исследовательский институт имени М. М. Громова. В течение 45 минут каждый из шести мужчин под пристальным наблюдением экзаменаторов совершал предписанные процедуры в макете кабины «Востока» на втором этаже здания, которое когда-то было туберкулезным санаторием в ведении Народного комиссариата труда.

Дом же в березовом лесу, где в настоящий момент кандидаты сдавали экзамен, был первым объектом будущего строго охраняемого комплекса, предназначенного для подготовки советских космонавтов. В 1968 году он получил название Звездный Городок, но пока до этого было далеко. До переименования комплекс был известен как Зеленый городок – эдакий намек на окружавший его лесной массив. Когда 11 января 1960 года приказом командующего советскими Военно-воздушными силами главного маршала Константина Вершинина был организован новый Центр подготовки космонавтов, для его строительства был выбран Зеленый городок. Это место было очень удобным: его скрывал лес, но при этом оно располагалось недалеко от Москвы. Его отделяло всего несколько километров от крупнейшего в стране военного аэродрома Чкаловский. Кроме того, оно находилось недалеко от ОКБ-1 – секретного проектного и производственного предприятия в Калининграде, куда всего за неделю до этого экзамена был доставлен побитый «Восток» Арвида Палло и где производились пилотируемые корабли «Восток» следующего поколения.

Эти шестеро мужчин тренировались на протяжении 10 месяцев с марта 1960 года, хотя здание с аудиторией использовалось только с июня. Занятия и прежде, и сейчас проходили и в других неназываемых центрах Москвы. В последующие годы многие из них переехали в Звездный Городок в специально построенные жилые дома, но в январе 1961 года они жили неподалеку от аэродрома Чкаловский – женатые вместе с семьями в скромных двухкомнатных квартирах, а неженатые – в еще более скромных холостяцких квартирах. Их жилища разительно отличались от дома Алана Шепарда в зеленом пригороде Вирджиния-Бич и вообще от всего, на что добровольно согласились бы американские астронавты и их семьи, но по советским меркам это было прекрасное жилье. При этом никто на Чкаловском за пределами узкого круга не знал, зачем эти шестеро там находятся и к чему готовятся. Об этом не знали ни их родители, ни друзья, ни бывшие сослуживцы. Даже женам не рекомендовали задавать слишком много вопросов своим мужьям. В отличие от членов Mercury 7, знаменитых на всю Америку, если не на весь мир, эти шестеро были абсолютно неизвестны широкой публике.

Существовало и еще одно отличие от семерки. В тренировках участвовали не только эти шестеро. Участников на самом деле было на 14 человек больше. В процессе отбора, который был еще более жестким, чем тот, через который прошли американские астронавты, от первоначальной группы почти из 3500 военных летчиков остались 20 человек. Советская космическая программа имела амбициозную цель – освоение космоса или хотя бы околоземной его части. Для этого требовались человеческие ресурсы. Все 20 человек начали тренировки весной 1960 года, всего через два месяца после того, как председатель Совета Министров СССР Никита Хрущев пригрозил ведущим космическим инженерам: «Дела у вас идут неважно. Скоро вас будем драть за космос. В США широко развернуты работы, и они могут нас обогнать»[24]. К этому моменту команда Mercury 7 готовилась уже почти год. Советам нужно было быстро догнать американцев, и ответом стали эти 20 человек. Но помимо прозрачных намеков в строго контролируемой прессе и упоминаний о том, что космосу следует вскоре ждать «советских людей» в гости, все факты либо скрывались, либо намеренно искажались. Ракеты, космические корабли, конструкторы, инженеры, центры подготовки и места запусков, а также, разумеется, сами космонавты – все это оставалось за закрытыми дверями.

К осени 1960 года советская пилотируемая космическая программа стала высшей национальной целью, не в последнюю очередь потому, что в тот момент NASA вроде бы собиралось отправить американца в космос уже в декабре текущего года. Чтобы ускорить подготовку и установить приоритет пользования единственным тренажером, из первоначальной двадцатки отобрали шесть главных кандидатов. Они должны были полететь раньше остальных. По существу, это была команда премьер-лиги, которую выставляли против команды Mercury 7. В своем кругу эта группа из шести человек получила собственное название. По всей видимости, в противовес Mercury 7 ее окрестили «передовой шестеркой».

Существуют разные мнения насчет критериев отбора в передовую шестерку. Доктор Адиля Котовская, специалист по патофизиологии[25], отвечавшая за испытания космонавтов на центрифуге, утверждала, что кандидатов отбирали просто в зависимости от их способности переносить огромные перегрузки, аналогичные тем, что возникают при пуске ракеты, без потери сознания. Самым устойчивым к перегрузкам оказался Андриян Николаев, спокойный, плотно сбитый, хмурый холостяк. Он легко прошел на центрифуге все самые жесткие испытания.

Космонавт Алексей Леонов, который через четыре года[26] первым вышел в открытый космос, называет другой принцип отбора: по его словам, отбирали исключительно по весу и росту. Поскольку для «Востока» то и другое было принципиально важно, брали только самых маленьких и легких. Сам Леонов был высоковат, чтобы пройти этот отбор. В этой группе кандидаты не должны были превышать 170 см. Самым низкорослым – всего 165 см – оказался голубоглазый бывший литейщик с открытым лицом и обаятельной улыбкой, напоминающей ту, что у Джона Гленна. В свои 26 лет он был женат, и звали его Юрий Гагарин. Он тоже вошел в передовую шестерку.

Третьим стал Григорий Нелюбов, темноволосый симпатичный летчик того же возраста, что и Гагарин. Нелюбов был одним из тех немногих в двадцатке космонавтов, кому доводилось летать на МиГ-19 – первом советском сверхзвуковом реактивном истребителе. Этот кандидат отличался молниеносной реакцией и острым умом – пожалуй, самым острым в группе космонавтов. В некоторых отношениях он очень напоминал Алана Шепарда, в том числе склонностью к заносчивости и отсутствием самокритичности, что часто отмечали инструкторы. Некоторые считали его склонным к нарциссизму, а многие недолюбливали. Мало кто верил, что именно его выберут для первого полета. Первоначально Нелюбова не отобрали в передовую шестерку, но позже он заменил в ее составе другого космонавта, Анатолия Карташова, получившего в июле 1960 года травму на центрифуге доктора Котовской. Из-за инфекционной болезни в детстве, на которую никто из врачей не обратил внимания, у него при вращении гондолы с ускорением 8 g на коже вдоль позвоночника появилось множество крохотных кровоизлияний. Космонавт Дмитрий Заикин вспоминал: «Кровеносные сосуды на его спине просто лопнули»[27]. Карташова сняли с подготовки без права на обжалование. На его место был назначен Нелюбов.

Такие решения порой были безжалостными и бесповоротными. В том же месяце, когда произошел инцидент с Карташовым, еще один член первоначальной передовой шестерки, Валентин Варламов, наслаждался редким днем отдыха на Медвежьих озерах – цепочке неглубоких озер неподалеку от Центра подготовки. С ним был Валерий Быковский – космонавт, известный склонностью к соперничеству. Варламов вызвал Быковского на состязание – кто глубже нырнет. Быковский сразу же принял вызов, нырнул и достал головой дно. Он предостерег Варламова, но тот, нырнув, приложился о дно довольно крепко. Его сразу же отвезли в больницу, а там диагностировали смещение одного из шейных позвонков. Результат – исключение из программы без возможности обжалования. На его месте оказался Быковский.

В передовую шестерку вошли еще два человека. Павел Попович был летчиком-истребителем родом с Украины и по всем отзывам одним из самых популярных членов отряда космонавтов. Павла все любили. Его шутки были заразительны, а чувство юмора великолепно. «Он пробуждал в человеке желание жить»[28], – рассказывала его дочь Наталья, которой было четыре года, когда Попович сдавал экзамен на космонавта. Если попробовать подыскать ему аналог в команде Mercury 7, то им, скорее всего, стал бы Уолтер Ширра, любивший устраивать розыгрыши. Попович к тому же очень любил петь, выбирал в основном народные украинские песни и по малейшему поводу готов был затянуть своим красивым баритоном что-нибудь из услышанного в детском возрасте в маленьком городке Узин под Киевом, включая свою любимую «Нiч яка мiсячна»:

Нiч яка мiсячна, зоряна ясная,

Видно, хоч голки збирай.

Вийди, коханая, працею зморена,

Хоч на хвилиночку в гай.

«Я тоже хотел быть первым»[29], – говорил Попович, но требовалось нечто большее, чем песни о любви, чтобы стать первым космонавтом СССР. Против него работало два фактора. Для начала он был украинцем, а не русским. Хотя на словах пропагандисты Советского Союза продвигали идею этнического равенства, происхождение все же было препятствием. Первым в космосе должен быть русский, хотя официально никто бы это не признал.

Второй проблемой Поповича была его жена. Марина Попович сама была блестящим пилотом; в 16 лет она решила поступить на службу в советские ВВС, в один из трех существовавших на тот момент женских авиаполков (в США подобное в то время было практически невообразимо). К 1961 году она уже три года работала летным инструктором, а позже стала одним из лучших летчиков-испытателей СССР. Марина была эффектной, красивой, умной, строптивой, иногда вспыльчивой и к тому же матерью; все вместе это складывалось в проблему. Генерал-лейтенант Николай Каманин, руководитель программы подготовки космонавтов, писал, что Попович «создает впечатление волевого человека, но ведет себя в раздорах с женой излишне мягко… Семейные неурядицы тянут его назад»[30]. Далее Каманин загадочно добавил: «Будем принимать меры, чтобы помочь ему».

Наконец, членом шестерки был Герман Титов – человек с внешностью кинозвезды, атлет и любитель игровых видов спорта, скрипач-любитель и страстный пилот, закончивший в 1957 году с отличием авиационное училище и летавший затем на реактивных истребителях в Ленинграде. Именно там он познакомился со своей будущей женой Тамарой – официанткой в столовой аэродрома. Они поженились уже через четыре месяца. «Он был истребителем, – говорит Тамара. – Он все делал быстро»[31]. Родился Титов в Сибири и был воспитан строгим и требовательным отцом, учителем местной школы. Говорят, что отец назвал сына Германом в честь главного героя пушкинской «Пиковой дамы», и сын, похоже, в полной мере унаследовал отцовскую любовь к Пушкину. Титов всегда готов был наизусть читать большие отрывки пушкинских произведений точно так же, как Попович при любом удобном случае пел лирические украинские песни. Но привычка делать это посреди занятий вызывала раздражение со стороны видавших виды инструкторов. Эрудиция Титова производила сильное впечатление, но она же была и его слабостью. Он казался слишком образованным, слишком буржуазным, слишком умным и склонным ставить правила под сомнение. Полковника Евгения Карпова, назначенного начальником ЦПК, часто сводило с ума нежелание Титова слепо подчиняться приказам, особенно приказам врачей. «Каждого из них Герман вежливо выслушивал[32], но частенько вместо выполнения советов делал все по-своему, а то и отступал от них, – рассказывал Карпов. – Когда же какой-либо врач уж слишком настаивал на своем, его это раздражало». Но при этом Карпов уважал Титова за прямоту[33] и нежелание выдумывать оправдания в тех случаях, когда у него возникали проблемы. В его рассказе это звучит постоянным рефреном: человек вспыльчивый, скептичный, иногда нарушал правила, если считал их мелочными или глупыми, но также блестящий, обаятельный и талантливый. Титов также был одним из главных кандидатов на первый полет.

В многоквартирном доме в поселке Чкаловском Титовы жили через стенку от Гагарина и его жены Валентины. Два космонавта часто проводили время вместе, для чего перебирались через узкую перегородку между балконами на пятом этаже – самый быстрый, но весьма небезопасный путь из квартиры в квартиру. Их дружба еще больше окрепла во время подготовки, когда осенью 1960 года сын Титовых Игорь умер в семимесячном возрасте от порока сердца. Юрий и Валентина, собственной дочери которых в это время был год, делали все возможное, чтобы помочь паре пережить эту потерю – такую тяжелую, что Тамара Титова даже через почти 60 лет не могла говорить о ней с автором. В 1990-е годы в одном из интервью Титов отдал должное поддержке со стороны Гагарина в то время: «Без слезливости или сентиментальности он просто держался как по-настоящему близкий и настоящий друг. Я был благодарен ему и, хотя не слишком хорошо его знал в то время, очень с ним сдружился»[34]. К моменту сдачи экзамена в январе 1961 года дружба двух космонавтов была очень крепкой, несмотря на то что оба претендовали на единственный главный приз и соперничали друг с другом.

«Все шестеро космонавтов – отличные парни»[35], – записал генерал-лейтенант Николай Каманин, руководитель их подготовки, в день, когда передовая шестерка сдавала экзамен. Но никто, кроме него самого, этих слов не видел, как и слов о проблемном браке Поповича, и не увидит еще несколько десятилетий. Сам Каманин был легендарным летчиком и Героем Советского Союза. В описываемое время этому коренастому человеку с редеющими волосами и проницательными глазами шел 52-й год. На фотографиях того времени он почти не улыбается. Кое-кто из космонавтов считал его солдафоном и сталинистом старой школы. Но у этого сталиниста был свой секрет – он вел тайный дневник[36]. Каманин делал это в нарушение всех правил и сильно рисковал. Ведение дневника, особенно на его уровне, было серьезным преступлением. Тем не менее он вел его с 1960 года до конца 1970-х годов. Записи этого дневника проливают свет на мир, который в значительной мере непроницаем для нас и по сей день, зачастую спрятан за завесой мифов, фальсификаций и теорий заговора. Каманин подобен скрытой камере в самом центре событий, хотя и не лишенной недостатков. Его наблюдения иногда искажены личными предрассудками и обидами, но в них чувствуется подлинное уважение, а иногда и глубокая симпатия к космонавтам. Мы будем часто встречать наблюдения Каманина на страницах этой книги.

Итоговые оценки передовой шестерке были выставлены в тот же день, когда они ответили на три вопроса экзаменационного билета и на дополнительные вопросы. Все получили «отлично». Каманин тоже был в числе экзаменаторов. «Кто из этой шестерки войдет в историю как первый человек, совершивший космический полет? – написал он в тот вечер в своем тайном дневнике. – Кто первым из них, возможно, поплатится жизнью за эту дерзкую попытку?»[37] С одной стороны, в этих словах чувствуется уверенность в том, что СССР выиграет космическую гонку у американцев, с другой – они выдают неоднозначность предстоящего эксперимента: полет в космос вполне мог означать и гибель. «Нет еще, – продолжил Каманин в этой же записи, после перечисления всех неудач в полетах "Востоков" с собаками, – гарантии безопасной посадки».

Еще в декабре – и это дополнительная поразительная параллель с историей команды Mercury 7 – всем 20 космонавтам отряда предложили проголосовать за того, кого они считают достойным лететь первым. Большинство проголосовало за Юрия Гагарина: по одной оценке за него было 12 человек, по другой – целых 17[38]. Но даже после экзамена руководство не определилось с решением. С учетом замысловатых и зачастую туманных правил советской политической жизни просто взять и принять такое решение было немыслимо. В Лэнгли (штат Вирджиния) Боб Гилрут, глава Целевой космической группы, отвечавший за проект Mercury, мог собрать семерых астронавтов в аудитории и объявить просто по праву главного, кто полетит первым. В СССР все делалось иначе. В отличие от команды Mercury 7, передовой шестерке пришлось ждать почти до самого последнего момента.

Тем временем экзаменационная комиссия «предварительно»[39], ничего не говоря космонавтам, составила свой рейтинг. На третьем месте в нем был Григорий Нелюбов. На втором – Герман Титов. А на первом месте оказался близкий друг и сосед Германа, победитель отрядного голосования и обладатель обаятельной улыбки – Юрий Алексеевич Гагарин.

За девять дней до этого, 9 января, командир в/ч 26266 полковник Карпов подписал служебную характеристику Гагарина – подробный медицинский и учебный отчет[40] о его состоянии перед экзаменом. Отметив прекрасное кровяное давление (110/65), тот факт, что Гагарин не курит, нечастое употребление алкоголя («переносимость хорошая») и особенно характер кожи («белая и чистая»), Карпов углубился в особенности гагаринского характера. Ключевой характеристикой было его «высокое интеллектуальное развитие». Также указывалось, что Гагарин «уравновешен в сложных условиях» – эвфемизм для обозначения ситуаций, которые во время полета в космос могли выбить из колеи менее спокойного человека. В числе определяющих черт характера Гагарина Карпов назвал оптимизм, аккуратность, самодисциплину, решительность и бесстрашие. Надо полагать, что Боб Гилрут искал в Алане Шепарде те же самые качества. Однако на этом сходство заканчивается. Потому что еще одним качеством Гагарина, которое Карпов добавил в список, был «коллективизм» (никто не связал бы это слово с кем-либо из членов Mercury 7), а завершалась характеристика твердым заверением в том, что Гагарин «идеологически устойчив, предан делу Коммунистической партии и Социалистической родине и… умеет хранить военную тайну». Иными словами, он был физически крепок, дружелюбен, умел держать язык за зубами и, по идее, не должен поддаться панике, если дело примет плохой оборот. Ну а если все пройдет хорошо, из него получится великолепный символ СССР. Короче говоря, Гагарин практически идеально подходил на роль первого космонавта. Но кем же он был на самом деле?

Юрий родился в 1934 году в деревне Клушино, представлявшей собой ряд небольших домиков вдоль единственной дороги в равнинной местности Смоленской области, в 190 км к западу от Москвы. Для этого ландшафта характерно высокое бескрайнее небо и далекие горизонты, короткое жаркое лето и долгая морозная зима. Его отец Алексей был плотником и мастером на все руки – бревенчатый дом для своей семьи он построил сам. «Отец все умел делать, – вспоминал Гагарин. – Смастерить мебель, подшить валенки, починить обувь»[41]. Умение играть на аккордеоне в сочетании с доходным плотницким мастерством делало его весьма завидной партией, и в 1923 году он женился на матери Гагарина Анне, более образованной девушке. Если любовь к искусной работе руками и точности Юрий унаследовал от отца, то от матери он получил и свою удивительную способность к обучению, и педантичную церемонную элегантность, которая отлично сослужила его честолюбивым устремлениям.

К моменту рождения Гагарина у его родителей уже было двое детей, сын Валентин и дочь Зоя. Четвертый ребенок, Борис, родился еще через два года, в 1936 году. Но, когда Гагарину было семь лет, его мир изменился до неузнаваемости – 22 июня 1941 года Гитлер напал на Советский Союз. Три миллиона немецких солдат пересекли советскую границу на фронте длиной 2900 км. Крупнейшая в истории группировка войск нанесла сильнейший удар и двинулась на восток с ужасающей скоростью. Советские Вооруженные силы, ошеломленные масштабами и яростью удара, были опрокинуты надвигающимися германскими войсками. Клушино, деревня Гагарина, оказалась прямо на линии удара и была занята немцами 12 октября. Первое, что сделали оккупанты, это сожгли школу и перебили скот на еду. В следующие несколько дней они дотла сожгли в деревне еще 27 домов, а дом семьи Гагариных заняли под свои нужды, выгнав на улицу Алексея, Анну и их четверых детей.

Теперь мастеровитость Алексея пригодилась так, как ни ему самому, ни его семье не приснилось бы и в страшном сне. С разрешения немцев он построил на задах собственного дома землянку, в которой вся семья прожила следующие два года, включая две морозные русские зимы. Эта землянка до сих пор существует: крохотное тесное и низкое помещение с двухъярусными нарами, столом и земляным полом, обшитое такой же сосновой доской, какую Алексей использовал при строительстве своего дома. Еды вечно не хватало. У Юрия и Бориса не было возможности ходить в школу, но Анна как могла учила их сама. Старший Валентин вспоминал, как быстро Юрий превратился из смешливого малыша в тихого замкнутого ребенка. «Он стал реже улыбаться… хотя по природе был очень веселым мальчиком. Помню, он иногда плакал от боли или из-за всех тех ужасов, которые происходили вокруг… Некоторые черты Юриного характера, вернее характера будущего летчика, космонавта Юрия Гагарина… появились в то время, в дни войны»[42].

Биографии Гагарина советской эпохи – и даже некоторые современные российские – часто оставляют за кадром не очень светлые стороны его жизни и прошлого. Слишком сильно стремление возвеличить и очистить от грехов одну из культовых фигур России. Но одно жуткое переживание военного времени, оставившее в душе Гагарина отпечаток на всю жизнь, не забывает никто. Его младшему брату Борису только что исполнилось пять, когда особенно склонный к садизму немецкий солдат по имени Альберт заподозрил мальчика в какой-то мелкой пакости и объявил ее диверсией. Он схватил Бориса, завязал у него на шее шарф, подвесил ребенка на дереве и ушел. Семилетний Юрий все это видел, бросился к брату и отчаянно попытался ослабить узел, но тот оказался слишком тугим. Он что было мочи стал звать на помощь, и Анна, выбежав из землянки, с ужасом увидела безжизненно висящего сына. Она лихорадочно высвободила мальчика. Борис был без сознания, но жив. После этого он месяц не мог ходить и часто кричал во сне. Воспоминания об этом преследовали его много лет. Если Юрий Гагарин шел вперед к мировой славе, то Борису было нелегко найти свой путь в жизни. Эпилог для него оказался трагическим: он умер в 1977 году, когда ему было всего 41. Он страдал раком желудка и однажды, не выдержав страшной боли, повесился у себя дома.

Красная армия освободила Клушино весной 1943 года, но старших детей Гагариных, Валентина и Зою, немцы угнали в рабство. Они вернулись домой больными и истощенными только после войны, когда родители уже считали их мертвыми. Юрию к этому времени исполнилось 11. «Он вырос очень быстро, – говорит дочь Гагарина Елена. – Если по телевизору показывали кино про Великую Отечественную, он всегда выходил из комнаты. Он не хотел это смотреть»[43]. Но война подарила Гагарину и страсть к полетам: незадолго до нацистской оккупации он видел, как рядом с деревней совершил аварийную посадку советский истребитель, а второй советский самолет приземлился неподалеку, чтобы подобрать первого летчика. Пилот второго самолета разрешил мальчику залезть в кабину и показал приборы. Юрий был заворожен. Один из летчиков дал мальчику несколько ломтиков шоколада, которыми, по уверению советских биографов Гагарина, он поделился с друзьями. Самолет улетел, но у мальчишки осталось намного больше, чем шоколад, – мечта стать летчиком.

После войны плотницкое мастерство Алексея Гагарина пользовалось огромным спросом. Он перевез семью в сильно пострадавший соседний городок Гжатск, где работы было более чем достаточно. Вместе со скарбом Алексей перевез и свой дом: разобрал его в Клушино и перевез бревно за бревном на телеге, запряженной лошадью, за 25 км в Гжатск, а там снова собрал. После школы юный Гагарин отправился изучать литейное дело в техническое училище в Саратове – городе на Волге в 800 км к югу от Москвы. Закалка и привычка во всем полагаться на себя, приобретенные во время войны, теперь сочетались в нем с неистощимой энергией и целеустремленностью. Юноша изучал все, что училище могло ему предложить: в его библиотечном формуляре значится более пяти сотен книг. Он играл на трубе, увлекся фотографией, участвовал во множестве постановок, включая популярную музыкальную пьесу «Великие стройки коммунизма»[44].

Помимо всего этого, Юрий находил время для занятий чуть ли не всеми видами спорта, доступными в училище, включая лыжи, гимнастику и баскетбол, в команде по которому он был капитаном, хотя и не отличался большим ростом. Он ухаживал за девушками и читал доклады в клубе любителей физики; один из них был посвящен русскому ученому и мечтателю Константину Циолковскому, работы которого рассказывали о будущих космических путешествиях и, если верить надиктованной Гагариным автобиографии «Дорога к звездам», заразили его «новой болезнью, которой нет названия в медицине, – неудержимой тягой в космос»[45].

Параллельно Юрий учился летать. Ребенком после войны он вступил в пионеры – сделал первый шаг на пути к членству в Коммунистической партии, и его мать Анна часто вспоминала, с какой гордостью он носил свою идеально отглаженную пионерскую форму и красный галстук. В Саратове хорошая характеристика открыла перед ним возможность поступить в местный аэроклуб ДОСААФ. «Небо любит до безумия, – говорил его инструктор. – И вообще старательный хлопец, трудолюбивый, весельчак»[46]. Хвалили его и за аккуратность – еще одно полезное качество. И здесь тоже мы видим его почти сверхъестественную способность выделяться из толпы: фотография Гагарина в кабине самолета, сделанная в день первого самостоятельного вылета, появилась на первой полосе газеты «Молодой сталинец» под заголовком «Летать выше, дальше, быстрее!». Настоящий подарок для будущих советских биографов, правда вскоре Сталин был официально развенчан, так что этот факт никогда не упоминался.

Карьера военного летчика манила. Окончив техникум с предсказуемыми высшими оценками по 31 из 32 предметов, Гагарин получил право преподавать как специалист-плавильщик в Томске. Однако он, что неудивительно, предпочел вместо этого учебу на пилота скоростных реактивных самолетов. Он летал на МиГ-15 за полярным кругом, когда летом и осенью 1959 года проводился первоначальный закрытый отбор летчиков для пилотируемой космической программы СССР. Гагарин, естественно, прошел его. Заразительное жизнелюбие, способность производить приятное впечатление, интеллект и лидерские навыки, безупречный внешний вид и военная пунктуальность, крестьянское происхождение и даже внешность – все это помогло Гагарину открыть дверь в космос, как прежде, с послевоенных времен, помогало открывать вообще все двери. В другом человеке сочетание этих качеств вполне могло производить отталкивающее впечатление, но Гагарин обладал настоящим талантом приобретать друзей. Может быть, все дело было в его чувстве юмора, которое отмечали еще летные инструкторы, или в заразительной улыбке. А может быть, причина лежала глубже и заключалась в том, чему завидовал его друг и соперник Герман Титов, когда говорил, что Гагарин «мог договориться с кем угодно… в любой ситуации способен был найти ключик к человеку»[47]. Теперь невысказанный вопрос заключался в том, удастся ли ему так же найти ключ к бессмертию.

4

Инаугурация

20 ЯНВАРЯ 1961 ГОДА

Капитолий, Вашингтон

На следующий день после пока что сохраненного в секрете назначения Алан Шепард и его жена Луиза, не испугавшись снегопада и дорожных пробок, отправились посмотреть, как президент Кеннеди будет приносить присягу. Когда в 12:50 новый президент поднялся на трибуну в недавно расширенном восточном крыле Капитолия, ночная метель давно прекратилась и на чистом голубом небе ярко сияло солнце. Окрестности Капитолия покрывал снег, но всё, как позже написал Хью Сайди из журнала Time, «дышало свежестью и новыми надеждами»[48]. По оценкам, около миллиона зрителей вместе с Шепардами наблюдали, как председатель Верховного суда США Эрл Уоррен принимает присягу. Еще 80 млн американцев смотрели церемонию по телевизору – впервые инаугурацию показывали в прямом эфире и к тому же, для счастливых обладателей соответствующих телевизоров, в цвете. Несмотря на холод, Кеннеди был без шляпы и пальто, в отличие от 70-летнего Эйзенхауэра, который надел пальто и толстый белый шарф. За несколько минут до церемонии возникла легкая суматоха: во время инаугурационной молитвы, которую проводил архиепископ Бостонский кардинал Ричард Кушинг, из-под трибуны вдруг пошел дым. Позже кардинал утверждал, что намеренно затянул молитву – она продолжалась целых 12 минут, – чтобы в случае чего заслонить президента своим телом от взрыва. В свете убийства Кеннеди в ноябре 1963 года этот момент вызывает определенные ассоциации, но тогда какой-то электрик нырнул под трибуну, выдернул пару проводов, и дым прекратился. Президент начал говорить:

Пусть каждое государство, желает ли оно нам добра или зла, знает, что мы заплатим любую цену, вынесем все трудности, преодолеем любые испытания, поддержим своих друзей и остановим врагов ради спасения и укрепления свободы[49].

Его выступление длилось всего на пару минут больше, чем молитва кардинала, но даже сегодня, спустя 60 лет, заключительное обращение президента к соотечественникам-американцам – «Не спрашивайте, что может сделать для вас Америка, спросите, что вы можете сделать для своей страны» – звучит очень актуально. Но слова Кеннеди несли также яркий призыв к защите свободы «в час наивысшей опасности для нее». Не называя явно СССР, он предлагал переговоры во имя мира во всем мире, но это предложение подразумевало применение силы в случае, если «недруг» Америки не согласится на него. В этот момент Сайди не мог не взглянуть на советского посла Михаила Меньшикова, находившегося, как положено, на трибунах возле президента. Тот невозмутимо сидел, надвинув шляпу на лоб и сложив перед собой руки в перчатках.

Мир, в котором Кеннеди стал президентом в тот холодный и ясный январский день 1961 года, был, по мнению многих, опаснее любого периода в прошлом. Во время избирательной кампании Кеннеди активно выступал за уменьшение так называемого отставания по ракетам[50] от СССР – отставания, которого на самом деле не было, хотя миф о его существовании и помог ему выиграть выборы[51]. Но само наличие арсеналов ядерных боезарядов и средств их доставки в сочетании с порождаемыми ими страхами создавало в стране почти перманентную атмосферу тревоги, ослабить которую не могли ни регулярные учения по действиям в случае ядерного нападения[52], ни мультики, в которых симпатичная черепашка по имени Берт показывала маленьким американским мальчикам и девочкам, что делать при взрыве бомбы, в сотни раз мощнее сброшенной на Хиросиму.

Противостоящий Кеннеди советский премьер Никита Хрущев, первый секретарь Центрального комитета Коммунистической партии Советского Союза, был силой, с которой следовало считаться. Он доказывал это не единожды, взять хотя бы отправку в 1956 году танков на подавление попытки Венгрии освободиться от советского ярма и организацию последующей расправы над лидером этой страны[53]. Маленький и тучный, громкоголосый и склонный к внезапным, но четко нацеленным вспышкам ярости, во время которых он, бывало, грозил кому-нибудь кулаком, Хрущев был способен на самые дикие выходки. Он мог заявить западным послам на дипломатическом приеме, что всех их «похоронит»[54], или радостно похвастаться, что его страна печет ядерные ракеты «как сосиски»[55], даже если на самом деле это было не так. Или – в памятном октябре 1960 года – снять ботинок и стучать им по столу на Генеральной Ассамблее ООН[56], чтобы прервать какого-то делегата, который в этот момент говорил что-то недоброе о Советском Союзе. До сего дня не утихают споры о том, действительно ли он стучал ботинком (хотя его переводчик, который при этом присутствовал, утверждал, что стучал, причем с такой силой, что сломал наручные часы). Как бы то ни было, факты здесь не имеют значения. Важна легенда, особенно если она способна заставить противников лишний раз задуматься.

Очередной шедевр красноречия Хрущева прозвучал 6 января, на следующий день после того, как Бушуев представил новый график советского пилотируемого космического полета, и всего за две недели до инаугурации Кеннеди. Говоря о «сдерживании империалистических авантюристов»[57], Хрущев явно хотел сделать предупреждение новому президенту. «В мире нет теперь силы, – заявил он, – которая могла бы преградить движение к социализму народов все новых стран». Поскольку реальность «горячей» войны подразумевала, так или иначе, гибель всего мира, альтернативной стратегией для обеих сторон в «холодном» варианте стало распространение своего влияния и идеологии на те части земного шара, где нарастала нестабильность. А к январю 1961 года было из чего выбирать: в Конго раскручивался маховик гражданской войны, к которой приложили руку и Советы, и Америка; в Лаосе, стране без выхода к морю в Юго-Восточной Азии, рядом с Вьетнамом, ЦРУ занималось созданием марионеточного правительства, а Советы активно поставляли оружие сражающимся с ним партизанам; на Кубе, лидера которой, революционера-социалиста Фиделя Кастро, Советы активно обхаживали; наконец, в Берлине – городе, разделенном идеологией, а потом и стеной, который Хрущев в одной из своих выразительных тирад назвал «мошонкой Запада»[58]. «Каждый раз, когда я хочу, чтобы Запад завопил, – добавил он, – я нажимаю на Берлин».

Существовала, однако, еще одна принципиальная сфера конкуренции двух сверхдержав, причем такая, за которую остро переживали многие американцы, – ведь она со всей очевидностью отражала дух нового десятилетия и новые технические возможности. Этой сферой был космос.

В Америке 1950-х и начала 1960-х космос был повсюду – в высокобюджетных голливудских блокбастерах и малобюджетных фильмах категории «Б», в бесчисленных телешоу и научно-фантастических книгах, в журналах вроде Collier's, Astounding и Galaxy, в тысячах детских игрушек и в автомобилях с тюнингом в виде крыльев ракет. Достаточно вспомнить телесериалы «Театр научной фантастики» и «Сумеречная зона», комиксы про Бака Роджерса и Флэша Гордона, фильмы «Вторжение инопланетян», «Пожиратели мозгов» и «Я вышла замуж за монстра из космоса», книги Артура Кларка, Роберта Хайнлайна, Рэя Брэдбери и Айзека Азимова. Они нередко рисовали апокалиптические картины, где инопланетяне, в образе которых угадывались злобные коммунисты, нападают на Землю, похищают добропорядочных американцев, промывают им мозги, а то и вообще съедают их. Космос был интересен, современен, крут и открывал новое поле битвы.

Вице-президент Линдон Джонсон, который принес присягу за несколько минут до Кеннеди, прекрасно все это понимал, когда сказал однажды, что «контроль над космосом означает контроль над миром». Но для Джонсона, возглавлявшего прежде сенатский комитет по аэронавтике и космическим наукам, контроль над космосом был не только военным вопросом, связанным со шпионскими спутниками и экзотическими видами оружия, но и вопросом идеологии, идейной битвы между двумя противостоящими системами, наборами ценностей и образами жизни. В январе 1961 года, когда гонка за отправку в космос первого человека по всем признакам вышла на финишную прямую и до определения победителя оставалось от силы пара месяцев, для многих это было крупное, если не главное, поле битвы двух сверхдержав. Хрущев определенно думал именно так. «Он понимал, – вспоминал Борис Черток, видный советский инженер-ракетчик, – что космические победы могут быть важнее в политике, чем размахивание ядерной дубинкой»[59]. В то время космическая гонка была везде, она буквально наполняла эфир. Говоря словами самого Хрущева, ее победитель доказал бы миру, что история на его стороне.

И все же в первом обращении к 80 млн сограждан и ко всему остальному миру новый президент США почти не упоминал о космосе.

Этот человек ассоциируется сегодня в памяти людей, пожалуй, с тем, что он был убит, а также с дерзкой и страстной увлеченностью идеей отправки американского гражданина на Луну, поэтому весьма странно видеть в его инаугурационной речи всего одно короткое упоминание о космосе. Уже ближе к концу речи, после призыва к «обеим сторонам» согласиться на инспекции и контроль ядерных вооружений, президент предложил объединить усилия в «исследовании звезд», наряду с совместным освоением пустынь, ликвидацией болезней, изучением океанских глубин и развитием гуманитарных наук и торговли. Список по любым стандартам довольно длинный, да к тому же сдобренный кучей банальностей. В общем, те три слова, что представляли космический аспект в обращении президента, вряд ли заставили чьи-то сердца биться чаще, если их вообще заметили. Это совсем не похоже на Кеннеди, который всего четыре месяца спустя, в мае, просил Божьего благословения на полет к Луне до конца текущего десятилетия, на «самое рискованное, опасное и великое приключение, в которое когда-либо пускался человек», и призвал выделить на это $20 млрд из средств налогоплательщиков (что соответствует примерно $174 млрд по курсу 2021 года[60]), а возможно, и гораздо больше.

Во время избирательной кампании Кеннеди часто удавалось набирать очки в борьбе с его оппонентом Ричардом Никсоном на отставании Америки в космической гонке и на так называемом, хотя и не существовавшем в реальности, отставании в ракетно-ядерном вооружении. Как-то в ходе теледебатов он даже сказал, что не хочет «однажды поднять голову и увидеть советский флаг на Луне»[61]. Такое поведение хорошо действовало на определенную часть американской публики. Возможно, Кеннеди и правда верил в собственную риторику. Однако есть свидетельства, что на самом деле не слишком верил, и это не только его инаугурационная речь.

За 10 дней до инаугурации, 10 января, Кеннеди встретился со своим избранным вице-президентом Линдоном Джонсоном и Джеромом Визнером, 45-летним профессором электротехники в Массачусетском технологическом институте, работавшим когда-то над радиолокационными системами и электронными компонентами для ядерного оружия. Кеннеди познакомился с Визнером во время президентской кампании, когда ему нужен был консультант по контролю над ядерными вооружениями и запрету испытаний. Визнер, похоже, произвел на Кеннеди сильное впечатление – настолько, что позже избранный президент поручил профессору организовать группу для изучения положения США в космосе. Встреча в офисе Джонсона была организована, чтобы выслушать отчет Визнера по этому вопросу.

То, что сообщил эксперт, не порадовало Кеннеди. Признавая, что доклад его составлен наспех, Визнер считал тем не менее своим долгом раскритиковать практически все аспекты космической программы Америки, и в первую очередь ее пилотируемую часть, проект Mercury. Дойдя, по его словам, до «серьезных проблем NASA»[62], он охарактеризовал проект Mercury как «чрезвычайную программу», причем откровенно «рискованную», которую нельзя «оправдать, если руководствоваться только научными и техническими соображениями». В целом он усомнился в том, что пилотируемый космический полет должен иметь высший национальный приоритет:

Следует немедленно провести тщательную и беспристрастную оценку проекта Mercury. Если наша нынешняя программа пилотируемого освоения космоса окажется несостоятельной, мы должны быть готовы кардинально модифицировать ее или даже отменить.

И это не все. Помимо попытки убедить нового президента принять эту «беспристрастную» оценку, Визнер настойчиво призывал его дистанцироваться от публичной поддержки пилотируемого космического полета из-за опасения, что американский астронавт может застрять там, наверху, и погибнуть. Это, писал Визнер, «стало бы серьезным национальным позором», вину за который Кеннеди неизбежно придется «взять на себя». Доклад Визнера произвел в офисе Линдона Джонсона эффект разорвавшейся бомбы. Реакция Кеннеди не заставила себя ждать. На следующий же день он назначил Визнера своим советником по науке и технике.

Сегодня, учитывая дальнейшие события и не в последнюю очередь страстную поддержку Кеннеди лунного проекта, его мотивы в тот момент могут показаться неожиданными. Но тут все дело в непонимании тогдашних настроений. Несмотря на то что в стране многочисленные команды работали над проектом Mercury день и ночь, а первый потенциальный астронавт Алан Шепард был готов рискнуть жизнью ради личных амбиций, места в истории и ради своей страны, значительная часть американского народа разочаровалась в перспективах освоения космоса. И на это были серьезные основания. Когда 35-й президент США вступал в должность и принимал присягу в тот памятный январский день, в глазах многих граждан страны космическая программа Америки выглядела ни много ни мало как национальный позор.

5

Стыд и опасность

Немногим более трех лет назад, 4 октября 1957 года, лейтенант-коммандер Алан Шепард, служивший тогда при штабе Атлантического флота и занимавшийся боеготовностью морской авиации, привел свою десятилетнюю дочь[63] Лауру в конец проезда, ведущего к их дому на Брэндон-Роуд в пригороде Бэй-Колони города Вирджиния-Бич и показал ей яркую звезду, медленно ползущую по небосводу. Для Лауры ничего необычного в этом не было: папа часто водил ее на улицу, чтобы показывать звезды, планеты и созвездия. Тогда в их пригороде не было уличных фонарей, и иногда, в по-настоящему ясные ночи, Лауре казалось, что от горизонта до горизонта светятся целые россыпи галактик. Шепард всегда оживлялся, объясняя старшей дочери, а иногда также ее младшей сестре Джулии и осиротевшей кузине Элис, которая тоже жила с ними, что когда-нибудь человек непременно отправится туда, наверх, и будет путешествовать в огромной черной пустоте. Придет время, говорил он, когда люди посетят Луну и планеты и, возможно, даже звезды и увидят чудеса, которые невозможно даже вообразить. И это время может наступить раньше, чем они все думают.

Но с этой звездочкой все было иначе. С одной стороны, ночь еще не наступила, а был только вечер, но звезда все же была ясно видна. С другой – отец вел себя странно: если обычно он рассказывал о небе весело и с воодушевлением, то в тот раз, как заметила Лаура, он был «сердит». И по мере того как мерцающая звездочка описывала дугу по вечернему небу, он мрачнел все сильнее. Девочка даже подумала, не она ли рассердила его чем-нибудь. Только много позже она поняла, в чем дело. Отец злился вовсе не на нее. Он злился на русских.

И не он один. Значительная часть 172 млн американцев чувствовала ровно то же самое. Американцы были злы на русских, и не просто злы, а напуганы, шокированы, ошеломлены, изумлены и откровенно поражены – они чувствовали зависть и панику. Ведь эти самые русские – нация, по распространенным представлениям, порабощенных коммунистов, причем настолько отсталая, что не могла сделать даже нормальный холодильник, потерявшая от 16 до 20 млн граждан к концу Второй мировой войны (всего 12 лет назад) и оставшаяся с разрушенными городами и экономикой, – только что успешно запустили в космос первый в мире искусственный спутник, а главное, сделали это раньше американцев.

Этот космический аппарат имел имя, которое советская пресса разнесла по миру после успешного запуска в тот потрясающий октябрьский день. Его назвали «Спутник», то есть «попутчик», или «товарищ по путешествию» планеты Земля. Это была тщательно отполированная герметичная алюминиевая сфера массой 83,6 кг, которая каждые 96 минут делала оборот вокруг земного шара по эллиптической орбите с невообразимой скоростью – почти 8000 м/с. Периодически «Спутник-1» проходил высоко в небе над Соединенными Штатами, включая и подъездную дорожку к дому Алана Шепарда. Он величаво проплывал по американскому небу, невозмутимый, недостижимый, и перехватить его было невозможно – предельно убедительная и безумно наглядная демонстрация советского технического превосходства в самый разгар холодной войны. Неудивительно, что Шепард был мрачен. Что еще хуже, как только «Спутник-1» достиг орбиты, на нем раскрылись четыре штыревые антенны, и два радиопередатчика на борту начали безостановочно передавать в эфир короткие сигналы, предназначенные на Земле всем, у кого под рукой имелся подходящий приемник. Это бесило еще сильнее. Похоже, советские конструкторы намеренно выбрали частоту сигнала с расчетом простоты приема любым радиолюбителем, потому что уже через несколько часов чуть ли не все теле- и радиостанции США и большей части планеты ретранслировали эти бесконечные бип-бип-бип, пока маленький металлический шар раз за разом облетал мир, словно это был советский победный клич. А он продолжал передавать сигнал три долгие недели, пока не сели аккумуляторные батареи.

Успех «Спутника-1» стал сигналом к началу беспрецедентного самобичевания и истерики в американской прессе, и не только потому, что это был очевидный технический триумф СССР, но и потому, что это событие буквально за одну ночь сделало граждан США абсолютно беззащитными перед другими, уже не мирными советскими устройствами, летающими с ужасающей скоростью на недостижимой высоте прямо над их головами. Линдон Джонсон, бывший тогда лидером демократического большинства в сенате, очень выразительно обрисовал, как русские бомбы будут падать из космоса, «подобно камням, которые бросают дети»[64], и никто не сможет этому помешать, а будущий президент Джеральд Форд, в то время конгрессмен от республиканцев, неистово расписывал, как советские термоядерные боеголовки «прилетают с гиперзвуковой скоростью»[65] в любую точку Земли. Еще один сенатор Генри Джексон заявил, что запуск Спутника поставил «вопрос жизни и смерти для нашей страны и свободного мира»[66] и потребовал от правительства США немедленно объявить «Национальную неделю позора и опасности». В первые же сутки маленький пищащий советский шар четыре раза пересек американский континент, что еще более усилило панику. Пожалуй, лучше всех настроение нации – или, скорее, национальную травму – выразил знаменитый писатель-фантаст Артур Кларк, автор вышедшего позднее романа «2001: Космическая одиссея» и соавтор сценария одноименного фильма: день, когда «Спутник-1» начал кружить над планетой, заявил он, стал днем превращения Соединенных Штатов во второразрядную державу[67].

Ситуацию еще больше ухудшало то, что идея запуска спутников в космос считалась американской, поскольку еще в 1955 году не кто-нибудь, а сам президент Эйзенхауэр объявил, что США запустят спутник и это будет вкладом Америки в так называемый Международный геофизический год. Реализация этого проекта планировалась на 1957–1958 годы и предполагала участие 67 стран, в том числе и СССР. Каждая страна должна была внести свой вклад в виде значимых научных исследований, в частности в сферах океанографии, метеорологии, космического излучения, северных сияний и гравитационного поля Земли. Эйзенхауэр тогда поручил запуск американского спутника военным морякам, несмотря на возражения двух других видов вооруженных сил, безуспешно пытавшихся доказать, что их ракеты намного лучше и надежнее, чем Vanguard моряков, и лучше справятся с задачей. Когда «Спутник-1» был запущен, а ВМС все еще работали над своим заданием, Эйзенхауэр не только безнадежно недооценил гнев публики по этому поводу, но и принизил его значимость. Он небрежно заявил, что «Спутник не усиливает моей тревоги ни на йоту»[68], и продолжил играть в гольф, недоумевая, почему вокруг «маленького шарика в небе»[69] поднялся такой шум.

Уже 3 ноября 1957 года, всего через четыре недели после запуска в космос спутника, который у многих американцев, за исключением их собственного президента, оставил ощущение худшего унижения Соединенных Штатов со времен нападения японцев на Пёрл-Харбор, Советы повторили тот же фокус со «Спутником-2», только теперь с собакой внутри. По сравнению со «Спутником-1» «Спутник-2» был огромен, он весил вшестеро больше предшественника и имел мягкий отсек для суки по кличке Лайка, помеси хаски и, может быть, терьера. Американская пресса быстро наградила ее новым именем, образованным от слова mutt (дворняжка): Муттник[70].

Впервые в истории живое существо покинуло Землю и летало вокруг нее по эллиптической орбите, удаляясь в апогее более чем на 1600 км. Это был поистине замечательный успех, несмотря на то что еще не существовало технологии, позволяющей вернуть Лайку домой. Это означало, что ей уготована вечная слава не только первой собаки, полетевшей в космос, но и первой собаки, погибшей там. Советская пресса утверждала, что Лайка прожила на орбите неделю, пока у нее не кончился кислород (от этого утверждения русские отказались лишь 30 годами позже), тогда как на самом деле она погибла, скорее всего, через несколько часов от перегрева, когда температура внутри ее запечатанной капсулы поднялась почти до 43 ℃. Гибель животного навлекла на неназванных советских ученых, отправивших его в космос, проклятия собаколюбов всего мира. Были и такие, кто смотрел на ситуацию с геополитической точки зрения и подозревал, что запуск Лайки был приурочен к 40-й годовщине Октябрьской революции. Полет Лайки оставил ощущение, что Хрущев сделал очередное емкое заявление о превосходстве Советов над загнивающим Западом. Это мнение он подкрепил позже в своих мемуарах, написав, что спутники «заставили наших потенциальных противников поежиться от страха, но дали многим другим людям повод сиять от радости»[71]. Под другими людьми он, по всей видимости, подразумевал и себя.

Через 15 дней после появления Лайки на орбите, когда «Спутник-2» с мертвой собакой внутри успел облететь Землю около 250 раз, журнал Life разместил редакционную колонку под заголовком «Считаем панику оправданной»[72]. «Короче говоря, – писал автор статьи Джордж Прайс, – если мы не откажемся полностью от нашего нынешнего образа жизни, можно считать, что не позже 1975 года Соединенные Штаты станут частью Союза Советских Социалистических Республик». Возможно, это было преувеличением, но статья определенно показывает, как многие в то время думали, и помогает понять, почему 6 декабря 1957 года за сильно задержавшимся пуском ракеты Vanguard с номером TV-3 с первым американским спутником на борту зрители наблюдали с немалой тревогой.

Джей Барбри был тогда молодым репортером, которому поручили написать про этот пуск. Летом 1956 года в разгар беспорядков, связанных с борьбой за гражданские права, он уехал из Олбани в штате Джорджия, после того как тайком снял на пленку сборище ку-клукс-клана для местной телестанции и попался. Куклуксклановцы избили репортера так, что он попал в больницу и решил «переехать»[73] от греха подальше. Так он оказался на мысе Канаверал на восточном побережье Флориды в центре попыток Америки возвратиться в космическую гонку с Советами. Здесь находился ракетный полигон, основанный в 1950 году на большом треугольном участке побережья между лагуной Банана-Ривер и Атлантическим океаном – на 16 000 акров кустарников и болот, населенных аллигаторами и гремучими змеями. Барбри когда-то служил в ВВС и летал на истребителе F-86, поэтому не сомневался, особенно после «Спутника-1», что в конце 1950-х годов именно космос будет самым интересным из того, чем в Америке может заниматься репортер. Эта убежденность привела в конечном счете к тому, что за несколько десятилетий Барбри написал репортажи о 166 ракетных пусках[74], больше чем кто-либо. Но Vanguard за номером TV-3 с крохотным спутником в головной части был для него первым.

Эпитет «крохотный» здесь вполне уместен. В сравнении с громадой «Спутника-2» и его заявленной массой 508,3 кг, спутник Vanguard весил около 1,5 кг, а по размеру был чуть крупнее грейпфрута. Тем не менее даже грейпфрут лучше, чем ничего, и пока Барбри и его коллеги-репортеры наблюдали за пуском с отдаленных дюн и лодок – военные отказались пустить кого-либо из них на территорию полигона, – трехступенчатая Vanguard с ужасающим ревом оторвалась на несколько дюймов от земли, а затем всего через две секунды после старта, словно сдавшись, рухнула на стартовую площадку и взорвалась.

Что еще хуже, спутник размером с грейпфрут каким-то образом выбросило из огненного шара, и он улетел – как вспоминает Барбри – «куда-то в кусты, а его передатчик продолжал транслировать сигналы»[75]. Звук был жалобным – нескончаемый ряд писков, побудивший знаменитую участницу телевизионных игр Дороти Килгаллен спросить от лица всех американцев в передаче CBS What's My Line?: «Неужели некому пойти туда, найти его и прикончить, чтобы не мучился?»[76] Тем временем пресса бушевала вовсю. Теперь спутник именовали не иначе как «Злополучник», «Бедапутник» и «Капутник».

Для Соединенных Штатов настал черный день. ВМС сильно вляпались и покинули гонку, а надежды стали связывать с человеком с обложки того самого номера Life от 18 ноября 1957 года, в котором говорилось, что время для паники действительно настало. Его звали доктор Вернер фон Браун, на цветном фото он красовался в элегантном, но строгом сером костюме рядом с ошеломляюще футуристической моделью ракеты, способной однажды полететь к Луне. Фон Браун был воплощением мужественности, привлекательности, блестящего интеллекта и, как выразился репортер, «провидцем космической эры», «пророком и прагматиком», именно тем человеком, который может вытащить Америку из болота.

Репортер журнала не стал задерживаться на том, что фон Браун когда-то был членом Нацистской партии и штурмбаннфюрером, то есть майором, СС; что именно он разработал те самые ракеты V-2, которые падали на Лондон и Антверпен и убивали людей; что он когда-то так заинтриговал Гитлера своими успехами, что диктатор сразу сделал его профессором. Эти факты если и упоминались, то вскользь. Значение имело не прошлое, а настоящее: выдающиеся способности фон Брауна как конструктора ракет и космического визионера, пусть даже запачканные слегка его успехами во время войны, которая уже закончилась, сомнению не подлежали. Главное, что у фон Брауна, который теперь работал на Управление по баллистическим ракетам сухопутных сил США в Хантсвилле (штат Алабама), уже была ракета под названием Jupiter-C. Она требовала лишь небольших доработок, была практически готова и имела куда больше шансов вывести американский спутник в космос прежде, чем Советы вытащат из шляпы следующего кролика.

Ну и, если уж на то пошло, он был уже не немцем, а самым настоящим американцем. На специальной церемонии в 1955 году в день, который он назвал счастливейшим в своей жизни, фон Браун вместе с женой и более чем сотней своих коллег – немецких конструкторов, работавших когда-то над ракетами V-2 для нацистов, а теперь занятых разработкой более совершенных ракет для Америки, – стал натурализованным гражданином США. Все они сдались американским войскам в последний месяц войны, спрятав предварительно 14 т чертежей V-2 в штольне в горном массиве Гарц в качестве гарантии. Это обеспечило им бесплатный переезд через Атлантику в рамках совершенно секретной операции Военного ведомства США под кодовым названием «Скрепка», чтобы они могли и дальше строить ракеты, но уже для новых хозяев. Наиболее сомнительные моменты их биографий были попросту вымараны американскими чиновниками. Тот факт, что ракеты V-2 собирались в ужасающих условиях заключенными концентрационных лагерей, тысячи которых погибли от болезней и голода или были казнены (иногда охранники из СС вешали заключенных прямо на кранах, предназначенных для установки V-2 в стартовое положение), – все это было отметено и забыто.

Фон Брауна все эти моменты, судя по всему, ничуть не смущали. «Война есть война, – сказал он однажды, – и поскольку моя страна вступила в войну, я считал, что не имею права выдвигать какие-то моральные претензии»[77]. Кроме того, он всегда мог сказать, что сам провел почти две недели в гестаповской тюрьме за неосторожное заявление о том, что война проиграна, которое кто-то подслушал[78]. Журналист лондонской газеты Daily Express, бравший у фон Брауна интервью в 1945 году вскоре после его сдачи американцам, писал: «Он не чувствовал вообще никакой вины… Единственной страстью в жизни для него был успех его ракет. Ему было безразлично, запустят ли их на Луну или ударят по лондонским домам»[79]. Или, как позже сформулировал певец и автор песен Том Лерер:

Когда ракеты взлетели, кого волнует, где они упадут?

«Это меня не касается», – говорит Вернер фон Браун[80].

Целеустремленность, не обремененная совестью, в сочетании с поразительным обаянием и склонностью к саморекламе – именно в этом нуждалась теперь его новая родина. Модифицированную ракету фон Брауна Jupiter-C, переименованную в Juno, быстро сделали носителем нового американского спутника – объекта под названием Explorer 1. Этот аппарат весил около 14 кг, что составляло всего лишь 40-ю часть массы советского «Спутника-2», даже за вычетом собаки. Зато ракета фон Брауна не взорвалась при пуске 31 января 1958 года во Флориде и вывела-таки Explorer 1 на орбиту. Пресса преподнесла это событие как громадное национальное достижение, но правильнее было бы говорить о громадном национальном облегчении. Фон Брауна провозгласили спасителем своей страны и удостоили места на обложке журнала Time.

Это был номер от 17 февраля, и на портрете художник снова изобразил фон Брауна в строгом, но элегантном костюме с заметной улыбкой на фоне одной из его ракет, взлетающей в клубах дыма и пламени. Надо полагать, в его улыбке присутствовал и оттенок самодовольства – уверенности в том, что с ним у руля космическая программа Америки наконец попала в хорошие руки. Он был теперь богат и знаменит и купил себе белый Mercedes. Помимо прочего, фон Браун стал теперь глубоко верующим человеком. Правда, в его случае вера не отличалась заботой о душе и обращением к совести. Это был скорее социально-консервативный и воинственно-антикоммунистический вариант христианства. «Секреты ракетного дела, – заявил он однажды, – должны попадать только в руки людей, которые чтят Библию»[81]. Многие из его соотечественников-американцев согласились бы с этим утверждением.

К несчастью, безбожные Советы уже обладали этим секретом. И в мае 1958 года, всего через три месяца после запуска Explorer 1 на орбиту, они вытащили из шляпы очередного кролика, на этот раз самого крупного, и продемонстрировали его миру. «Спутник-3» был настоящим монстром, весил невероятно много – 1327 кг, чуть ли не в 100 раз тяжелее маленького Explorer 1, и имел на борту настоящую научную лабораторию. Несмотря на проблему с системой записи данных, этот спутник провел на орбите 40 000 оптических наблюдений, заработал славу первой в мире научной космической обсерватории и полностью лишил Америку претензий на лидерство в том, что средства массовой информации уже открыто называли космической гонкой.

Догнать русских было невозможно. Их могучие межконтинентальные баллистические ракеты, созданные для доставки водородных боеголовок на другой конец света, прекрасно справлялись с выводом тяжелых объектов в космос. Детальные характеристики этих ракет, конечно, держались в строгом секрете, несмотря на то что разведывательные агентства США лихорадочно пытались выведать их, как мы увидим дальше. Но для простых американцев советское преимущество было попросту непостижимым. Как могла самая богатая и развитая страна планеты отстать в таком деле? Почему она всегда оказывается второй? По правде говоря, именно отсталость в сфере технологии давала Советам серьезное преимущество. И электронные, и механические системы их водородных бомб были грубыми и тяжелыми по сравнению с более совершенными американскими водородными бомбами. А для доставки более тяжелых зарядов требовались более крупные и мощные ракеты. С самого начала космическая программа США столкнулась с парадоксом: технологическое превосходство в сфере создания бомб обусловило отсутствие превосходства в космосе. США выигрывали гонку вооружений по той же причине, по которой проигрывали космическую гонку.

В попытке догнать Советы фон Браун и его команда из немецких и американских инженеров Управления по баллистическим ракетам в Хантсвилле уже занимались разработкой собственной очень большой ракеты, получившей название Saturn, но в 1958–1959 годах ее концепция существовала лишь в чертежах, да к тому же не имела достаточного правительственного финансирования. Так что у американцев не было другого выбора, кроме как добиваться максимально возможных результатов от своих Redstone, Juna, Jupiter и Atlas – ракет с величественными названиями, но, по правде говоря, слабоватых в сравнении с советскими конкурентами.

Так что унижение продолжалось. Казалось, что место Америки в космической гонке всегда где-то в хвосте, среди тех, кто «тоже бежал». В 1958–1960 годах было предпринято восемь попыток доставить космические зонды под названием Pioneer к Луне, и все, кроме одной, оказались неудачными. Тем временем Советы выстреливали лунные зонды как конфетти. О том, что некоторые из их запусков тоже были неудачными, попросту помалкивали. Главное было выглядеть неуязвимыми, и это Советам отлично удавалось. Когда «Луна-1», запущенная в январе 1959 года, по ошибке не попала в Луну и вместо этого ушла на орбиту вокруг Солнца, Хрущев без тени смущения заявил, что так и задумывалось. Он не уставал повторять, что «даже враги социализма теперь перед лицом неопровержимых фактов вынуждены признать это величайшим достижением космического века»[82].

Зачастую Хрущеву не приходилось даже лгать или, по крайней мере, не приходилось лгать так сильно. «Луна-2», запущенная 12 сентября того же года, действительно долетела до Луны и стала первым искусственным объектом, столкнувшимся с другим небесным телом. Сферический вымпел аппарата разбился при соприкосновении и рассыпался дождем блестящих пятиугольников, каждый из которых был украшен гербом Советского Союза и буквами СССР. Это был великолепный пиар-ход, за которым логически последовал и другой – Хрущев попросил конструкторов аппарата изготовить модель-копию вымпела, чтобы подарить ее Белому дому. «Вы только проследите, – сказал он, – чтобы коробочку сделали поприличнее»[83]. Поручение было выполнено, и два дня спустя во время визита в США улыбающийся Хрущев преподнес модель Эйзенхауэру под прицелом целой стаи фотографов, готовых запечатлеть этот момент и продемонстрировать его всему миру. На фотографиях Эйзенхауэр тоже улыбается – сквозь зубы.

Всего через месяц после дождя советских пятиугольников, устроенного «Луной-2», следующая станция «Луна-3» передала на Землю фотографии обратной – или, как ее часто и неправильно называют, темной стороны Луны, той ее области, которую никто никогда не видел. К этому моменту США настолько отстали в космической гонке, что находились не так далеко от старта. Ну а если кто-то из американцев продолжал думать иначе, то Хрущев не упустил случая просветить их. «Мы опередили вас на пути к Луне, – сказал он во время посещения фабрики хот-догов в Де-Мойне в ходе все того же американского турне. – Но вы опередили нас в производстве сосисок»[84].

К этому времени программы Америки в области космоса координировались уже новым космическим агентством. Ошеломленный растущим списком дурных новостей, Эйзенхауэр в июле 1958 года подписал закон об аэронавтике и исследованию космического пространства, в соответствии с которым было создано NASA. Новое Национальное управление по аэронавтике и исследованию космического пространства было гражданским учреждением, и это очень рассердило и расстроило некоторых военных, которые считали, что космосом должны заниматься именно они. NASA собрало под своим крылом множество ключевых организаций с тем, чтобы координировать программу космических исследований страны. Но циники могли бы, пожалуй, возразить, что на самом деле у нового управления была, по существу, одна цель: обогнать Советы.

Не то чтобы NASA публично обозначало свою цель таким образом. Более того, его первый администратор доктор Кит Гленнан при каждом удобном случае заявлял прямо противоположное – и хмыкал при этом с заметным недовольством: «Мы не собираемся отвечать ударом на каждый удар русских и пытаться добиться зрелищных достижений в космосе»[85]. В сложившейся ситуации это было вполне резонно, поскольку пока американцы почти всегда зрелищно проигрывали. И все же в рукаве у NASA оставался туз, способный изменить положение, – отправка в космос первого человека при помощи одной из универсальных ракет Вернера фон Брауна.

К тому времени уже имелись проекты интереснейших, футуристических аппаратов, которые должны были доставлять людей на орбиту и даже дальше – на Луну и планеты. У них были потрясающие названия, но существовали они только на бумаге. Например, проект X-20, или Dyna-Soar (что можно перевести как «динамическое планирование») от компании Boeing, – гиперзвуковой планер, название которого ассоциировалось с мультсериалом «Флинтстоуны», первые серии которого вышли в 1960 году. Он должен был взмывать в небеса, а затем планировать и приземляться как самолет на посадочную полосу. В проекте Dyna-Soar за основу был взят уже существующий экспериментальный ракетоплан X-15 компании North American, способный летать в несколько раз быстрее звука на высотах до 80 км или даже больше. Dyna-Soar до создания NASA был фаворитом ВВС США в классе пилотируемых космических аппаратов. В некоторых отношениях он на два десятилетия опередил Space Shuttle. Но в этом-то и заключалась проблема: проект был слишком передовым, на его разработку потребовалось бы слишком много времени. А требовалось что-то быстрореализуемое – нечто позволяющее обогнать Советы в ближайшее время. Гораздо более приемлемым, хотя и менее экзотическим, решением было бы попросту посадить человека в головную часть баллистической ракеты и запустить его в суборбитальное пространство, а затем отделить спускаемый аппарат с человеком и позволить ему упасть обратно на Землю. Это было грубо, некрасиво, неэлегантно и непохоже на планирующий полет, но зато просто, по крайней мере в сравнении с чем-нибудь вроде Dyna-Soar.

Параллельно с проектом Dyna-Soar ВВС США продвигали и более простую идею полета вверх и вниз в программе, которую они назвали «Быстро осуществимая отправка человека в космос» (Man In Space Soonest). Название казалось удачным, пока кто-то с запозданием не обратил внимание, что оно сокращается до MISS, что означает «промах». Но когда осенью 1958 года космическую программу передали NASA, был принят чуть более проработанный вариант именно этой концепции доставки человека в суборбитальное пространство. Именно он стал основой первой фазы проекта Mercury, а на втором этапе, с развитием технологии, должны были начаться пилотируемые орбитальные полеты. Таким образом, требовалось всего лишь сконструировать обитаемую капсулу и найти человека, который согласится забраться в нее и слетать – надо надеяться успешно – в космос. И вернуться живым.

6

Американская команда

Когда доктор Кит Гленнан представил 9 апреля 1959 года в Вашингтоне будущих американских астронавтов миру, проекту Mercury – пилотируемой космической программе NASA – исполнилось всего полгода. Представление состоялось в 14:00 на пресс-конференции в головном офисе NASA в Долли-Мэдисон-хаусе. Актовый зал заполнили репортеры, фотографы и операторы, прибывшие, чтобы увидеть новых героев Америки в космической гонке. Они были тут же, в зале, семеро мужчин в строгих костюмах с галстуками (двое с галстуками-бабочками) – стройные и ухоженные, в возрасте за 30, белые. Все они застенчиво улыбались, когда засверкала сотня с лишним фотовспышек. Мужчины сидели за столом на сцене на фоне нового яркого логотипа NASA, перед ними стояла модель ракеты и космической капсулы, а слева – на тот случай, если кто-то не понял сути происходящего, – флаг США. Это была команда Mercury 7.

Всех интересовал один простой вопрос: кто эти семь человек и как их отбирали из сотен претендентов?

На первом этапе отбора требования напоминали те, что используются при поиске кандидатов для выполнения опасных задач, таких как служба на подводных лодках, глубоководные погружения, альпинизм и исследование Антарктики. В конечном итоге президент Эйзенхауэр отдал распоряжение рассматривать кандидатуры только военных летчиков-испытателей, но не из-за навыков пилотирования (сначала предполагалось, что астронавты будут не пилотировать космический корабль, а просто находиться в нем). Просто Эйзенхауэр считал, что летчики-испытатели лучше других справятся с неизвестными опасностями, связанными с космическим путешествием. Кроме того, они должны находиться в отличной физической форме, быть не старше 40 лет, иметь налет не менее 1500 часов на реактивных самолетах и, наконец, окончить школу летчиков-испытателей. Иначе говоря, это должны быть мужчины, поскольку в Соединенных Штатах в 1959 году женщины, пусть даже самые великолепные пилоты, не могли удовлетворить всем этим требованиям. Вообще, идея отбора была пронизана духом мужского шовинизма. «Существует, – сказал тогда бригадный генерал Дональд Фликингер, один из авиационных врачей, участвовавших в отборе, – агрессивная реакция на стресс[86], какую мы видим у тигра, и робкая реакция, какую демонстрирует кролик». А затем он добавил: «Мы ищем тигров». Чарльз Донлан, заместитель директора Целевой космической группы, в чьем ведении находился проект Mercury, был более откровенен. Кого они на самом деле ищут, так это «настоящих мужчин»[87], сказал он.

Алан Шепард, несомненно, подходил под это определение. Комиссия по отбору вытребовала документы выпускников всех школ летчиков-испытателей в стране за последние 10 с лишним лет и сократила список первоначально до 508 кандидатов, а затем до 69. Одним из них был Шепард. В январе 1959 года его пригласили на собеседование в Пентагон и спросили, не хочет ли он стать астронавтом. Он сказал «да». В феврале Шепард оказался в числе 32 финалистов, которых направили на двухнедельное медицинское и психологическое тестирование. Поскольку пока ни один человек в космосе не был, никто не знал, с чем он там может столкнуться. Поэтому проверяли все мыслимое и немыслимое. «Мы должны были убедиться, – рассказывал доктор Роберт Воас, психолог программы, – что, вложив порядка миллиона долларов в каждого из этих парней, мы не потеряем их в долгосрочной перспективе»[88].

В частной клинике Лавлейса в Альбукерке (штат Нью-Мексико), где проводилось медицинское обследование пилотов высотных разведывательных самолетов ЦРУ, Шепарда и других кандидатов в течение недели подвергали бесконечным тестам по 14 часов в сутки. Кандидаты прибывали туда группами на протяжении всего февраля. Зарегистрировавшись анонимно в местном мотеле, они в первый же вечер попадали к директору клиники Уильяму Рэндольфу Лавлейсу и его жене Мэри на неофициальный прием[89]. После этого приемов уже не было. Кандидаты, которых с этого момента называли только по номеру и никогда по имени, проходили бесконечную, болезненную и нередко унизительную череду медицинских исследований. В печень им вводили краситель, кишечник заполняли радиоактивным барием, а анус исследовали при помощи металлического инструмента под названием «стальной угорь», который раскрывался, оказавшись в прямой кишке. У них было 17 тестов зрения, а число клизм доходило до шести в сутки. В мышцы рук им вводили электроды, через которые подавали серии электрических импульсов, их простаты пальпировали, желудки промывали, их заставляли мастурбировать в кабинках, чтобы проверить качество спермы, и, наконец, их фотографировали обнаженными во всех мыслимых ракурсах, в том числе сидя на корточках над камерой. Кандидатов кололи, протыкали и зондировали в самых невероятных местах. «Я и не знал, – говорил Джон Гленн, – что человеческое тело имеет столько отверстий, которые можно исследовать»[90]. Во время одного особенно неприятного теста испытуемым завязывали глаза, а медсестра при помощи трубочки заливала воду в уши, пока не появлялось ощущение, что глаза буквально выплывают из глазниц. «Это был, – рассказывал Дик Слейтон, один из финальной семерки, – настоящий кошмар»[91]. С этим соглашался даже директор и владелец клиники доктор Лавлейс. «Надеюсь, – признался он позже, – что мне самому никогда не придется проходить такое медицинское обследование»[92].

Один из выбранных астронавтов прошел эти медицинские испытания лучше всех. Скотт Карпентер – пилот патрульного самолета ВМС – оказался почти идеальным представителем мужеского пола (именно поэтому он и прошел финальный этап отбора, хотя и был сравнительно неопытным пилотом). Карпентеру даже нравилось у Лавлейса. «Мне было очень интересно, – рассказывал он позже, – все это заставило нас по-новому осознать, какой чудесной машиной является человеческое тело»[93]. Но его собственное тело-машина заставляло всех остальных «психовать»[94], по выражению Боба Соллидея, одного из непрошедших отбор кандидатов: «У него был самый низкий процент жира в организме, лучший результат испытаний на беговой дорожке. Педали он мог крутить до бесконечности, дыхание задерживал дольше всех и никогда не терял самообладания. Нам страшно было бороться с этим парнем». Уолли Ширра, главный юморист команды Mercury 7, ненавидел все происходящее. «Мы были здоровыми, а наблюдали за нами больные доктора»[95], – писал он позже, а вечером накануне запланированного врачами исследования кишечника специально наелся самой огненно-острой мексиканской еды, какую только смог найти в Альбукерке.

Но клиника Лавлейса была не последним этапом. Отборочная комиссия, полная решимости найти тигров, а не кроликов, направила 31 человека – 32-го уже отвергли – в Центр по разработке авиационной техники на авиабазе Райт-Паттерсон в Дейтоне (штат Огайо) для испытаний на том, что один из кандидатов Джон Тирни охарактеризовал как «совершенно новый набор пыточных машин»[96]. Здесь их тела подвергались всем возможным стрессам и травмам, какие только смогли придумать испытатели. Одних только названий этих тестов было достаточно, чтобы вселить страх в самого яростного из тигров: холодовый прессорный тест, тест на ортостатическом столе, тест в кресле на неустойчивой опоре, тест в противоперегрузочном костюме MC-1 с частичной компенсацией давления, проба Флэка и Валсальвы с перегрузкой. Список был бесконечным или, по крайней мере, казался таким всю ту неделю, пока продолжалось обследование. Было еще 25 психологических проверок и бесед с психиатрами – невозмутимый Шепард, совершенно не склонный к самоанализу, больше всего ненавидел именно их, а вот Ширра, клоун группы, заснул во время одного такого исследования. Там были тесты Роршаха и опросники из 566 пунктов (Скотту Карпентеру и это понравилось), проводились упражнения под нагрузкой и испытания звуком «высокой интенсивности», а также прогоны на центрифуге, где человека раскручивали все быстрее и быстрее, увеличивая перегрузку, чтобы посмотреть, сколько он выдержит, прежде чем потерять сознание. Во время одного из тестов Шепарда и других кандидатов заставляли по семь минут сидеть, погрузив ноги в ведро со льдом; во время другого – помещали в «камеру прожарки» и целых два часа выдерживали при температуре 55 ℃; во время третьего предлагали, как в какой-то пародии на детский праздник, надувать шарики – снова и снова, пока испытуемые почти не отключались. «Эти парни, – сказал Джон Тирни о своих мучителях, – обожали выходить за рамки[97]. Они были учеными, а может, и садистами в парке аттракционов без правил, о котором мечтали всю жизнь». Тирни не прошел отбор.

Шепард прошел. К тому моменту, когда он и шестеро других астронавтов Mercury были представлены на той пресс-конференции в Вашингтоне – похожие, как вспоминал один из сотрудников NASA, на участников конкурса красоты[98], – интерес публики к пилотируемой космической программе был разогрет до предела. Для некоторых астронавтов накал публичного интереса был практически невыносим, и началось это, когда весь журналистский корпус поднялся и зааплодировал семерым мужчинам, неуверенно улыбавшимся со сцены. Когда кто-то из репортеров спросил, какое из пройденных ими испытаний было самым тяжелым, молчаливый Гриссом ответил: «Самое тяжелое – то, что происходит здесь и сейчас»[99].

Они были пилотами, а не знаменитостями. Но никого, похоже, не интересовал их пилотажный опыт. Первым на пресс-конференции прозвучал вопрос о женах, правда, названы они были не женами, а «вторыми половинками»: что думают вторые половинки о переменах в карьере мужей? На самом деле это был вопрос о том, как жены относятся к профессии, которая может привести к гибели их мужей. Шепард был традиционно немногословен: «У меня в доме нет проблем, – сказал он и добавил: – Моя семья полностью согласна»[100]. Такой ответ вызвал громкий смех в основном мужского журналистского корпуса. Но для Гордона Купера, симпатичного парня с оклахомской фермы и, пожалуй, лучшего пилота в семерке, вопросы о жене были проблемой, потому что в прошлом году он и Труди разошлись – жена поймала его на обмане, и не в первый раз. И только когда у него появилась реальная перспектива попасть в группу астронавтов, он поехал в Сан-Диего, где она жила с двумя их детьми, и упросил вернуться, чтобы повысить свои шансы. Жена в конце концов приехала и, как ни удивительно, согласилась даже держать их ссору в секрете, но Купер всегда болезненно воспринимал вопросы о семье. «Моя, – сказал он коротко, – полна энтузиазма».

Но настоящей сенсацией этой пресс-конференции стал Джон Гленн – человек, когда-то очаровавший телезрителей выступлениями в передаче «Угадай мелодию», теперь очаровал и репортеров. «Я пришел в этот проект, чтобы приблизиться к небесам», – пошутил он, и аудитория растаяла. Гленн обладал способностью мгновенно становиться звездой. Он был идеальным астронавтом с точки зрения СМИ: американский до мозга костей летчик-испытатель пресвитерианского вероисповедания, награжденный медалями герой войны с самой солнечной улыбкой среди всех присутствующих. Гленн мог подолгу жизнерадостно рассуждать о церковном совете, о своей вере, о Боге и небесах, о стране и поддержке со стороны жены Энни его стремления попасть в космос. Репортеры ловили каждое его слово, тогда как остальные шестеро астронавтов сидели открыв рты. У Гленна, как они вскоре узнали, все было на 100 %, включая способность вещать без перерыва. «Кто этот бойскаут?»[101] – спросил Купер, а Гриссом, который не помнил, когда последний раз заглядывал в церковь, беспомощно признался репортерам, что он «не так набожен, как мистер Гленн». Гленн обладал поистине потрясающим обаянием. Одного его, казалось, было достаточно, чтобы пойти на русских и гнать их до самой Москвы. Когда кто-то из репортеров спросил, уверены ли они, что смогут вернуться из космоса живыми, все астронавты подняли руку. А Гленн поднял две.

Эта уверенность подверглась серьезному испытанию всего через месяц, ранним утром 19 мая, когда семеро астронавтов прилетели на мыс Канаверал, чтобы впервые присутствовать на старте непилотируемой ракеты Atlas, аналогичной той, на которой кому-то из них предстояло отправиться на орбиту. Через 64 секунды после старта ракета взорвалась прямо над их головами. «Впечатление было такое, словно рванула атомная бомба, – рассказывал Гленн. – Мы смотрели на эту штуку и друг на друга и думали, что надо бы потолковать с инженерами кое о чем, прежде чем продолжать»[102]. NASA удалось отобрать астронавтов, но невезение Америки не закончилось. Ракеты продолжали взрываться.

К тому же взрывались они по-разному! «Я видел пуски множества ракет, – писал Крис Крафт, блестящий специалист по аэродинамике, часто бывавший на мысе Канаверал в то время и занимавшийся разработкой совершенно новой тогда идеи управления полетом, – и могу утверждать, что от 30 до 40 % из них были неудачными. Многие отрывались от площадки и летели не в том направлении. Были такие, которые взрывались сразу после старта. Случалось, что они поднимались на 3000 м, а потом переворачивались и взрывались»[103]. «Боже, – рассказывал Глинн Ланни, работавший в команде Крафта, – эти штуки по-настоящему пугали! Наблюдать за ними было страшно»[104]. Укрытия на стартовой площадке имели железобетонные стены и окна в фут толщиной, но Айк Ригелл, инженер из пусковой команды, воевавший на Тихом океане во время Второй мировой войны, все равно беспокоился, что потолок может не выдержать. Склонившись над панелью управления, он чувствовал себя как под обстрелом. Репортер CBS Эд Мерроу, известный тем, что во время войны освещал бомбардировки Лондона, в 1959 году тоже находился в укрытии, когда ракета Juno, которую он снимал для документального фильма об американской космической программе, через несколько секунд после старта внезапно развернулась на 180° и устремилась к площадке, от которой успела удалиться всего на сотню метров. Ригелл тоже был там. «В тот день мы поджарили немало гремучих змей»[105], – рассказывал он.

Джей Барбри – журналист, наблюдавший, как первый американский спутник улетел вместо орбиты в кусты при взрыве ракеты Vanguard, – теперь всякий раз, когда взрывалась ракета, наблюдал за астронавтами. «Наблюдать за ними было очень интересно, – писал он позже, – особенно заглядывать в глаза»[106]. Но хуже всего – если что-то бывает хуже созерцания способов, которыми ракета может тебя убить, – было то, что все это время Советы продолжали изумлять мир новыми космическими чудесами, из которых больше всего впечатлял орбитальный полет Белки и Стрелки в августе 1960 года. Две симпатичные маленькие собачки легко облетели 18 раз вокруг земного шара и вернулись, судя по всему, без единой царапины, тогда как американские ракеты по-прежнему выделывали фортели в небе. Объявление об этом на московской пресс-конференции журналисты встретили овацией стоя, почти такой же, которой встретили команду Mercury 7. NASA на тот момент не могло похвастаться доставкой на орбиту чего-либо живого. Унижение было абсолютным, и Хрущев, понятно, воспользовался этим в полной мере. В уже знакомой манере он позже подарил одного из щенков Стрелки, Пушинку, иначе известную как Флаффи, жене президента Кеннеди Джеки. Она приняла подарок, после того как сотрудники охраны тщательно обследовали щенка в поисках электронных подслушивающих устройств.

Тот факт, что полет Белки и Стрелки чуть было не обернулся катастрофой, как и прочие косяки во время других полетов «Востоков» с собаками, прекрасно известные Арвиду Палло и его сибирской поисковой команде, – разумеется, оставались засекреченными. В Советском Союзе не велись съемки ракетных катастроф для телевидения. Архитекторам советской космической программы это было только на руку. Если американский астронавт разлетится на кусочки во время взрыва, это увидят в прямом эфире 80 млн зрителей – одна мысль об этом заставляла осторожничать. Если то же самое произойдет с советским космонавтом, никто ничего не увидит.

Один замечательный документ 1960 года позволяет почувствовать, насколько жестко на самом деле контролировалась информация в СССР[107]. На его 60 страницах подробно перечисляются все виды информации, «запрещенные к публикации в областных, городских и крупнотиражных газетах и радиопрограммах», включая «любую информацию о военных инцидентах и катастрофах». А поскольку «спутники и ракеты» находились в ведении министерства обороны, они рассматривались как военные средства доставки, что бы они ни несли, собаку или ядерную боеголовку. В результате советская космическая программа казалась безупречной, тогда как США продолжали отставать. Но даже если убрать искажающий фильтр советской цензуры, то истина от этого не менялась – США действительно отставали. Борис Смирнов, один из очень немногих русских фотографов того времени, имевший доступ к советской космической технике, вспоминал, что видел в то время фотографии американских ракет в зарубежных журналах. В сравнении с советскими аналогами, по его словам, «это были ведра с гайками»[108].

Пожалуй, неудивительно, что Джером Визнер представил президенту Кеннеди убийственный доклад по космической программе США и что президент на следующий же день назначил его своим советником по науке. Быть может, последней каплей стали события, произошедшие двумя месяцами ранее, 21 ноября 1960 года, всего через 13 дней после избрания Кеннеди, когда куча репортеров, фотографов и операторов собралась солнечным утром на мысе Канаверал, чтобы стать свидетелями особого пуска. Из укрытия за ним наблюдали Вернер фон Браун и кое-кто из астронавтов. Алан Шепард смотрел из зоны для почетных гостей, а местные жители и туристы плотно забили близлежащее побережье в Титусвилле и Коко-Бич, вооружившись биноклями, транзисторными радиоприемниками и фотоаппаратами. Из Атлантики за пуском наблюдали и другие глаза – с рыболовных траулеров[109], стоящих на якорях в международных водах. Такие суда регулярно использовали советские агенты, чтобы наблюдать за американскими ракетными пусками.

К тому времени подготовка астронавтов проекта Mercury длилась уже 19 месяцев. За это время они прошли тренировку на целом комплексе экзотических тренажеров, которые должны были приучить тело – и сознание – к действию сильного стресса при запуске и возвращении на Землю, а также к необычному и, возможно, опасному состоянию невесомости. Во время тренировок на центрифуге в Научно-исследовательском центре авиации ВМС США астронавтов подвергали действию все возрастающих перегрузок. Там же проходили сеансы работы на еще более безумных вращающихся устройствах вроде многоосевой инерционной установки MASTIF (Multiple Axis Space Test Inertia Facility) – поистине ужасающей карусели, имитирующей неконтролируемое вращение космического корабля. Астронавта помещали в клетку и вращали очень энергично вокруг трех осей одновременно. При испытаниях на MASTIF астронавт чувствовал, будто его тело вращалось вокруг глазных яблок. Рядом с установкой обычно ставили ведро и швабру, и почти каждый выходящий блевал в это ведро. Некоторых астронавтов тошнить начинало уже тогда, когда они видели, как на установке занимаются другие. Это была, по словам Джона Гленна, «рвотная машина номер один»[110].

Существовала и машина номер два – «рвотная комета». Большой реактивный самолет KC-135 размером с пассажирский авиалайнер выписывал в небе параболы одну за другой, сначала поднимаясь пугающе круто вверх, а затем обрушиваясь вниз, чтобы сымитировать 30 секунд невесомости. А еще проходили изнурительные занятия на двух новейших тренажерах – имитаторах капсулы Mercury, где астронавты отрабатывали все аспекты космического полета, включая всевозможные варианты отказов и аварий, от старта до приводнения. При этом в наушниках раздавались соответствующие звуки, а в иллюминаторе показывали небольшой фильм, где воспроизводился предположительный вид Земли из космоса. Были тренировки на выживание на тот случай, если капсула по ошибке приземлится в незапланированном районе: в пустыне Невада и в водах Мексиканского залива. А параллельно со всем этим приходилось слушать нескончаемые лекции и вести бумажную работу. В короткие промежутки времени, когда астронавты не тренировались и ничего не изучали, проводились экскурсии на многочисленные предприятия по всей стране, участвовавшие в программе подготовки полета американца в космос: Chrysler и Convair, где строили ракеты, McDonnell, где создавали капсулу для астронавта, и на многие другие. Все это превращалось в бесконечное представление с пожиманием рук, общением, публичными выступлениями и угощениями из резиновой курятины. Астронавты просто ненавидели эти визиты, за исключением Гленна, который, казалось, наслаждался каждой минутой этого цирка и всегда был готов говорить правильные вещи правильным людям.

Как летчики-испытатели, все семеро участников программы выступали в качестве советников по тем или иным техническим аспектам: для Гленна это был проект приборной панели, для Шепарда – процедуры отслеживания и поиска спускаемого аппарата, для Ширры – скафандр[111]. Ну и, разумеется, все они регулярно бывали на мысе Канаверал, чтобы понаблюдать за ракетными пусками. В то самое утро в конце ноября 1960 года все приехали посмотреть на особенный запуск.

Особенность этого полета подчеркивалась его названием Mercury-Redstone 1, или сокращенно MR-1. Это было первое непилотируемое испытание ракеты вместе с капсулой Mercury, которая, как все надеялись, скоро понесет первого американского астронавта в космос. Redstone представляла собой одну из разработок фон Брауна – ракету малой дальности с радиусом действия до 400 км, ядерную боеголовку которой заменили на капсулу Mercury. MR-1 должна была проложить путь для будущих суборбитальных полетов шимпанзе и человека, то есть поднять и спустить капсулу по баллистической траектории с кратковременным выходом в космос. Первая Redstone взлетела еще в 1953 году, и к 1958 году эти ракеты были приняты на вооружение сухопутными силами США в качестве тактического оружия. Для вывода Mercury в космос фон Браун и его инженеры усовершенствовали ракету: увеличили топливный бак и внесли еще 800 изменений в конструкцию, позволяющих превратить носитель тактического ядерного боезаряда в космическую ракету, пригодную для полета человека. Одной из ключевых особенностей Redstone была ее надежность, настолько высокая, что ракету даже называли «надежной старушкой». Это было именно то, что требовалась для такого опасного дела, как забрасывание в космос живых существ: шимпанзе и в конечном итоге человека.

Джей Барбри тоже присутствовал на этом пуске и стоял неподалеку от Алана Шепарда – без сомнения, чтобы лучше видеть его глаза, – когда в 9:00 по местному времени двигатель Redstone ожил со страшным грохотом. Плюясь огнем и дымом, 25-метровая ракета приподнялась над стартовой площадкой и начала свой путь в космос. Но поднялась она от силы на 4 дюйма – 97 миллиметров, если говорить точнее, – а потом ее двигатель внезапно заглох, и ракета осела обратно на площадку, помяв при этом один из стабилизаторов. В этот момент система аварийного спасения капсулы – ярко-красная конструкция с пороховым зарядом, установленная на верхушке и предназначенная увода капсулы от ракеты в аварийной ситуации, – выстрелила в небо, плюясь огнем, а затем устремилась вниз прямо в зону почетных гостей, словно бомба. Из динамиков раздалась команда всем спрятаться в укрытия. Репортеры и почетные гости залезали под скамьи и под автомобили. Барбри всем телом прижался к какому-то столбу. К счастью, эта бомба угодила в песок примерно в 300 м от стартовой площадки, где вновь спокойно стояла ракета с капсулой Mercury на вершине. Определенно, в тот день ракета вела себя совсем не как надежная старушка. Алан Шепард взглянул Барбри с ухмылкой и съязвил: «Я не понял, это все, чем нас собирались развлечь?»[112]

Однако шоу на этом не закончилось. Пока Вернер фон Браун, ветеран войны на Тихом океане Айк Ригелл и другие члены стартовой команды в бетонном укрытии пытались разобраться в «безумных показаниях»[113] на приборных панелях, по какой-то необъяснимой причине сработал вытяжной парашют капсулы: он выскочил и раскрылся, за ним последовал основной парашют, а еще через несколько секунд – запасной. Redstone с капсулой на вершине и тремя свисающими парашютами начала слегка крениться под действием морского бриза, подхватившего парашюты. Еще немного и ракета с капсулой, а вместе с ними 18 т горючего и жидкого кислорода могли рухнуть. За этим, скорее всего, последовал бы взрыв – катастрофа, которую миллионы телезрителей увидели бы в вечерних новостях.

В этот момент Альберт Цайлер, один из немецких инженеров, работавший с фон Брауном над ракетой V-2, предложил взять охотничью винтовку и расстрелять бак ракеты с жидким кислородом, чтобы продырявить его, позволить содержимому испариться и, таким образом, предотвратить взрыв. Но эту идею отвергли. «Даже новичку вроде меня, – говорил Джин Кранц, который тогда входил в команду управления полетом, а позже принимал участие в возвращении с Луны пострадавшего корабля Apollo 13, – расстрел топливного бака не показался разумным»[114].

К счастью, ветер не усилился. В конечном итоге аккумуляторные батареи Redstone разрядились за ночь, а предохранительный клапан на баке с жидким кислородом медленно и безопасно выпустил газ в атмосферу. Впоследствии инженеры обнаружили, что на самом деле капсула Mercury вела себя в точности так, как и должна была после выключения двигателя ракеты, следуя подробно проработанному и автоматическому алгоритму, вплоть до развертывания парашютов. Проблема была в том, что сигнал отключения двигателя пришел не в тот момент – не на пути ракеты в космос, а когда она находилась менее чем в 10 см над землей. В конце концов удалось определить[115], что причиной произошедшего стали два электрических кабеля, подключенные к основанию ракеты. При подъеме ракеты кабели должны были отстыковаться, что они и сделали, но в обратном порядке из-за небольших изменений, внесенных несколькими неделями раньше в один электрический разъем размером меньше пивной банки.

Еще через месяц, 19 декабря, запуск был повторен – NASA назвало его MR-1A, предположительно в надежде на то, что B или C уже не будет. На этот раз все прошло как надо, но срок американского пилотируемого космического полета опять сдвинулся[116]. Еще в июне 1960 года NASA говорило о возможном пилотируемом полете в октябре. В октябре говорили о переносе срока на декабрь. А теперь, когда наступил декабрь, полет намечался уже на март 1961 года. Шутники предложили новую расшифровку названия NASA: Not Absolutely Sure about Anything, то есть «Ни в чем абсолютно не уверены». Но то, что позже получило известность как «четырехдюймовый полет», символизировало, кажется, все недостатки космической программы США – недостатки, накопившиеся со времени запуска «Спутника-1». Что думали обо всем этом советские агенты, наблюдавшие за пуском с рыболовных траулеров, до сего дня остается – возможно, к лучшему – загадкой.

Понятно, что «четырехдюймовый полет», помимо прочего, стоил президенту известной доли уверенности. Всего три коротких слова о космосе в его инаугурационной речи 20 января 1961 года были верхушкой айсберга сомнений и отчаяния в отношении космической программы Америки. Алан Шепард стоял в толпе на Капитолийском холме, наблюдал за церемонией инаугурации и чувствовал, что его собственный шанс на бессмертие, который накануне предоставил ему Боб Гилрут, похоже, оказался под двойной угрозой: не только со стороны какого-то безымянного советского космонавта на другом конце света, но и со стороны президента США и его нового советника по науке. Конечно, если советский космонавт существовал, поскольку ни Шепард, ни его коллеги-астронавты, откровенно говоря, не имели ни малейшего понятия о том, есть ли он на самом деле.

Но конкуренты существовали – целых 20 человек. Шестеро из них, передовая шестерка, сдали итоговый экзамен, их предварительная очередность была установлена, и теперь они ожидали полета. Советы создали собственную команду в ответ на появление команды американской. Две команды существовали в параллельных вселенных – публичной и секретной, и каждая из них словно в кривом зеркале отражала другую. Проследив рождение и взросление американской команды, переведем ненадолго часы назад на лето 1959 года, заглянем на отдаленный военный аэродром за полярным кругом и расскажем теперь историю рождения советской команды.

7

Советская команда

КОНЕЦ ЛЕТА 1959 ГОДА

769-й полк 122-й истребительной авиадивизии

Луостари, Мурманская область, СССР

Несмотря на свое расположение (примерно на 200 км севернее полярного круга), советская авиабаза 122-й истребительной авиадивизии возле небольшого поселка Луостари была оживленным местом[117]. Круглый год, во время долгой зимы и короткого лета, днем, а иногда и ночью маленькие реактивные истребители МиГ-15 с красными пятиконечными звездами с ревом отрывались от взлетной полосы и направлялись на патрулирование и сопровождение советских подводных лодок в близлежащем Баренцевом море. Всего в 15 км к западу (одна минута полета над тундрой с тысячами озер) проходила граница с Норвегией. Поселок Луостари находился в одной из самых негостеприимных частей СССР, но при этом выполнял роль стратегического нервного центра. Эта советская авиабаза была ближе любой другой к границам стран НАТО.

Условия жизни там были суровыми, но молодому амбициозному летчику-истребителю полеты в тех краях казались увлекательными, сложными и даже притягательно опасными. Одних только экстремальных погодных условий, ветров, снега и льда уже было достаточно, чтобы всерьез испытывать мастерство людей в тесных кабинах МиГов, а тут еще и инстинктивное ощущение близости к противнику по холодной войне, который был совсем рядом, за железным занавесом. Если бы этой войне суждено было перейти в горячую фазу, то Луостари оказался бы на самом что ни на есть переднем крае.

Именно по этим причинам 23-летний Юрий Гагарин вызвался служить в этом неприветливом месте после окончания летного училища в Оренбурге, на юге страны. Но для его молодой жены Валентины это назначение обернулось настоящим испытанием. С будущей женой Гагарин познакомился в Оренбурге, где она жила с родителями. Там они и поженились. Валентина заканчивала учебу на медика дома и поэтому присоединилась к мужу в Луостари лишь через девять месяцев после того, как туда отправился Юрий. Переезд стал для нее шоком. Валентина оказалась оторванной от родного дома и всего привычного ей с детства, к тому же, в отличие от общительного и компанейского мужа, она по природе была куда более сдержанной и стеснительной. Теперь ей пришлось делить кухню[118] с другой семьей в крохотной холодной квартирке в одном из самых глухих регионов России и учиться быть замужем за человеком, который бóльшую часть времени проводил на аэродроме и мог в любой момент погибнуть (этот опыт впоследствии ей очень пригодился). Зимы здесь тоже были жуткими, особенно после середины декабря, когда на протяжении шести нескончаемых недель солнце вообще не показывалось над горизонтом, день не отличался от ночи и только электрические лампочки немного рассеивали тьму. А вскоре у Валентины появились новые заботы: в апреле 1959 года, когда весна пробуждала тундру к жизни перед коротким летом, у них родилась дочь Елена.

Через несколько месяцев после рождения Елены, в самом конце местного лета, где-то в конце августа или начале сентября, по поселку поползли слухи. На базу прибыла особая комиссия, которая должна была провести собеседования с некоторыми летчиками – кандидатами на загадочное и секретное задание. Гагарин вместе с 11 другими летчиками был приглашен на встречу с двумя членами комиссии – мужчинами среднего возраста. Пилоты ожидали в штабе эскадрильи, пока их по одному вызывали в кабинет. У нас нет рассказа Гагарина о том, что происходило внутри – журналисты «Правды», написавшие позже его «автобиографию», не стали раскрывать эту часть истории, – однако есть воспоминания одного из летчиков, Георгия Шонина:

Мне предложили сесть. Стали задавать вопросы. Разговор пошел на обычные, если можно так сказать, избитые темы: как идет служба, как летаю, привык ли к Заполярью, чем занимаюсь в свободное время, что читаю и так далее[119].

Собеседование закончилось быстро, оставив Шонина в недоумении: «Выйдя из кабинета, я встретил вопросительные взгляды товарищей, но ответить что-либо толковое не смог и только развел руками». Через два дня Шонина, Гагарина и еще нескольких человек – на этот раз не всех – снова вызвали в кабинет. На этот раз тон разговора был иным. Представители комиссии интересовались деталями летного опыта Шонина с самого начала его подготовки. Затем один из мужчин спросил, как бы он отнесся к полетам на «принципиально новом типе летательного аппарата». Шонин подумал, что речь идет о вертолетах – куда менее привлекательная перспектива, чем быстрые реактивные самолеты, на которых он летал в данный момент, но спрашивающий прервал его. «Да нет! Вы не так поняли, – сказал он. – Речь идет о дальних полетах, о полетах на ракетах вокруг Земли». Шонин был поражен: «Хотя к тому времени вокруг Земли летал уже не один спутник, полеты человека в космос все еще были фантастикой. Даже среди нашей летающей братии об этом всерьез не говорили».

Гагарина тоже пригласили на второе собеседование, и можно предполагать, что ему был задан тот же вопрос. Вряд ли стоит гадать, каким был его ответ. Как и его друг Шонин, он сказал «да».

Двое загадочных мужчин были врачами, которые начали ездить по крупным авиабазам западной части СССР с середины августа 1959 года[120], через четыре месяца после того, как команда Mercury 7 была представлена публике на пресс-конференции в Вашингтоне. Врачи всегда ездили парами и на каждой базе задавали одни и те же вопросы отобранным группами летчиков. Надо полагать, что они заранее выясняли многое о тех людях, с которыми проводили собеседования, поскольку командованию военных частей предписывалось предоставлять им необходимые документы без объяснения причин. Точно так же и летчикам, которых приглашали на собеседование, не всегда сообщали причину. «Разговор, – вспоминал один из врачей Николай Гуровский, – носил далекий от космоса характер. Кто-то из офицеров никак не мог понять, к чему мы клоним и зачем приехали». Кое-кто догадывался, а некоторым, как Георгию Шонину, говорили прямо. Были и такие, кто «просил разрешения посоветоваться с семьей. На это следовал категорический отказ: дело новое, совершенно секретное, и решение надо принимать самому, без посторонней помощи»[121].

Из первоначального списка, в котором значилось 3456 человек[122], было отобрано 352 кандидата на роль космонавта – это слово появилось в 1955 году и, в отличие от американского астронавта, или «звездного путешественника», означало нечто большее, чем просто путешествие – выход в космос означал философский скачок для всего человечества, путь за пределы Земли. Но для осуществления такого путешествия требовалось решить множество сложнейших задач, в том числе найти лучшего человека – или, скорее, как в США, лучшего мужчину, – который сделает это.

Поиск возглавил полковник медицинской службы Владимир Яздовский, профессор Института авиационной и космической медицины в Москве. Яздовский, которому было в то время за 40, официально занимал должность директора медико-биологических исследований, а по существу руководил программой работ, связанных с полетами собак в космос. Кроме того, он проводил первые исследования с участием добровольцев. Сотрудники института уважали его и при этом очень боялись. Валентина Быковская, работавшая в то время в институте медсестрой, его ненавидела: «Он был невероятно строг, и мы всегда пытались проскользнуть мимо него по коридору или пробежать мимо как можно быстрее. К тому же он не всегда был справедлив. Суровый и надменный человек»[123]. В мемуарах Яздовского мы видим его как человека, безоглядно погруженного в эксперименты с собаками, которые иногда заканчиваются их гибелью, и почти лишенного сочувствия. Даже когда он вроде бы проявляет сочувствие, оно кажется каким-то неестественным. Взять хотя бы его описание «славной собаки» Лайки – есть что-то настораживающее в рассказе о том, как он привел ее домой и «показал детям» за несколько дней до полета на орбиту в один конец в ноябре 1957 года: «Они были очарованы ее поведением и красотой, играли с ней, ласкали. Мне хотелось сделать собаке что-нибудь приятное, так как жить ей оставалось совсем недолго».

Теперь Яздовскому, занимавшемуся отбором собак для полетов в космос, предложили переключиться на людей. Поскольку после апрельской пресс-конференции 1959 года об американских астронавтах много говорили в новостях, советская Академия наук начала получать горы писем[124] от граждан, готовых рискнуть жизнью и отправиться в космический полет. Яздовский с присущей ему тщательностью цитирует некоторые из них в своих мемуарах. Среди авторов были два второкурсника горного факультета Политехнического института в Средней Азии, 49-летний рабочий из Риги, немолодой уже выпускник Ленинградского коммунистического института журналистики, предложивший «отдать жизнь ради науки», и даже два осужденных преступника. Ясно, что найти людей, готовых пойти на смерть ради своей страны или попросту желающих выбраться таким образом из тюрьмы, было бы нетрудно, но для поиска достойных кандидатов требовалась стратегия получше.

Первоначально взоры, как и у американцев, обратились на широкий спектр профессионалов: летчиков-истребителей, подводников, автогонщиков и, как вспоминает Яздовский, «представителей других опасных профессий»[125]. Но в конечном итоге остановились только на летчиках-истребителях. По понятным причинам именно они должны были, по идее, лучше других справляться с перегрузками, возникающими при запуске ракет. Помимо прочего, они имели еще одно преимущество: умели пользоваться катапультируемыми креслами, а это было существенным при возвращении на Землю. Существовало и еще одно соображение. Американцы набирали летчиков. Советы теперь собирались сделать то же самое. В конечном итоге состязаться должны были две группы летчиков по обе стороны железного занавеса. Им не нужно было палить друг в друга в небе, их ждало состязание на гораздо более величественной арене – в космосе.

К июню 1959 года, всего через пару месяцев после того, как астронавты программы Mercury начали тренировки, были определены секретные критерии отбора советской команды. Они заметно отличались от американских. Кандидатами в космонавты могли стать только более молодые и низкорослые люди – максимальный рост для них составлял 175, а не 180 см. А профессия летчика-испытателя не была обязательной. В отличие от американских астронавтов с минимальным налетом 1500 часов, кандидаты в советские космонавты могли просто быть летчиками-истребителями. Опыт, по существу, не имел значения. Отборщиков интересовали молодые, исполнительные мужчины в отличной физической форме, способные долгое время сидеть в полностью автоматизированном корабле, не прикасаясь к ручкам управления и не впадая в панику.

В самом начале проекта NASA придерживалось очень похожих представлений о будущих астронавтах, хотя и отбирало людей с гораздо более серьезным летным опытом. Однако астронавты вскоре поменяли правила игры, настояв на определенном участии в управлении своими кораблями. Добиться своего им помогли солидные резюме и навыки испытательных полетов, к тому же они уже имели статус звезд, а их портреты мелькали в журнале Life. Иными словами, у них были рычаги давления, позволявшие добиться своего, по крайней мере отчасти, в споре с любым скептически настроенным аэрокосмическим инженером, который не хотел подпускать человека к управлению драгоценной капсулой Mercury. У только что набранных советских космонавтов авторитета и известности не было, по крайней мере до тех пор, пока они не слетали в космос. К тому же, в отличие от американских астронавтов они не были гражданскими людьми и не работали на гражданскую организацию вроде NASA, они были солдатами, участвовавшими в военной программе, а потому должны были делать, что прикажут, или отвечать за неподчинение. В этом свете вряд ли можно удивляться тому, что руководить отбором назначили доктора Яздовского и дали ему задание подобрать исполнительных советских людей. Благо у него уже был большой опыт отбора покладистых собак.

Команда Яздовского приступила к работе летом 1959 года. Первоначальный список из 3456 кандидатов, чьи личные дела были просмотрены, примерно в семь раз превышал первоначальный американский список. У главного конструктора советской космической программы были свои соображения на этот счет, как писал Яздовский в мемуарах:

Сколько людей следует отобрать в космонавты? Королев, улыбаясь, ответил: «Много, американцы отобрали семь человек, а нам надо много больше». Это, конечно, вызвало недоумение, но особенно комментировать никто не стал. Все поняли, что планируется не один, не два, а значительно больше полетов[126].

Как только первоначальная гора из тысяч личных дел во втором раунде уменьшилась до более приемлемых 352, Яздовский отправил в поле пары своих врачей: «В короткие сроки им надлежало найти несколько десятков абсолютно здоровых… дисциплинированных, не имеющих замечаний по службе, профессионально перспективных, молодых, невысокого роста, худеньких летчиков-истребителей»[127]. И разумеется, политически надежных. Работу медицинской комиссии Яздовского контролировала еще одна комиссия с типичным советским названием – Государственная межведомственная комиссия, сокращенно ГМВК[128]. Главной задачей ГМВК была фильтрация кандидатов «на основе их политической надежности». «Этим занимался КГБ, – рассказал один из кандидатов Павел Попович. – Нас изучали и проверяли. Они выясняли нашу семейную историю и наши родственные связи»[129]. Каждый из 352 мужчин, с которыми врачи проводили собеседования на местах, включая, разумеется, Гагарина, должен был пройти эту политическую проверку, чтобы попасть на следующий этап отбора. Как человек, который в детстве тщательно стирал и гладил свой красный пионерский галстук, а в профессиональном училище был капитаном комсомольской баскетбольной команды обширной Саратовской области, этот тест Гагарин вряд ли мог провалить.

Вскоре список из 352 кандидатов, предварительно опрошенных на авиабазах, вновь сократился. Осенью и зимой 1959–1960 годов оставшихся 206 кандидатов вызвали группами по 20 человек в Москву в Центральный научно-исследовательский авиационный госпиталь для жесткого медицинского и психологического тестирования под кодовым названием «Тема № 6». Гагарин попал туда в начале октября[130], его друг Шонин – в конце ноября. Приветственные вечеринки для них никто не устраивал. У прибывших молодых людей отобрали форму, выдали им госпитальные пижамы и разместили в палатах. Рассказывать кому-либо в госпитале, что они там делают и почему, было запрещено. Впрочем, и сами они не все до конца понимали в тот момент, зачем их вызвали. «Нам велели ни с кем не разговаривать, – рассказал Алексей Леонов, прибывший в той же группе, что и Гагарин, – хотя у нас и были подозрения, что программа связана с космическим полетом»[131]. «Мы были взбудоражены», – добавил он.

Если оставить в стороне политическую благонадежность, то многие тесты, которые пришлось пройти советским кандидатам, чрезвычайно походили на те, которым подвергались американцы семь месяцев назад, – возможно, не случайно, поскольку некоторые подробности переживаний астронавтов к тому моменту были опубликованы в американской прессе. Но советский режим медицинских испытаний был, если это возможно, еще более неприятным и продолжался дольше. Некоторые кандидаты провели в госпитале почти месяц. Все они прошли через тот же ужасный тест, что и кандидаты проекта Mercury, когда прямо в слуховой канал заливали воду. Их также заставляли сидеть в термокамере, где температура поднималась еще выше, до 70 ℃, и они жарились там столько, сколько могли выдержать. Вместо одного раза, как у американцев, им пришлось проделать это трижды, а Яздовский каждый раз скрупулезно отмечал результат: «К концу опыта лицо и видимые слизистые приобрели багрово-красный цвет с ясно выраженной синюшностью, лицо было обильно покрыто потом»[132]. После термокамеры кандидаты должны были сразу же выполнить серию приседаний.

Как и американцев, советских летчиков запирали в барокамере и постепенно снижали в ней содержание кислорода, а Яздовский и его команда наблюдали за ними через иллюминаторы. «Многие теряли сознание, – рассказывал один из будущих космонавтов Дмитрий Заикин. – Не могли вынести это испытание. Они просто падали на пол»[133]. Кроме того, были испытания на вибростенде, вызывавшие тошноту и призванные оценить, насколько человек способен противостоять ощущениям при старте, во время жесткой болтанки. «Вы садитесь в кресло, а оно начинает вибрировать, – рассказывал Борис Волынов, также прошедший отбор. – Главное – это амплитуда колебаний. Когда она становится большой, ваши зубы начинают стучать»[134]. Одним из примечательных различий между американским и советским протоколами испытаний была древность некоторого советских установок, добавлявшая испытаниям порцию ужаса. «Центрифуги, – вспоминал Волынов, – были не слишком, скажем так, современными. На самом деле они были довольно старыми. Иногда приходилось привязывать кресло дополнительными цепями, чтобы пилот не вылетел с него в стену».

Кандидаты начали отваливаться десятками. «Врачей было много, – писал Гагарин позже, – и каждый строг, как прокурор. Приговоры обжалованию не подлежали»[135]. Тестирование было настолько тщательным, что некоторых кандидатов вообще отстраняли от полетов, и их летная карьера в военной авиации внезапно рассыпалась в прах. Психолог Ростислав Богдашевский отметил холодно, что целью было «получить сравнительную оценку – то есть попытаться понять, кто из отобранных людей лучше других способен переносить те издевательства, которые мы для них придумывали»[136]. Прополка была безжалостной. В медицинских испытаниях программы Mercury в клиниках Лавлейса и Райт-Паттерсон все кандидаты прошли полный курс и по итогам узнали свои результаты. В Москве кандидатов выбраковывали по ходу дела. «Наше число все уменьшалось и уменьшалось, – рассказывал Борис Волынов. – Знакомые, которых я уже видел, просто исчезали». А 20 кандидатов ушли по собственному желанию. Они просто были сыты по горло.

В отличие от Гагарина, который ни словом не обмолвился дома, чем на самом деле занимается (а его жена Валентина, надо сказать, и не задавала лишних вопросов), его друг и будущий соперник Герман Титов нарушил все правила и рассказал жене Тамаре, для чего его вызвали в Москву. Именно это свойство характера не одобряли его будущие инструкторы, наряду с нежеланием безоговорочно подчиняться врачам и, пожалуй, привычкой к месту и не к месту цитировать Пушкина. Но Тамара готовилась рожать ребенка, которому суждено было умереть через несколько месяцев после рождения, и Титов каждый день писал ей тайные письма из Москвы, чтобы подбодрить. Большинство этих писем никогда не публиковались. Называя жену Тамарочкой, он заполнял их милыми и полными любви увещеваниями и просьбами следить за здоровьем – «тебе нужно гулять по крайней мере три часа в день, а походы в магазин не считаются»[137] – наряду с рассказами о медицинских пытках, которые ему и другим приходилось ежедневно терпеть:

13 января 1960 года

Милая Тамарочка,

Счастлив сообщить, что психолог не отправил меня в сумасшедший дом. Это значит, я продолжаю участвовать в проекте. Сегодня меня облучали ультрафиолетовыми лучами. Кстати, не показывай эти письма, особенно те, что касаются моего задания, и не говори о них ни с кем посторонним… Парни отваливаются, как мухи… Моя малышка, не расстраивайся и не скучай по мне. Сейчас тебе нужно больше жизни, больше физической активности и свежего воздуха. Теперь вас двое. Целую…

«Как я их ждала, – сказала Тамара в одном интервью несколько десятилетий спустя, – как ходила к почтовому ящику с замиранием сердца…»[138]

К собственному изумлению, Титов выдержал испытания до конца. К последней неделе января все его товарищи по эскадрилье были отсеяны. «Из старой гвардии, – писал он Тамаре почти месяц спустя после начала обследования, – остался я один». Титову это казалось особенно удивительным, поскольку подростком он, катаясь на велосипеде, сильно повредил лодыжку, но врачи, хотя это и казалось невероятным, до сих пор ничего не обнаружили. «Нас обследуют так тщательно, – писал он, – что вытаскивают на свет даже то, чем мы болели в детстве». Но врачи так и не узнали о его лодыжке. Через несколько дней после того, как медсестры, которых Титов называл «гестапо», подвесили его вниз головой в очередном изуверском эксперименте и он «боялся, как бы бедное сердце не выскочило из груди», ему объявили об успешном прохождении отбора.

Но куда, собственно, проводили отбор? К этому моменту большинство из тех кандидатов, которые сумели продержаться дольше других, знали правду, хотя официально им ничего не говорили. Объявили об этом только после того, как кандидаты прошли отбор. Алексей Леонов подружился с Гагариным после первой же встречи в палате госпиталя. Вместе с восемью другими успешными кандидатами их пригласили в кабинет главного маршала авиации К. А. Вершинина.

Он дал нам отеческое напутствие и сказал, что мы должны сделать выбор. Мы можем либо продолжить карьеру летчиков-истребителей в ВВС, либо принять новый вызов: космос. Мы должны были все обдумать. Мы ненадолго вышли из комнаты, переговорили друг с другом в коридоре и пять минут спустя ввалились обратно в кабинет. Мы хотим завоевывать новые горизонты, сказали мы. Мы выбрали космос[139].

Первые 12 из 20 космонавтов были официально зачислены в воинскую часть 26266, Центр подготовки космонавтов, 7 марта 1960 года, через 11 месяцев после того, как начала подготовку команда Mercury 7. Восемь оставшихся космонавтов присоединились к программе в течение следующих трех месяцев. Не было ни пресс-конференций, ни публичных выступлений, ни эффектных статей в «Правде» или в журнале «Огонек», советской версии журнала Life. Не было ничего. «Нам было известно, – рассказывал один из избранных, Дмитрий Заикин, – что американцы готовятся к пилотируемому полету. Этим и объяснялась секретность: не дать американцам узнать, что мы тоже готовимся».

Другие критерии отбора кандидатов определили и отличие советской двадцатки от команды Mercury 7. Американцы были в среднем на 10 лет старше. Еще более впечатляющей, пожалуй, была разница в летном опыте. Алан Шепард провел в воздухе 3600 часов и не только участвовал в испытаниях некоторых из наиболее современных и опасных самолетов в истории, но и обучал этому других летчиков-испытателей. Джон Гленн недавно перелетел на боевом самолете через континентальную часть Соединенных Штатов менее чем за три с половиной часа, поставив новый рекорд. Даже у самого неопытного из американских астронавтов Скотта Карпентера было 2800 часов налета.

Гагарин на момент отбора имел всего лишь 230 часов налета, причем бóльшая часть этого времени приходилась либо на простые винтовые учебные самолеты, либо на дозвуковые истребители МиГ-15, которые к 1960 году уже устарели. Его летный опыт хорошо представлял уровень всей группы. Только Павел Попович, любитель украинских народных песен, и талантливый, хотя и склонный к нарциссизму Григорий Нелюбов летали на более современных МиГ-19 – советских истребителях, способных преодолевать звуковой барьер. И наконец, никто из советских космонавтов не был летчиком-испытателем, за исключением Владимира Комарова, который совсем недавно, в сентябре 1959 года, окончил Военно-инженерную академию имени Н. Е. Жуковского и был назначен помощником ведущего инженера-испытателя в Государственном краснознаменном НИИ ВВС. Правда, он практически сразу сменил характер деятельности и стал кандидатом в космонавты. Но главным была не относительная летная неопытность советской команды в сравнении с американскими конкурентами. Главное, они были моложе, здоровее и сильнее американцев. «Нас объединяло одно-единственное, – говорил Попович, – то, что в начале 1960 года эти 20 человек были самыми здоровыми людьми на планете»[140].

Условия с самого начала были спартанскими. Прошло несколько недель, прежде чем новых космонавтов поселили в крохотные комнатушки в коммуналках в Москве[141], и несколько месяцев, прежде чем они переехали в квартирки чуть побольше в Чкаловском, где Гагарин и Титов позже ходили в гости друг к другу с балкона на балкон. Поначалу им пришлось жить в армейском спортклубе на территории Центрального аэродрома[142] имени М. В. Фрунзе в Москве. Алексей Леонов с женой спали на скамьях в углу волейбольного зала: «Нам приходилось завешивать сетку газетами, чтобы обеспечить себе хоть какую-то приватность, потому что на другом конце корта спал другой летчик с женой»[143]. Попович и его жена Марина тоже ночевали там. «Мы ничего не взяли, ни кастрюли никакие, ничего… – вспоминала она. – Удобств никаких, все на улице… Вместо столов у нас газеты были, вместо стульев тоже газеты»[144]. Некоторые не привезли с собой жен и детей – Борис Волынов отправил своих в Сибирь, – но те, кто привез, по-прежнему не должны были говорить им, по какой причине их теперь заставляли жить в спортзале и есть сидя на полу. Гагарин, как обычно, ничего не сказал Валентине, для которой, надо думать, что угодно было лучше жизни за полярным кругом. Титов, как обычно, рассказал Тамаре. Она поддержала его, как поддерживала во всем, хотя риск приводил ее в ужас. «Поскольку я вышла замуж за летчика, – сказала она, – с этим мне нужно было мириться – до конца жизни»[145].

Не успели будущие космонавты устроиться на новом месте, как начались занятия. В 9:00 14 марта 1960 года они собрались в классной комнате бывшей метеостанции Центрального аэродрома на первый урок – лекцию грозного доктора Яздовского о физиологических эффектах космического полета. Выбор темы раскрывал приоритеты этой программы: если молодые горячие летчики-истребители ожидали занятия по технике пилотирования космических кораблей, их ожидало разочарование. Специальностью Яздовского была космическая медицина. Мужчины в форме, сидящие за столами, были для него своего рода морскими свинками в великолепном эксперименте. И все они только что согласились с тем, что когда-нибудь их пристегнут к креслу внутри крохотной металлической сферы и запустят в невесомость, в безвоздушное, пронизанное излучениями пространство, в вакуум, где тебя то замораживает, то поджаривает, и заставят летать вокруг земного шара со скоростью в 10 раз больше, чем у винтовочной пули.

Кроме того, они только что согласились стать частью секретной элиты. И через несколько месяцев шестеро из них, передовая шестерка, станут элитой внутри этой элиты. Но были и более сокровенные секреты, в курс которых их не вводили. Через три дня после лекции Яздовского космонавтов посетил гость. «Он заходит, – вспоминал Павел Попович. – Такой головастый, лобастый, энергичный мужчина зашел… искорки в глазах такие, и он… поздоровался сразу с нами так: "Здравствуйте, орелики!"»[146]. Себя этот человек не назвал. Леонов тоже вспоминал, как он стоял перед ними и выкликал их имена по одному из списка:

Это был человек среднего роста с карими глазами, в шляпе и сером пиджаке. Он смотрел на нас и улыбался. Сразу стало ясно, что это человек дела. С собой у него был лист бумаги со списком. «А – Аникеев. Б – Быковский…» И таким образом он дошел до Гагарина. Юрий встал. И внезапно выражение лица этого человека изменилось. Он смотрел на Гагарина внимательно, словно увидел в нем что-то, что его заинтересовало. Он сказал: «Расскажите о себе». Потом спохватился и назвал следующего. И так он перечислил нас всех[147].

Этого человека звали Сергей Павлович Королев. Сами того не подозревая, молодые космонавты только что вошли в круг знающих величайший секрет советской космической программы.

8

Король

27 ЯНВАРЯ 1961 ГОДА

Научно-исследовательский испытательный полигон № 5 (НИИП-5)

Космодром Тюратам, Казахская Советская Социалистическая Республика

Через девять дней после того, как космонавты передовой шестерки сдали итоговый экзамен, тот же Сергей Королев сел за свой стол в секретном ракетном комплексе в Казахстане, чтобы написать письмо своей второй жене Нине, находившейся за 2000 км, в Москве:

Моя милая, родная маленькая девочка,

Пользуюсь случаем, чтобы передать тебе мой самый нежный сердечный привет! Поправляйся, мой дорогой Котя, скорее, и береги себя…

Будь же спокойна, любимая моя. Я всем сердцем, душой всегда с тобой, до моего последнего момента жизни на планете Земля…

Здесь у меня за последние полсуток ничего нового нет: много всяких и всяческих дел, забот и трудностей. Готовимся и очень верим в наше дело.

Крепко, крепко обнимаю тебя и целую.

Всегда твой Сергей[148].

Кабинет Королева на ракетном полигоне представлял собой комнату в одноэтажном домике[149], который служил ему также и жилищем всякий раз, когда он приезжал туда. Этот домик с остроконечной крышей и простым деревянным крыльцом довольно странно смотрелся в двух километрах от одной из четырех стартовых площадок. Как и сам Королев, его кабинет был аскетичным: обычный деревянный стол, телефон, стандартная лампа, стены, окрашенные в бледно-зеленый цвет как в учреждениях, на окнах тонкие дешевые занавески в зеленую полоску, полное отсутствие картин и других декоративных элементов. Ничто здесь не намекало ни на роскошь, ни на власть.

И все же эта аскетичная, безликая комната, как и точно такая же прилегающая к ней спальня с узким диваном, играющим также роль кровати, идеально отражала главный парадокс человека, который писал эти полные любви и заботы строки своей жене. Ибо Сергей Павлович Королев, которому только что исполнилось 54 года, плотно сложенный, все еще темноволосый, с глазами карими, внимательными и иногда лукаво поблескивающими, как описал его Попович на первой встрече с космонавтами 10 месяцами ранее, был самым могущественным человеком в советской космической программе. В определенном смысле он и был этой программой – и много чем помимо нее. Никто из тех, кто работал под его началом, не называл его полным именем: для них он был шеф, или Король, или С. П. Внешнему миру он был совершенно неизвестен, тайна его личности строго охранялась до самой смерти в 1966 году, несмотря на многолетние попытки ЦРУ раскрыть ее.

Официально Королев занимал должность главного конструктора ОКБ-1 – так называлось специальное бюро, задачей которого было создание ракет большой дальности. В этом отношении он напоминает своего великого соперника Вернера фон Брауна, который конструировал ракеты для сухопутных сил США. Но если фон Браун занимался исключительно ракетами, несущими как боеголовки, так и человека, то под крылом Королева было поистине поразительное число проектов. Его энергия и таланты внушали благоговейный трепет – буквально, поскольку многие работавшие под его руководством часто смотрели на него почти как на бога и продолжают смотреть так и сегодня, десятилетия спустя.

Именно Королев был причиной того, что космонавты вообще появились, ведь именно он был движущей силой пилотируемой космической программы СССР, и без него само ее существование было бы под вопросом. Именно он стоял за каждым из впечатляющих космических событий, так поразивших мир и пошатнувших американскую уверенность, за всеми этими чудесными спутниками и собаками на орбите, за ливнем сверкающих советских пятиугольников на Луне и сенсационными фотографиями ее обратной стороны. Именно он был тем волшебником, который поразил и встревожил миллионы американцев наряду с Аланом Шепардом и сенатором Линдоном Джонсоном, которые просто не могли понять, как страна, так сильно пострадавшая от войны и коммунизма, в принципе могла добиться того, чего Соединенным Штатам, богатым, могущественным и демократическим, никак не удавалось. Именно он стоял за кораблями «Восток», которым очень скоро предстояло доставить человека в космос, и был движущей силой программы поиска и подготовки космонавтов, именно он руководил созданием крупнейшей в истории ракеты, которая должна была взять на борт человека. В день, когда он писал это письмо Нине, шла подготовка к запуску очередного беспилотного зонда, на этот раз не к Луне, а за десятки миллионов километров к Венере. Ожидалось, что ракета отправится через неделю с так называемой Первой площадки, стартовый стол которой виднелся из окна домика Королева.

Адиля Котовская – врач, отвечавшая за тренировки космонавтов на центрифуге, сумела выразить существо Королева, когда сказала в одном из немногих интервью почти полвека спустя после его смерти: «Посмотрите внимательно в его глаза, и вы увидите, что мечтой всей жизни этого человека был пилотируемый космический полет»[150]. Над столом Королева у него дома в Москве, где они жили с Ниной, висел портрет Константина Циолковского – ученого-самоучки начала XX века и идеолога ракетостроения, работы которого заворожили и саратовского студента Юрия Гагарина. Под портретом стояли слова Циолковского: «Человечество не останется вечно на Земле, но в погоне за светом и пространством сначала робко проникнет за границы атмосферы, а затем завоюет себе все околосолнечное пространство». Этим все было сказано, эти слова служили для Королева главным источником вдохновения на протяжении всей жизни. Его единственная дочь Наталья на всю жизнь запомнила, как он сказал ей незадолго до смерти, что всегда мечтал сам слетать в космос. Эту мечту ему не суждено было осуществить – вместо него и ради него полетели другие. Кто знает, возможно, семена этой мечты заронила его мать Мария Баланина, рассказывавшая маленькому сыну сказки, когда они жили в Нежине на Украине:

Ему нравились мои сказки… Мы вместе «летали» на волшебном ковре и видели внизу Конька-Горбунка, Серого Волка и многие другие чудеса. Это было увлекательно и чудесно. Сын тесно прижимался ко мне, смотрел широко раскрытыми глазами в небо, где среди мелких облачков проглядывала серебристая луна…[151]

То же наслаждение полетом и свободой проходит через всю биографию Вернера фон Брауна, который был на пять лет моложе и рос в Берлине, а позже в школе-интернате близ Веймара в Германии. Антонина Отрешко, помощница Королева, вспоминала, как ее шеф однажды посмотрел на фотографию фон Брауна в газете и сказал: «Мы могли бы стать друзьями»[152]. А вот фон Браун так и не узнал имени своего великого соперника до самой его смерти. На первом этапе их жизни выглядят схожими: в начале 1930-х годов оба экспериментировали с любительским ракетостроением, оба приближали свои мечты о космическом полете, строя ракеты для своих хозяев, в случае фон Брауна – для Гитлера, в случае Королева – для Сталина. Но для Королева все изменилось буквально за одну ночь с 27 на 28 июня 1938 года[153], когда он был арестован НКВД – тайной полицией Сталина – и обвинен во вредительстве в Реактивном научно-исследовательском институте, где работал. Двое сотрудников НКВД почти семь часов обыскивали его квартиру, пока он сидел, держа за руку свою первую жену Ксению. Потом его увезли, и Ксения осталась одна. Их дочери Наталье было всего три года. Подсудимому с таким обвинением грозила смерть.

Дело происходило в разгар сталинского Большого террора – кампании жестоких репрессий, массовых арестов и казней во второй половине 1930-х годов. Точно определить число жертв в тот период невозможно. Официальные данные из опубликованных впоследствии документов НКВД говорят о том, что в 1938 году, когда был арестован Королев, в Главном управлении исправительно-трудовых лагерей (ГУЛАГ) – печально известной сети лагерей по всему СССР – находилось почти 1,9 млн заключенных[154]. Это число вполне может быть ошибочным и, скорее всего, меньше реального. Кроме того, оно не включает в себя жертв сталинского террора, которые так и не попали в лагеря. Многих расстреливали в камерах НКВД после допроса и вынужденного признания. Спектр жертв был очень широким и включал в себя деятелей Коммунистической партии, офицеров, художников, музыкантов, писателей, ученых и инженеров-ракетчиков. В обстановке всеобщей подозрительности, характерной для тогдашнего полицейского государства, Реактивный научно-исследовательский институт (РНИИ), где Королев с 1933 года работал над первыми ракетами и их системами управления, показался кому-то гнездом вредительства. Трое его сотрудников уже были арестованы, из них двое расстреляны[155]. Третьего, Валентина Глушко, блестящего конструктора ракетных двигателей, приговорили к восьми годам заключения. Королева взяли по показаниям всех троих.

Потребовалось пять недель, чтобы получить от него признание. Его объявили врагом народа, держали в одиночной камере, сломали челюсть. Кроме того, ему угрожали арестом жены и отправкой дочери в детский дом. Его мать Мария Баланина молила о снисхождении сначала в письме, а затем в телеграмме, направленной на имя Сталина: «Умоляю о спасении единственного сына, молодого талантливого специалиста – инженера-ракетчика и летчика, примите неотложные меры для расследования дела»[156]. Вряд ли стоит удивляться тому, что ее мольбы остались без ответа. Королев, раздавленный психологически, страдающий физически и одолеваемый страхом за судьбу жены и дочери, в конечном итоге подписал заявление с признанием выдвинутых против него обвинений. На закрытом заседании, состоявшемся 27 сентября 1938 года, Военная коллегия Верховного Суда приговорила его к 10 годам тюремного заключения с конфискацией имущества. Сначала его перевели в тюрьму в Новочеркасске, где он провел следующие девять месяцев, а затем в июне 1939 года этапировали в ГУЛАГ.

После нескольких недель тяжелого и изматывающего пути он наконец прибыл на прииск Мальдяк на Колыме в Восточной Сибири, в одном из самых пустынных регионов России. Там его определили на работу в золотоносной шахте. Место было хуже некуда. Там, в лагере и в шахтах, тысячи заключенных умерли от голода, побоев, казней, туберкулеза и холода. Самые тяжелые задания обычно давали политическим заключенным, а не осужденным уголовникам. Королев должен был киркой отбивать куски золотоносной породы в плохо оборудованной шахте на глубине несколько десятков метров под землей. Впоследствии до конца жизни он никогда не носил и не имел при себе ничего золотого.

На Колыме Королев провел пять месяцев. Он был истощен и измотан, потерял все зубы от цинги и страдал от проблем с сердцем, которые продолжали мучить его и в последующие десятилетия. Он очень редко говорил о пережитом в лагере, но его дочь Наталья вспоминала, что он всегда хранил свою алюминиевую кружку с нацарапанной гвоздем на ручке фамилией. Он продолжал твердить о своей невиновности и даже писал Сталину, но не получал ответа. В конечном итоге оказалось, что его таланты достаточно ценны для государства и у него по-прежнему были защитники. В результате обращения одного из самых знаменитых в СССР летчиков Михаила Громова к Лаврентию Берии, шефу НКВД, Королева перевели в совершенно иное и чисто советское исправительное учреждение, известное как шарашка – менее строгую тюрьму, где талантливые инженеры могли работать на благо государства. Позже НКВД перевел его в другую шарашку, занимавшуюся конструированием ракетных двигателей. В июле 1944 года 35 заключенных инженеров этой шарашки, включая и Королева, освободили. Одним из освобожденных был человек, дававший показания против Королева, – Валентин Глушко. Теперь он стал руководителем Королева в новом бюро, которое занималось разработкой ракет для военных. Их мучительные, а иногда и открыто враждебные отношения определенно оказали влияние на будущую советскую космическую программу. Как бы то ни было, Королев наконец оказался на свободе.

Тюремная жизнь едва не сгубила Королева, однако она позволила приобрести качества, которые в будущем помогли ему добиться поразительных успехов. Уроки выживания тоже дали немало, хотя цена их была ужасна. В заключении Королев научился при необходимости идти на компромисс, использовать других людей, а иногда и обманывать, чтобы добиться своего. Он научился прагматичности и политике. Андрей Сахаров, участвовавший в разработке ядерных боеголовок для ракет Королева, однажды назвал его «блестящим»[157], но также «хитрым, безжалостным и циничным» в преследовании своих целей. Без этих качеств его цели, несомненно, не были бы достигнуты. Но, пожалуй, в первую очередь Королев усвоил, что система, которая однажды отняла у него свободу, сломала челюсть и чуть не разрушила его тело и разум, вполне способна сделать это вновь. Еще один современник Королева, работавший вместе с ним, – Иосиф Гительзон – дал мировоззрению Королева, позволявшему ему служить этой системе сперва под началом Сталина, а затем под началом менее репрессивного Хрущева, характеристику, которую можно применить почти к любому советскому гражданину того времени, если не к любому подданному любого тоталитарного государства:

Мы в те дни погружались в своего рода добровольную шизофрению[158]. Берешь свою душу и делишь ее на две независимые части. Можно научиться жить в одной части своей души, а правду держать в другой. Эти половинки души могут полностью отрицать друг друга, при этом каждая остается внутренне логичной… Правдивую часть можно раскрыть лишь перед своей семьей и очень небольшим числом близких друзей.

Возможно, и в этом отношении уместна параллель с фон Брауном, у которого имелись собственные моральные компромиссы, но фон Брауна это завело намного дальше простого двоемыслия и поставило на грань реальных преступлений против человечности. Про Королева такого сказать нельзя.

Эти тяжело давшиеся уроки помогли Королеву достичь высот, начиная со строительства копий ракет V-2 фон Брауна в Германии сразу после войны в сотрудничестве с немецкими инженерами, оказавшимися вольно или невольно на советской стороне. Затем он стремительно поднялся по карьерной лестнице и к концу 1950-х годов стал главным конструктором и главой Совета главных конструкторов в советской программе разработки стратегических ракет. Теперь уже Королев был руководителем Глушко. За эти годы на его счету появилась целая серия все более внушительных баллистических ракет: Р-2 в 1950 году имела вдвое большую дальность полета, чем V-2; Р-5 в 1953 году могла поражать цели на расстоянии 1200 км; наконец, Р-7 в 1957 году стала первой в мире межконтинентальной баллистической ракетой и потенциальным носителем спутников и кораблей «Восток». Он оставил след в душе каждого, кто работал под его началом, да и в душе политических и военных руководителей тоже. Его харизматичное воздействие некоторые современники называли «титаническим». Отчасти оно формировалось на физическом уровне: мощная шея, крупная голова, широкий лоб и, конечно, те самые завораживающие глаза. «Живые карие глаза, – вспоминал Борис Черток, инженер-ракетчик, познакомившийся с Королевым в Германии, – которыми он очень пристально вглядывается в тебя, словно желая лучше разглядеть, с кем имеет дело»[159]. Королев обладал почти нечеловеческой энергией. Он работал весь день и еще полночи и требовал того же от всех вокруг. Эта энергия проявлялась во всех аспектах его жизни, даже в любви к быстрым машинам – еще одна общая черта с фон Брауном. Королев носился на большом черном немецком автомобиле марки Opel с головокружительной скоростью. Было такое ощущение, что он пытается наверстать потерянное время. Олег Ивановский, ставший впоследствии одним из его самых доверенных инженеров, впервые увидел Королева в 1947 году:

Вахтер торопливо открыл тяжелые ворота. Трофейный темно-вишневый Horch вихрем пронесся мимо нас. Я успел заметить только бледное лицо, коричневую кожаную куртку, руки на баранке руля… «Кто это?» – «Главный, Король, он по-другому не ездит»[160].

Эта энергия сочеталась с поистине ужасающей вспыльчивостью, особенно когда подчиненные проявляли небрежность или не хотели брать на себя ответственность за ошибки. «Королевские "разгоны" стали легендой, – вспоминал один потрясенный свидетель, – делал он это мастерски»[161]. Но приступы ярости никогда не продолжались долго, и он редко выполнял свои угрозы выкинуть негодников из программы, чтобы они делали, по его словам, «унитазы или сковородки»[162]. В легенду, надо отметить, вошли не только приступы ярости Королева, но и его доброта. Во время командировок в Ленинград он часто давал своим спутникам свободное время, лично водил их на экскурсии по Эрмитажу и неожиданно раскрывался как большой любитель живописи. Инженерам, у которых серьезно болели или умирали родители, Королев организовывал место в самолете или предоставлял им свой личный транспорт. Судя по всему, он внушал и страх, и обожание одновременно. Нередко он заглядывал в столовую для персонала, держался неофициально и одобрял открытые и живые дискуссии между сотрудниками. Некоторые обращали внимание на то, что он быстро ест, а доев, подчищает тарелку кусочком хлеба, собирая каждую крошку, как когда-то в ГУЛАГе.

Хотя энергия Королева, на взгляд окружающих, в эти годы не ослабевала, вред, нанесенный его здоровью в ГУЛАГе, никуда не исчез. Проблемы с сердцем усугублялись, хотя он и держал их при себе. В те времена он испытывал не только физические страдания. Брак с Ксенией распался в конце 1940-х годов, когда Королев влюбился в гораздо более молодую женщину, которая в 1949 году стала его второй женой. Нина Котенкова владела английским, и Королев принял ее на работу в качестве переводчицы: она должна была знакомить его с последними американскими научными журналами. Нина продолжала делать это и в браке. Если фон Браун мог только догадываться, чем занимается его анонимный соперник в России, то Королев мог попросить, чтобы жена почитала ему американскую прессу о фон Брауне. Только Нине Королев мог изливать сомнения, мучившие его душу, и он делал это в многочисленных нежных письмах, особенно в тревожный период перед ракетными пусками. Для первой жены Ксении, которая хранила верность Королеву в годы заключения и одна воспитывала их дочь Наталью, это был страшный удар. Она так и не простила его и запретила дочери видеться с отцом, если с ним была Нина. Сегодня, более чем через полвека после смерти Королева, трогательно видеть, что Наталья превратила едва ли не каждую комнату своей московской квартиры в музей, посвященный жизни и работе ее отца.

Королев строил все более мощные ракеты для военных, но продолжал мечтать о космических путешествиях, хотя и старался не особенно афишировать это. После смерти Сталина в 1953 году Королев увидел возможность сыграть на склонности нового руководителя СССР Никиты Хрущева к хвастовству и демонстрации при любом случае превосходства Советского Союза над Соединенными Штатами. Именно этот ключик позволил Королеву реализовать свои мечты. Его подход к новому советскому лидеру представляет собой не что иное, как мастер-класс по манипуляции.

Как и у большинства любителей прихвастнуть, склонность Хрущева к похвальбе объяснялась патологической неуверенностью, в его случае в положении СССР – и России – в мире, и в первую очередь страхом показаться технологически отсталыми в сравнении с Америкой. Его сын Сергей вспоминал, как радовался отец, когда гигантский новый авиалайнер Ту-114, на котором он отправился в свой тур по США в 1959 году, оказался слишком большим, чтобы сесть в Национальном аэропорту Вашингтона. «Вывод делался однозначный: и тут мы их обходим, пусть позавидуют»[163], – писал Сергей. А когда они в конечном итоге приземлились в более крупном аэропорту, Хрущев «по-детски радовался: в аэропорту не нашлось трапа подходящей высоты».

В то же время Хрущев страшно завидовал Америке, «стране, по нашим представлениям, фантастической», как писал Сергей, «вызывавшей все прошедшие годы замирание сердца от любопытства». Поездка в штаб-квартиру IBM в Калифорнии поразила советского премьера – и не вычислительными машинами, в которых он почти ничего не понимал, а кафетерием. «Поразили его блестящие пластиковые поверхности столиков, – рассказывал Сергей. – Отец с восторгом прокатил свой поднос вдоль витрин» и был глубоко расстроен, когда Вячеслав Елютин, министр высшего образования, с грохотом уронил свой поднос и стоял, уставившись на него, как неуклюжий русский крестьянин. С этого момента Хрущев твердо решил, что Советы должны немедленно ввести у себя кафетерии по образцу IBM. Он был также чрезвычайно разочарован тем, что не смог посетить Диснейленд. Он ждал этого визита с нетерпением, но там собралась враждебная толпа, кто-то бросил помидор в полицейского, так что поездку, к огромному разочарованию Хрущева, в последний момент отменили[164]. Он так и не встретился с Микки-Маусом.

Вот такой коктейль из гордости и зависти тревожил душу премьера, и Королев в 1956 году разбередил ее еще сильнее, когда пригласил Хрущева с группой ведущих политических деятелей в ОКБ-1 в подмосковном Калининграде. В последние годы жизни Сталин, все больше впадавший в паранойю, сделал работу конструкторов ракет секретом даже от многих своих самых высокопоставленных коллег. Но Сталин уже три года как ушел из жизни. Явной целью приглашения Королева была демонстрация высшим руководителям громадной новой Р-7 – ракеты, которую никто из них еще не видел и которая должна была полететь не раньше чем через год. Сын Хрущева Сергей тоже был приглашен:

Мы входили в святая святых. Новый зал-ангар впечатлял еще больше… Он вытянулся вверх многометровой стеклянной башней-аквариумом… Окна покрывал густой слой белой краски – защита от любопытного взора.

Увиденная конструкция поразила всех своими размерами. Ярко освещенный колодец цеха заполняла одна-единственная ракета. Ее размеры, контур невольно ассоциировались со Спасской башней Кремля, то же сочетание устремленности к небу с земной кряжистостью фундамента. Там в полный рост стояла «семерка», или Р-7… Столпившись у входа, все в молчании разглядывали это чудо техники. Королев наслаждался произведенным эффектом и не спешил начинать пояснения[165].

Когда он все же заговорил, его аудитория была поражена еще больше. Они видели перед собой ракету, аналогов которой не существовало в мире. Даже этот прототип был огромен, он имел высоту более чем 31 метр. Четыре громадных ускорителя, напоминавшие формой колоссальные артиллерийские снаряды по 19 метров высотой, располагались симметрично вокруг центрального пятого ускорителя. Идея навесных ускорителей была блестящей новинкой, придававшей ракете уникальный, определенно «неамериканский» вид, который и сегодня, 65 лет спустя, имеют российские ракеты семейства «Союз». При старте все пять ускорителей должны были работать совместно, выталкивая «семерку» в небо с жуткой скоростью, пока топливо в боковых ускорителях не заканчивалось и они не отбрасывались, позволяя оставшейся более легкой ракете преодолеть одну пятую, а в более поздней модели одну четвертую часть окружности планеты. На вершине ракеты должна была находиться термоядерная боеголовка, достаточно разрушительная, чтобы сметать с лица земли целые города.

Это и был монстр, которым Королев хотел удивить своих политических хозяев. Могущество, которое эта ракета давала Хрущеву, казалось огромным. У американцев не было ничего подобного. Более того, она была относительно дешевой. Хрущев уже начал процесс сокращения разорительно дорогой армии СССР, и межконтинентальная баллистическая ракета, такая как Р-7, была ответом на его молитвы, предлагая мощь, не уступающую мощи регулярной армии и даже превосходящую ее – притом дешевле. «Неужели какая-то страна посмеет… напасть на нас, если мы можем буквально стирать страны с лица земли»[166], – скажет позже Хрущев. А теперь или, по крайней мере, очень скоро Королев дает ему средство, позволяющее сделать это. «Честно говоря, – писал советский лидер в своих мемуарах, – руководство страны смотрело тогда на нее, как баран на новые ворота… Мы ходили вокруг нее, как крестьяне на базаре при покупке ситца: щупали, дергали на крепость»[167].

Королев внимательно наблюдал за происходящим – и не упустил момента. Он повел Хрущева в уголок сборочного цеха и показал ему блестящую модель прототипа спутника, над которым потихоньку работали. Рассказав Хрущеву, что Соединенные Штаты в этот самый момент разрабатывают собственный спутник, он нарисовал соблазнительную возможность «утереть нос американцам», запустив первый спутник в космос раньше них. Все, что для этого требовалось, это «снять термоядерный заряд [c Р-7] и на его место поставить спутник. Вот и все». Потрясенный ракетой, которую Королев только что представил ему, Хрущев разрешил продолжать работу над спутником при условии, что это не помешает решению главной задачи. Сделка была заключена. «После этого посещения, – писал Сергей, – отец просто влюбился в Королева»[168]. И в качестве доказательства этой любви Хрущев предоставил Королеву редчайшую привилегию: прямую линию связи со своим кабинетом в Кремле.

Королев нашел нужного человека. Он готов был дать Хрущеву самую большую на планете ракету, которой тот сможет пугать американцев. И теперь, с Хрущевым за спиной, он сможет при помощи этой ракеты исполнить мечты, которые лелеял с тех самых пор, когда ребенком летал вместе с мамой на ковре-самолете.

Но за все надо платить. Королеву пришлось исчезнуть.

Новая ракета сделала его одновременно слишком ценным для государства и слишком уязвимым для врагов. Теперь его личность нужно было скрывать, как и факт существования Р-7, несмотря на хвастливые заявления Хрущева о количестве советских ракет и способности СССР поразить любой уголок света. Это относилось и к большому новому полигону в Казахстане с кодовым названием НИИП-5 (Научно-исследовательский испытательный полигон № 5), созданному в 1955 году специально для обслуживания Р-7. Через пять лет он занял 6700 кв. км[169] казахской степи, на нем выросли собственные сборочные корпуса, закрытый жилой городок и четыре пусковые площадки для ракет, включая и ту, что была видна из домика Королева.

Со временем разведка США сумела довольно много узнать об Р-7 и стартовом комплексе[170]. К январю 1961 года, когда Королев писал жене то письмо, фотографии с разведывательных самолетов и спутников дали ЦРУ немало ценной информации о НИИП-5 и его ракетах. А одна поразительная наземная операция раскрыла кладезь секретной информации об Р-7.

В 1960 году ЦРУ удалось ни много ни мало похитить верхнюю ступень[171] ракеты Р-7, правда, без двигателя. Ракета относилась к тому типу, что использовался для запуска советских зондов к Луне. Эту ступень включили в экспозицию советской выставки в Мехико. Как это ни удивительно, она была настоящей, а не макетом, – невиданная беспечность Советов. В последнюю ночь выставки в ходе операции, достойной сюжета фильма «Миссия невыполнима», агенты США перехватили грузовик, который вез упакованную в ящик ступень к железнодорожному грузовому терминалу. Они перегнали грузовик в укромное место, вскрыли ящик, разобрали его содержимое, все измерили и сфотографировали во всех мыслимых ракурсах, а также взяли мазки с внутренней поверхности в надежде узнать состав топлива. Работа прошла без сучка без задоринки, за исключением того, что перекусили проволоку с официальной советской печатью. Уже через несколько часов местная штаб-квартира ЦРУ была в состоянии изготовить совершенно точную копию. После этого ступень собрали, поместили обратно в ящик и доставили в терминал еще до рассвета. Советы так ничего и не заподозрили. Данные ЦРУ помогли американским разведчикам уточнить представление о мощности ракеты, способной запустить такое устройство. Эту операцию окружала такая секретность, что единственный отчет ЦРУ о ней, опубликованный 35 лет спустя, в 1995 году, был сильно отредактирован, из него вымарали отдельные слова, фотографии и целые абзацы текста. С тех пор никаких новых данных не появилось.

Хотя ЦРУ удалось разгадать многие тайны Р-7 и к январю 1961 года оно – и президент Кеннеди – знало, что на самом деле скрывается за заявлениями Хрущева о числе советских ракет, один секрет так и остался нераскрытым – личность главного конструктора.

По приказу Хрущева имя Королева было почти полностью удалено из публичного дискурса. За одним исключением – в 1958 году его имя появилось в списке вновь избранных членов Академии наук. Новые издания по истории советского ракетостроения после 1957 года не содержали упоминаний о нем и о других главных конструкторах и ведущих инженерах, задействованных в советской космической и ракетной программах. Время от времени Королеву разрешали писать статьи для контролируемой правительством газеты «Правда» под псевдонимом Профессор К. Сергеев. В них он писал о недалеком будущем, когда советский человек покорит космос, но это были единичные вылазки, да и то замаскированные. Можно предположить, что Королеву было нелегко видеть, как его имя вымарывается из описания его собственных достижений, тогда как Вернер фон Браун блистает на безумно успешном телешоу[172] канала Disney TV о будущем космических путешествий, украшает обложки журналов Life и Time и становится героем льстивого голливудского кино. Ничего подобного не светило Королеву при жизни. «Отец никогда не жаловался, – писала его дочь Наталья много лет спустя, – но где-то в душе его, я уверена, таилась обида»[173].

Для создания дополнительной дымовой завесы вокруг Королева использовали академика Леонида Седова, которого иногда засвечивали в прессе и намекали, что он-то и есть великий организатор впечатляющих советских космических достижений. Седов был председателем Межведомственной комиссии по межпланетным сообщениям – одно название чего стоит! – но на самом деле почти ничего не знал о советской космической программе. Именно поэтому его время от времени выдвигали вперед, чтобы поговорить о ней. Эта хитрость имела блестящий успех. «Наконец, – гласил совершенно секретный документ ЦРУ, озаглавленный "Люди и формулы, которые обеспечили запуск Спутника", – нам удалось разгадать тайну[174] загадочного Леонида Седова». Но в тайну загадочного Сергея Королева им проникнуть не удалось. А на тот случай, если его когда-нибудь все же расшифруют, поездки по СССР он совершал в сопровождении телохранителей из КГБ, которые должны были пресечь попытку похищения или убийства. Человек, который когда-то был врагом народа и Советского государства и добывал золото в качестве заключенного в сибирском лагере, теперь стал одним из самых драгоценных и тайных активов государства.

С каждым новым техническим чудом, представленным Королевым миру, с каждым более тяжелым спутником, с каждой новой собакой на орбите, лунным или планетарным зондом Хрущев убеждался, что имеющееся в его арсенале политическое оружие куда более эффективно, чем оружие реальное.

Каждое следующее космическое «представление» было именно этим: не столько частью тщательно проработанной последовательной космической программы, сколько еще одним блестящим выставочным экземпляром, желательно привязанным к какой-нибудь политической дате, и опять же впечатляющим доказательством советской изобретательности, которым Хрущев мог пугать американцев. В результате Королев очень быстро стал пленником собственного успеха. Он несколько раз пытался перейти к долгосрочному планированию, выстроить пошаговую скоординированную стратегию, которая в конечном итоге привела бы человека не только на орбиту, но и дальше, на Луну и даже на Марс, к строительству космических станций и лунных баз. Однако подобные планы отвергались или попросту игнорировались. А давление на него не ослабевало. Королеву приходилось постоянно лавировать, пытаясь пройти по извилистому фарватеру между ревностью коллег-ракетостроителей, таких как Глушко, который его не выносил, откровенным негодованием военных, которые хотели, чтобы он ограничивался выполнением своих прямых обязанностей – делал ракеты, и Хрущевым, который хотел все. Спрос на его время, энергию и здоровье, и так подорванное пребыванием в ГУЛАГе, был почти всепоглощающим. «Здесь я, конечно, – писал он Нине, – все время в состоянии какой-то тревоги или неспокойном состоянии, и очень хочу домой, в наш милый дом. Мне так хотелось бы… чтобы мы хотя бы изредка были вдвоем… Ох, боюсь только, что это все останется лишь в мечтах»[175]. Тем не менее, несмотря на все страхи и давление, Королев никогда не забывал про свою великую цель – пилотируемый космический полет. Как вспоминал его коллега Виктор Казанский, уже в 1946 году при первом знакомстве Королев сказал ему: «Это не военная игрушка. Задача ракеты летать туда»[176], – и показал пальцем на потолок.

И снова умение манипулировать людьми и трезвый прагматизм помогли Королеву добиться цели. В августе 1958 года, за два месяца до того, как NASA приступило к реализации собственной пилотируемой космической программы, Королев и его команда подготовили секретный документ, озаглавленный «Материалы предварительной проработки вопроса о создании спутника Земли с человеком на борту (объект ОД-2)». Возможно, заголовок получился не слишком красивым, но сам документ был поистине революционным: в нем детально описывался 5-тонный пилотируемый орбитальный космический корабль, который совершенно случайно в точности подходил для ракеты Р-7. Но гениальной особенностью конструкции, ключевым моментом было то, что корабль мог служить также беспилотным спутником-шпионом. Предлагаемый объект ОД-2 должен был изготавливаться в двух вариантах. Один из них, позже получивший название «Зенит», стал спутником фоторазведки, который никакое известное оружие противника не могло перехватить или уничтожить. А другой вариант, который назвали «Востоком», Королев приготовил для человека – космонавта. Одним ударом Королеву удалось убить двух зайцев: задобрить военных и получить вожделенный космический корабль.

Как и первое представление ракеты Хрущеву двумя годами раньше, этот великолепный пример умения показать товар лицом сработал. В январе 1959 года Центральный комитет Коммунистической партии выпустил секретное постановление о подготовке к пилотируемому космическому полету. Второе секретное постановление было выпущено в мае 1959 года, через месяц после первой пресс-конференции команды Mercury 7. Этот документ официально поручал Королеву осуществление программы создания спутников-шпионов и содержал приложение с длинным перечнем работ, включая разработку скафандра и системы жизнеобеспечения космического корабля. Ловкость рук и очень кстати возникшая угроза со стороны американских конкурентов позволили Королеву впихнуть мечту всей своей жизни в водоворот конкурирующих запросов.

Теперь ему оставалось только реализовать ее.

Итак, это был человек, который 27 января 1961 года писал жене, чтобы лишний раз сообщить ей, как сильно он верит в свое дело – и что «готовится». Но после того, как его заместитель Константин Бушуев всего три недели назад представил на утверждение последний график подготовки пилотируемого полета, сроки снова сдвинулись, по крайней мере на месяц. Две последние генеральные репетиции – два финальных полета «Востока» с антропоморфным манекеном и собакой каждый, теперь должны были состояться не в феврале, а в марте. Только после этого и только если все пройдет достаточно хорошо, у Королева должна была наконец появиться возможность запустить человека в космос.

Все шесть первых космонавтов в это время ждали своего часа. Юрий Гагарин по-прежнему предварительно значился в списке первым. Еще на той встрече в начале 1960 года, через три дня после их официального утверждения в должности, Гагарин произвел на Королева сильное впечатление. Тогда Королев не назвал себя. Он раскрылся тремя месяцами позже, когда космонавтов впервые пригласили в ОКБ-1 взглянуть на «Восток». Вдоль одной из стен выстроились в ряд блестящие серебристые сферы, не похожие ни на одну знакомую гостям летающую машину. Пока космонавты стояли, ошеломленные увиденным, Королев предложил одному из них подняться и сесть в ближайшую сферу. Гагарин сразу же вызвался. Остальные обратили внимание, что на Королева произвело впечатление то, как розовощекий молодой человек, прежде чем войти внутрь безупречно чистого «Востока», аккуратно разулся. После ухода Королева друг Гагарина Алексей Леонов подошел к нему и сказал: «По-моему, выбор сделан»[177].

Однако Леонов поторопился. Когда Королев писал Нине, окончательный выбор еще не был сделан. А время бежало. В тот же день, когда было написано письмо, вышел свежий номер журнала Life со статьей Джона Гленна под заголовком: «Мы отправляемся туда, где никто никогда не бывал, на аппарате, на котором никто не летал»[178]. Ниже были фотографии Гленна и его сына, наблюдающих старт ракеты на мысе Канаверал. Рядом с ними смотрела в бинокль Луиза, жена Алана Шепарда. «Объявление графиков – рискованное дело», – писал Гленн. Однако «если не возникнет непредвиденных сложностей, один из нас, – он не стал называть, кто именно, – совершит первый космический полет вскоре после того, как шимпанзе проложит нам путь». А полет шимпанзе, добавлял он, состоится «очень скоро».

На самом деле 27 января 1961 года, когда этот номер Life появился на прилавках продавцов, до полета шимпанзе оставалось ровно четыре дня. И полет астронавта Алана Шепарда, и ход программы Mercury, и, главное, надежды Америки побить наконец Советы в космической гонке – все теперь зависело от успешности этого полета.

9

Испытуемый № 65

31 ЯНВАРЯ 1961 ГОДА, 2:00

База ВВС США, мыс Канаверал

Всю ночь вокруг семи трейлеров на огороженной стоянке рядом с ангаром S на мысе Канаверал кипела лихорадочная деятельность. Они стояли здесь уже 29 дней, запахи и шум, исходившие из них, были так сильны и неприятны, что заставили некоторых всегдашних постояльцев ангара сменить место размещения. Когда-то у Шепарда, Гленна и других астронавтов в ангаре S были комнаты, в которых они могли жить во время посещений мыса Канаверал, но теперь они перебрались отсюда в более комфортные номера гостиницы сети Holiday Inn в Коко-Бич. Теперь это место больше напоминало зоопарк – которым и являлось почти буквально, ибо в трейлерах размещались шесть шимпанзе. В начале января их вместе с 20 дрессировщиками, ветеринарами и помощниками привезли на мыс самолетом из Исследовательской лаборатории авиационной медицины на базе Холломан в Нью-Мексико, чтобы подготовить к испытанию MR-2, то есть к предстоящему полету шимпанзе в космос. Запуск MR-2, согласно планам NASA, должен был состояться этим утром, в 9:30, с одним из шимпанзе на борту.

К описываемому моменту выбор сузился до двух вариантов. Объект № 46 – самка, известная также как Минни, считалась запасным кандидатом, а возглавлял отборочную гонку объект № 65 – 17-килограммовый самец приблизительно трех с половиной лет от роду, имевший первоначально кличку Чанг. С недавнего времени его стали называть Хэм по начальным буквам английского названия лаборатории, где шимпанзе готовили к полету, но пока новую кличку держали в тайне – ее предполагалось раскрыть только в том случае, если Хэм вернется из космоса живым. Его выбор в качестве главного кандидата был обусловлен отчасти смирным характером, но в основном выдающимися результатами на психомоторном тренажере[179] – устройстве для проверки реакции шимпанзе на вспыхивающие лампочки (испытуемый должен был в ответ нажать на два рычага за определенное число секунд[180]). Если животное не выполняло задачу, оно испытывало то, что в пресс-релизе NASA называли «мягким» электрическим ударом.

Хэм успел провести на психомоторном тренажере 219 часов, сначала на базе Холломан, а затем в одном из трейлеров возле ангара S. Во время испытаний он лежал пристегнутым к кушетке. Каждый раз, когда загоралась голубая лампочка слева, у него было ровно пять секунд, чтобы нажать на левый рычаг, а когда загоралась правая белая лампочка, он должен был нажать на правый рычаг не позже чем через 15 секунд. В том и в другом случае, если он этого не делал, то получал удар током. В чуть более поздних версиях тренажера шимпанзе в качестве награды за успех получали ломтики банана, но во время подготовки Хэма вознаграждение не предусматривалось, только наказание. Именно такой аппарат должен был в ракете зажигать голубые и белые лампочки и, когда надо, бить Хэма током, в то время как он будет нажимать на свои рычаги в условиях полетного стресса, если не травмы. За предполагаемые 14 минут полета Хэм мог получить до 60 ударов током, если не сумеет правильно и вовремя реагировать на световые сигналы.

Программа работы с шимпанзе стартовала на базе Холломан еще в апреле 1959 года, в том же месяце, когда начала подготовку команда Mercury 7, и некоторые элементы тренировки животных зеркально отражали подготовку астронавтов, – факт, на котором никто из астронавтов не любил акцентировать внимание, особенно Шепард. Перспектива повторить в точности то, что сделал какой-то шимпанзе, естественно, не нравилась человеку, за плечами которого было более 3000 летных часов и который мог пролететь на реактивном самолете под мостом в Чесапикском заливе. Возможно, это было еще одной причиной, помимо вони и шума животных, по которой Шепард перебрался из ангара S в Holiday Inn.

Но факт остается фактом, программа подготовки шимпанзе на базе Холломан, многими аспектами которой руководил очкастый 42-летний специалист ВВС США по авиационной медицине Эдвард Диттмер, строилась по тому же фундаментальному принципу, что и программа подготовки людей: она была основана на оперантном обучении, то есть на выработке условных рефлексов. Смысл был в том, чтобы заранее сделать и шимпанзе, и астронавтов привычными ко всем новым ощущениям и стрессам, которые могут возникнуть там, наверху. Поэтому шимпанзе точно так же крутились на центрифуге, испытывая те же перегрузки почти до потери сознания, а иногда и выше. Кроме того, и на базе Холломан, и в двух трейлерах на мысе Канаверал имелся макет кабины Mercury, где животные могли дергать рычаги своего психомоторного тренажера. Они имитировали рычаги, которыми предстояло манипулировать астронавтам в определенные моменты полета, с той лишь разницей, что для людей удары током в случае ошибки не предусматривались.

В пресс-релиз об этом утреннем полете NASA добавило заключение Американской медицинской ассоциации, согласно которому «задействуются только законно приобретенные животные[181], а их содержание и использование во всех случаях осуществляются в соответствии с законом». Сам Хэм, возможно, не согласился бы с духом и, пожалуй, с буквой этой декларации, учитывая, что сначала звероловы похитили его у матери в раннем возрасте в джунглях Французского Камеруна, а потом в 1959 году продали ВВС США за $457. В лаборатории, где эксперименты, связанные с авиационными и космическими исследованиями, проводились на примерно четырех сотнях различных животных, Хэм неожиданно для себя присоединился к колонии из 50 или около того других «законно приобретенных» шимпанзе, таких как Литтл Джим, Дуэйн, Бобби Джо и Элвис. Подобно Хэму, все они были очень молодыми. «Обычно, – рассказывал один из ветеринаров лаборатории капитан Джим Кук, – мы старались получать их малышами в возрасте от года до трех лет»[182].

Все они начали подготовку под руководством Эдварда Диттмера. Первое, что сделал Диттмер, это привязал шимпанзе к металлическим стульчикам и «поставил их на расстоянии четырех-пяти футов, чтобы животные не могли дотянуться друг до друга и играть». Их заставляли сидеть так по пять минут поначалу, а затем все дольше и дольше, пока они не научились спокойно сидеть на стульчиках «до бесконечности». Некоторые шимпанзе с трудом поддавались такого рода дрессировке, особенно один по кличке Энос, который кусался и нападал на сотрудников лаборатории, а позже в ангаре S прославился тем, что швырнул свои фекалии[183] в лицо заезжему сенатору[184]. Хэм оказался более покладистым. Он стал одним из лучших учеников Диттмера. «У меня были прекрасные отношения с Хэмом, – сказал Диттмер много лет спустя. – Я знаю, что нравился ему. Я часто держал его на руках, и он был в точности как маленький ребенок»[185].

Он и теперь держал Хэма на руках, ранним утром во вторник 31 января 1961 года. Дело происходило в одном из трейлеров возле ангара S, и Диттмер занимался тем, что выполнял «ответственную задачу» – вводил под кожу два электрода для снятия электрокардиограммы шимпанзе, чтобы во время полета можно было фиксировать каждое сокращение его сердца. Кроме того, Диттмер ввел термометр на 10 см в прямую кишку Хэма, где он и должен был оставаться следующие 16 часов. Эти и другие датчики должны были посылать в реальном времени физиологические данные Хэма, сидящего в космическом корабле, на специальные панели в пристартовом укрытии и в центре управления полетом. В 2:00 с небольшим Диттмер перешел к следующему этапу подготовки Хэма – теперь его надо было посадить и зашнуровать в удерживающем костюме, а затем закрепить «пластины психомоторного стимулятора», то есть контакты электрошокера, на ступнях. Их протестировали, чтобы убедиться, что все работает нормально. После этого Хэма пристегнули к специальному ложу. Оно представляло собой половину контейнера, который в закрытом виде образовывал герметичную капсулу с системой жизнеобеспечения, похожую на скафандр, где на уровне пояса располагался пресловутый психомоторный тренажер. Пока же верхняя часть капсулы оставалась открытой, чтобы Хэм мог дышать обычным воздухом.

На всю эту операцию у Диттмера ушло 30 минут. Хэма, теперь надежно закрепленного в маленьком контейнере, перенесли из трейлера в транспортный фургон, где ему предстояло несколько часов ждать, прежде чем его отвезут за 10 км к одной из ракет Redstone Вернера фон Брауна на 5-й площадке – к ракете того же типа и на той же площадке, где двумя месяцами ранее, в ноябре, состоялся «четырехдюймовый полет». Ожидание оказалось долгим, два с половиной часа, но Хэм привык подолгу сидеть в крохотных металлических креслицах в замкнутых пространствах. Он занимался этим большую часть своей жизни.

Хэм был не первым животным, участвовавшим в испытательных полетах, хотя шимпанзе использовались впервые[186]. С 1948 года в рамках экспериментального проекта Albert военные США запускали в небо разных животных в носовых частях баллистических ракет. Первоначально ставилась задача понять, как действует быстрый рост перегрузок на живые организмы, с прицелом на будущее, когда человеку придется пилотировать новые летательные аппараты примерно с такими же характеристиками, что и у ракет. По крайней мере, именно это было частью обоснования проекта Albert. Четырехкилограммовых макак-резусов, крепко связанных внутри специальных алюминиевых капсул, помещали в головную часть ракет V-2 американского производства, а затем запускали со скоростью более 1300 м/с на высоту 65 км – почти впятеро выше, чем летают современные авиалайнеры. В высшей точке баллистической траектории головная часть с животным внутри должна была отделяться от ракеты и спускаться на парашюте на землю.

Неудивительно, что шансы этих обезьян на выживание после такого полета были низкими. В первом полете, 11 июня 1948 года, один из фотографов заметил, что кто-то написал мелом на хвостовом стабилизаторе ракеты V-2, несущей первую обезьяну по кличке Альберт: «Бедный Йорик! Я знал его». Альберт погиб через час, когда парашют его головной части порвало в клочья в более плотных слоях атмосферы, и она с жуткой скоростью врезалась в поверхность Земли. «Мы не получили в этом испытании никакой полезной информации»[187], – сказал руководитель проекта Джим Генри. Но это не остановило проведения еще трех испытательных полетов ракеты V-2, в каждом из которых животное – еще две обезьяны и мышь – погибало.

И это было только начало того, что в последующие 10 лет и далее превратилось, по существу, в операцию по планомерному убийству животных. Экспериментаторы и в США, и в СССР пытались определить, как полет на ракете в космос влияет на живые существа. Список неизвестных был пугающе длинным. Исследователи опасались, что тех, кто отважится проникнуть за пределы земной колыбели, ждут многочисленные неприятности и смертельные опасности. На протяжении 3,5 млрд лет с момента возникновения жизнь на планете существовала в одной и той же гравитационной среде. Никто не мог уверенно сказать, что произойдет в условиях невесомости при космическом полете. Опасались, что сердечно-сосудистая система может перестать функционировать; опасались остановки сердца; опасались наступления слепоты, трудностей с дыханием и глотанием, общей неработоспособности мышечной системы; опасались неконтролируемой рвоты, появления язв и повреждения мозга. Опасались и многого другого, что может произойти, когда космический корабль выйдет за пределы защитной атмосферы: смертоносной солнечной радиации и микрометеоритной бомбардировки, способной внезапно разрушить корабль. К этому добавлялись опасности, связанные с достижением космоса и возвращением оттуда: вибрации и шум, ускорение ракеты, увеличивающее вес тела в несколько раз и заставляющее кровь отливать от головы, скапливаться в животе и сдавливать плоть; сильный нагрев аппарата при входе в атмосферу, способный в отсутствие должной термоизоляции сжечь плоть. Ужасы виделись всюду, даже в поведении сознания: опасались возникновения чувства одиночества, паники, клаустрофобии и в конечном итоге – безумия.

Поначалу никто не знал, чего ожидать, и поэтому отправляли в полет животных.

Когда пришло время запуска на очень большие высоты, а потом в космос сложных живых организмов, в США выбор пал на макак-резусов, хотя иногда использовали также лягушек и мышей. Макаки-резусы были интереснее из-за их очевидного сходства с человеком, хотя они могут быть слишком возбудимыми, да и обучать их трудно. К тому времени, когда Хэм ожидал своего суборбитального полета в последний день января 1961 года, уже девять обезьян погибли во время 11 запусков. Статистика не внушала оптимизма. Среди погибших была, в частности, крохотная жизнерадостная беличья обезьянка весом полкило по кличке Гордо, по размеру чуть крупнее мужской ладони. Вместе с головной частью ракеты Гордо сгинула где-то в Южной Атлантике, скорее всего, в результате очередного отказа парашюта. Еще одной жертвой экспериментов была Эйбл – трехкилограммовая самочка макаки. Она возвратилась живой, но умерла четырьмя днями позже при извлечении электродов. Фотографии этих обезьян, сделанные непосредственно перед полетом, чрезвычайно расстраивают: их миниатюрность и явная беспомощность дополнительно подчеркиваются металлическими цилиндрами, в которые их заключали, и пучками проводов, опутывающими головы. Во время полета в мае 1959 года, когда она вместе со своей спутницей, макакой по кличке Мисс Бейкер, вошла в атмосферу на скорости 4500 м/с, частота дыхания Эйбл была втрое больше нормы. Позже какой-то репортер спросил у капитана Эштона Грейбила из Института аэрокосмической медицины ВМС в Пенсаколе, как эти животные вели себя во время подготовки. «Мы не заставляли ни одну обезьяну идти на испытание, если она возражала, – ответил тот. – Эти обезьяны почти добровольцы»[188].

До Хэма шимпанзе в полетах на ракетах не участвовали, но – несомненно, в качестве «добровольцев» – их широко задействовали в наземных испытаниях с перегрузками в исследовательской лаборатории на базе Холломан. Изначально испытания проводились для оценки последствий катапультирования и аварийных ситуаций на высокоскоростных реактивных самолетах и экспериментальных ракетопланах, и наряду с шимпанзе в них иногда использовались свиньи. Некоторые из этих тестов были попросту ужасны: в качестве примера можно привести «сумасшедшую машину», когда животных пристегивали к реактивным салазкам, которые разгонялись до 272 км/ч, а затем резко останавливались, чтобы посмотреть на результат. По словам Дональда Барнса, физиолога ВВС, присоединившегося к этой программе позже, при этом «мозг, по существу, размазывался по внутренней поверхности черепа»[189]. Другой исследователь говорил, что останки животных обычно представляли собой «месиво». Через «сумасшедшую машину» прошли 88 шимпанзе. В среде экспериментаторов того времени процветал черный юмор, не ограничивавшийся надписью про бедного Йорика. Свиней иногда фотографировали перед роковым скоростным заездом, повесив им на шею табличку «Проект "Барбекю"». Иногда убитое животное съедали.

В 1950-е годы разнообразие и жестокость этих перегрузочных испытаний только возросли. Перспектива пилотируемых полетов на ракетах требовала более полного понимания влияния перегрузок на различные части тела для создания эффективных средств защиты. Шимпанзе на базе Холломан – и, с течением времени реже, свиньи – теперь летали по рельсам на реактивных салазках быстрее, чем самолеты, а затем резко останавливались, или опрокидывались вместе с салазками, или сбрасывались с них. Даже названия этих тестов рождают перед глазами какой-то кошмарный вариант ярмарочных каруселей: Daisy Track, Swing Drop, Sonic Wind Number 1, Bopper, SNORT (так обозначалась сверхзвуковая трасса для испытания вооружения ВМС на озере Чайна-Лейк в Калифорнии). Почти все испытания снимались на пленку на высокой скорости, что обеспечивало экспериментаторов покадровой записью множества тестов, приводящих чаще всего к гибели животного. Нашелся даже один доброволец, достаточно храбрый – или безумный – для того, чтобы попробовать на себе некоторые из этих тестов. Звали его Джон Стэпп, он был офицером ВВС и врачом. Он каким-то образом выдержал 29 тестов, отделавшись кровоизлиянием в сетчатке глаза, треснувшими ребрами и сломанными запястьями, после чего был отставлен от испытаний, пока дело не закончилось его гибелью. В Голливуде сняли фильм о карьере Стэппа под названием «На пороге космоса», а портрет отважного испытателя напечатали на обложке журнала Time. Животным, которые подвергались таким же и более тяжелым испытаниям, везло меньше.

Советы использовали в своих космических экспериментах в основном собак. В статье 1961 года американский журнал Aviation Week рассуждал о том, почему они так поступают, в то время как американцы сначала использовали низших обезьян, а теперь перешли на шимпанзе. Неизвестный советский представитель, названный «П. Варин»[190] – в закрытом мирке советской космической программы это могло что-то означать, а могло и не означать ничего, – вроде бы сказал, что хотя низшие обезьяны и шимпанзе «имеют такое же крепление и расположение органов, как и у человека… собаки намного спокойнее». Полковник Владимир Яздовский – врач, разработавший тесты для космонавтов и руководивший космической программой с участием собак, писал, что собаки «хорошо поддаются тренировке»[191] в отличие от человекообразных обезьян, для которых «характерны частые срывы в поведении и подчас резкая агрессивность». В общем, собаки выполнят команду, тогда как шимпанзе могут и не выполнить.

Параллели между человеком и шимпанзе подчеркиваются на первом листе 17-страничного пресс-релиза NASA, выпущенного перед полетом Хэма: шимпанзе имеют не только очень близкое к человеку время реакции, но и «высокий интеллект, который должен сделать их выдающимися исполнителями сложных задач». В советской программе подготовки космонавтов все время подспудно проскальзывало, что космонавтам не обязательно быть выдающимися исполнителями сложных задач – им достаточно быть здоровыми и исполнительными. Слишком большая независимость суждений не очень поощрялась, как не поощрялась она и в советском обществе в целом. Марк Галлай, летчик-испытатель, руководивший частью подготовки космонавтов, позже признал, что «доверие к человеку, находящемуся в полете… еще должно было утвердиться»[192], а пока ему, как собаке, думать было непозволительно. Его следовало натренировать так, чтобы он откликался на раздражители почти рефлекторно. Думается, не случайно нация, давшая миру Ивана Павлова, позже стала обучать своих космонавтов вести себя в какой-то степени как собаки Павлова.

Советская программа работы с собаками началась в 1951 году – на три года позже, чем проект Albert в США. Инициировал ее сам Сергей Королев в качестве первого шага к своей конечной цели – отправить человека в космос. Об этой программе широкой публике известно не так много. Неизвестно, в частности, сколько всего собак реально летало. Сегодня Лайка – самая знаменитая из них, и большинство людей помнят только ее кличку. Историю ее печального конца вспоминают до сих пор – как она погибла, летая вокруг Земли в 1957 году без возможности вернуться домой. Четыре полета «Востоков» с собаками в 1960 году, когда спасательной командой руководил Арвид Палло, известны куда меньше, пожалуй, за исключением орбитального полета Белки и Стрелки в августе того года. Хотя цифры точно неизвестны в определенной мере из-за секретности, окружавшей программу, по одной из оценок, Советы отправили в полет на ракетах ни много ни мало 41 собаку[193]. По всей видимости, 22 из них погибли. Одна, трудно поверить, убежала на пути к ракете, и заманить ее обратно не удалось. Ее заменили бродячим щенком, которому не повезло оказаться в тот момент рядом с солдатской столовой.

Все собаки были бродячими суками – чтобы им проще было мочиться в ограниченном пространстве – и только беспородными, поскольку считалось, что метисы выносливее чистопородных собак. Они должны были весить не слишком много – не более 7 кг – и быть достаточно миниатюрными, чтобы помещаться в тесных контейнерах. Кроме того, они должны были иметь светлый окрас, чтобы бортовые камеры могли снимать их при тусклом освещении в кабине. На самом деле список требований был настолько длинным, что работники, отлавливавшие собак на улицах Москвы, приходили в отчаяние. «Может быть, – жаловался один из них врачам, – вы еще захотите, чтобы они были голубоглазыми и выли в до мажоре?»[194] Для помощи с подготовкой животных к секретной программе были привлечены цирковые дрессировщики из легендарного московского Театра зверей Дурова. Подобно шимпанзе Диттмера, собак приучали спокойно вести себя в пристегнутом состоянии в тесном пространстве. Поначалу уже через несколько минут они начинали лаять и выть, но постепенно привыкали к заключению и могли существовать без протестов внутри крошечных контейнеров, пристегнутые металлическими цепочками, которые ограничивали свободу движения несколькими сантиметрами. К концу обучения собаки могли выдерживать такое существование на протяжении 20 суток подряд.

Пока Хэм ожидал в припаркованном трейлере космического полета, аналогичным образом пристегнутый в своем контейнере, две такие собачки проходили последние этапы подготовки у доктора Яздовского в Институте авиационной и космической медицины в Москве. Они должны были полететь вместе с манекеном человека в марте – две генеральные репетиции перед тем, как на орбиту отправится советский космонавт. Хэм тоже должен был полететь прежде, чем ставить на карту жизнь американского астронавта. И в СССР, и в США космическим полетам людей предшествовал длинный ряд полетов напуганных до полусмерти, запертых в контейнер и беспомощных животных, которые никогда не были «добровольцами» и по большей части погибали.

Теперь, в последние предрассветные часы, крышку контейнера Хэма закрыли. В специальное окошко можно было видеть его лицо. После одного проверочного теста на психомоторном тренажере, который был пройден удовлетворительно, было решено, что он ведет себя достаточно стабильно и может сегодня лететь. В 5:04 Хэма в сопровождении Эдварда Диттмера и его помощника отвезли в трейлере на стартовую площадку – поездка заняла 20 минут, чуть дольше, чем продлится его путешествие в космос. Когда он лежал пристегнутый на спине внутри своего небольшого контейнера, физиологические параллели между ним и сопровождавшими его мужчинами особенно бросались в глаза. Однако никто не задумывался над тем, что если шимпанзе похож на них, то, возможно, он и испытывает такие же чувства.

На верхушке башни обслуживания MR-2 Хэма ждал Алан Шепард. Как первый потенциальный астронавт Америки, он должен был наблюдать последние приготовления и «посадку» Хэма в капсулу Mercury. Пять других астронавтов тоже присутствовали на мысе Канаверал во время этого запуска. Кто-то был в центре управления полетом в двух милях к северу, кто-то – в блокгаузе, пристартовом укрытии на краю площадки. Шепард тоже должен был вскоре спуститься в укрытие, но пока он был на башне обслуживания. В выпущенном позже документальном фильме NASA говорилось, что Шепард хотел присутствовать там, «чтобы пожелать Хэму удачи»[195]. Может, и так, но на самом деле ему тяжело было видеть, как шимпанзе летит в космос раньше него. Крис Крафт, руководитель полета в центре управления, тесно работавший с Шепардом, видел, насколько ему было тяжело: «Ал с радостью поменялся бы местами с Хэмом в тот январский день. Он был более чем уверен в том, что человеческое тело – особенно его собственное – способно выдержать все. Но решение принимал не он»[196].

Внизу, у основания башни обслуживания, Диттмер с помощником вынули контейнер с Хэмом из трейлера, поставили его на каталку и покатили в лифт. Ракета возвышалась над ними на 25 метров на фоне черного неба, ее блестящий белый корпус был ярко освещен светом дуговых прожекторов. После полуночи два ее топливных бака заполнили – один этиловым спиртом, а другой бледно-голубым жидким кислородом, охлажденным до температуры ниже его «точки кипения», равной –183 ℃. В момент включения зажигания эти жидкости должны были соединиться, вспыхнуть и создать струю газа и пламени, которая приведет в движение Redstone. Пока же в относительно теплом ночном воздухе жидкий кислород испарялся через клапаны топливного бака, шипел на всю площадку и окутывал ракету, ее башню обслуживания и медленно ползущий вверх лифт облаками белого пара. «Я испытывал волнение и азарт, поднимая Хэма наверх»[197], – рассказывал Диттмер, но при этом признался, что не мог отделаться от «дурного предчувствия», поскольку видел уже слишком много взрывов ракет.

До этого момента поведение Хэма было, на жаргоне космических полетов, «штатным», да Диттмер ничего другого и не ожидал. Пять раз за последние три недели шимпанзе проходил через генеральную репетицию этой самой процедуры: его так же задраивали в контейнере, так же везли на площадку и так же поднимали в лифте. Эти переживания стали, насколько возможно, привычными в результате повторений. Но одно переживание – сам полет – невозможно было сделать привычным, а в конечном итоге только оно и имело значение.

Лифт добрался до верхушки башни обслуживания, и его дверь открылась перед короткой платформой, на краю которой ждала пассажира капсула Mercury. Пока Шепард стоял рядом и наблюдал, несколько инженеров помогли Диттмеру установить внутрь контейнер Хэма через открытый люк. Эта капсула – космический корабль № 5 – была доставлена на мыс Канаверал еще в октябре, после чего была тщательно проверена и испытана в ангаре S – том самом, рядом с которым были припаркованы трейлеры с шимпанзе. За это время было обнаружено 150 дефектов, нуждавшихся в исправлении. Поскольку в этот небольшой конус высотой 2,3 м было втиснуто более 11 км проводов и трубок, инженерам оставалось только молиться, что они ничего не пропустили.

Те, кто видел впервые космический корабль № 5, вряд ли догадались бы, для чего он предназначен. Если говорить о его внешнем виде, то можно сказать, что капсула с ее гофрированной металлической оболочкой больше походила на огромный серый мусорный бак, хотя по форме она была не цилиндрической, а скорее походила на колбу, на дне которой должен был лежать на спине астронавт или шимпанзе. В сравнении с футуристическими, но так и не реализованными крылатыми чудесами, такими как Dyna-Soar, вся конструкция казалась на первый взгляд ужасающе грубой, как будто ее сколотили из нескольких настоящих мусорных баков за полдня. Но на самом деле в ней не было ничего непродуманного. Скорее наоборот, она воплощала самые передовые технологии начала 1960-х годов и представляла собой продукт инженерного гения.

Сердцем этого гения был блестящий, хотя и эксцентричный, инженер-аэродинамик Максим Фаже, который понимал, что все эти сексапильные крылатые космические корабли с обтекаемой формой и низким аэродинамическим сопротивлением, рождавшиеся в воображении изобретателей, очень быстро сгорят при входе в атмосферу и поэтому формы здесь нужны не обтекаемые, а как раз наоборот. Чем большее аэродинамическое сопротивление удастся получить, тем ниже будет скорость, с которой корабль войдет в плотные слои воздуха, а шансы его обитателя уцелеть вырастут. Именно поэтому, вопреки канонам аэродинамики, Фаже сконструировал и отстоял во всех инстанциях этот нескладный с виду колбовидный бак для мусора, который теперь был установлен на вершине ракеты Redstone с шимпанзе внутри. Большое плоское основание корабля гарантировало ему более медленный спуск на Землю и, соответственно, меньший нагрев, а также обеспечивало куда лучшую защиту для всего и всех, кто был внутри. Фаже потребовалось немало времени, чтобы убедить руководителей нарождающейся космической программы США в правильности его решения. Вряд ли этому способствовал тот факт, что он обожал гавайские рубахи и любил делать стойку на голове во время технических совещаний, но в конце концов ему удалось добиться успеха. Возможно, пробивные способности у него были в крови: его дед когда-то предложил совершенно неожиданный способ лечения, спасший Новый Орлеан от вспышки желтой лихорадки.

В Советском Союзе Сергей Королев и его конструктор космического корабля Михаил Тихонравов – еще один эксцентричный гений, своего рода русская версия Фаже – предложили намного более простую сферу, которая тоже имеет хорошее аэродинамическое сопротивление. Но у них уже имелась мощная ракета Р-7, способная поднять этот более тяжелый и крупный корабль в космос, тогда как у Фаже ничего подобного не было. Его страшненькая гофрированная колба была и меньше, и много легче «Востока», как и полагалось, если создатели надеялись хоть как-то поднять ее в космос на борту сравнительно маломощной американской ракеты.

По этой же причине внутри американской капсулы все тоже было меньше и легче. Вообще говоря, она была крохотной, размером примерно с телефонную будку, если вам удалось-таки в нее втиснуться: «В космический корабль Mercury не садятся, – шутил Джон Гленн, – его надевают на себя»[198]. Вся конструкция представляла собой чудо миниатюризации, без которой не удалось бы втиснуть все необходимое. Помимо километров проводов, там было около 10 000 деталей, почти каждую из которых пришлось, в эдакой пародии на «Путешествия Гулливера», переделывать и уменьшать до размеров, которые еще недавно представлялись совершенно немыслимыми. Каждый дюйм и каждый фунт массы имел значение. Проблему усугубляло то, что все это требовало времени. Например, конструирование легкого сферического резервуара размером с волейбольный мяч, вмещающего всего-то 2 кг кислорода, заняло 18 недель, и это только один элемент. За бесконечными проволочками и переносами, которые так расстраивали американскую публику, крылась простая истина: на изготовление более мелких компонентов требуется больше времени. Однако эту истину очень трудно донести до публики. У Советов эта проблема не стояла так остро. Конечно, в гонке они шли первыми, но технически, по тем же причинам, отставали.

Почти во всех отношениях космический корабль № 5, предназначенный для Хэма, был идентичен космическому кораблю № 7 – капсуле, которая должна была доставить в космос Шепарда и которая в данный момент находилась в ангаре S и тоже проходила проверку после доставки туда в декабре. Полет Хэма должен был проходить в автоматическом режиме и контролироваться бортовой системой, обеспечивавшей правильную ориентацию капсулы на разных этапах полета, – еще одна сложная система, которую предстояло испытать впервые. У Шепарда предусматривалась возможность «вручную пилотировать» капсулу во время полета или, по крайней мере, некоторой ее части при помощи контроллера, похожего на маленький джойстик. По его команде в пространство выпускались реактивные струи, позволявшие космическому кораблю изменять ориентацию. Получалось что-то вроде нормального пилотирования, хотя и в грубом приближении. В отличие от Хэма, у Шепарда была также рукоятка для катапультирования, которой он мог воспользоваться, если все начнет разваливаться, – астронавты называли ее «кнопкой труса». Это был еще один элемент автономности пилота, за который они сражались с инженерами, хотя катапультирование можно было инициировать и автоматически, и с Земли. Можно сказать, что сама конструкция кабины была своего рода доказательством успеха астронавтов в их сражениях за возможность управления полетом. Едва ли не каждый дюйм ее поверхности был занят циферблатами, ручками, индикаторами, лампочками и рычагами, в точности как «настоящий» самолетный кокпит. Там было 20 индикаторов и по крайней мере 55 переключателей – намного больше, чем в советском «Востоке» с его почти пустой центральной панелью, где находились всего четыре циферблата. Можно сказать, что она походила на Volkswagen или, скажем, восточногерманский Trabant того времени, правда, перед водителями этих машин стояло больше задач, чем перед советскими космонавтами в их кораблях.

Чего не было на космическом корабле Хэма – и у Шепарда тоже – так это настоящего иллюминатора. Астронавты очень хотели получить его и говорили, что ни один уважающий себя пилот не может пилотировать корабль без иллюминаторов, но технические сложности оказались непреодолимыми, по крайней мере пока. Иллюминатор нормального размера появился лишь в более поздних моделях. Шепарду же предстояло обойтись двумя крохотными 15-сантиметровыми окошками и перископом – у первого астронавта Америки было не слишком много возможностей полюбоваться красотой и величием Земли из космоса, хотя вряд ли визуальные наблюдения планеты стояли в списке приоритетов Шепарда на первом месте в тот очень короткий период пребывания наверху. У Хэма в капсуле были те же два иллюминатора, но сам он находился внутри контейнера. Единственное, что он видел, – это две лампочки психомоторного тренажера на расстоянии нескольких дюймов, и по собственному опыту знал о наказании за недостаточное внимание к ним. Эдвард Диттмер наблюдал его сейчас – лицо шимпанзе проглядывало через прозрачную крышку контейнера, а широко раскрытые глаза мигали в свете лампы киноаппарата, который на протяжении всего полета будет регистрировать его выражение, странную аномалию жизни среди холодного металла вокруг.

И вот люк закрыли и затянули последний из 70 его болтов. Было 7:10, до назначенного времени старта оставалось 2 часа 20 минут. Спускаясь в лифте вниз к укрытию, Шепард, возможно, размышлял о том, что все дополнительные органы управления, за которые он и его коллеги-астронавты так яростно сражались, в конечном итоге не имели значения. Очень скоро шимпанзе должен был совершить точно такой же полет без них.

10

Адский заезд

31 ЯНВАРЯ 1961 ГОДА, 7:30

Стартовый комплекс 5/6

База ВВС США, мыс Канаверал

Для более чем 70 мужчин в блокгаузе – а там были только мужчины, поскольку вход женщинам запрещался, – кипевшая всю ночь работа достигла высшей интенсивности, когда солнце начало подниматься над водами Атлантики. Многие из них на протяжении по крайней мере трех последних недель трудились круглые сутки, тестируя и готовя сложные системы Redstone к этому утреннему пуску. Все это время они почти не виделись с женами и детьми и практически не бывали дома. Это повторялось при запуске каждой ракеты и приводило к тому, что число разводов среди персонала укрытия было одним из самых высоких в округе Бревард – в районе, который включал в себя не только мыс Канаверал, но и значительную часть Восточной Флориды. Уильям Чендлер по прозвищу Кудряшка работал за одним из пультов на площадке № 5 и прекрасно понимал, что его работа начинает сказываться на семейной жизни, но она слишком сильно его притягивала: «Это было плохо для семьи, по-настоящему плохо. Но мы все полностью отдавались работе. Она была грандиозной. Я обожал свою работу. Все обожали»[199]. Айк Ригелл, ветеран боевых действий на Тихом океане, наблюдавший в 1959 году вместе с репортером CBS Эдом Мерроу, как ракета Juno развернулась над площадкой, легла на обратный курс и взорвалась[200], все годы работы здесь видел, как то же самое едва не произошло с его собственным браком с Кейти. «Я всегда плачу, думая о тех днях, – вспоминала Кейти много лет спустя. – Это было очень трудное время»[201]. День за днем она следила за домом и детьми, пока Айк пропадал со своими ракетами на мысе. Но было и вознаграждение – не в последнюю очередь сами ракеты, пуски которых Кейти наблюдала со своего двора, в то время как окна в доме сотрясались от грохота: «Они были такие красивые. Было так классно видеть, как летит одна из этих штук, и знать, что я тоже часть этого – потому что я кормила Айка, одевала и утешала, а он работал там».

Как у однополчан на войне, у этих мужчин в бетонном укрытии на мысе Канаверал существовала теснейшая взаимосвязь. Они поддерживали друг друга, знали и принимали недостатки коллег, доверяли друг другу в очень опасном, как все понимали, деле. Находясь всего в 200 м от ракет, а иногда и ближе, они буквально сидели в окопах на передовой, и в каждом пуске, по воспоминаниям Ригелла, «полный успех отделялся от катастрофической неудачи очень тонкой линией». Их доверие друг к другу распространялось и на немецких инженеров-ракетчиков, которые приехали в Америку после войны. Фон Браун, главный руководитель, уже успел стать настоящей легендой. Этот человек, считал Ригелл, «мог разговаривать с кем угодно… он мог вводить в курс дела президента, а уже через полчаса на площадке обсуждать детали с группой техников». Сейчас фон Браун был в укрытии и собирался наблюдать за запуском Хэма, как всегда свежий, в белой рубашке с галстуком и идентификационной карточкой на левом нагрудном кармане, красивый и полный энергии. Его присутствие внушало уверенность инженерам, сидевшим за пультами под толстыми окнами блокгауза.

И все же фон Браун в тот день был, по существу, гостем. Реальная власть в укрытии в то утро находилась в руках руководителя пуска доктора Курта Дебуса, мужчины лет 55 со старым дуэльным шрамом на лице. Это был еще один немец, работавший с фон Брауном над ракетами V-2 для Гитлера и состоявший членом как нацистской партии, так и CC. Одной из сфер ответственности Дебуса был обратный отсчет – утомительный протокол пошаговой проверки, занимавший от начала до конца очень долгие 640 часов[202], о чем слишком хорошо знала и Кейти Ригелл, и все без исключения жены инженеров. И это если все шло по плану. Нынешним утром отсчет уже несколько раз приходилось останавливать из-за перегрева электрического преобразователя в системе автоматического управления капсулой. А он продолжал перегреваться, причем так сильно, что в 9:08 – примерно за 20 минут до запланированного времени старта – к ракете пришлось снова подкатить башню обслуживания, отвинтить люк капсулы и, открыв ее, попытаться охладить эту штуку. Но Хэма оставили внутри запечатанного контейнера, хотя Диттмер с командой воспользовался моментом и дополнительно протестировал его на психомоторном тренажере, чтобы проверить, не утратил ли он концентрацию.

Словно в эстафете, как только ракета отрывалась от стартового стола, ответственность за MR-2 переходила от Дебуса и его команды в пристартовом укрытии к центру управления в двух милях к северу. Именно там находился прообраз того, что мы сегодня называем Центром управления полетом в Космическом центре Джонсона в Хьюстоне (штат Техас). Но тогда, в 1961 году, все происходило на мысе и было сосредоточено в большой комнате с тремя рядами пультов, обращенных к светящейся карте мира во всю стену, на которую накладывалась маленькая двумерная модель капсулы Mercury.

Баллистический полет Хэма, как и Шепарда немного позже, был рассчитан на дистанцию всего лишь примерно 470 км в сторону Атлантики. После доработки техники – возможно, через год – кому-то из команды Mercury 7 предстояло совершить первый действительно орбитальный полет, примерно такой же, какой планировали Советы. Вот почему карта на стене охватывала весь земной шар. У Советов не было ничего настолько продвинутого. «Мы буквально опутали проводами весь мир для связи»[203], – говорил Крис Крафт, руководитель полета в центре управления и движущая сила всей операции.

Сидя за своим столом во втором ряду, Крафт – сокращенное название его должности звучало как «флайт», то есть «полет», – ждал, когда обратный отсчет начнется вновь. Все эти задержки действовали ему на нервы. Перегревшийся преобразователь все еще не работал как следует. Назначенное время старта 9:30 наступило и ушло. Хэм уже провел на верхушке Redstone больше трех часов, а в контейнере в пристегнутом состоянии – больше семи.

Крафт, которому на тот момент уже стукнуло 36 лет, был самым старшим в комнате. Это был первоклассный авиаинженер из города Фебус (штат Вирджиния), славившийся тем, что никогда не боялся высказывать свои мысли. Молодая команда обожала его, и большинство ее членов он в свое время отобрал лично. «Я Полет, а Полет – это Бог»[204], – так он однажды описал свою роль. Но сейчас Крафт чувствовал себя не слишком божественно. Как и все в центре управления полетом, как Дебус, фон Браун и инженеры в укрытии, как Алан Шепард и остальные астронавты из команды Mercury 7 – и как остальные граждане Соединенных Штатов Америки, – он знал, что эта миссия просто обязана завершиться успехом.

Никто не забыл фиаско MR-1 – «четырехдюймового полета» над площадкой № 5 всего два месяца назад, в ноябре. Последовавший пуск в декабре MR-1A прошел практически безукоризненно, но в тот раз на борту не было ничего живого. Теперь было. Предполагалось, что, поднявшись в небо, Redstone менее чем за две с половиной минуты достигнет высоты 56 км, где капсула Хэма отделится и продолжит двигаться по баллистической траектории до высоты 185 км над поверхностью Земли, выше атмосферы, выше любого места, где когда-либо бывал человек или шимпанзе. Там, наконец, на протяжении четырех с половиной минут невесомости около верхней точки своей траектории чудесный мусорный бак Макса Фаже будет плыть в космосе в полном одиночестве, в то время как Хэм внутри него будет дергать рычаги психомоторного тренажера так быстро, как только сможет.

Затем капсуле предстоит возвратиться на Землю. Чтобы это произошло, должна реализоваться сложная цепочка событий в строго заданной последовательности и в точно заданные моменты, и каждое из них может пойти не так. К этому моменту капсула повернется кормой вперед благодаря автоматической системе управления, перегревающийся преобразователь которой вызывал сейчас так много головной боли. Это должно произойти, когда она достигнет верхней точки дуги, и тогда сработают три кормовых двигателя, чтобы затормозить ее. Затем капсула войдет в атмосферу, где от стремительного нагрева Хэма будут защищать большое плоское днище имени Макса Фаже и смонтированная на нем теплозащита. Потом раскроется первый из двух парашютов капсулы, и она с Хэмом спустится медленно и благополучно, как все надеялись, в холодные воды Атлантического океана, откуда ее должен выловить вертолет. Предполагалось, что весь полет от начала до конца займет чуть больше 14 минут. Чтобы смягчить удар, к капсуле была прикреплена пневматическая амортизационная подушка. Как и множество других систем, в этом полете она испытывалась в реальной ситуации впервые.

Стоит ли удивляться, что Крафт чувствовал себя не слишком божественно: часы тикали, отмеряя очередные полчаса после 10:00. Поводов для беспокойства было достаточно, чтобы голова закружилась у кого угодно. Он связался с врачом укрытия Уильямом Огерсоном, чтобы узнать, все ли в порядке с Хэмом и не перегревается ли он вместе с пресловутым преобразователем. Перед глазами Огерсона были индикаторы частоты сердечных сокращений, частоты дыхания и температуры тела, связанные с электродами и ректальным термометром, которые Диттмер и его команда установили ранним утром. Он доложил, что Хэм в порядке. Но, когда в 10:15 отсчет в уже неизвестно который раз продолжился, Диттмер устроил шимпанзе еще три испытания в стремлении убедиться, что тот способен дергать за рычаги без штрафных ударов током. А может, просто для того, чтобы Хэму было чем заняться.

Все это время в наушниках Крафт мог одновременно слышать по внутренней связи, что происходит в различных местах: в центре управления полетом, в команде Дебуса в укрытии, на семи поисковых судах в Атлантике… Это была настоящая радиокакофония, которую он великолепно распутывал – способность, уже успевшая стать легендой. Как композитор может одновременно держать в голове многочисленные партии, так и Крафт мог одновременно слушать до восьми речевых каналов, уделяя особое внимание одному – связи с офицером службы безопасности полигона с обозначением RSO, человеком, который в момент пуска будет держать палец на кнопке ликвидации носителя. Одного нажатия на эту кнопку было достаточно, чтобы послать на Redstone сигнал, поджечь запальный шнур в топливном баке и подорвать ракету. Такой вариант был возможен и сегодня, если что-то пойдет по-настоящему не так и особенно если Redstone сделает что-нибудь из ряда вон выходящее и превратится в угрозу какому-нибудь флоридскому пригороду. Крафт, помимо прочих своих забот, беспокоился и об этом – ведь если RSO мог подать этот сигнал, то что мешало сделать это русским, находящимся в море на своих «траулерах» и наблюдающим за пуском. «Если я мог послать сигнал самоликвидации, то могли и они, – рассказывал Крафт. – Наши частоты были известны»[205]. Это заставляло тревожиться, не возникнет ли у Советов соблазн победить в космической гонке, просто взрывая американские ракеты.

Отдельный вопрос состоял в том, что произойдет с Хэмом и его капсулой, если Redstone действительно придется ликвидировать. Здесь должна была сработать еще одна из уникальных систем Mercury, которая в определенной мере объясняла причины многочисленных проволочек в реализации проекта, ведь оборудование требовалось сначала разработать, а затем многократно испытать. На самой верхушке капсулы была установлена почти пятиметровая красная спасательная «башня» с собственными реактивными двигателями, готовыми в любой момент сработать и унести капсулу прочь от обреченной ракеты. Во время «четырехдюймового полета» именно эта «башня» сработала и улетела во флоридский кустарник. Несмотря на то памятное фиаско, принцип, заложенный в систему спасения, был вполне разумным, правда, если бы RSO действительно пришлось дать ракете команду на самоуничтожение, после нажатия кнопки осталось бы всего три секунды до взрыва Redstone. А три секунды – это не слишком много, чтобы увести капсулу и Хэма в ней на безопасное расстояние, даже если система спасения сработает штатно, чего она, как правило, не делала во время многочисленных испытаний на острове Уоллопс (штат Вирджиния).

Но время подошло к отметке 11:52. Перегревшемуся преобразователю дали остыть, и башню обслуживания снова откатили, на этот раз окончательно. Затем пусковую зону очистили от персонала. До старта оставалось две минуты, если предположить, что задержек больше не будет. В центре управления Крафт наблюдал, как сидят его люди на своих местах, видел гигантскую карту на стене, смотрел на часы и телеэкран, на который транслировалась картинка стартовой площадки. В наушниках он слышал Дебуса и инженеров блокгауза, которые в последний раз проверяли системы и следили за пульсом Redstone, чтобы убедиться, все ли функционирует как надо. Врач доложил, что пульс Хэма тоже в норме. Оператор RSO замер в готовности. Все поисковые суда и вертолеты были на позициях, в 470 км от берега. Они сообщали о полутораметровых волнах – недостаточно серьезная помеха, чтобы отменять старт, но достаточная, чтобы добавить пуску напряжения. Здесь, на мысе, небеса были по большей части бледно-голубые и чистые. Причин для задержки больше не было. Все было готово.

В укрытии на пульте управления запуском Джек Хамфри – инженер из Лексингтона (штат Кентукки), женат, трое детей, которых он обожает, – нажал кнопку пуска, инициирующую 35-секундную автоматическую цепочку действий во внутренностях Redstone, которая должна была привести к старту, то есть к отрыву ракеты от стартового стола. Двигатель с ревом изверг сноп пламени. Даже через стены укрытия толщиной больше полуметра Хамфри и 70 других сотрудников ощущали его мощь. Ощущал ее и Алан Шепард, который неотрывно следил за ракетой через противоударное стекло окна. Ощутил ее, несомненно, и Хэм, лежащий на спине в своем маленьком герметичном контейнере на самом верху ракеты. Ровно в 11:54, с опозданием почти на два с половиной часа, он наконец двинулся в путь. Как выразился один из сотрудников центра управления полетом Джин Кранц, ему предстоял «адский заезд»[206].

Уже в первые секунды начались неполадки[207]. Гигантские компьютеры IBM в Центре космических полетов Годдарда в штате Мэриленд молниеносно «прожевали» числа с многочисленных датчиков Redstone и выдали предупреждение центру управления полетом. Ракета поднималась слишком круто вверх. Отклонение составляло один градус – пока недостаточно, чтобы RSO нажал кнопку подрыва, но, по мере того как ракета набирала высоту, угол увеличивался. Двигатель с его 35 т тяги все быстрее и быстрее выталкивал ракету в небо Флориды – но выталкивал слишком быстро и слишком круто. И кое-что еще было не так. Клапан регулятора тяги двигателя Redstone, судя по всему, залип в полностью открытом состоянии, впуская слишком много драгоценного жидкого кислорода в камеру сгорания[208]. Ракета рвалась вперед, вдавив педаль газа в пол и ускоряясь намного сильнее – вместо расчетной скорости 1970 м/с она набрала почти 2300 м/с. К тому же она начала вибрировать и рыскать, поворачиваясь вокруг своей оси и сотрясаясь все сильнее. Всего через несколько секунд вибрации достигли уровня, при котором датчики внутри капсулы Хэма зашкалили.

На пульте врача стрелка прибора резко дернулась вверх – частота сердечных сокращений Хэма подскочила с 94 в минуту до 126[209]. Все это время психомоторный тренажер невозмутимо мигал своими лампочками, голубой и белой, а Хэм, как учили, толкал два рычага. Внезапно загорелась белая лампочка – у него было 15 секунд на ответ. Он толкнул правый рычаг правильно и вовремя, но ноги его обжег электрический разряд. Машина не выдержала сотрясавших капсулу вибраций. Две лампочки продолжали загораться, Хэм продолжал толкать рычаги – на этот раз все, кажется, работало. Впоследствии Крис Крафт никак не мог забыть снятое на пленку лицо Хэма: «Бортовая камера показывала, что он отчаянно старался делать свою работу и прекратить наконец эти удары током по подошвам ног»[210]. Даже сегодня, 60 лет спустя, кадры этой пленки глубоко трогают: на каждом из них запечатлено мгновение ужаса загнанного животного. Но ракета рвалась ввысь, преодолев уже высоту 30 км, вибрируя и рыская, – а теперь она еще и изогнулась. Залипший в открытом положении клапан оставался открытым, а турбонасосы двигателя вращались слишком быстро – еще одна неисправность, усиливавшая приток жидкого кислорода в камеру сгорания[211]. Ракета сжигала топливо намного быстрее запланированного. И, как понимал Крафт, как понимали фон Браун, Дебус и все остальные, задействованные в этом полете, именно в этом и заключалась самая большая проблема.

Предполагалось, что после старта ракеты до исчерпания топлива пройдет 143 секунды. Именно в этот момент капсула Хэма должна была отделиться и продолжить полет самостоятельно по баллистической траектории вверх, в космос, до максимальной высоты 185 км. Но поскольку жидкий кислород расходовался быстрее, было ясно, что топливо у двигателя закончится раньше. Хитроумный таймер внутри ракеты, разработанный инженерами-ракетчиками фон Брауна, должен был прервать полет автоматически[212] – и таким образом запустить систему аварийного спасения капсулы, – если бы какой-то серьезный параметр вышел за рамки вплоть до отметки 137,5 секунды, только после этого система деактивировалась. Крафт в свое время спорил с фон Брауном, предлагая установить таймер на более раннее время – просто на тот случай, если ракета слишком быстро израсходует топливо. Фон Браун настоял на своем: «Не было такого, чтобы Redstone проработала меньше 139 секунд, – сказал он Крафту. – Никогда»[213]. Но теперь, похоже, происходило то, чего никогда не случалось. Крафт беспомощно наблюдал за секундами на часах и жалел, что не ударил тогда «проклятого заносчивого немца». Он молился, чтобы стремительно убывающего топлива хватило и чтобы двигатель ракеты проработал еще чуть-чуть, до магических 137,5 секунды, когда автоматическое прерывание полета отключается. Секунды продолжали отсчитываться, и ровно на отметке 137 секунд, всего на полсекунды раньше, чем надо, топливо у ракеты закончилось. Полет был немедленно прерван.

Пироболты, крепившие капсулу Хэма к ракете, сработали в точности так, как должны были в случае аварийного прерывания полета. Не прошло и трех секунд, как красная «башня» системы аварийного спасения запустила собственные двигатели, уводя Mercury с Хэмом от ракеты и выталкивая его вверх с жуткой скоростью, которая почти мгновенно достигла 2618 м/с – это эквивалентно подъему современного авиалайнера с земли до крейсерской высоты за пять секунд. Как выразился Крафт, это дало Хэму «пинок под зад в 17 g[214] – что похуже, чем получить сильный удар от профессионального футбольного полузащитника». На протяжении секунды или двух Хэм весил в 17 раз больше, чем обычно, словно громадный валун навалился на его тельце, вышибая из него дух и почти лишая сознания. Даже в самых тяжелых тестах на центрифуге никто из астронавтов не испытывал таких жестких перегрузок. Вес был слишком велик – кровь отлила от головы Хэма, он едва видел, поскольку из-за туннельного эффекта поле зрения сузилось почти до точки. Он почти не мог двигать руками – но тренажер по-прежнему моргал голубой и белой лампочками, и он умудрялся по-прежнему нажимать на рычаги вовремя, чтобы избежать болезненных ударов током. В тот момент, когда система аварийного спасения сработала, сердце его билось с частотой 158 ударов в минуту. Капсула шла теперь к своему апогею на высоте 251 км в космосе, на 66 км выше, чем планировалось, и Хэм должен был провести лишние две минуты в невесомости. Мало того, он должен был приводниться примерно на 210 км дальше в Атлантике, чем ожидали поисковые суда.

И тут один из членов команды Крафта, известный по служебному обозначению EECOM – человек, отвечавший за систему искусственного климата капсулы, которая тоже проходила свое первое испытание в реальном полете, – заметил, что давление в кабине упало с номинальных 290 мм рт. ст. до всего лишь 53 мм. Трубка дыхательного клапана, который должен был открыться и впустить внутрь свежий воздух во время спуска капсулы на парашюте, расшаталась в гнезде от бешеной вибрации. Кислород, из которого состояла атмосфера внутри капсулы, начал уходить наружу. Теперь единственным барьером между Хэмом и почти полным вакуумом стал герметичный контейнер. Если бы Хэм не был заключен внутри него, он был бы уже мертв. «Я оглядел центр управления полетом, – вспоминал этот момент Крафт. – У всех лица были мрачными»[215]. К этому моменту Хэм находился в полете всего лишь пять минут. И ему еще нужно было вернуться.

Внизу, на Земле, результаты расчетов были переданы от компьютеров IBM Центра Годдарда поисковым судам и самолетам, задавая им новую прогнозную зону посадки в океан. Мало того что дополнительная скорость существенно увеличила дальность полета, у капсулы больше не было кормовых двигателей, которые могли бы ее затормозить перед входом в атмосферу: они, как и было предусмотрено, отделились одновременно с башней аварийного спасения. Падать Хэму предстояло быстро – так же, как быстро он поднимался. Пройдя верхнюю точку дуги, он должен был лететь обратно на Землю как пушечное ядро, и только вытяжной парашют и два основных парашюта тормозной системы могли замедлить его падение ближе к концу. А пока шесть эсминцев и один десантный корабль под названием Donner на всех парах спешили на восток по бурным волнам Атлантики в район, где Хэм должен был теперь оказаться. Им требовалось три часа, чтобы дойти туда на максимальной скорости.

Но полет Хэма еще не закончился. На спуске перегрузки вновь начали расти и достигли огромной величины 14,7 g. Частота сердечных сокращений вновь подскочила. На 575-й секунде полета его сердце делало 173 удара в минуту. Частота дыхания тоже удвоилась – Хэм задыхался от страха. Через минуту, когда максимальная перегрузка навалилась на его конечности, выгнала кровь из головы и вдавила глазные яблоки в глазницы, частота сокращений подскочила до очень опасных 204 ударов в минуту. Несмотря на месяцы тренировок и на выработанную привычку сидеть привязанным к креслу целыми днями, Хэм никогда не испытывал ничего хуже, чем в этот момент. Можно только представить себе, какой ужас вызывали показания на приборах врача. Позже внутри контейнера обнаружат следы кровавой рвоты[216], а на носу Хэма нанесенную им самим ссадину. Кажется невероятным, но на протяжении всей этой неразберихи Хэм, не останавливаясь, продолжал нажимать на рычаги своего тренажера. Возможно, страх перед ударами током был сильнее всех прочих страхов. Левой рукой он работал безупречно, а правой – почти безупречно. Помимо того первого удара током после запуска, когда психомоторный тренажер сработал ошибочно, он получил всего одно наказание за несколько секунд до того, как капсула, висящая под основным парашютом, плюхнулась в океан в 12:12 по местному времени. Весь полет занял чуть больше 16 минут. Теперь Хэм находился в Атлантике на расстоянии 668 км от берега совершенно один[217] и был вынужден ждать, пока кто-нибудь его найдет.

Первому поисковому самолету потребовалось 27 минут, чтобы обнаружить в океане капсулу. К этому моменту вода уже начала просачиваться внутрь. Удар о воду повредил теплозащитный экран, который стукнулся о металлический корпус и пробил его в двух местах. Капсула начала крениться, в результате чего трубка заевшего дыхательного клапана тоже стала черпать воду. Высокая атлантическая волна била в борт, постепенно разрывала надувную посадочную «юбку» вокруг основания капсулы и в конечном итоге полностью оторвала теплозащиту. Всего несколько минут назад космический корабль № 5 был на высоте 251 км над Землей, а теперь он медленно погружался в океан вместе с Хэмом, накрепко пристегнутым внутри контейнера.

К моменту прибытия первого вертолета Хэм болтался на волнах уже более двух часов, и капсула успела набрать больше 360 кг воды. Пилоты радировали, что в воде она сидит опасно низко, а под действием двухметровых валов ложится на бок. Спасатели действовали быстро. Аквалангисты спрыгнули с зависшего вертолета в воду и закрепили тросы на «горлышке» капсулы. Дав полный газ, пилоты медленно вытянули тяжелый космический корабль из воды, а затем полетели с ним к Donner, который все еще шел полным ходом к месту посадки. Капсулу осторожно опустили на палубу. Через девять минут контейнер вскрыли и выпустили Хэма на волю на виду у всей команды корабля. Хэму дали яблоко.

Присутствовавший на борту корабля фотограф запечатлел момент вручения этого яблока, и фотография облетела весь мир. На следующий день нью-йоркская газета Daily News, как и многие другие газеты по всей стране, напечатала его на первой полосе: «Гордый представитель царства зверей, куда менее взволнованный на вид, чем пассажир метро, радостно тянется за вознаграждением – яблоком, отполированным до блеска». Все просто влюбились в этого «милого астронавта» – или «шимпонавта»[218], – и Life, как положено, поместил его фото на свою обложку 10 февраля, а статье внутри дал заголовок «Счастливый конец первого полета Хэма».

В тот момент никто, пожалуй, не сомневался, что на лице шимпанзе сияла широчайшая улыбка, а вот затолкать Хэма обратно в контейнер, чтобы сделать снимок для Life, так и не удалось, как ни старались четыре человека. Хэм взбеленился – он скалил зубы и вопил[219] на фотографов. И на пресс-конференции на мысе Канаверал на следующий день после полета он «вырывался и визжал», когда два ветеринара пытались сделать то же самое для 25 операторов и репортеров, явившихся, чтобы увидеть «улыбающегося героя»[220]. Вдобавок он укусил за палец своего дрессировщика Джо Пейса. В результате Хэма пришлось отвести обратно в трейлер, чтобы успокоить. Но улыбка до ушей, запечатленная на первой фотографии с яблоком, породила миф о том, что животное, только что пережившее «катастрофу»[221] (так писал космический журналист Джей Барбри, присутствовавший на запуске), радовалось счастливому возвращению. На самом деле, по словам Джейн Гудолл, ведущего мирового специалиста по приматам, улыбка на лице Хэма была выражением «самого сильного страха, который мне доводилось видеть у шимпанзе»[222].

Еще до конца недели газета El Paso Times доложила: «Предварительное обследование на мысе Канаверал показало, что Хэм находится в прекрасном состоянии». Она, правда, умолчала о том, что за 16-минутный полет он потерял более 5 % веса[223]. Хэм был совершенно измотан и обезвожен, не в последнюю очередь потому, что ему не давали воды и вообще никаких жидкостей с того момента, как поместили в кресло, и до момента, когда его осмотрел ветеринар на борту Donner, – почти 16 часов. Статья лишь подчеркивала мысль, что «физиологически астронавт был бы в полном порядке после такого путешествия»[224]. Алан Шепард, надо думать, был вполне согласен с таким выводом, поскольку всей душой жаждал полететь следующим и стать этим Астронавтом – с большой буквы А, – прежде чем какой-нибудь советский Космонавт сделает это первым. Согласиться были готовы и Крис Крафт со своей командой в центре управления полетом, и Целевая космическая группа NASA (организация, отвечавшая за проект Mercury). Все они хотели, чтобы следующий полет состоялся, несмотря на проблемы с ракетой Redstone и ее заевшим топливным клапаном, несмотря на вибрацию и выключение на полсекунды раньше, чем нужно, а также несмотря на проблемы с капсулой, с которыми, конечно же, можно было успеть разобраться до конца марта, чтобы дать Алану Шепарду возможность выйти на сцену и спасти репутацию Америки в космосе – и много чего еще – в глазах всего мира.

Но другие не были так уверены. Фон Браун, например, не был готов предоставить очередную ракету Redstone для пилотируемого полета, пока не будет полностью понятно, что сработало не так и почему. Не было готово и большинство его инженеров в организации, которая теперь называлась Центром космических полетов Маршалла[225] в Хантсвилле, и по тем же причинам. Этого было достаточно, чтобы свести Крафта с ума. Он был в ярости из-за решения по моменту аварийного прерывания, к тому же, откровенно говоря, эти немецкие инженеры-ракетчики ему попросту не нравились. «Чертовы немцы до сих пор не поняли, на кого теперь работают»[226], – сказал однажды Крафт, и все в Центре управления полетом помнили, как он однажды подошел к одному из немцев, Иоахиму Кюттнеру[227], и резко выдернул шнур его микрофона из гнезда за то, что тот говорил по-немецки, а не по-английски. Но в данный момент мнение Крафта, похоже, не имело особой силы. Официально было заявлено, что полет Хэма завершился полным успехом, с одной или двумя оговорками, – именно это повторялось во всех многословных заголовках и подписях под фотографиями шимпанзе с яблоком. Но на пресс-конференции NASA сразу после полета ни из кого на сцене не удалось вытянуть ответ на единственный вопрос, который по-настоящему интересовал журналистский корпус, астронавтов и, говоря откровенно, остальную Америку: полетит ли все-таки следующим человек?

Действие II

Решение

Февраль – начало апреля 1961 года

Что произошло бы с тем, кто выдал государственную тайну? Все знали, что произошло бы. Его бы не погладили по головке.

Борис Волынов, космонавт[228]

Конечно, я знал всех астронавтов из команды Mercury 7. И четверо из них до сих пор не вернули мне долг.

Джей Барбри, ветеран космического репортажа[229]

11

Уравнение риска

Дни после космического полета Хэма пролетали один за другим, и молчание NASA становилось просто оглушительным. Не было подтверждения ни того, что вскоре состоится пилотируемый полет, ни того, что он не состоится в ближайшее время. Не было ничего. Тем временем Советский Союз представил миру очередное показательное выступление в космосе. Менее чем через неделю после путешествия Хэма, 4 февраля, государственное агентство новостей ТАСС заявило, что на орбиту Земли запущен крупнейший в мире спутник – монстр, весивший почти семь тонн. Это сообщение не соответствовало действительности. Аппарат, о котором шла речь, вовсе не был спутником. На самом деле это была «Венера-1» – межпланетная станция для исследования Венеры, созданная под руководством Королева и запущенная ранним утром со стартовой площадки близ его домика в Тюратаме. Но пуск прошел не очень гладко: четвертая ступень ракеты Р-7 не запустилась и станция застряла на околоземной орбите, вместо того чтобы начать свой путь в межпланетном пространстве к Венере. Однако даже неудачи можно выдать за успехи: Советы просто сделали вид, что это был спутник и что предназначался он именно для этой орбиты. В закрытом советском обществе не было независимых наблюдателей, которые могли опровергнуть это.

Но остановить слухи о том, что Советы что-то скрывают, было невозможно. Прозвучало даже дикое утверждение двух радиолюбителей из Италии братьев Ахилла и Джана Баттисты Юдика-Кордилья[230], что на самом деле Советам удалось запустить в космос человека, но произошла какая-то катастрофа, и этот человек – а может быть, даже два человека – остался на орбите умирать от недостатка воздуха. Братья объявили, что они поймали даже звуки ударов сердца и человеческого дыхания – и эти звуки внезапно прекратились. Их утверждение не получило подтверждения, никто больше не слышал, чтобы там, наверху, кто-то дышал, но в конечном итоге все это было несущественно. Как ни крути, будь это самый тяжелый спутник или погибший космонавт, Советы в любом случае лидировали. А странное молчание NASA о его собственных ближайших планах все длилось и длилось. Президент Кеннеди сам подлил 8 февраля масла в огонь, когда на пресс-конференции его спросили, потребовал ли он ускорить осуществление американской пилотируемой космической программы и соревнуются ли США, по его мнению, с русскими. «Нет, – ответил он. – Мы не хотим ради престижа подвергать человека непропорциональному риску, отправляя его в космос»[231].

Непропорциональный риск? Неужели Кеннеди уже готов признать поражение? Здесь, безусловно, чувствовалось влияние его советника по науке Джерома Визнера, рекомендовавшего соблюдать осторожность ввиду потенциальной – а может, даже вероятной – катастрофы, способной серьезно навредить репутации президента в мире. Кеннеди был неопытен, он вступил в должность меньше месяца назад и не мог позволить себе подобного. Особенно в момент, когда Советы активнее, чем раньше, лезли в дела коммунистической Кубы Фиделя Кастро и Лаоса, горящей в огне гражданской войны страны в Юго-Восточной Азии, угрожая распространить красную заразу на новые территории. «Поэтому, – сказал президент собравшимся на пресс-конференции репортерам, – мы будем в высшей степени осторожны в нашей работе».

И он явно говорил все это всерьез. Всего через три дня после той пресс-конференции, 11 февраля, профессор Визнер, как председатель президентского консультативного комитета по науке, назначил свою комиссию для проверки целесообразности пилотируемой космической программы NASA. Именно это он в январе рекомендовал Кеннеди сделать. Возглавить комиссию должен был Дональд Хорниг, химик и специалист по взрывчатым веществам из Принстона, принимавший когда-то участие в работе над атомной бомбой. По существу, Хорниг должен был ответить на единственный вопрос: «Готов ли Mercury к полету?»[232] Это предстояло выяснить десяти членам комиссии и четырем специалистам, входившим в его команду.

Для значительной части американской публики, не говоря уже об американской прессе, такое затягивание не имело смысла. Все видели картинку, на которой Хэм улыбался до ушей, протягивая руку к яблоку. Дела просто не могли обстоять плохо. Но вот их президент, похоже, готов был уступить первенство в одном из ключевых, а может, и главном состязании с русскими. А 12 февраля, через день после назначения комиссии Визнера, Советы запустили с Тюратама вторую станцию «Венера». На этот раз агентству ТАСС не пришлось лгать. Запуск прошел идеально, и зонд начал свое поразительное путешествие по Солнечной системе. К аплодисментам присоединилась даже газета The New York Times, поместившая броский заголовок на первой полосе и статью на семь колонок. И не только она: сам президент Кеннеди сделал на очередной пресс-конференции заявление, в котором неискренне поздравил премьера Хрущева с новым «внушительным научным достижением»[233] СССР.

В тот же день, когда The New York Times опубликовала свою историю, уважаемый американский технический журнал Aviation Week также разместил материал на разворот под заголовком «Возможно, испытание Mercury с шимпанзе будет повторено»[234]. В то время как «Венера» была уже на пути к другой планете, а русские, по сообщениям московского корреспондента Times, праздновали на улицах, Aviation Week скрупулезно разобрал забуксовавшие, судя по всему, планы NASA: вместо того чтобы отправить в космос первого астронавта, управление, по всей видимости, собиралось послать в полет второго шимпонавта. Без сомнения, Советы взяли эту информацию на заметку. Все, что им нужно было для этого сделать, это купить Aviation Week. Прошло уже две недели после того, как Хэм слетал на космическом корабле Mercury в небеса, а NASA все еще не сделало никакого официального объявления. Что же все-таки происходит?

За кулисами в это время шли яростные, горькие и продолжительные дебаты, которые раскололи персонал пилотируемой космической программы NASA на две части. На кону стоял престиж не только космической программы Соединенных Штатов, но и самих Соединенных Штатов. На одной стороне конфликта были ракетостроители Центра космических полетов Маршалла в Хантсвилле – по существу, команда Вернера фон Брауна. В сфере ракетостроения авторитет фон Брауна, как руководителя Центра Маршалла и к тому же невероятно уважаемой национальной знаменитости, был непререкаем. После полета Хэма он продолжал сомневаться в разумности запуска астронавта в космос. Отказов было слишком много не только во время полета Хэма, но и во время предшествовавшего ему пресловутого «четырехдюймового полета», слишком много, чтобы дать добро на пилотируемую попытку до выявления и устранения всех проблем. Бóльшая часть команды соглашалась с ним – многие были предельно лояльны фон Брауну и входили в число тех, кого он лично в 1945 году в разгромленной Германии привел, чтобы сдаться американцам. К ним относился и руководитель пусковых операций на мысе Канаверал Курт Дебус. «Нужно провести еще как минимум один беспилотный пуск[235], – писал Дебус в своем дневнике 6 февраля, – и добиться безукоризненной работы ракеты-носителя Mercury-Redstone».

Это была позиция одной стороны, но другие участники космической программы были в смятении. Центром оппозиции стал Боб Гилрут и его Целевая космическая группа в Лэнгли (штат Вирджиния) – люди, в первую очередь отвечавшие за проект Mercury и семерых астронавтов. Гилрут и его инженеры, занимавшиеся космическим кораблем, были полностью в курсе проблем, возникших с капсулой Mercury при полете Хэма, – это и внезапное падение давления в кабине из-за отказа дыхательного клапана, и разрыв надувной посадочной подушки, и последующее просачивание воды через корпус, – но не сомневались, что их можно легко и быстро устранить и что ради них не стоит еще раз проводить испытательный полет и идти на задержки. Что до ракеты Redstone, говорили они, то разве ее проблемы нельзя столь же быстро устранить? В конце концов, Хэм не погиб. Он вернулся, хотя и с шишкой на носу. А время шло. Все видели, что русские наращивают темп. Даже президент только что сказал Хрущеву, как хорошо у них получается.

В тот день, 13 февраля, когда в Aviation Week вышла статья о возможности еще одного полета шимпанзе, две стороны наконец встретились в Хантсвилле и сели за стол, чтобы обстоятельно обсудить проблему и решить, как свидетельствует протокол совещания, «человек или не человек»[236]. Присутствовали фон Браун и старшие члены его команды, Гилрут и члены его Целевой космической группы, а также ведущие фигуры корпорации McDonnell в Сент-Луисе, отвечающей за строительство капсулы. Это была конференция с участием всех лиц, принимающих принципиальные решения, причем боевые позиции каждой из сторон были обозначены однозначно.

Тон со стороны фон Брауна задал Иоахим Кюттнер – тот, у кого Крис Крафт однажды выдернул шнур микрофона. Он представил список из десяти слабых мест Redstone, поставив вначале те, которые требовали первоочередного внимания, чтобы полет стал безопасным для человека. Среди них был заевший регулятор тяги, позволивший топливу выгореть слишком быстро, вибрация ракеты и ее «изгиб» и, конечно, осложнение с временем аварийного прерывания программы, из-за которого капсула Хэма отделилась за полсекунды до выключения системы и была заброшена намного выше и с большей скоростью.

Затем выступил фон Браун. Он напомнил команде Целевой космической группы об их давнем правиле оценки надежности полета: прежде чем пуск состоится, все задействованные стороны должны признать, что они готовы к нему. Последовала острая перепалка. Гилрут – спокойный лысеющий уроженец Миннесоты – мог быть не менее напористым, чем любой немецкий инженер-ракетчик и бывший эсэсовец, когда это требовалось. Ссылаясь явно на Гилрута и его Целевую космическую группу, фон Браун впоследствии сказал Дону Острандеру, генералу ВВС США и руководителю Департамента ракет-носителей NASA, что «они очень переживают и считают, что мы их подводим и… трусим и т. п.»[237]. Это было очень сильным преуменьшением. На самом деле Гилрут и его команда не просто «очень переживали» – они были в ярости, оттого что фон Браун с компанией «трусили», и их ярость заражала подчиненных. «Некоторые из тех ребят вели себя просто ужасно»[238], – сказал Гилрут в одном из интервью 25 лет спустя, в 1986 году. И даже 40 лет спустя Крафт из Центра управления полетом все еще бушевал по поводу фон Брауна, который, как он написал в своей автобиографии:

отмел наши замечания и, не обращая внимания на энергичные возражения Боба Гилрута… приказал внести ряд технических изменений и потребовал провести дополнительный беспилотный пуск… Теперь какой-то трусливый немец подрывал наши планы изнутри[239].

Несмотря на намерения участников той встречи в Хантсвилле, ничего на ней разрешить не удалось – она лишь углубила существующую пропасть между сторонами. «Мы никогда не были командой»[240], – вспоминает Терри Гринфилд, один из пусковых инженеров Дебуса, дежуривших в блокгаузе на мысе Канаверал. Иногда горечь противоречий подчеркивалась еще и памятью о том, кто был на чьей стороне во время войны. При этом Гилрут, едва ли не дословно повторяя одно из высказываний Крафта, откровенно заявлял, что фон Брауну «все равно, за какой флаг сражаться»[241]. Это вполне могло быть правдой, но не играло какой-либо роли. Все упиралось в то, что, если бы что-то действительно пошло не так во время первого пилотируемого полета, это увидели бы в прямом телеэфире десятки миллионов зрителей. Как сказал в то время один видный ученый Джордж Кистяковски[242], в этом случае все могло закончиться самыми дорогостоящими публичными похоронами[243] в истории.

Астронавтам, и особенно Алану Шепарду, неопределенность начинала действовать на нервы. Шепард сгорал от нетерпения и жаждал очутиться в космосе. Его подготовка, так же как подготовка его дублера Джона Гленна и предполагаемого кандидата на второй пилотируемый полет Гаса Гриссома, шла полным ходом. Теперь эти трое проходили интенсивный курс занятий на двух тренажерах – имитаторах Mercury, один из которых располагался на мысе Канаверал, а второй – в Лэнгли. Каждый из астронавтов работал на них по 55–60 часов в неделю. Астронавты курсировали между этими тренажерами и другими тренировочными центрами, летая на изящных сверхзвуковых реактивных самолетах F-106 Delta Dart, очень кстати предоставленных в их распоряжение, чтобы избежать задержек – или, может быть, столкновений с толпой – на обычных пассажирских авиалиниях.

Занятия на тренажерах были изнуряющими и включали в себя все мыслимое и немыслимое. Они должны были научить астронавтов справляться со всеми неожиданностями, которые только могли придумать инструкторы, какими бы маловероятными, кошмарными или безумными они ни казались. Система могла подсунуть им любую из 275 нештатных ситуаций. Возможных неисправностей было так много, что нормальный полет, казалось, состоит из сплошных аварийных ситуаций. Часто Шепард и другие астронавты, каждый из которых играл свою роль, связывались по электронным каналам с командой Крафта в центре управления полетом и устраивали с применением вычислительных машин IBM размером с комнату полномасштабное моделирование полета, чтобы выяснить, все ли работает должным образом, справляется ли каждый участник со своей задачей, и если нет, то как это исправить. Каждый такой прогон представлял собой сложную операцию на грани технических возможностей того времени. Кроме того, это было изматывающее занятие, особенно с учетом последующих долгих часов разбора итогов.

Впрочем, в этой работе вдали от дома была и положительная сторона, причем не только деньги, приносимые очень выгодным контрактом с Life. Для Гленна, например, одним из плюсов была возможность занятия спортом. Гленн обожал бег трусцой, что было весьма кстати, ведь в свои без малого 40 лет он был самым старшим из астронавтов Mercury и к тому же имел проблемы с лишним весом. Бег и диета помогли ему похудеть с 88,5 до 75 кг и приблизиться к пределу, установленному для маленькой капсулы Mercury. Теперь оставалось только поддерживать этот вес, чтобы в принципе участвовать в гонке, хотя бы в качестве дублера Шепарда. На мысе Канаверал он зачастую поднимался рано и бежал милю за милей по пляжу вдоль полосы прибоя под жарким атлантическим солнцем. В своем неуемном стремлении быть физически и морально здоровым и сильным – верный муж, ревностный прихожанин – Гленн выкладывался во всем на 100 %.

От астронавтов Mercury формально не требовали занятий спортом. «Они все уже большие мальчики, – говорил их врач доктор Уильям Дуглас. – Они сами знают, что делать»[244]. Шепард в преддверии полета – хотя он и не знал в точности, когда тот состоится, – тоже начал бегать. Однако к своим тренировкам он добавлял и другие, менее полезные для здоровья развлечения, многие из которых можно было найти всего в нескольких милях к югу от мыса, на жаркой илистой полоске земли под названием Коко-Бич. Там находился быстрорастущий город, возникший на пустом месте[245] 10 лет назад рядом с ракетным полигоном – гремучая смесь гламура, пошлости, коммерческой твердолобости и залитых неоновым светом фантазий. В Коко-Бич можно было, например, погонять на машинах, особенно на сверкающих новеньких Corvette, которые местный дилер Chevrolet преподнес в дар знаменитым астронавтам для «деловых поездок»[246] – хитроумный трюк и прекрасная реклама для компании. Эти гонки превращались в такое же бескомпромиссное состязание, как и все остальное, что делали астронавты, в компании которых часто лидировал Шепард, а следующими шли Гриссом и Купер. Шепард был, по воспоминаниям его младшей дочери Джулии, «ужасно заядлым гонщиком»[247]. Иногда вся компания гоняла на своих Corvette прямо по пляжу, пристегнув еще к заднему бамперу буксирный трос, чтобы покатать кого-нибудь по полосе прибоя на водных лыжах. Иногда это приводило к несчастным случаям. Но Гленн предпочитал не принимать участия в подобных выходках. Для человека, который ездил на маленькой, медленной и очень чувствительной машинке Prinz немецкого производства, способной проехать 80 километров на четырех литрах бензина, чем он определенно гордился, это было едва ли удивительно. «Что такое спортивная машина? – написал он однажды мелом на доске в учебной аудитории астронавтов. – Средство от мужского климакса»[248].

Никого не удивляло также, что Гленн не изменял своему моральному принципу, когда дело доходило до развлечений другого рода, до «сладких пышечек»[249], которые каким-то волшебным образом появлялись у бассейна или бара гостиницы Holiday Inn в Коко-Бич всякий раз, когда в городе оказывались астронавты. Это могли быть стюардессы во время пересменки, секретарши, официантки бара или участницы ежегодного конкурса на звание мисс Орбита в стейк-хаусе Mousetrap. Репортер Джей Барбри быстро завоевал расположение астронавтов или, по крайней мере, самых отъявленных автолихачей, когда принял вместе с ними участие в парных гонках на ускорение, а потом и доверие, когда натолкнулся в Mousetrap на Гаса Гриссома с женщиной, которая не была его женой, и не разболтал об этом. Ходили слухи, что Шепард с его озорными голубыми глазами гулял особенно активно, но слухи оставались всего лишь слухами. Некоторые из жен астронавтов, надо думать, не слишком уверенные в прочности собственного брака, сочли своим долгом сообщить эту новость изящной, полной достоинства жене Шепарда Луизе, которую они со смесью иронии и восхищения прозвали Святой Луизой. Но она отмела их домыслы. Мой муж никогда не изменит мне, холодно сказала она, «потому что именно меня он по-настоящему любит»[250]. Популярный комик Билл Дана, которого Шепард обожал, отнесся к этим слухам столь же презрительно. Если бы Шепард на самом деле так много изменял жене, сказал Дана, «у него член бы отвалился»[251].

Тем не менее слухи упорно циркулировали, хотя и никогда не появлялись в многочисленных причесанных статьях журнала Life. Шепард и Гленн не раз схлестывались в спорах о том, как «надлежит» вести себя героям Америки, по крайней мере на глазах других людей, не в последнюю очередь из-за своего высокого общественного статуса. После одного неприятного инцидента с участием девушки по вызову и неназванного астронавта Гленн гневно предупредил всех, чтобы они «держали штаны застегнутыми»[252] и не ставили под угрозу программу – ведь так можно уступить моральное лидерство «безбожным коммунистам». Но Шепард мгновенно осадил его своим ледяным взглядом. Его племянница Элис утверждала, что, раз увидев этот взгляд, забыть его было невозможно. «Стоило ему одарить тебя этим знаменитым взглядом, и ты сразу понимала, что у тебя проблемы»[253]. По мнению Шепарда, Гленн вмешивался в вопросы, которые его не касались. Мало того что он ездит на этом нелепом автомобильчике Prinz, он еще и лекции читает насчет застегнутых штанов. Сам же Гленн твердо верил в то, что в битве против безбожных коммунистов он, безусловно, намного лучше подходил на роль Первого астронавта Америки. Эту уверенность в значительной мере разделяли с ним и пресса, и публика. Мало того, Гленн был настолько в этом убежден, что даже пытался добиться изменения первоначального выбора, обратившись в письменной форме к Бобу Гилруту, главе Целевой космической группы. Но Гилрут не ответил, и Гленн так и остался дублером Шепарда. И ничто не могло этого изменить – разве что Шепард сломал бы ногу, или подхватил грипп, или разбился на своем Corvette.

Пока предполагаемая очередность оставалась секретом, ситуация была еще терпима. Однако 22 февраля астронавты дали пресс-конференцию на мысе Канаверал, где пресс-секретарь NASA Джон Пауэрс по прозвищу Коротышка представил Гленна, Гриссома и Шепарда как астронавтов, которые первыми полетят в космос, – но не сказал, в каком порядке они это сделают. С точки зрения Гленна, ничего хорошего в этом не было, особенно когда один репортер прямо спросил его, «хотел бы он полететь на следующей Redstone». Гленн сумел выдавить только сдавленное «разумеется»[254], после чего пробормотал что-то о «командной работе». Когда тот же вопрос был задан Шепарду, у того слетели все тормоза: «Думаю, что ответ – ДА, сокрушительное ДА, оглушительное ДА»[255]. И в официальной стенограмме NASA все эти заглавные буквы тоже присутствуют.

Но, как бы оглушительно ни звучали эти «да» Шепарда, вопрос о том, когда он сможет попасть на Redstone, оставался без ответа. Прошло уже больше недели после совещания в Хантсвилле, больше трех недель – после полета Хэма, но ничего до сих пор не было решено. Днем раньше, 21 февраля, Гилрут созвал пресс-конференцию, чтобы объявить об успехе беспилотного испытательного полета ракеты Atlas D – ракеты-носителя, которая, как планировалось, через год или чуть больше должна будет доставить астронавта на околоземную орбиту. Но когда Гилрута спросили о сроках ближайшего пилотируемого полета системы Mercury-Redstone, он отмахнулся от вопроса как от мухи: «Не думаю, что разговор об этом будет плодотворным, – сказал он, – потому что я, откровенно говоря, не знаю»[256]. После этого он сделал пару туманных замечаний о различных «испытаниях», которые проводятся в данный момент, а потом ловко поменял тему. Все это по-настоящему озадачивало. Пока русские активно забрасывали в космос громадные спутники и межпланетные зонды, глава Целевой космической группы NASA ничего не говорил – да, судя по всему, ничего и не знал – о собственной пилотируемой программе. А русские тем временем помалкивали. И, если судить по прежнему опыту, это означало, что они что-то готовят.

12

«На пятки наступают»

В тот день, когда вторая, успешная, станция «Венера» начала свое трехмесячное путешествие к планете Венера, генерал-лейтенант Николай Каманин написал в своем тайном дневнике о человеке, который стоял за этим и за многими другими успехами в космосе. Энергия, знания, инженерный и организационный талант Сергея Королева «несомненны»[257], заявил Каманин в записи от 12 февраля, даже если он при этом бывает грубым и деспотичным. И он «далеко еще не сказал своего последнего слова – среди пионеров космоса его имя всегда будет одним из первых». Если оставить в стороне тот факт, что имя Королева было тогда совершенно неизвестно внешнему миру, оценка Каманиным места главного конструктора в космической истории, несомненно, оказалась верной, как и его уверенность, что последнее слово Королева еще впереди. Но в середине февраля 1961 года это утверждение, можно сказать, было пророческим, поскольку Королев в решимости воплотить мечту о полете человека в космос готовился пойти на огромный риск и поставить на кон свое положение, репутацию и талант.

К этому моменту главный конструктор был совершенно измотан. Две межпланетные станции «Венера» поглотили значительную часть энергии – и его, и всех остальных участников. «Очень хочется спать: сказываются две подряд бессонные ночи»[258], – жаловался Каманин после неудачного первого запуска 4 февраля, и это относилось ко всем. Однако, как всегда, интересы Королева были намного шире и охватывали не только программу «Венера». Его присутствие ощущалось везде: в лунных зондах, два из которых были запущены в предыдущем году, в станциях для исследования Марса, в шпионской версии «Востока», которую он пообещал генералам, в усовершенствовании ракеты Р-7 и в военном, и в космическом варианте, в других баллистических ядерных ракетах, в программе полетов «Востока» с собаками и, конечно, в сфере подготовки к полету первого человека в космос.

Список его обязанностей и достижений был длинным, намного длиннее, чем у его соперника Вернера фон Брауна. Однако с этим списком были неразрывно связаны не только усталость и убийственное разочарование, но и страх. За пять лет, прошедших с того момента, когда Королев впервые поразил Хрущева своей ракетой Р-7, любовь премьера к своему главному конструктору, как написал его сын Сергей, заметно охладела. Несмотря на то что блестящий талант Королева подарил Хрущеву немало впечатляющих побед над Западом, а все эти спутники и орбитальные полеты собак позволяли ему торжествовать и бахвалиться, факт оставался фактом: страсть Королева к космосу, по мнению Хрущева, сбивала его с пути истинного. Его главной задачей было создание ракет. Но вместо этого Королев, как говорил Хрущев Сергею, «окончательно потерял интерес к делам военным»[259].

Многие точили на него ножи, и теперь были готовы пустить их в дело. Если терпение Хрущева таяло, то терпение других руководителей таяло еще быстрее, а среди них были и такие видные фигуры, как Леонид Брежнев, председатель Президиума Верховного Совета, который активно ставил под вопрос необходимость громадных расходов на эти бессмысленные космические амбиции. В секретной записке руководителей министерства обороны, представленной Брежневу 15 февраля, всего через три дня после успешного запуска второй межпланетной станции «Венера», открыто осуждалось «отвлечение сил и средств» на «непосильные»[260] космические программы – сил и средств, которые следовало направить на строительство новых ракет для защиты родины от «врага». Хрущев тем временем все больше благоволил сопернику Королева – Михаилу Янгелю, разрабатывавшему новые ракеты, которые требовали гораздо меньше времени на подготовку к пуску, поскольку использовали топливо длительного хранения и двигатели, созданные Валентином Глушко. Хрущев неоднократно просил Королева сотрудничать с Глушко в работе над ракетами следующего поколения, но Королев каждый раз уходил от ответа. Он ненавидел это топливо длительного хранения и считал его чрезвычайно опасным, «дьявольской отравой»[261]. Более того, он ненавидел Глушко. Во время одного горячего спора с Хрущевым по этому вопросу советскому премьеру даже пришлось напомнить Королеву, кто здесь главный. Королеву – гордому, самонадеянному, упрямому и часто ужасно самодовольному – грозила реальная опасность взять слишком много на себя и потерять поддержку самого могущественного человека в СССР, человека, которого он прежде обхаживал с такой ловкостью и мастерством. Ему больше чем когда-либо требовалась по-настоящему большая победа.

Теперь американцы давали ему шанс.

Осторожность американцев стала для Королева благоприятной возможностью. Ему достаточно было попросить жену Нину (когда-то она работала у него переводчиком с английского) перевести для него американские газеты или Aviation week. Там было все: и бесконечные проволочки на протяжении нескольких недель после полета Хэма, и отсутствие официального подтверждения того, что следующим должен полететь американский астронавт. Для Королева это был шанс побить американцев еще более наглядно, чем в тот раз, когда его пикающий «Спутник-1» впервые напугал их, и вернуть себе расположение премьера. Один из его инженеров Олег Ивановский – человек, который впервые увидел Королева за рулем бешено несущейся машины, – так описал личные впечатления от этой всепожирающей страсти своего шефа:

Он часто говорил нам: «Американе на пятки наступают, а американе – народ серьезный»[262]. Обычно он говорил не «американцы», а именно «американе», как будто речь шла не просто о жителях Америки, но обо всей американской культуре, с которой мы состязались.

Решимость выиграть эту гонку с американцами была далеко не нова. Новыми были лишь риски, на которые готов был пойти Королев, чтобы ее выиграть, именно в тот момент, когда NASA медлило. Одним мастерским ударом он сумеет осадить американцев и исполнить свою мечту, подпитав одновременно тщеславие Хрущева и вернув доверие премьера, а может, и его любовь. Американе предоставили ему окно возможностей, и Королев должен был попробовать проскочить через него.

Таким образом, с каждой февральской неделей, пока NASA продолжало молчать и не делало никаких объявлений, советская пилотируемая космическая программа стремительно – и в большом секрете – ускоряла ход. Каманин в своем дневнике отметил эту внезапную перемену. Королев настаивал 20 февраля на строительстве еще 10–15 «Востоков» для непрерывной серии пилотируемых полетов, куда более амбициозных, чем семь полетов Mercury. В тот самый день, 22 февраля, когда Шепард, Гриссом и Гленн были представлены на пресс-конференции как три первых астронавта Америки, на заседании государственной комиссии по «Востоку» было решено провести первый старт с манекеном человека даже без наземных испытаний многих бортовых систем корабля. К 24 февраля, всего через два дня, был утвержден предварительный график полетов: первый полет с манекеном 2–3 марта, второй – 20–25 марта. И в конце марта или начале апреля – первый полет человека.

Иными словами, в последнюю неделю февраля Королев и члены государственной комиссии, отвечающей за программу «Восток», обязались провести три серьезных орбитальных полета на совершенно неопробованной и неиспытанной пилотируемой версии «Востока», получившей название «Восток-3А», – и все это в течение месяца. И это на фоне жутких результатов четырех полетов «Востока-1» с собаками в 1960 году: все они так или иначе закончились неудачей, кроме полета Белки и Стрелки, который тоже не обошелся без проблем. В этой игре на кон было поставлено все. Пожалуй, лучше других это настроение уловил Каманин, записавший 24 февраля в своем дневнике: «Мое личное мнение таково: без риска космос не освоить, но бояться риска и возможных жертв – значит тормозить полеты в космос»[263]. Если президент Кеннеди беспокоился о непропорциональных рисках, то Королев принимал эти риски, чтобы идти вперед и быть первым. Даже если риск касался жизни человека.

Для Юрия Гагарина в том феврале самым, пожалуй, главным событием было то, что Валентина скоро должна была родить их второго ребенка, братика или сестричку маленькой Леночки. Малыша ждали в начале марта, а 13 февраля Гагарин написал своей матери Анне Тимофеевне и попросил ее приехать и пожить у них в подмосковном Чкаловском. «Валя чувствует себя хорошо, – писал он. – Осталось недолго»[264]. Он был занят больше, чем когда-либо, и извинялся перед матерью за краткость письма. «Я по-прежнему на работе с утра до ночи». Но чем конкретно занимался, не сказал. Он никогда не говорил. А родители никогда и не спрашивали его.

Жена тоже не задавала вопросов, по крайней мере в первые полгода его подготовки. Жены всех остальных космонавтов знали, пожалуй, побольше – не потому, что им полагалось знать, а потому, что догадывались или их мужья нарушали требование держать язык за зубами. Тамара Титова знала с тех самых пор, как Герман писал ей те недозволенные письма во время медицинского обследования в госпитале. Жена Григория Нелюбова Зинаида знала, потому что работала машинисткой в Центре подготовки космонавтов. А лучшая подруга Зинаиды Марина Попович знала, потому что сама была первоклассным пилотом и тоже, по словам ее дочери Натальи, отличалась «горячей кровью»[265] и могла нагнать страху. И уж точно она была не тем человеком, который стал бы мириться с отговорками своего мужа Павла.

Но Валентина Гагарина не знала, по крайней мере до лета 1960 года, когда руководство решило, что пришло время рассказать женам правду о том, чем именно занимаются их мужья. Когда полковник Евгений Карпов, начальник Центра подготовки космонавтов, приехал, чтобы проинформировать их, все они, кроме Валентины, уже были в курсе. По словам дочери Гагарина Елены, «он пригласил всех женщин, всех жен будущих космонавтов на своего рода совещание и рассказал им, какого рода работу выполняют их мужья. И моя мама была единственной, кто ничего не подозревал»[266]. Тамара Титова хорошо помнит то совещание. Открыв тайну, Карпов этим не ограничился и прочел лекцию об их обязанностях как советских жен: «Вы должны приспособиться к их режиму, – призывал он. – Вы должны создать им необходимые условия для отдыха и не заставлять их беспокоиться о повседневной домашней жизни. Судьба страны в ваших руках»[267].

Держать судьбу страны в своих руках всегда непросто, а в данном случае особенно, не в последнюю очередь потому, что никто из этих женщин не имел понятия о том, с чем на самом деле связан полет в космос – да и мужья их знали немногим больше. Однако всем им был хорошо знаком страх. Он был привычным для жен военных, которые в мгновение ока могли стать вдовами и потом в одиночку воспитывать детей на жалкую советскую вдовью пенсию. Как говорит Тамара Титова, ей всегда было «страшно»

провожать мужа и не знать, увидишь ли его снова. Хотя я гнала эти мысли прочь. Я была молода и, наверное, не до конца понимала, какому риску мой муж подвергается каждый день. В летние дни я любила сидеть у открытого окна и слушать, как они взлетают и уходят в небо… Но иногда наступала тишина… а затем включались сирены и, не дай бог, происходило это… Что-то случалось во время посадки или самолет отклонялся и съезжал с полосы. А потом все просто останавливалось.

Об этих страхах, однако, редко говорили открыто в тесном маленьком сообществе, в котором теперь обитали космонавты и их жены. Этот мир был «совершенно советским, – вспоминает Тамара Титова, – без всяких привилегий, без ничего», в нем космонавты жили бок о бок в квартирах, которые по западным стандартам считались бы крохотными и скучными – без телевизоров, без холодильников, даже без телефонов, – но по советским меркам они казались приличными. В сравнении с домами, в которых выросли многие космонавты, квартиры были почти роскошными, особенно если, как у Гагарина, роль дома долгое время играла землянка.

Денег тоже было не особо густо. У космонавтов, существовавших в своем тайном контролируемом мире, семьи жили на зарплату, которая со всеми надбавками составляла примерно 400–450 рублей в месяц. Хотя эта сумма в пять-шесть раз превышала среднюю заработную плату в тогдашнем СССР, по сравнению с доходами астронавтов Mercury с учетом денег от Life это было совсем немного. Кроме того, высокие должностные оклады были установлены не сразу, а до этого Тамаре Титовой и двум другим женам приходилось даже натирать полы в чужих квартирах, чтобы свести концы с концами. Если Алан Шепард и некоторые из его коллег-астронавтов гоняли по пляжу на автомобилях Corvette последней модели, то Гагарин и его товарищи-космонавты ездили до Чкаловского на автобусе или электричке. Никто из них еще не мог позволить себе купить машину.

К концу февраля 1961 года, когда Гагарины ждали рождения второго ребенка, большинство из 20 отобранных космонавтов готовились к полету уже почти год. Значительная часть подготовки показалась бы их соперникам из команды Mercury 7 знакомой. В обеих программах присутствовали «рвотные кометы» и полеты с выполнением серии горок, позволявшие имитировать невесомость на протяжении 30 с чем-то секунд, – за пять дней в мае 1960 года Гагарин прошел через это 75 раз. Он наслаждался каждым мгновением необычных ощущений и в своем официальном отчете с мальчишеским восторгом писал, как здорово это было. Там и там процесс обучения включал в себя сеансы на центрифуге и занятия на тренажере. Тренажер «Востока» был гораздо примитивнее по сравнению с Mercury и существовал только в одном экземпляре, но это не имело особого значения, поскольку с самого начала считалось, что космонавты не должны «пилотировать» свой корабль. Кроме того, обе программы подготовки предусматривали насыщенный академический график с сотнями часов занятий по математике, биомедицине, динамике полета, системам жизнеобеспечения и астрофизике. Советские космонавты слушали дополнительно курс марксизма-ленинизма.

Если Гленн и Шепард сами решили поддерживать хорошую физическую форму, то у космонавтов выбора не было. Значительное, а возможно, и главное внимание в процессе подготовки уделялось их превращению в еще более физически совершенных представителей рода человеческого, чем они были на момент отбора. Каждое утро у них начиналось с легкой групповой гимнастической разминки, за которой обычно в течение дня следовали другие, не столь легкие, формы физических упражнений, так что иногда рабочая неделя казалась бесконечной чередой забегов, прыжков, приседаний, отжиманий, занятий на батуте, акробатики, прыжков в воду и командных игр, таких как хоккей и волейбол. Гагарин здесь, как и в саратовском техникуме, был лучшим. Титов, по крайней мере в первые дни, бунтовал. «Он не боялся высказывать то, что у него на уме, – говорит его жена. – Он ничего не боялся»[268]. Но даже Титов со временем подчинился требованиям и теперь уже свободно мог сделать стойку на руках. Полковник Карпов с удовлетворением отмечал, как многого добились его ученики в упражнениях на батуте: «Через несколько недель космонавты в состоянии были выполнять[269] уже весьма сложные упражнения… Все это и многое другое, может, делалось и не с профессиональной безупречностью, но зато смело, решительно». Трудно представить, чтобы Боб Гилрут, глава Целевой космической группы NASA, одобрительно заметил, что астронавты Mercury в своей форме почти дотянули до цирковых стандартов.

Кроме того, космонавты отрабатывали прыжки с парашютом. Им это было необходимо, поскольку, в отличие от капсулы Mercury, «Восток» был слишком тяжел, чтобы безопасно садиться под собственным парашютом с человеком внутри. Поэтому космонавты должны были катапультироваться из «Востока» на последних минутах спуска и спускаться на землю на собственном парашюте. Парашютную подготовку проходили группами в Энгельсе – небольшом городе примерно в 800 км к югу от Москвы и по случайному совпадению недалеко от Саратова – прямо за Волгой. Космонавтов всегда сопровождал офицер КГБ, а представляли их как спортивную команду. «Никто не должен был знать, кто мы такие, никто»[270], – вспоминает Борис Волынов. Им строго запрещалось раскрывать тайну: «Что произошло бы с тем, кто выдал государственную тайну? Все знали, что произошло бы. Его бы не погладили по головке». Тренировки были жесткими, даже жестокими. За пять недель им приходилось совершать до 66 прыжков, в том числе ночью и над водой, и неудивительно, что иногда происходили неприятности. Один космонавт сломал ногу при неудачном приземлении. Другого сильно закрутило, и ему вообще повезло, что он остался в живых. Титов, в частности, заработал высокие оценки, когда его основной парашют во время одного из прыжков не раскрылся, и ему пришлось в последний момент использовать запасной. Было отмечено, что он не растерялся в сложной ситуации.

Гагарин ездил на прыжки в апреле 1960 года. Это была его первая продолжительная отлучка из дома с момента поступления в отряд космонавтов месяцем раньше. Второй раз это случилось в июле того же года. На этот раз его не было 10 дней, но их он провел не на открытом воздухе, а в звукоизолированной комнате со стальными стенами 40 см толщиной, полностью отрезанный от контактов с людьми, чтобы проверить, справится ли он с изоляцией и не сойдет ли с ума. Наряду с парашютированием, сурдобарокамера, которую также называли «камерой абсолютной тишины», была еще одной уникальной особенностью советской программы подготовки. Находилась она в Институте авиационной и космической медицины в Москве, где также готовили к космическим полетам собак. «Иногда, – вспоминает Борис Волынов, – люди не выдерживали»[271]:

Примерно на третий-четвертый день, иногда на второй, они начинали колотить в стены кулаками и ногами, останавливая эксперимент и умоляя выпустить их… Может быть, нас специально пугали.

Действительно пугали. Поскольку полеты собак ничего не говорили врачам о влиянии на сознание человека одиночного полета в космосе и чувства отрезанности от мира, а в случае чего и полной отрезанности, возможно без радиосвязи, на протяжении нескольких суток или даже недель, – эту ситуацию следовало предварительно смоделировать. Изоляция была лишь частью испытания. Время от времени от человека в сурдобарокамере требовали решить сложную числовую задачу, при этом за ним наблюдали через крохотные отверстия или при помощи телекамер. В любой момент без предупреждения мог замигать свет или зареветь сигнал тревоги, и опять же каждое движение и реакция космонавта тщательно регистрировались. Даже день и ночь намеренно путались и смещались. Волынов встретил в этой камере свой 26-й день рождения: «Я так хотел, чтобы со мной рядом кто-нибудь был… так хотел услышать добрые, хорошие слова… Человеческое слово, одно-единственное слово, чего бы только я ни отдал за одно слово…»

Никому из космонавтов заранее не говорили, как долго он должен пробыть в сурдобарокамере. Гагаринские 10 дней были минимальным сроком – другие провели больше. Гагарин, чтобы справиться с одиночеством, воображал, будто он летает вокруг нашей планеты и смотрит вниз на города и океаны: «И хотя я никогда не был за границей, – писал он позже, – в своем воображении я пролетел над Пекином и Лондоном, Римом и Парижем, над родным Гжатском»[272]. Помимо трогательного сближения его родного провинциального городка с великолепными столицами, есть какая-то горечь в том, что Гагарин мысленно представлял себе места за пределами СССР, места, которые он не мог увидеть в качестве обычного советского гражданина – как будто та запечатанная камера была метафорой мира, в котором обитал он и 216 млн его соотечественников. Во всяком случае, он выдержал испытание, как и Титов, который провел бóльшую часть своих 15 суток в сурдобарокамере, читая вслух Пушкина, и Попович, который 10 дней распевал украинские народные песни. Случись им когда-нибудь застрять на орбите, надо думать, на них можно было бы положиться: они справились бы.

Ко времени, когда пришла пора сдавать экзамен в январе 1961 года, все шестеро космонавтов передовой шестерки уже завершили парашютную подготовку и прошли испытание «камерой тишины». Но оставался еще один, последний элемент подготовки. Никто из них еще не был на секретном космодроме в Казахстане и не видел ракетного пуска. Такая возможность должна была представиться уже совсем скоро. Примерно в середине марта шестеро мужчин должны были отбыть в Тюратам, чтобы наблюдать второй пуск ракеты с манекеном человека из тех, что Королев решил провести перед полетом человека. После года интенсивной подготовки космонавтам наконец предстояло увидеть ту самую могучую ракету Р-7, на которой один из них надеялся полететь в космос через несколько недель.

Для Гагарина предстоящая поездка была и счастьем, и нежеланным событием. Она означала, что ему придется уехать всего через несколько дней после того, как Валентина родит. Из всех его отлучек из дома до сих пор эта, безусловно, была самой тяжелой. Но теперь все подчинялись безжалостному новому графику Королева, который делал все, чтобы обогнать запнувшихся американцев.

NASA потребовался месяц, чтобы принять решение. Это случилось лишь в марте и полностью соответствовало пожеланиям фон Брауна. Было решено, что следующий запуск Mercury-Redstone пройдет без Алана Шепарда на борту и даже без шимпанзе. Это будет просто беспилотный испытательный полет носителя. Дату запуска предварительно назначили на последнюю неделю марта. Если все пройдет по плану и все доработки ракеты и капсулы действительно отработают как надо, Шепард, возможно, отправится в полет в последнюю неделю апреля, то есть через три недели после предварительно установленной Королевым секретной даты первого советского пилотируемого старта.

Это решение далось нелегко. Гилрут донес свою позицию до самого верха – до руководителя NASA Джеймса Уэбба. Но Уэбб, юрист в возрасте за 50, бывший летчик морской авиации и член правления нефтяной компании, вступил в должность только 15 февраля, через два дня после бесплодного совещания в Хантсвилле. Этому сильному управленцу очень скоро предстояли требующие огромного напряжения слушания по бюджету NASA в комитете палаты представителей, и он не собирался подвергать опасности дело, создавая себе врагов. После двух с лишним лет заминок, а иногда и унизительных неудач NASA имело слабую позицию. Еще одна публичная неудача могла поставить под угрозу само его существование. К тому же Уэбб, несомненно, не забыл высказанную недавно президентом обеспокоенность в связи со слишком быстрым движением вперед.

Так что Уэбб принял сторону фон Брауна и отказал Гилруту. В пользу такого решения говорили и целых три независимые детальные оценки вероятности, заказанные фон Брауном в феврале, чтобы определить шансы на неудачный запуск ракеты. В зависимости от того, кому вы отдавали предпочтение, его действия могли казаться либо рациональными, либо указывающими на маниакальную тевтонскую педантичность. Результаты оценок говорили о том, что Шепард переживет полет с вероятностью 98 %[273]. Возможно, такие шансы даже лучше пресловутых «разумных», но все же даже 2 %-ная вероятность гибели Шепарда была на два процентных пункта больше, чем нужно. Ожидаемая реакция американского общества на новые проволочки и нерешительность внушала настолько сильное беспокойство, что дата нового испытательного полета пока держалась в секрете, как и тот факт, что астронавт в этот раз не полетит.

Тем временем и сам Алан Шепард за кулисами сворачивал горы, пытаясь вернуть себе право на полет, и говорил всем, кто готов был его слушать: «Мы готовы лететь. Пора лететь!» Он сумел даже перехватить самого фон Брауна. «Ради бога, – сказал ему Шепард, – давайте полетим сейчас!»[274] Но фон Браун отказался идти на уступки. Он и его хантсвиллская команда выиграли – победила осторожность. Они предпочли снизить риск неудачи и замедлиться ровно в тот момент, когда Советы решили пойти на риск и ускориться. Но это не означало, что американцы выбыли из гонки. Вовсе нет, поскольку, чтобы выиграть, у Советов теперь все должно было пройти безукоризненно, начиная с первой генеральной репетиции – полета забавного манекена, которого называли Иваном.

13

Иван Иванович

9 МАРТА 1961 ГОДА

Космодром Тюратам

Казахская Советская Социалистическая Республика

Владимир Суворов навсегда запомнил, как он в первый раз снимал Ивана Ивановича. В безукоризненно чистую комнату в громадном монтажном корпусе ракетного комплекса на площадке № 2 три человека в белых лабораторных халатах внесли большой запечатанный ящик. В объектив своей любимой 35-мм кинокамеры «Конвас» Суворов наблюдал, как эти люди открыли ящик и осторожно вынули оттуда Ивана. Суворов следовал за ними по пятам, снимая, как они опустили космонавта в приготовленное для него кресло космического корабля и пристегнули. Иван лежал на спине, послушный, недвижный, безжизненный – самое странное зрелище, какое только можно придумать, как писал Суворов впоследствии:

Одет он был необычно: ярко-оранжевый костюм, белый гермошлем, перчатки и высокие шнурованные ботинки – все это придавало ему суперкосмический вид. Его голова, поверхность туловища, рук и ног – все было покрыто синтетическим материалом… [имитирующим параметры] человеческой кожи. Руки, ноги и шея двигаются в шарнирных сочленениях с определенным усилием. «Иван Иванович» – это последняя проверка перед полетом человека в космос. «Иван Иванович», одетый в полный костюм космонавта… оставлял несколько неприятное впечатление неподвижностью своих стеклянных глаз и застывшим лицом[275].

Суворов снимал хронику космической программы уже два года, и некоторые вещи, которые ему приходилось видеть и фиксировать на пленке в этот период, нередко оставляли ощущение «какого-то фантастического фильма. Но это был не фантастический фильм. Это была реальность»[276]. Иван Иванович тоже был частью этой реальности. Он представлял собой манекен человека в натуральную величину, который предполагалось запустить на орбиту на борту первого пригодного для человека корабля «Восток-3А» с помощью ракеты Р-7.

По крайней мере, таков был план. Однако с учетом того, что многие системы космического корабля еще не были до конца отработаны, а в некоторых случаях даже испытаны, пойти не так могло что угодно. Суворову уже приходилось видеть, как выглядит это «не так», поскольку несколько месяцев назад он снимал запуск ракеты Р-7, которая взорвалась менее чем в 200 метрах от его съемочной группы. Им тогда повезло – они уцелели, хотя и продолжали снимать, пока вокруг падали куски горящего металла. Двум собакам в ракете повезло меньше.

Но такая работа захватывала. Все началось в 1959 году, когда Суворову предложили войти в только что сформированную особую группу для киносъемок быстро развивающейся космической программы СССР. Ему тогда было 30 с небольшим, а работал он кинооператором на престижной студии «Моснаучфильм». Помимо него в группу пригласили еще несколько режиссеров, операторов звукозаписи и операторов. «Это было совершенно секретное назначение, – писал Суворов в мемуарах. – Несколько следующих дней мы ждали допуска. Наконец получили. Знали ли мы, какая незабываемая и увлекательная жизнь ждет нас впереди?»[277] Считается, что не знали, а если и знали, то не должны были никому говорить об этом. Симпатичный, хорошо сложенный молодой человек с густыми темными волосами и плечом достаточно сильным, чтобы таскать увесистую кинокамеру «Конвас» с тремя объективами, Суворов быстро влюбился в свою новую работу. Съемки, сказали ему, имеют двойную цель: помогать инженерам, фиксируя не только их успехи, но и ошибки, и, когда придет время, знакомить советский народ и мир со славными достижениями советской техники. С ошибками знакомить не предполагалось.

«Что это были за времена! – писал Суворов. – Мы творили историю»[278]. Он ощущал это так сильно, что однажды даже осмелился спросить Королева – человека, которого он описывал как «загадочную личность»[279], известного им только как «С. П.», – можно ли ему вести ежедневные записи о работе. Королев согласился при условии, что Суворов не будет писать о нем. В результате кинооператор, подобно начальнику космонавтов Николаю Каманину, тоже начал вести дневник – правда, в его случае это не было нарушением правил. Он записывал свои впечатления в школьной тетрадке. Каждый вечер эта тетрадка запиралась в специальном охраняемом месте, всякий раз, когда Суворов уезжал домой в отпуск, он, как положено, сдавал ее представителям КГБ.

Отдельные части его дневника уцелели и, подобно каманинскому дневнику, позволяют заглянуть одним глазком в экзотический и тайный мир, который снимал Суворов. Темп работы всегда был напряженным, настолько, что в конце 1960 года жена подарила ему в качестве новогоднего подарка календарь за прошедший год, в котором 250 дней были отмечены черными крестами – это были дни, когда он отсутствовал дома. Но к первой неделе марта 1961 года, когда готовились две последние генеральные репетиции – полеты с манекеном, – этот темп вырос еще больше. Суворов и его команда каждый день и даже по ночам снимали сотни метров пленки, фиксируя важнейшие испытания – катапультирование кресла, приземление на воду, падение спускаемого аппарата, – на проведение которых у инженеров едва хватало времени. Иногда они замечали Королева, который наблюдал за ними. «Продолжайте снимать!»[280] – крикнул он однажды, когда на испытаниях парашют спускаемого аппарата не раскрылся и «Восток», кувыркаясь, полетел вниз и врезался в землю. Иногда Королев даже приходил в просмотровый зал, чтобы просмотреть и прокомментировать свежеотснятый материал, как какой-нибудь голливудский киномагнат.

Той весной 1961 года Королев, кажется, был всюду одновременно, «слегка выдающийся подбородок говорил о его сильной воле и бескомпромиссном характере», как описывал его Суворов. Но однажды Королев грустно посетовал оператору, что он больше не ученый, а лишь организатор. Как всегда, работа под его началом рождала в подчиненных одновременно страх и своего рода любовь: «По его настроению, жесту, наклону головы подчиненные могли сразу сказать, чего ждать: выговора или похвалы»[281]. Временами похвалы оказывались неожиданными. Когда один из инженеров в ходе испытаний случайно устроил пожар на борту космического аппарата, но признался в ошибке, он получил в награду именные часы[282] с дарственной надписью. Королеву нужна была правда, а не приспособленцы.

В этом первом испытательном полете у Ивана Ивановича были попутчики. Под оранжевым скафандром в полостях на его груди и бедрах располагались мыши, морские свинки, микробы и различные биологические образцы. Другие животные и образцы должны были лететь вместе с ним в отдельном герметичном контейнере внутри «Востока» – там предполагалось разместить еще 80 мышей (40 белых и 40 черных), еще несколько морских свинок, рептилий, семена растений, образцы человеческой крови, раковые клетки человека, бактерии и образцы дрожжей. В этом отдельном контейнере должна была лететь собака – еще одна бродячая дворняжка, прошедшая такой же курс тренировок, как и остальные дворняги. Эту собаку по кличке Чернушка привезли на космодром самолетом из Института авиационной и космической медицины в Москве вместе с тренером доктором Адилей Котовской – тем самым врачом, которая отвечала за занятия космонавтов на центрифуге. Такого рода многозадачность была обычной в этом институте, где грань между пациентами-людьми и пациентами-собаками легко размывалась.

Доктор Котовская привезла с собой и вторую собаку, Удачу, подвижную черно-белую дворняжку. Удача должна была чуть позже, в марте, принять участие во втором испытательном полете с манекеном. Появившись вместе с обеими собаками в аэропорту при космодроме в типично морозный февральский день, Котовская с изумлением увидела, что ее встречает сам Королев:

На мне был какой-то тонкий беретик и совсем легкое пальтишко. Королев сказал, пожалуйста, подождите меня здесь, и принес мне из дома свой шлем, подбитый мехом шлем из мягкой кожи, свой личный шлем. По всей видимости, он очень дорожил им. Он сказал, не надо мерзнуть, наденьте его и носите. Это была наша первая встреча, и она меня поразила[283].

Подобно Суворову и всем остальным, Котовская, впервые увидев Ивана Ивановича, на мгновение оторопела от его жутковатой реалистичности, прорезиненной кожи, цветом напоминающей настоящую, его полных губ и «ресниц на глазах». Даже Королева не миновало то впечатление, которое эта кукла производила на всех, кто ее видел. Один из инженеров вспоминал:

Всем было хорошо известно, что на испытательной площадке категорически запрещено курить, и уж, конечно, противоестественным выглядело наличие на ней человека, читающего художественную литературу. Как бы вопреки этим правилам часто можно было видеть «Ивана Ивановича», сидящего в кресле с книжкой на коленях и папиросой в пальцах руки, элегантно расположенной на подлокотнике кресла. Выглядел «Иван Иванович» в той обстановке так естественно, что был случай, когда Сергей Павлович Королев принял его за обычного испытателя и сделал руководителю работ на космическом аппарате выговор за нарушение установленного порядка, а затем, разобравшись, рассмеялся вместе со всеми[284].

Нужно было сделать еще одно последнее дополнение к личности Ивана, прежде чем он стал готов к запуску. Главной задачей этого полета была проверка надежности радиосвязи в момент, когда Иван отправится в свое путешествие вокруг нашей планеты. Поэтому, наряду с мышами, морскими свинками и микробами, еще в одной полости примерно в районе живота под уже вспучившимся скафандром Ивана был размещен магнитофон. Его единственной задачей[285], как признается один из инженеров «Востока», была передача по радио русских народных песен в исполнении знаменитого хора имени Пятницкого:

Радисты требовали в качестве контрольного сигнала человеческий голос… Но что записать? Проще всего – цифровой счет, как обычно делают связисты, проверяя свои линии. Но представьте, что какие-то радиостанции на Земле, приняв случайно с борта советского спутника голос человека и не поверив официальным сообщениям, раззвонят по всему миру о том, что «русские секретно вывели на орбиту человека»!.. Нет, счет не подходил. Ну тогда песню! Поразмыслив, пришли к выводу, что песню тоже нельзя. Скажут, русский космонавт запел на орбите… И не помню, кто уж и предложил: «Давайте запишем хор имени Пятницкого!.. Очень странно было сначала глядеть на застывшую фигуру с ничего не выражающими стеклянными глазами, которая отлично поет хором!

Теперь полностью снаряженный, одетый и готовый Иван и его обширная свита, настоящий «Ноев ковчег»[286], как сказал один из старших медицинских работников, были доставлены к ожидающей их Р-7 на площадке № 1, помещены внутрь «Востока» на верхушке и 9 марта ровно в 9:29 по московскому времени были запущены в ясное холодное небо казахстанской степи. Через несколько минут «Восток» вместе с бесчисленным количеством его обитателей успешно отделился от ракеты, чтобы начать свой одновитковый полет по орбите Земли, а внизу Королев и его команда ждали, когда Иван запоет.

В полутора тысячах километров к югу от Берингова пролива, на полпути между Аляской и Дальним Востоком СССР, лежит крохотный островок Шемья. Этот одинокий кусочек американской территории – чуть больше чем обломок скалы в океане – являлся, да и сегодня является тайными глазами и ушами Америки. Там с 1950-х годов базировалась станция радиоэлектронной разведки, задачей которой было слежение за пусками советских ракет в разгар холодной войны.

Оттуда следили не только за ракетами, но и, после запуска «Спутника-1», за советскими операциями в космосе. Когда в августе 1960 года две собаки – Белка и Стрелка – наматывали витки вокруг Земли, операторы станции заметили нечто новое. В передаваемой с космического корабля информации появилось что-то похожее на телевизионный сигнал. Примитивная трансляция в диапазоне 3 МГц требовала специального декодирующего оборудования, чтобы увидеть реальную «картинку», и на это ушло некоторое время, но после того, как изображения были наконец выделены[287] техническими аналитиками ЦРУ, на них можно было ясно увидеть двух собак внутри летящей по орбите капсулы. И когда 1 декабря на орбиту отправились еще две советские собаки, аналитики ЦРУ смогли обработать и увидеть их изображения тоже. Как и первые телевизионные изображения, они были грубыми и размытыми, но морду и передние лапы одной из собак-пассажирок можно было различить четко. Судя по черным и белым пятнам на тех немногочисленных снимках, которые ЦРУ рассекретило 34 года спустя, аналитики почти наверняка видели перед собой Пчелку – ей вместе со второй собакой Мушкой суждено было погибнуть при взрыве «адской машины» во избежание приземления за пределами СССР.

Учитывая то, что Советы, судя по всему, были близки к запуску человека в космос, ЦРУ ко времени первого запуска Ивана в марте 1961 года доработало оборудование для мониторинга, и теперь операторы могли демодулировать телевизионный сигнал и видеть пересылаемые изображения почти в режиме реального времени. Два комплекта такого оборудования были изготовлены по заказу Агентства национальной безопасности и установлены на острове Шемья и на Гавайях. И вот на острове Шемья, где еще был вечер 8 марта 1961 года – местное время отставало от московского на 13 часов, – операторы заметили на своих осциллоскопах новый телесигнал космического корабля, находящегося в этот момент где-то к западу от Аляски. На этот раз они смогли видеть изображение через несколько минут после его получения. Там опять была собака, на этот раз черная. Они видели Чернушку. Как ни странно, рассекреченные документы ЦРУ даже сегодня, через несколько десятилетий после того события, молчат о том, видели ли они также нечто похожее на довольно упитанного космоплавателя, распевающего русские народные песни сотней голосов, к тому же с закрытым ртом.

В то утро Николай Каманин покинул космодром очень рано, чтобы перелететь на 1300 км на север в Куйбышев – сегодня он называется Самара – город в излучине могучей реки Волги, примерно в том районе, где ожидалось приземление Ивана Ивановича и Чернушки. Каманин теперь не только определял режим подготовки космонавтов, оценивал результаты их экзаменов, участвовал в заседаниях государственной комиссии, контролирующей программу «Восток», и вел незаконный дневник, но и координировал работу групп по поиску и спасению спускаемого аппарата, манекена и сопровождавших его животных – еще один пример советской многозадачности. Владимир Суворов со съемочной группой присоединился к Каманину. С ним также были грозный доктор Владимир Яздовский из Института авиационной и космической медицины и Арвид Палло, недавно вернувшийся после своих новогодних приключений, связанных со спасением собак Жульки и Альфы в сибирской тайге.

У Палло нынешнее приключение, должно быть, оставляло ощущение дежавю. Сигналы из сферы «Востока» говорили о том, что спускаемый аппарат приземлился успешно и довольно близко к запланированной точке, примерно в 260 км к северо-востоку от Куйбышева. Ивана, который должен был автоматически катапультироваться на последнем этапе спуска, следовало искать где-то неподалеку. Но холодная погода и метель снова обещали превратить поиск того и другого в серьезное испытание.

Снег валил беспрерывно и не давал долететь до места вертолетом. Каманин и его спасательная команда пытались преодолеть несколько последних километров на лошадях, но лошади вязли в глубоких сугробах. Тогда они пошли пешком. К 16:00, через 14 часов после вылета с космодрома и почти через пять часов после приземления, они нашли Ивана лежащим на спине посреди снежной равнины рядом с оранжевым парашютом. Одна из его ног была неестественно подвернута. Он глядел вверх, в небо, и опять пугал всех своими немигающими глазами. Суворов снял его.

«Иван Иванович» не поврежден, но по спине бегут мурашки, когда смотришь, как он лежит неподвижно в снегу с неподвижным взглядом этих ненастоящих глаз и неживым лицом. Он выглядит в точности как реальный космонавт, погибший при приземлении[288].

Ивана погрузили на сани и отвезли в близлежащую деревню Токмак, а Каманин двинулся по полю к сфере «Востока». Инструкция предписывала дождаться прибытия на вертолете специалиста, чтобы он обезвредил бортовую бомбу, а уже потом доставать контейнер с Чернушкой. Но жуткая погода не давала надежды на появление вертолета раньше следующего дня. Каманин опасался, что Чернушка, 80 мышей, морские свинки и все остальные животные замерзнут насмерть. Как руководитель спасательной операции этот суровый, закаленный войной летчик, Герой Советского Союза решил нарушить правила и приказал достать животных и перенести их в безопасное место. После этого команда поплелась по снегу в Токмак, где, как написал в тот вечер Каманин:

у сельсовета собралась большая толпа колхозников и детей – всем не терпелось увидеть собачку, которая за полтора часа на высоте более 200 км облетела всю планету. Пока я разговаривал по телефону с Москвой, Владимир Иванович Яздовский успел показать сельчанам Чернушку и прочитать им самую короткую, но очень убедительную лекцию об исследовании космоса[289].

Что сами сельчане почерпнули из лекции грозного доктора, мы никогда не узнаем. Позже в тот вечер советское новостное агентство ТАСС сообщило новости миру, охарактеризовав полет как триумф. На следующее утро «Правда» доложила, что запуск достиг своей «основной цели»[290], которая заключалась – это было сказано открытым текстом – в «отработке конструкции корабля-спутника и установленных на нем систем, обеспечивающих необходимые условия для полета человека». Каманин в дневнике подхватил эту же тему. «Да, одержана еще одна блестящая победа, – написал он. – Все подготовлено для полета человека в космос»[291]. Так, казалось, и было: как будто эта первая из двух генеральных репетиций – полетов с Иваном – в самом деле прошла без сучка и задоринки, несмотря на массу того, что могло отказать. Пока ставка Королева, похоже, оправдывалась. Оставался еще один тренировочный полет – и всего через две недели.

Но когда Борис Черток, один из главных специалистов Королева по электронике, внимательно изучил послеполетные данные, он заметил в них нечто тревожное. «Восток» на самом деле состоял из двух частей: приборного отсека, включавшего в себя, помимо других систем, тормозную двигательную установку, и сферы, или спускаемого аппарата, в котором находился космонавт. После того как двигательная установка затормозит космический корабль в достаточной мере для входа в атмосферу, две его секции должны автоматически разделиться, после чего сфера начинает спускаться одна, а на последнем этапе спуска космонавт катапультируется.

Но в полете Ивана две части «Востока» не разделились надлежащим образом. Вместо этого они вошли в атмосферу, связанные толстым кабельным жгутом, как два башмака шнурками[292]. При этом они вращались и могли в любой момент столкнуться. «Окончательное разделение, – написал Черток много лет спустя, – произошло только после сгорания кабель-мачты в атмосфере»[293]. Если бы этого не произошло, Чернушка и все остальные животные – или даже космонавт – могли не вернуться на Землю живыми. Но «в суете подготовки к следующему пуску» никто не обратил особого внимания на этот отказ. И никто ничего по этому поводу не сделал. Все слишком спешили.

14

Крупнейший ракетный полигон в мире

В тот день, когда Иван облетел Землю, Юрию Гагарину исполнилось 27 лет. Всего за два дня до этого, 7 марта – чуть позже, чем ожидалось, – Валентина родила их второго ребенка, еще одну девочку. Ее назвали Галиной. Родители Гагарина были счастливы узнать об этом. Гагарин, имевший теперь жену и двоих детей, похоже, становился уважаемым человеком, ответственным главой семьи с респектабельной службой в Военно-воздушных силах. Когда Валентина еще оправлялась после родов в больнице, Хрущев произнес речь, в которой объявил: «Недалеко то время, когда первый космический корабль с человеком на борту устремится в космос». Конечно, Валентина уже знала об этом. Она не знала другого: кто будет внутри этого космического корабля. Не знал этого пока и ее муж. Ту неделю, которую Валентина с маленькой Галей провели в больнице, он навещал там жену и дочку, а дома играл с Еленой в «безумные шумные игры»[294], иногда даже в салочки.

Дома ему предстояло пробыть недолго. Через неделю после дня рождения, 16 марта, он и пятеро других космонавтов передовой шестерки покинули Москву и отправились на юг, на космодром в Тюратаме, с остановкой на ночь на полпути в Куйбышеве. Они должны были пробыть на космодроме следующие 10 дней[295], пока все тот же Иван Иванович, на сей раз в сопровождении другой собаки, Удачи, совершит последний, как все надеялись, контрольный полет.

С ними, как всегда, был Николай Каманин. Те 10 дней должны были дать ему возможность ближе присмотреться к космонавтам, особенно к трем из них. Гагарин, Титов и Нелюбов до сих пор оставались главными кандидатами на первый полет, именно в этом порядке. Фаворитом был Гагарин, но во время перелета в Казахстан он, казалось, потерял часть своего природного энтузиазма. Каманин присматривался к нему:

Юрий Гагарин – первый кандидат на полет – почему-то бледнее и молчаливее других. Его не совсем обычное состояние, по-видимому, можно объяснить тем, что 7 марта у него родилась вторая дочь, и только вчера он привез жену домой из больницы. Наверное, прощание с семьей было нелегким, и это тяготит его[296].

Космонавты прибыли в аэропорт космодрома 17 марта. Когда они сходили по трапу на землю, Королев был уже там и встречал их, а Владимир Суворов снимал. На Суворова они особого впечатления не произвели. «Все среднего роста, – записал он в своем одобренном дневнике, – очень обыкновенные. Один из них скоро первым полетит в космос»[297]. Королев собрал их на следующий день, чтобы дружески поболтать, но во время разговора задал каждому, по словам Каманина, «один-два технических вопроса» о космическом корабле «Восток». После того как космонавты ответили «удовлетворительно» на эти технические вопросы, Королев рассказал им кое-что из неоднозначной истории полетов собак на «Востоке». В отличие от астронавтов Mercury, космонавтов познакомили с такими подробностями всего за месяц до того, как один из них должен был лететь. Королева порадовала «готовность» космонавтов «лететь хоть сегодня»[298]. Несмотря на перечень неудач, о которых они только что услышали, их решимость выполнить приказ и преданность долгу – если необходимо, вплоть до самопожертвования, – оставалась несомненной.

Затем шестерых мужчин провели в гигантское сооружение, известное как монтажно-испытательный корпус, или, короче, МИК. Там они впервые увидели ракету Р-7 и корабль «Восток», на которых Иван и собака Удача должны были полететь в космос на ближайшей неделе, если в последнюю минуту не возникнет каких-либо проблем. Кадры этой встречи, снятые Суворовым, сохранились: космонавты в военной форме входят в МИК, где на боку лежит серебристая ракета, занимающая едва ли не все здание. Все они кажутся карликами в сравнении с ней. Андриян Николаев уважительно дотрагивается рукой до одного из громадных сопел, а затем камера медленно обходит все 32 сопла – на 31 больше, чем на ракете Redstone фон Брауна. На короткий миг камера задерживается на Гагарине, который стоит рядом с Поповичем. На его лице застыло изумление от вида громадной ракеты.

Находясь в МИКе, космонавты обсудили со старшими инженерами инструкцию по «Востоку». Этот документ, составленный двумя месяцами ранее, назывался «Инструкция космонавту по эксплуатации и управлению кораблем "Восток-3А"»[299] и в первоначальном виде содержал целых 23 страницы. Но Королев настоял, что это слишком много, так что вариант, который обсуждали космонавты, был сокращен. Тем не менее, как отмечает в своем дневнике Каманин без какой-либо заметной иронии, во время встречи космонавты «внесли несколько существенных поправок» в инструкцию, в одной из которых предлагалось надевать перчатки за 15 минут до старта, уже после закрытия люка. Другая же «существенная поправка» касалась идеи взять на борт «Востока» бортовой журнал. Все это было очень далеко от многомесячных дискуссий на высшем уровне между астронавтами Mercury и инженерами NASA, в которых голоса астронавтов воспринимались всерьез, хотя и не всегда становились руководством к действию. У космонавтов не было длинных разговоров с конструкторами Королева о дополнительных окнах или внутрикабинных индикаторах. На самом деле разговоров не было вообще. Создается впечатление, что даже в эти последние недели космонавты, по существу, были не участниками программы, а сторонними наблюдателями.

На этом процесс знакомства не закончился. Через два дня, 20 марта, космонавтам дали возможность потренироваться в надевании скафандров. Несмотря на близость главного события, произошло это, кажется, впервые. Космический скафандр должен был стать для космонавта последней защитой в случае разгерметизации кабины или утечки кислорода. Советы так спешили отправить человека в космос раньше американцев, что первоначально собирались вовсе обойтись без него, но летом 1960 года передумали, и в результате скафандры были разработаны всего за семь месяцев. Каждый скафандр – сложная многослойная персонализированная система жизнеобеспечения – изготавливался индивидуально по меркам владельца. Но из-за какой-то бюрократической или технической накладки к тому моменту, когда пришло время примерки, было готово только три скафандра. У Гагарина, Титова и Нелюбова скафандры были. У Поповича, Быковского и Николаева – нет. Пока первые трое тренировались, остальные стояли рядом и смотрели.

На следующий день, 21 марта, космонавтов пригласили на встречу, чтобы обсудить некоторые моменты поиска и спасения, в частности вопрос о том, что будет, если в результате того и ли иного отказа «Восток» приземлится не на суше, а в море. Каманин упоминает, что «космонавты остались довольны»[300] всем, что услышали, но затем добавляет, что «они не знают о серьезных недостатках в оснащении морских поисковых кораблей средствами поиска». Не знали они и о том, что уж если приводнение произойдет, то «спасение космонавта на воде совершенно не обеспечено, и над решением этой проблемы придется еще немало поработать». Каманин не записал – по крайней мере в этом месте, – что при морских испытаниях надувная спасательная лодка оказалась неустойчивой, протекала и почти наверняка затонула бы. Он также не стал напоминать, что на все, с чем следовало «немало поработать», оставалось три, максимум четыре недели, если график Королева будет соблюдаться.

Через два дня после этого, 23 марта, для космонавтов провели занятие по использованию устройства «Глобус» – навигационного инструмента с цветным маленьким глобусом Земли, очень похожим на миниатюрную версию обычного школьного глобуса, – которое находилось в центре довольно простой приборной панели «Востока». «Глобус» должен был показывать космонавту, где именно над поверхностью Земли он находится в текущий момент, а также место, где предполагается приземление корабля, если включить тормозной двигатель «Востока». Невозможно поверить, что шесть мужчин, работавших на тренажере в Москве, пусть даже и примитивном, могли до этого не знать, как используется критически важное навигационное устройство, но, если верить Каманину, они все равно нашли занятия очень полезными. Он характеризует занятия как «достаточно хорошо подготовленные»[301] и «определенно полезные для космонавтов», и его слова больше всего напоминают отчет какого-нибудь школьного инспектора.

Вот так прошло первое знакомство космонавтов с Тюратамом. Все, что они видели в те восемь дней перед вторым полетом Ивана Ивановича, было для них в новинку, откровением, даже если кое-что им и рассказывали раньше. Переходя с места на место в сопровождении гида, как группа туристов, взирающих на все с изумлением, они, как и оператор Владимир Суворов в первое свое посещение космодрома в 1960 году, как будто попали в «фантастическое кино». Суровый доктор Яздовский наблюдал, как они впитывали в себя атмосферу этого места:

Космодром поразил космонавтов. Огромный монтажно-испытательный корпус… циклопический стартовый комплекс… – все это казалось грандиозным и фантастическим, но вместе с тем делало будущий полет более реальным, и все уже понимали, что не месяцы, а недели или даже дни остались до первого полета человека на космическом летательном аппарате в просторы Вселенной[302].

В районе, известном как площадка № 10, они увидели большой поселок Ленинский[303] с населением больше 10 000 человек – на том самом месте, где всего шесть лет назад был лишь железнодорожный полустанок Тюратам. Они увидели новую дорогу и опоры высоковольтной линии электропередачи вдоль нее, идущие прямо, как стрела, на 30 км на север по однообразной степи к площадке № 2 с ее исполинским зданием МИК, военными казармами, арсеналом ядерных боеголовок – которые, надо думать, они не видели – и никак не вписывающимся в общую картину маленьким домиком Королева. Всего таких домиков там было два. Но из всех поразительных туров самым впечатляющим была экскурсия, которую 22 марта с 10:00 до обеда, если верить скрупулезно точному Каманину, провел для них по пусковому комплексу на площадке № 1 его главный конструктор Владимир Бармин.

По словам одного из инженеров комплекса Анатолия Солодухина, в задачу Бармина входила «ознакомительная экскурсия для космонавтов»[304]. Это была их первая возможность увидеть площадку, с которой Ивана и Удачу должны были запустить в космос через три дня, 25 марта, и откуда одному из них предстоит стартовать вскоре после этого. Пока шестеро молодых людей стояли, моргая в лучах яркого весеннего солнца, Бармин с гордостью показывал им сооружение, которое Каманин с определенной долей шутки называл «его обширным хозяйством»[305], но которое в реальности представляло собой одно из секретных чудес современного мира.

Во-первых, комплекс был громаден. Доминантой стартового стола была массивная бетонная платформа, щетинившаяся стальными решетчатыми опорами и башнями обслуживания, которые должны были обхватить ракету Р-7, находящуюся пока в МИКе, и удерживать ее до последних мгновений перед отрывом. Все это было внушительным само по себе, но еще более внушительно выглядело то, над чем нависала платформа, – гигантский искусственный кратер, напоминающий по форме шлем с острием, 250 м в длину, 100 м в ширину и 45 м в глубину. Это был газоотводной канал для Р-7 – выемка объемом в миллион кубических метров земли, облицованная 30 000 т бетона и предназначенная исключительно для сдерживания потока огня и дыма от крупнейшей в мире ракеты в момент ее старта. Ничего подобного не было больше нигде на планете. Марк Галлай, один из инструкторов космонавтов, испытал благоговейный трепет, когда впервые это увидел. «Никакая фотография, никакая киносъемка не в состоянии передать масштаб этого сооружения, – писал он в своих мемуарах. – Представьте себе: громадную гору срезали у основания, перевернули вниз головой и вдавили в землю… а затем вынули»[306]. Он сравнивал это сооружение с американским Большим каньоном. Подобно каньону, оно представляло собой «великолепную бездну», но, в отличие от каньона, было целиком сотворено человеческими руками.

Создание стартового комплекса и его газоотводного канала началось в конце лета 1955 года, всего через семь месяцев после того, как первые представители будущего 10 000-го отряда рабочих приступили к строительству объекта с кодовым наименованием НИИП-5 – крупнейшего ракетного комплекса в мире. Общая площадь этого комплекса в Кзыл-Ординской области Советского Казахстана должна была примерно в 100 раз превзойти площадь мыса Канаверал. И это только сам стартовый район. Зона, закрытая для проживания людей и предназначенная для падения боевых ракет и отработавших ступеней ракет-носителей, по площади соответствовала штату Кентукки[307].

В определенной мере именно удаленность и малонаселенность этой территории привлекли внимание Королева в 1954 году, когда ему потребовалось место для испытания новейшей ракеты Р-7. Испытания здесь можно было проводить в секрете, а небо оставалось ясным 300 дней в году. Были и другие преимущества: район находился ближе к экватору, чем любой из существующих советских ракетных полигонов. Благодаря большей скорости вращения Земли это давало боевым ракетам Королева – а позже и его космическим ракетам – дополнительное ускорение. И крохотный полустанок тоже был полезен – удобный остановочный пункт на железнодорожной линии Москва – Ташкент, позволявший доставить на место все, что требовалось для строительства и обслуживания ракетного полигона, потому что «каждый камень, кирпич, доску, гвоздь»[308] приходилось везти за тысячи километров из разных мест.

Но наряду с достоинствами у этого места хватало и серьезных недостатков – не зря же чуть ли не единственными жителями там были казахи-кочевники, которые тысячи лет бродили со своими стадами по засушливой степи в соответствии со сменой времен года. С прибытием строителей все они были безжалостно изгнаны. Это была враждебная человеку, дикая и опасная земля внезапных песчаных бурь и густой удушливой пыли, злых комаров, ядовитых змей и скорпионов. К тому же, несмотря на 300 ясных дней в году, климат здесь был резко континентальным с жарой до +46 ℃ летом и морозом до –45 ℃ зимой, который казался еще сильнее из-за частых сильных ветров. Только в апреле, на протяжении одного короткого волшебного месяца, дикая степь оживала и становилась многоцветной – всюду во множестве цвели тюльпаны, а остальные 11 месяцев ландшафт представлял собой плоскую, покрытую жестким низеньким кустарником пустошь от горизонта до горизонта. «У нас сложилось удручающее впечатление, – писал генерал Алексей Нестеренко, первый начальник космодрома, прибывший туда в марте 1955 года. – Окинешь взором все это, и грусть безысходная овладевает тобой»[309].

Выбор Нестеренко в качестве начальника космодрома был весьма разумен. Он не только являлся одной из немногих личностей, способных противостоять Королеву при необходимости, но и имел боевую закалку: в самых ожесточенных сражениях с немцами во время войны он командовал батареями ракетных систем «катюша». Строительство этого колоссального космодрома в таком отдаленном и негостеприимном месте тоже было своего рода войной и тоже требовало храбрости и самопожертвования, а также неисчерпаемой энергии. Немало рабочих Нестеренко тоже пришли из рядов тех, кто пережил ад сражений. Они жили в палатках, в железнодорожных вагонах, в землянках, без удобств, плохо питались, пили скверную воду и работали по сменам круглосуточно. День и ночь полз по степи бесконечный поток грузовиков, и пыль поднималась настолько густая, что водителям приходилось в солнечный день включать фары. Машины часто глохли из-за песка. Песок был всюду. Он тучей «висел над всей этой территорией, – вспоминает один из ветеранов, – забиваясь в нос, глаза и уши… и проникая в еду, хлеб и бензин»[310]. Но если песок и пыль донимали, то климат был просто ужасен. Морозные ветреные зимы и обжигающая жара летом едва не свалили самого Нестеренко: «Мы обливались потом и жадно вдыхали воздух, – писал он позже, – как рыбы, выброшенные на берег»[311].

Дизентерия в этих условиях распространялась стремительно, как лесной пожар. Из-за скверной питьевой воды сотни рабочих болели и иногда умирали, так же как и из-за болезней, разносимых грызунами. Теперь Нестеренко понимал, почему этот пустынный регион мира описывался в советских энциклопедиях как «район природной чумы»[312]. Тем не менее работа продолжалась, строилась прямая дорога от Тюратама к пусковому комплексу на площадке № 1, строился поселок Ленинский и комплекс МИК на площадке № 2, строился сам стартовый комплекс с газоотводным каналом, из-за глубины которого рабочие часто в шутку говорили, что копают самую большую яму в мире. Строительство стартового комплекса было завершено всего за девять месяцев, а основной части космодрома – за два с небольшим года. Космодром был готов к первым испытаниям ракеты Р-7 в мае 1957 года. Это был один из крупнейших гражданских инженерных проектов в истории, и даже Королев, и сам умевший справляться с инженерными вызовами, был поражен скоростью его реализации. «Неужели создали?! – воскликнул он, когда ему сообщили об этом. – Неужели сделали в такой короткий срок?»[313]

Та же энергия, чувство долга, закалка и просто стойкость, которые двигали строителями ракетного полигона и нового города при нем, двигали теперь и теми, кто приехал сюда работать, – тысячами инженеров, технических работников и солдат, а также их семьями. Некоторых направили сюда не спрашивая их согласия, но многие ехали добровольно, чтобы жить в этом странном новом мире в глухой полупустыне. Большинство из них были молоды, как Владимир и Хиония Краскины – супружеская пара, приехавшая из Ленинграда осенью 1956 года, чтобы работать в качестве специалистов по телеметрии. Они оказались на территории, находящейся под охраной за колючей проволокой, где фотосъемка была запрещена и где о контактах с иностранцами дома, во время отпуска, требовалось немедленно сообщать КГБ. Кроме того, им было запрещено сообщать дальним родственникам и друзьям, где они находятся, а их адрес выглядел просто как Ташкент-50, № 10.

Жизнь в этом спартанском городке была суровой – это вам не Коко-Бич с его одиозными барами, официантками с обнаженной грудью и сетью гостиниц Holiday Inn, – первые три года Краскиным с маленьким сыном приходилось жить в армейской казарме, где невозможно было уединиться, а туалет находился на улице. Работа была тяжелой и бесконечной («выходных у нас не было»[314]), но захватывающей. Даже много десятилетий спустя, когда Хионии уже перевалило за 80, она описывает ту атмосферу как «романтическую»[315]: как будто «мы жили там какой-то совершенно студенческой жизнью». Интересно, что это настроение живо напоминает Лос-Аламос 1940-х годов, где собрались талантливые молодые люди, чтобы создать атомную бомбу. Но условия в Тюратаме в те первые годы, разумеется, были намного хуже. «Мы прошли через лишения войны и ужасы ленинградской блокады, – сказала Хиония. – Поэтому нам нетрудно было угодить». Лучше всех, пожалуй, уловил тогдашние настроения и их влияние на всю советскую космическую программу Борис Черток, инженер-ракетчик, работавший под руководством Королева:

После тяжелейшей войны мы не могли даже в мечтах вообразить возможность использования для блага каждого человека достижений цивилизации, которые прочно вошли в жизнь и быт американского общества, но, может быть, в этом и было наше преимущество перед американцами: мы о нормальном крове над головой не думали, а для них элементарный комфорт был столь же необходим, как воздух…[316]

Американцы довольно быстро обнаружили это место. Данные разведки еще с середины 1950-х годов указывали на то, что Советы строят нечто очень большое и потенциально опасное где-то к востоку от Аральского моря. Единственными картами этих мест, которые аналитики ЦРУ смогли отыскать, были немецкие карты времен войны[317]. На них была нанесена старая железнодорожная ветка, построенная в прошлом веке британской горнорудной компанией, в результате чего подозрение пало на район близ крохотного железнодорожного полустанка в месте, которое на немецких картах называлось Тюр-Там.

Тогдашний президент Эйзенхауэр распорядился направить высотный разведывательный самолет U-2 и произвести съемку этой местности с высоты более 21 км. Через три месяца после первого – неудачного – испытания Р-7, 5 августа 1957 года, пилот одного из U-2, направлявшийся к Тюратаму, заметил что-то необычное чуть в стороне от запланированного курса и сделал разворот, чтобы это сфотографировать. Как оказалось, он наткнулся на то, что руководитель программы U-2 в ЦРУ Ричард Бисселл позже назвал «гордостью советской космической техники, о существовании которой мы даже не подозревали»[318]. Пилот обнаружил стартовую площадку Р-7, поскольку ее колоссальный газоотводной канал был виден невооруженным глазом с высоты более 20 км.

Второй полет U-2 был осуществлен 28 августа, всего через неделю после первого успешного испытания Р-7. На этот раз U-2 вернулся с поразительно качественными и подробными фотографиями пускового комплекса. Изображения ошеломили дешифровщиков ЦРУ. Ракета, для которой требовался такой стартовый комплекс, по размеру должна была вдвое превосходить самую большую американскую ракету. На самом деле они даже недооценили ее размер: советская ракета была почти втрое тяжелее. В течение недели после этого полета техники в Центре фотографической разведки ВМС США изготовили на основании полученных фотографий масштабную модель комплекса. Было получено разрешение на дальнейшие секретные полеты U-2 над Тюратамом, и они продолжались до 1 мая 1960 года, когда один из самолетов был сбит советской ракетой класса «земля – воздух». Пилот ЦРУ Фрэнсис Гэри Пауэрс летел над территорией СССР и фотографировал, помимо других мест, ракетный полигон.

Пауэрс катапультировался и остался жив, но попал в плен. Первоначально Эйзенхауэр отрицал, что ему известно хоть что-нибудь о шпионском самолете. Была состряпана легенда прикрытия, в которой U-2 описывался как самолет метеослужбы NASA, сбившийся с курса после того, как его пилот потерял сознание. Для подтверждения этой истории другой U-2 быстро перекрасили в цвета NASA и его фотографию представили прессе. Но через 10 дней после уничтожения U-2, когда Хрущев объявил, что Пауэрс жив и находится в советском плену, – «а теперь посмотрите, сколько глупостей они наговорили!»[319] – Эйзенхауэру наконец пришлось пойти на унизительное признание. Над Пауэрсом в Москве состоялся открытый суд, его признали виновным в шпионаже и приговорили к 10 годам заключения 19 августа 1960 года[320], в тот же день, когда две собаки – Белка и Стрелка – стартовали с того самого комплекса, который он фотографировал, чтобы совершить сенсационные 18 витков вокруг Земли. Для Хрущева это была двойная победа над Соединенными Штатами.

Полеты U-2 были прекращены, но наблюдение продолжалось. Когда вечером 24 октября 1960 года советская ракета Р-16 взорвалась на стартовом столе в Тюратаме и унесла жизнь главнокомандующего РВСН маршала Неделина и еще 73 человек, Советы промолчали. Агентство ТАСС заявило лишь, что Неделин погиб в авиакатастрофе. У ЦРУ сразу же возникли подозрения[321]. В результате оно дало разрешение на использование своего новейшего и самого секретного разведывательного аппарата – спутника-шпиона под кодовым названием Corona[322], о существовании которого знал лишь узкий круг людей. Corona сфотографировала 7 декабря 1960 года стартовый комплекс в Тюратаме, пролетев над ним на одном из витков на высоте примерно полторы сотни километров. Затем пленка в специальной капсуле – сотрудники между собой часто называли ее «ведром» – отделилась от спутника и вернулась на Землю. На высоте 18 км парашюты капсулы раскрылись и быстро затормозили падение, после чего самолет захватил капсулу в воздухе специальным крюком на тросе, который затем затянули внутрь при помощи лебедки. После проявления пленки аналитики с изумлением увидели на одной из стартовых площадок Тюратама огромный черный шрам. Кроме того, они обратили внимание на значительных размеров захоронение в поселке Ленинский, которого раньше там не было.

«Жутко было видеть все эти похороны, – рассказывала Хиония Краскина. – Это один из самых ужасных моментов в моей жизни»[323]. Они с Владимиром потеряли многих друзей в этой катастрофе. Владимир прибыл на место вскоре после взрыва, и воспоминания о том, что он там увидел, не оставляли его до конца жизни: «Запах горелой плоти… разорванные тела… лежащие вокруг ракеты». Его тогда вырвало, он ничего не мог с собой поделать. Вернувшись домой через несколько часов, вспоминает Хиония, он «рыдал», и ей пришлось отстирывать кровь на его одежде. Во время похорон на кладбище Ленинского, которое спутник Corona разглядел с орбиты, длинные ряды гробов напомнили ей о блокаде Ленинграда во время войны: «У меня нет слов, чтобы описать свои чувства. Это было полное уныние, полный эмоциональный упадок сил». Трагедия потрясла сообщество Ленинского. «Мертвая тишина, – рассказывала Хиония, – опустилась на городок».

Но нельзя было допустить, чтобы после катастрофы темпы работ замедлились. К моменту, когда шестеро космонавтов ясным мартовским утром 1961 года с изумлением рассматривали огромный котлован и остальное «обширное хозяйство» Владимира Бармина, площадка, где произошла катастрофа, уже была отремонтирована. Теперь на полигоне Тюратам находились четыре полностью функционирующих ракетных стартовых комплекса и планировались новые. Строительство не останавливалось, а пуски ракет продолжались, с каждым месяцем все чаще. И лейтмотив был всегда один и тот же. Хиония Краскина слышала его повсюду: «Торопитесь, торопитесь, торопитесь… быстрее, быстрее, быстрее, потому что американцев обязательно надо обогнать!» – даже если на этом пути случались человеческие жертвы. Такова была цена прогресса и конкуренции. Смерть всегда была рядом, всегда близкая и часто внезапная, и, несомненно, молодым космонавтам самим предстояло вскоре в этом убедиться.

15

Цена прогресса

23 МАРТА 1961 ГОДА

Боткинская больница

Москва

Доктору Владимиру Голяховскому позвонили рано утром. У главного хирурга-травматолога больницы имени Боткина, занимавшей обширную территорию на северо-западе Москвы, выдалась очередная длинная и беспокойная ночь. Голяховский, которому было всего 30 лет, давно привык иметь дело со сложными и зачастую печальными случаями, с которыми сталкивался ежедневно, но этот оказался необычным. Взволнованный человек на другом конце линии представился как полковник Иванов. Он сказал хирургу, что через несколько минут к нему привезут пациента с серьезными и обширными ожогами. «Будьте готовы к оказанию немедленной помощи, – сказал Иванов. – Я приеду вместе с ним»[324].

Через несколько минут у больничного крыльца с визгом затормозил военный медицинский микроавтобус в сопровождении пяти или шести черных официальных «Волг» (на таких машинах обычно ездили партийные чины). Из машин выскочила группа офицеров, некоторые из них со знаками отличия медицинской службы. Они бросились к задним дверцам микроавтобуса, откуда уже выгружали пациента на носилках. По короткой лестнице носилки быстро занесли в отделение травматологии. Доктор Голяховский, закаленный специалист-травматолог, был потрясен увиденным:

Почти бегом мы внесли больного в «шоковую». От прикрытого простыней тела исходил жгучий запах опаленных тканей, типичный для ожога. С помощью сестры я снял простыню и – содрогнулся: человек сгорел весь! На теле не было кожи, на голове не было волос, на лице не было глаз – все сгорело: глубокий тотальный ожог с обугливанием тканей. Но больной был еще жив, он с трудом поверхностно дышал и шевелил сгоревшими губами. Я наклонился вплотную к страшному лицу и разобрал еле слышные слова:

– Больно… Сделайте… чтобы не болело…

Голяховский попытался ввести пациенту внутривенно физраствор, глюкозу и морфий, но не смог найти на теле мужчины ни одной вены. Несгоревшая кожа у него обнаружилась только на ступнях, поэтому Голяховский вколол все именно туда. После укола морфия боль, кажется, немного утихла, но Голяховский понимал, что этот человек долго не проживет. Он спросил у полковника Иванова фамилию пациента и получил короткий ответ: «Сергеев». Но что-то в этом Сергееве, похоже, было особое, если судить по числу высокопоставленных военных, заполнивших палату.

На самом деле пострадавшего звали Валентин Бондаренко – в свои 24 года он был самым молодым из 20 советских космонавтов. Кроме того, он был всеобщим любимцем. В отряде его любили за добродушную расположенность к людям[325]. Павел Попович вспоминал, как Бондаренко, бывало, бегал вверх и вниз по лестнице в подъезде дома в Чкаловском, стучал в двери и пытался сагитировать своих друзей-космонавтов сыграть в футбол. Как и Попович, он был украинцем и любил петь украинские песни. Все без исключения говорили, что Бондаренко был тих, возможно даже застенчив, но обладал притягательной способностью смеяться над собой и никогда не хвастать. Он страстно любил футбол и намного лучше остальных членов группы играл в настольный теннис. На немногих сохранившихся, или, скорее, немногих опубликованных, фотографиях мы видим ясноглазого молодого человека с полными губами и аккуратно причесанными темными волосами. У него было ласковое прозвище Звоночек. Кроме того, он был храбр. Космонавт Георгий Шонин рассказывает, как Бондаренко однажды спас маленького мальчика, который едва стоял на подоконнике пятого этажа в Чкаловском: «Меня до сих пор знобит, когда вспоминаю, как он взбирался по водосточной трубе на пятый этаж к стоявшему на подоконнике ребенку, рискуя ежесекундно свалиться вместе со скрипящей трубой»[326]. Но он не упал, спас мальчика и принял аплодисменты собравшейся внизу толпы с характерной скромностью. Если Бондаренко и демонстрировал какую-то гордость, то не за себя, а за семью: за своего отца, неоднократно награжденного партизана, сражавшегося с нацистами во время войны, за свою жену Анну и их четырехлетнего сына Сашу.

За три дня до отъезда его товарищей из передовой шестерки на космодром, 13 марта, Бондаренко вошел в сурдобарокамеру в Институте авиационной и космической медицины в Москве. Он был 17-м по счету космонавтом, проходившим испытание за ее звуконепроницаемыми стенами[327]. На его груди, голове, пояснице, руках, запястьях и ступнях были закреплены медицинские датчики. Двойные двери наглухо закрылись за ним, как люки на подводной лодке, и давление в камере было медленно снижено до давления, соответствующего высоте 4,5 км – почти высоте Монблана в Альпах. Именно такое давление поддерживалось в кабине «Востока». Чтобы Бондаренко мог нормально дышать в таком разреженном воздухе, содержание кислорода в нем повысили почти до 40 %, чуть ли не вдвое больше обычной концентрации кислорода в воздухе[328]. Опять же, это должно было соответствовать условиям внутри космического корабля. Бондаренко уселся на единственный стул в узкой серо-стальной комнате с телекамерами наблюдения и четырьмя крохотными иллюминаторами. Еще там были письменный стол, лампа, туалет за занавеской и электрическая плитка, на которой он мог готовить себе еду. Это тесное замкнутое пространство должно было теперь стать его домом на неопределенный срок. Как и остальным космонавтам, Бондаренко не сказали, как долго он там пробудет. Знал он лишь то, что все аспекты его поведения будут отслеживаться, оцениваться и записываться.

Следующие 10 дней Бондаренко жил в одиночестве в своей маленькой камере: ел, спал, иногда решал сложные числовые головоломки, иногда реагировал на внезапные пугающие сигналы тревоги, а по большей части просто ничего не делал. Ранним утром десятого дня, 23 марта, он занимался обычными утренними процедурами, при которых ему предписывалось снять с себя медицинские датчики и очистить их, а затем вновь закрепить на теле. Что произошло дальше, до сих пор до конца не ясно[329], но, судя по всему, он отлепил датчики и стер остатки клейкой массы с кожи ватным тампоном, смоченным в спирте. Не глядя, он отбросил тампон в сторону. Тот попал на электроплитку, которую Бондаренко оставил включенной, чтобы разогреть себе еду. Произошел взрыв – и в богатой кислородом атмосфере вся комната внезапно оказалась в огне.

Первые несколько секунд Бондаренко отчаянно пытался погасить пламя, но оно распространялось слишком быстро, и уже через несколько мгновений его шерстяной комбинезон, который, как и все в комнате, за последние 10 суток насытился кислородом, тоже вспыхнул. Он попытался сбить пламя руками, но это только помогало ему распространяться дальше. Комбинезон начал жечь кожу. Бондаренко кричал от боли. Поскольку в лаборатории сразу же включилась сирена пожарной тревоги, дежурный наблюдатель доктор Михаил Новиков и команда медсестер бросились к двойным дверям с большими запирающими штурвалами. Но открыть их быстро было невозможно – слишком большой была разница давления внутри и снаружи. На выравнивание давления ушло несколько минут, и только после этого они смогли добраться до Бондаренко и вытащить его. Они могли только с ужасом наблюдать через иллюминаторы камеры – или отворачиваться, – как внутри бушевало неукротимое пламя. Когда наконец открыли двери и вытащили дымящееся тело Бондаренко наружу, он был еще в сознании. Он раз за разом повторял: «Я сам виноват… никого не вините…»[330]

Бондаренко прожил еще 16 часов. В Боткинской больнице – ближайшем к институту медицинском учреждении – доктор Голяховский сделал все, что мог, для облегчения состояния умирающего, которого он знал только как Сергеева. В какой-то момент ему, изумленному до глубины души, позвонил лично главный хирург министерства обороны генерал Александр Вишневский. Он сказал доктору, что от него требуют перевести Сергеева в специализированный ожоговый центр. По словам генерала, он пока не поддается давлению, поскольку опасается, что пациент умрет от шока при перевозке, но готов прислать в больницу специалистов в помощь Голяховскому. Пока этот Сергеев, теперь уже без сознания, умирал на больничной койке, Голяховский видел, как молодой офицер возле единственного в травматическом отделении телефона тихо докладывает об ухудшении состояния пациента целому ряду, по-видимому, очень высокопоставленных офицеров. На протяжении многих лет он считал, что этим молодым человеком мог быть ставший впоследствии знаменитым Юрий Гагарин. Однако Гагарина тогда в Москве не было, он находился в 2000 км от нее, на космодроме в Тюратаме.

Мы не знаем в точности, когда Гагарин и его товарищи по передовой шестерке космонавтов узнали о том, что произошло, хотя Каманин, который был с ними, записал в дневнике о получении «неприятного сообщения из Москвы»[331] в тот самый вечер, когда Бондаренко умер. Он также заметил, что произошедшее «нелепо». Скорее всего, Каманин рассказал космонавтам о случившемся сразу же. Их коллегам в Москве точно сообщили в ту ночь, в том числе и Борису Волынову, который в свое время маялся, отмечая в сурдобарокамере свой 26-й день рождения[332]. Волынова направили в институт, чтобы он попытался выяснить, как начался пожар: «Я приехал туда и первое, что увидел, был диван, на котором Бондаренко лежал, пытаясь погасить пламя, – диван, обгоревший по форме его тела»[333]. Эта трагедия по-настоящему потрясла маленькое сообщество космонавтов, не в последнюю очередь потому, что Бондаренко был так молод и так популярен. «Мы лишились дара речи, – вспоминает Борис Смирнов, работавший фотографом в космической программе. – Все его любили»[334]. Диссонансом, пожалуй, звучал лишь голос доктора Яздовского, которого многие недолюбливали. «Валентин нарушил инструкцию по противопожарной безопасности, – коротко написал он в своих мемуарах. – Мне же это стоило задержки… в получении звания»[335].

Но за пределами тесного контролируемого круга тех, кому было позволено знать, об этом инциденте, как и обо всех прочих, помалкивали. «Всё увезли, всё, – рассказывает Ирина Пономарева – медсестра, работавшая в программе сурдобарокамеры, но выходная в тот мартовский день. – Всё это секретно даже сегодня и лежит где-то в архивах»[336]. Бондаренко тихо похоронили холодным весенним утром через несколько дней в Харькове – городе на Украине, где он родился. На похоронах была его жена Анна. Его похоронили не как космонавта, а как обычного офицера ВВС. Анна получила вдовью пенсию и вернулась с сыном четырех лет жить в Москву. Истории гибели ее мужа еще четверть века предстояло оставаться тайной, и только в 1986 году газета «Известия» опубликовала официально раскрытые подробности этого трагического происшествия. Со временем надпись на могиле Бондаренко была изменена – вместо слов «Светлой памяти от друзей летчиков»[337] появилось «Светлой памяти от друзей летчиков-космонавтов СССР».

Некоторые считают, что если бы Советы слегка ослабили политику неразглашения и опубликовали подробности этой истории, когда она произошла, то другую, жутко похожую на нее трагедию удалось бы предотвратить. Шесть лет спустя, 27 января 1967 года, пожар вспыхнул в 100 %-ной кислородной атмосфере капсулы Apollo 1 во время предстартовых испытаний, когда она стояла на стартовой площадке мыса Канаверал. Прежде чем люк удалось открыть, все три находившихся в ней американских астронавта – Гас Гриссом, Эд Уайт и Роджер Чаффи – погибли в огне.

Никто из передовой шестерки космонавтов не смог присутствовать на похоронах Бондаренко. Они все еще были на космодроме в ожидании близкого второго полета Ивана Ивановича. Однако смерть друга, надо думать, стала для них шокирующим напоминанием о тех многочисленных и жутких возможностях погибнуть, причем очень скоро. И показала, что если они погибнут, то мир, возможно, никогда об этом не узнает.

Однако ничто не должно было нарушить график. Утром 24 марта, меньше чем через сутки после смерти Бондаренко, на космодроме состоялось заседание государственной комиссии, отвечающей за программу «Восток». Его цель заключалась в информировании главных действующих лиц о состоянии программы и в особенности о предстоящем последнем, как все надеялись, испытательном полете. Присутствовали Королев с некоторыми влиятельными фигурами, подчеркивавшими значимость события, включая Мстислава Келдыша, вице-президента Академии наук СССР, Сергея Руденко, первого заместителя командующего советскими Военно-воздушными силами, и главных конструкторов, предприятия которых готовили ключевые системы для «Востока». К счастью для потомков, там был и Каманин, который записал в тот вечер в дневнике обсуждавшиеся вопросы. Никого из космонавтов не пригласили.

Сначала комиссия заслушала Семена Алексеева, главного конструктора Завода № 918 – организации, которая не смогла сделать больше трех скафандров для шестерых космонавтов. У Алексеева вновь были дурные новости. Испытания с катапультированием кресла, которые должны были пройти в последние недели, до сих пор не состоялись. Вдобавок аварийно-спасательный комплект, включавший в себя и протекающую надувную лодку, был все еще не готов. Нужны были дополнительные водные испытания, на которые потребуется еще 7–10 дней. Конечно, все в этой комнате уже знали, что в случае приводнения в море шансы космонавта на быстрое спасение будут слабыми. Единственными, кто не знал об этом, были сами космонавты. Но они там не присутствовали.

Дурные новости не ограничились Заводом № 918. Следующим выступил заместитель главного конструктора ОКБ-124 – конструкторского бюро, отвечавшего за систему жизнеобеспечения «Востока». Он доложил, что испытания важного узла, предназначенного для поглощения пота космонавта и обеспечения сухости воздуха в кабине, полностью провалились. После 10-дневных испытаний, отметил Каманин, «в кабине корабля образовалась целая лужа соляного раствора»[338]. ОКБ-124 планировало испытать аппарат еще раз с использованием другого абсорбента, но это тоже требовало времени – еще две недели. И гарантий, что все сработает, тоже не было.

Поскольку считалось, что первый пилотируемый полет с одним-единственным витком вокруг Земли продлится около 100 минут, уровень влажности в кабине должен был остаться безопасным даже при неисправной системе осушения воздуха. Но все зависело от единственного тормозного двигателя «Востока». Если он сработает корректно и вовремя замедлит спускаемый аппарат перед его входом в атмосферу, космонавт вернется домой.

Но что, если тормозной двигатель вообще не запустится?

На этот случай существовал аварийный план. Орбита «Востока» не должна быть слишком высокой – около 230 км в апогее. На этой относительно небольшой высоте альтернативный путь домой при отказе тормозного двигателя состоял в снижении спускаемого аппарата естественным образом вследствие сопротивления в верхних слоях атмосферы до тех пор, пока он не упадет на Землю. Загвоздка здесь была только одна: такой процесс занимал около 10 суток, и на протяжении этих 10 суток трение о воздух должно было разогревать корабль, медленно снижающийся с каждым витком. Температура внутри поднимется. Космонавт будет потеть. Пот будет повышать уровень влажности в кабине. И с неработающей системой осушения воздуха космонавт, вполне возможно, к моменту приземления будет мертв – его убьет собственный пот.

Иными словами, дефектный осушитель вполне мог стать смертным приговором для будущего космонавта. Тем не менее в следующем предложении после описания этой потенциальной катастрофы Каманин пишет: «Пуск корабля "Восток-3А" с манекеном проведем 25 марта в 8:54 по московскому времени». Несмотря на все сложности и недостатки, о которых только что говорили, последняя генеральная репетиция назначалась на следующий день.

В этой записи не упоминаются другие тревоги Каманина, и мы не знаем даже, обсуждались ли они на этом заседании или нет. Но в других местах на страницах дневника их более чем достаточно. В это время тревога не давала ему спать по ночам. Его беспокоил проблемный двигатель третьей ступени Р-7, который однажды уже отказал. Его беспокоила ненадежная автоматическая система ориентации корабля. Беспокоили участки орбиты, где была недоступна связь. «Нет уверенности, – волновался он, – в надежности связи». Были наверняка и другие поводы для беспокойства, не упомянутые в дневнике, в том числе тревога Бориса Чертока по поводу неразделения отсеков «Востока», которое произошло в предыдущем полете с манекеном. Но, если верить Чертоку, из-за спешки и стремления продолжать движение вперед этот вопрос тоже не обсуждался на заседании.

Установленный Королевым график был безжалостным. «В ту весну, – писал наставник космонавтов Марк Галлай, – всем участникам подготовки полета человека в космос хотелось, очень хотелось быть первыми»[339]. Каманин вторит его ощущениям, но за его словами маячит страх: «Все время, – пишет он, – меня преследует мысль, что мы действуем медленно и растопыренными пальцами»[340]. Как и его шеф, он больше всего беспокоился, как бы «не отстать в ближайшем будущем от Америки». Вот опять: «американцы идут», «американцы наступают нам на пятки!»[341] Именно эти слова постоянно слышала Хиония Краскина, да и сам Королев говорил это.

А американцы действительно наступали на пятки – практически уже наступили. Потому что ровно в то время, когда в Тюратаме заседала государственная комиссия, которая должна была дать добро на последний испытательный полет, в 11 000 км от них на стартовой площадке мыса Канаверал стояла в клубах пара американская ракета, готовая к испытательному полету. Беспилотная система Mercury-Redstone, на запуске которой настоял Вернер фон Браун, готова была стартовать в космос. Она должна была подняться с площадки № 5 на мысе вскоре после полудня 24 марта – меньше чем за 13 часов до того, как 25 марта с площадки № 1 в Тюратаме оторвутся от земли Иван Иванович и его собака[342].

16

Ракеты и манекены

24 МАРТА 1961 ГОДА

Стартовый комплекс 5/6

Мыс Канаверал, штат Флорида

Все было исправлено очень быстро. Стоило им выиграть сражение за дополнительное испытание Redstone, как фон Браун и его инженеры-ракетчики в Центре космических полетов Маршалла в Хантсвилле сразу же взялись за работу. Все решения были предложены в течение двух недель. В конечном итоге количество доработок свелось к девяти. Были внесены изменения в тот злополучный регулятор тяги, который во время полета Хэма заклинило в открытом состоянии (получилось нечто похожее на заблокированную в нажатом состоянии педаль газа), что и вызвало бóльшую часть проблем. Для гашения вибраций, которые вытрясли всю душу из Хэма, в приборный отсек ракеты было добавлено 95 кг балласта. Система на перекиси водорода, которая слишком быстро вращала турбонасосы ракеты – и подавала слишком много топлива в камеру сгорания двигателя, – тоже была доработана. И еще, конечно, был большой просчет со временем отключения системы аварийного спасения – в полете Хэма она должна была отключиться через 137,5 секунды, ровно на полсекунды позже того, как закончилось топливо. Срабатывание аварийной системы забросило капсулу Хэма слишком высоко и слишком далеко в Атлантику. Теперь момент отключения системы был сдвинут на несколько секунд, чтобы она деактивировалась до того, как кончатся компоненты топлива. Было еще пять доработок, некоторые из них производились в Хантсвилле, а некоторые – на мысе Канаверал, куда ракета Redstone прибыла в конце первой недели марта. В конце второй недели она покинула ангар на низкорамной грузовой платформе и стояла теперь на площадке № 5 в готовности к установке капсулы Mercury.

И за все это время специалисты из Целевой космической группы NASA, так яростно спорившие с фон Брауном в феврале по поводу этого дополнительного полета, пальцем не пошевелили, чтобы помочь ему.

Капсула, которая должна была разместиться на верхушке ракеты, не была даже настоящей. Как сказал руководитель полета в центре управления Mercury Крис Крафт – а он был одним из самых яростных противников этого полета, – «мы решили не тратить напрасно капсулу Mercury на никому не нужное испытание Redstone»[343]. Вместо этого команде фон Брауна предоставили модель капсулы – по существу, макет, который лишь выглядел как настоящая капсула. В нем отсутствовали приборы, тормозные двигатели и даже система аварийного спасения. Практически это было ведро с балластом, соответствовавшее Mercury по размеру, форме и весу. Макет даже не был новым – он использовался в одном из первых, и неудачных, испытаний на другой ракете еще в 1959 году. В общем, Боб Гилрут, глава Целевой космической группы, выдал фон Брауну со склада что поплоше, никому больше не было нужно и не требовало возвращения. Капсула-макет должна была оставаться пристыкованной к Redstone на протяжении всего пути как вверх, так и вниз в Атлантику и дальше на дно моря. Спасать ее точно не стоило.

А на тот случай, если до фон Брауна и теперь не дойдет, Гилрут постарался донести свое послание еще и другим способом, на этот раз через название полета. Хотя этот полет был следующим после MR-2, люди Гилрута категорически отказались называть его должным образом – MR-2A или, может быть, даже MR-3 (это обозначение было зарезервировано для первого пилотируемого полета). Они настояли, чтобы полет получил обозначение MR-BD – Mercury-Redstone Booster Development, с акцентом на отработку ракеты-носителя, – как будто намеренно дистанцируясь от того, что он представлял собой, то есть от бессмысленной демонстрации немецкой нерешительности и заботы о политическом самосохранении, которые вполне могли лишить Америку победы в космической гонке. Тем не менее группа управления полетом на мысе Канаверал, находившаяся под началом Крафта, все же обеспечивала техническую поддержку MR-BD. Правда, эта поддержка была откровенно минимальной и осуществлялась в лучшем случае лишь дежурной сменой. Один из людей Крафта, Глинн Ланни, очень хорошо помнит атмосферу, царившую тогда в группе управления полетом: «Было так: ну послушайте, сколько еще вы собираетесь гонять эти чертовы штуковины? Мы вам говорим, пора наконец лететь!»[344]

Эта тема для NASA стала настолько чувствительной, что официальная информация о предстоящем испытательном полете Redstone – еще одном испытательном полете – намеренно была опубликована лишь в самый последний момент. Внутренняя памятка NASA, озаглавленная «Информационный план: испытания доработанной ракеты MR-BD»[345], датированная 21 марта, всего за три дня до полета, представляла собой образчик паранойи пиар-службы, почти достойный Советов с их тщательно проработанными графиками выпуска предварительной информации по испытаниям. На второй странице памятки значилось: «Никаких публичных заявлений по этим испытаниям заранее делаться не будет». Это означало, что об испытаниях вообще не должны были объявлять заранее. Неофициальный брифинг для избранных репортеров разрешалось провести за 48 часов до полета «только в целях планирования». Каждый листок материалов, подготовленных для раздачи журналистам, должен был содержать пометку заглавными буквами: «ОТЛОЖИТЬ ПУБЛИКАЦИЮ ДО ЗАПУСКА». Это была полная информационная блокада.

Как бы то ни было, несмотря на замешательство NASA в связи с этим испытательным полетом и осторожность фон Брауна, инженеры сделали все зависящее от них молниеносно. В последний момент появилась даже возможность проверить, выдержат ли команды спасателей рев ракеты Redstone, когда настанет счастливый день и астронавт наконец полетит в космос. Для этого на расстоянии 300 м от ракеты в бронетранспортере разместили экипаж пожарных, чтобы посмотреть, как работа двигателя ракеты скажется на их ушах. Все это было частью очень странной процедуры спасения, которую кто-то выдумал на тот случай, если астронавту вдруг потребуется спешно выбраться из своей капсулы, пока ракета еще будет стоять на площадке: по существу, он должен сначала откинуть люк, выпрыгнуть (прямо в скафандре) на платформу управляемого дистанционно подъемника высотой 18 м, установленного рядом с ракетой, а подъемник должен опустить астронавта прямо к БТРу спасателей для эвакуации до того, как взорвется ракета.

Пожарные затаились в БТРе, и после отсчета, который на этот раз прошел почти без задержек, MR-BD стартовала в солнечное небо чуть раньше 12:30 24 марта. Это было начало едва ли не идеального полета. Ракета прошла все запланированные точки на траектории почти точно, поднялась со скоростью более 8000 км/ч на высоту 185 км, а затем упала в Атлантический океан на расстоянии 500 км от места старта – всего на 2,7 км дальше и менее чем на 5 км правее расчетной точки. После этого вся сборка вместе с моделью капсулы затонула. Полет продолжался ровно 8 минут 23 секунды. Все 65 параметров, передаваемых с Redstone во время полета, свидетельствовали об успехе. Возможно, вибрация была чуть выше нормы, но в разумных пределах. Конфиденциальный отчет NASA, написанный на следующий день, в последнем предложении подвел итог всей этой истории: «Вывод: все доработки ракеты-носителя выполнены удовлетворительно»[346]. Даже уши пожарной команды не пострадали.

Крис Крафт в центре управления полетом наблюдал процесс от начала до конца: «Все сработало, – написал он много лет спустя в своей биографии. – Что бы там ни сделали немцы с ракетой, этого оказалось достаточно, чтобы они долго хлопали друг друга по плечам[347]. Я же просто был рад избавиться наконец от этой проклятой штуки». Но для Алана Шепарда новость была обидной. «Полет Redstone 24 марта был исключительно красив, – написал он. – Я должен был лететь на этой ракете. Я мог открыть миру дорогу в космос»[348]. Горечи добавляло то, что та самая ракета, которая должна была вписать его имя в историю, лежала теперь на дне Атлантического океана.

Что же касается тщательно подготовленных материалов для прессы, придержанных до пуска ракеты, когда они наконец были разосланы, практически никто не обратил на них внимания. The New York Times посвятила событию крохотный абзац на 11-й странице следующего утреннего выпуска. В нью-йоркской Daily News новость появилась на 7-й странице, рядом с рекламой распродажи алкоголя под скучным, и даже примитивным, заголовком «Redstone попадает в точку». Кроме того, несмотря на ликование немцев, репортаж содержал и тревожный комментарий Уолта Уильямса, одного из высших руководителей NASA. На вопрос о том, не назначена ли наконец дата американского пилотируемого полета, он ответил: «Еще слишком рано назначать конкретную дату»[349]. И не один он так говорил. Руководитель пусковых операций Курт Дебус все еще осторожничал, несмотря на то что последняя Redstone, по общему мнению, «попала в точку»: «Однако, – сказал он 25 марта в интервью Schenectady Gazette, – тщательное изучение записей[350] вполне может вскрыть какой-нибудь небольшой недостаток, из-за которого потребуется еще один испытательный пуск Redstone».

Еще один испытательный пуск? С какой стороны ни посмотри, проект Mercury тонул в зыбучих песках опасений, если не откровенного страха – казалось, что-нибудь может пойти совершенно не так, стоит только посадить человека в эту ракету и поджечь запал. Несомненно, свой вклад в опасения внесла и комиссия Дональда Хорнига по изучению программы, назначенная советником президента по науке доктором Визнером. Начав работу 11 февраля, профессор Хорниг и члены его комиссии к настоящему моменту всерьез взялись за дело: они ездили по стране от одного полигона NASA к другому, от подрядчиков к субподрядчикам, и задавали множество вопросов. И чем больше вопросов они задавали, тем сильнее плодились слухи. Говорили даже, что потребуется еще 30 полетов шимпанзе, прежде чем будет принято решение о безопасности полета для человека. На 30 полетов шимпанзе потребовались бы годы. Русские к тому времени вполне могли добраться до Луны. А может, и до Марса.

Даже если россказни про 30 шимпанзе и смахивали на слух, было совершенно ясно, что президент Кеннеди, скорее всего под влиянием Визнера, не собирался лезть из кожи вон ради поддержки NASA. На совещании в кабинете Белого дома всего за два дня до пресловутого полета MR-BD Джеймс Уэбб, новый руководитель NASA, довольно убедительно говорил о том, что «Советы продемонстрировали[351], как эффективное исследование космоса может быть символом научного прогресса и дополнением внешней политики»[352]. Но Кеннеди не слушал. Бюджет на 1962 финансовый год, утвержденный им на следующий день для NASA, оказался на 20 % меньше, чем надеялось управление. Еще показательнее то, что в нем вообще не было выделено средств на космический корабль Apollo, а значит, и на долгосрочную американскую программу высадки человека на Луну. По существу, президент ясно дал понять, что после проекта Mercury он не заинтересован в каких бы то ни было конкретных планах пилотируемых полетов в космос. Mercury уже есть, и этой программой дело заканчивается.

В текущий момент его занимали совсем другие вопросы. Некоторые из тех международных проблем, на которые он намекал в январе в своем инаугурационном обращении, к марту намного обострились. Одной из них была Юго-Восточная Азия, где организованное СССР воздушное снабжение просоветских повстанцев Патет-Лао, воевавших с поддерживаемым США правительством Лаоса, в последнее время обернулось серьезным кризисом. В день гибели Бондаренко, 23 марта, президент на пресс-конференции открыто призвал Советы прекратить снабжение повстанцев оружием. Если они этого не сделают, предупредил он, то «тем, кто поддерживает по-настоящему нейтральный Лаос, придется подумать об ответе». Чтобы подкрепить этот вызов, он направил Седьмой флот США в Южно-Китайское море с вертолетами и двумя сотнями морских пехотинцев, которые в тот момент случайно оказались в Японии (они участвовали в массовке на съемках фильма «Морские пехотинцы, вперед!»[353], но внезапно исчезли со съемочной площадки).

Лаос был не единственной горячей точкой. Была еще Куба на расстоянии всего 145 км от острова Ки-Уэст в штате Флорида – настоящая опасность по соседству – и ее коммунистический лидер Фидель Кастро. В ноябре 1960 года, всего через девять дней после избрания, Кеннеди был посвящен в один из больших, хотя и не слишком тщательно скрываемых секретов администрации Эйзенхауэра: амбициозный и очень рискованный план ЦРУ по вторжению на Кубу и устранению Кастро руками обученных ЦРУ антикастровских кубинских эмигрантов. Силы мятежников уже несколько месяцев готовились в Гватемале, и гватемальский президент очень хотел от них избавиться. Вот еще одно важное решение, которое Кеннеди должен был принять под давлением обстоятельств, и принять быстро. Он дал добро 14 марта: ЦРУ могло продолжать тайно планировать вторжение, при условии что участие Вооруженных сил США останется незаметным. Подобные вопросы сыпались непрерывным потоком, в том числе и с другой стороны земного шара, испытывая решимость президента и его опыт, который после всего двух месяцев в должности был, разумеется, минимальным. А вот последствия неверных решений могли быть катастрофическими, и не только для Соединенных Штатов, но и для всего рода человеческого.

В таком замесе конкурирующих требований отправка американца в космос неизбежно отходила на второй план, особенно с учетом пусть даже небольшой вероятности того, что ракета с астронавтом взорвется на глазах у телезрителей. Неудивительно поэтому, что все запросы первого заместителя администратора NASA Хью Драйдена в канцелярию на встречу с президентом и попытки защитить первоначальное бюджетное решение отвергались с порога. Директор Бюджетного бюро Дэвид Белл раз за разом сообщал Драйдену, что президент слишком занят. У него просто нет времени. На что Драйден, с потрясающе точным предвидением, отвечал: «Вы можете считать, что у него нет времени, но, нравится это или нет, ему придется рассмотреть этот вопрос. События его заставят»[354].

В полостях скафандра Ивана Ивановича на груди и бедрах снова были размещены грызуны. Снова 40 белых и 40 черных мышей, морские свинки, рептилии, семена растений, образцы человеческой крови и человеческих же раковых клеток, образцы бактерий и дрожжей готовились к путешествию, на этот раз вместе с собакой Удачей в отдельном герметичном контейнере внутри корабля. Снова магнитофон должен был передавать русские народные песни в исполнении хора Пятницкого – в полный голос, как будто весь ансамбль в это время облетал земной шар со скоростью 8 км/с. На этот раз записали не только хор Пятницкого: хотя пленка с записью не сохранилась, есть указания, что на ней содержался также прочитанный вслух рецепт русских щей[355]. Каковы бы ни были причины такой необычной прихоти, ни одна подслушивающая станция ЦРУ и ни один оператор радиоразведки, услышав рецепт, не усомнился бы, что этот полет действительно русский во всех смыслах.

Были и другие изменения. После срочного запроса на Московский завод средств протезирования Иван мог похвастать новенькой, как говорится, с иголочки, головой. Предыдущая слегка потеряла вид после длительного использования, космического путешествия и шуточек с сигаретой. Но с новой головой появилась и новая проблема: манекен теперь чересчур походил на живого человека. «Нас беспокоило то, что человек, не введенный в курс дела, увидев манекен после приземления, мог принять его за мертвеца, – вспоминает доктор Котовская, которую в свое время поразили густые ресницы Ивана. – А это было бы очень плохо»[356]. Учитывая фурор, который произвел год назад пилот сбитого самолета-шпиона Гэри Пауэрс, можно было и в самом деле опасаться, что на Ивана накинутся толпы патриотично настроенных советских крестьян, если им вдруг удастся добраться до него первыми. Что-то нужно было сделать, и быстро. В последний момент решили вложить под стекло шлема лист бумаги с написанным от руки словом «Макет», чтобы предотвратить любые насильственные действия и тем более появление обвинений или просто выдумок об умирающих или мертвых советских космонавтах. Как мы увидим, это решение помогло, но лишь отчасти.

Еще одно изменение, сделанное в последнюю минуту, касалось клички собаки. Удача – это хорошо и здорово, но эту кличку, как и голову Ивана, заменили. Собака стала Звездочкой. Никто так и не объяснил до конца, почему это произошло, но большинство рассказов свидетельствуют, что предложил это сделать Гагарин. Говорят, что он попросил самого Королева изменить кличку, потому что очень скоро «удача нам самим понадобится»[357]. Такая история звучит, по крайней мере, красиво.

Несмотря на тревожный момент, связанный с отказом одного из датчиков проблемного двигателя третьей ступени Р-7, который пришлось отключить, Иван Иванович со своим ковчегом взлетел со стартовой площадки точно по расписанию, 25 марта в 8:54 по московскому времени. Взревевшие на старте двигатели осветили небо и встряхнули землю, подобно землетрясению. У всех шести космонавтов, никто из которых до того момента не видел стартов ракет, захватило дух от происходившего. Один из космонавтов, Павел Попович, не видел старта, но слышал его и ощущал всем телом, хотя и находился под землей. Вместе с Каманиным и остальными членами стартового расчета он был в бункере, зарытом в землю всего в сотне метров от площадки. Ракета, сравнимая по размеру и мощи с Р-7, скорее всего, просто снесла бы надземное бетонное укрытие вроде того, что стояло рядом с маленькой Redstone на мысе Канаверал. Только подземный бункер мог уцелеть в этом аду.

Остальные пятеро космонавтов наблюдали пуск со станции слежения менее чем в двух километрах от места старта. Присутствовал там и инженер Святослав Гаврилов. Пока тикали минуты и время подбиралось к нулевой отметке, он наблюдал за космонавтами, в частности за Юрием Гагариным:

Он встал у барьера смотровой площадки и ни на секунду не отрывал взгляда от стоящей вдали ракеты. Я увидел, как заострилось его лицо, глаза потемнели. Мне подумалось, что он уже представляет себя сидящим в кабине космического корабля…

– Зажигание!

Из газоотвода мгновенно вырастает туча дыма, смешанного с паром и пылью, и рокочущий гром потрясает землю и воздух…

Юрий не выдерживает, расплывается в улыбке и начинает ожесточенно аплодировать. Ребята, его товарищи, поддерживают. Мы тоже. Все аплодируют[358].

Через 11 минут корабль «Восток» отделился от отработавшей третьей ступени ракеты и вышел на околоземную орбиту. На скорости почти 8000 м/с он несся над СССР, над Тихим океаном и дальше вокруг планеты, а магнитофон под скафандром Ивана воспроизводил в это время русские народные песни и, может быть, делился рецептом русских щей с проносящимся внизу миром. Тем временем на космодроме Каманин собрал космонавтов и сказал им, что пора возвращаться домой, в Москву. Задолго до того, как они собрали чемоданы, «Восток» с Иваном уже завершил свой единственный виток вокруг Земли. После полета, длившегося около 100 минут, он приземлился на истинно русскую почву где-то между Воткинском – маленьким городком в Центральной России, где родился Чайковский, и Ижевском – родным городом Михаила Калашникова, изобретателя одноименного автомата. И, на тот случай, если всего этого оказалось бы недостаточно для чисто русской специфики, следует добавить, что во время приземления опять мела метель.

По сценарию, который, должно быть, к настоящему моменту стал уже печально знакомым, метель закрыла доступ как к спускаемому аппарату, так и к Ивану на следующие 24 часа. Поисково-спасательную группу возглавил Арвид Палло. Опять как в сказках он, прежде чем добраться до Ивана и Звездочки, встретил на своем пути цепочку почти непреодолимых препятствий. Для начала его спасательный самолет потерпел аварию при взлете в ижевском аэропорту. Команда, не пострадавшая при аварии, решила воспользоваться вертолетом, убедившись, что посадочная площадка подготовлена и что, как выразился Палло, «вертолет при посадке не опрокинется»[359]. После посадки в сильный снегопад где-то неподалеку от Ивана и его спускаемого аппарата команде пришлось воспользоваться помощью крестьян, которые отвезли их на место в санях, запряженных лошадью.

Существует два варианта этой истории. В одном селяне, увидев Ивана в оранжевом скафандре лежащим на снегу и, судя по всему, мертвым, очень рассердились на спасателей за их очевидное безразличие к его судьбе. Бумажка с надписью «Макет» в его шлеме их не успокоила. Чтобы дело не обернулось плохо и ситуация окончательно не вышла из-под контроля, спасатели разрешили старшему из крестьян подойти к Ивану, потрогать, как сказал один спасатель, «резиновое холодное лицо кукольного космонавта»[360] и убедиться, что он не настоящий.

По другой версии, которую изложил в своем дневнике оператор Владимир Суворов, селяне решили, что Иван – очередной американский шпион, чего, собственно, все и опасались:

Заранее предвкушая, надо полагать, государственные награды, крестьяне вместе с местным милиционером окружили неподвижную молчащую фигуру и попытались схватить ее. Именно в этот момент появилась поисковая группа и спасла Ивана Ивановича. По рассказам, мужики были так разочарованы правдой, что все-таки почесали кулаки о лицо манекена. Но Иван Иванович оказался слишком жестким для них[361].

Если эта история правдива, Ивану опять требовалось новое лицо, но газетных фотографов это мало волновало. Как и все прочие полеты «Востоков», этот был осуществлен в секрете на тот случай, если корабль взорвется или его придется ликвидировать, но вечером того же дня советское радио уже передавало новость о его сенсационном успехе. Собака в сообщении упоминалась, манекен – нет. За этим последовало триумфальное сообщение ТАСС, провозгласившее: «Предварительное исследование приземлившегося корабля-спутника показало, что подопытное животное чувствует себя нормально»[362]. Замечательное заявление, если учесть, что Палло и его спасательная команда на самом деле еще не добрались ни до подопытного животного, ни до космического корабля. Для тех, кто после двух успешных полетов собак, последовавших один за другим, еще нуждался в разъяснениях, «Правда» заявила: «Приближается тот момент, когда пассажиром космического корабля впервые станет человек».

Три дня спустя, 28 марта, на многолюдной пресс-конференции для советских и иностранных журналистов в большом конференц-зале Академии наук в Москве двух собак – Чернушку и Звездочку – провели перед камерами, как настоящих знаменитостей. Гагарин, Титов и остальные четверо космонавтов тоже присутствовали инкогнито. Дородный вице-президент Академии Александр Топчиев – одна из тех фигур, которую то и дело намеренно выставляли перед прессой, потому что он почти ничего не знал о советской космической программе, – с удовлетворением повторил слова из недавнего выступления Н. С. Хрущева: «Недалеко то время, когда первый космический корабль с человеком на борту устремится в космос». Затем он убедительно поведал о реализованных на данный момент успешных полетах «корабля-спутника» с собаками. Под «кораблем-спутником» понимался «Восток», но это название все еще было секретом. Топчиев также воспользовался возможностью принизить попытки американцев осуществить суборбитальный пилотируемый полет. «Мы не считаем такой полет интересным или даже космическим в подлинном смысле этого слова, – фыркнул он. Что же касается будущего советского космонавта, то все предположения о том, что он будет в таком полете всего лишь пассажиром, были с негодованием отметены: – У него будет много работы. Там будет панель управления. У него не будет времени на разговоры или игру в карты»[363]. Пока репортеры строчили заметки, а фотографы отщелкивали сотни снимков собак, никто не обращал ни малейшего внимания на шестерых молодых людей в форме, сидевших в первом ряду.

В США национальные средства массовой информации были в восторге не меньше, чем советские. Репортаж о событии начинался на первой полосе воскресной The New York Times 26 марта и занимал еще несколько колонок внутри – в нем было куда больше текста, чем в жалкой заметочке на 11-й полосе, которую газета посвятила американскому испытательному полету системы Mercury-Redstone, состоявшемуся накануне. Аналогично и нью-йоркская Daily News подняла по этому поводу куда больше шума, чем в субботу, когда она напечатала статью «Redstone попадает в точку». На этот раз заголовок, набранный заглавными буквами, просто кричал: «КРАСНЫЕ ВЫВЕЛИ НА ОРБИТУ И ВЕРНУЛИ НА ЗЕМЛЮ СОБАКУ. ГОТОВЬТЕСЬ К ПОЛЕТУ ЧЕЛОВЕКА»[364]. При этом газета со всей очевидностью имела в виду не американца. Вопрос, казалось, был решен, и теперь оставалось только дождаться, пока гонка будет выиграна и Советы отберут у американцев славу. Но за кулисами, куда никогда не проникали ни ТАСС, ни другие репортеры, все было не так однозначно, а вопрос, возможно, был решен не до конца.

17

Военно-промышленная комиссия

27 МАРТА 1961 ГОДА

ОКБ-1

Калининград, вблизи Москвы

Каманина все сильнее мучила бессонница. Иногда он всю ночь лежал в постели без сна, бесконечно перебирая в голове проблемы. Пока ТАСС и The New York Times превозносили недавний успешный полет Звездочки, суровый и уже немолодой ветеран войны и начальник космонавтов размышлял о случившихся во время этого полета отказах и перечислял их в своем тайном дневнике. Даже после второй генеральной репетиции вопросов оставалось слишком много.

Не прошло и суток после возвращения Ивана и Звездочки, а Каманин уже писал, что система осушения воздуха по-прежнему не в порядке и что нужны еще испытания. В нынешнем состоянии корабля, отмечал он, «нет уверенности в аппаратуре обеспечения жизнедеятельности космонавта в случае спуска корабля за счет естественного торможения» – спуска, который мог продлиться 10 суток. Иными словами, если бы единственный тормозной двигатель «Востока» отказал, космонавт в корабле, скорее всего, погиб бы. Ничего в этом плане не улучшилось[365].

Водные испытания аварийно-спасательного оборудования, обещанные несколько дней назад, до сих пор не были реализованы: укладка с оборудованием, записал Каманин, «пока негерметична и плохо остойчива; ее содержимое будет заливаться водой и радиопередатчики могут быстро выйти из строя». Здесь тоже ничего не улучшилось. Надеяться можно было лишь на то, что космонавту не придется садиться на воду, иначе ему грозила гибель.

Были и другие отказы, о которых Каманин даже не стал писать. ТАСС сделало акцент на том, что спускаемый аппарат приземлился точно в «заданном районе», но, по правде говоря, он перелетел заданный район на 660 км. Что еще хуже, по крайней мере если верить рассказу Бориса Чертока, записанному 50 с лишним лет спустя, две секции «Востока» снова не смогли полностью разделиться, хотя должны были сделать это через несколько секунд после прекращения работы тормозного двигателя. Они вошли в верхние слои атмосферы, по-прежнему соединенные кабелями, и разделились позже. Но ни одна из этих двух проблем – а обе они были, бесспорно, серьезными – даже не обсуждалась инженерами после второго полета Ивана. Через много лет Борис Черток вспоминал: «Ни я, ни все опрошенные мною в последние годы еще живые участники пусков тех исторических дней не могли вспомнить, почему столь серьезные замечания… не стали предметом доклада в государственной комиссии и даже обсуждения у Королева»[366]. Его изумление по поводу собственного поведения в то время живо ощущается и сегодня, десятилетия спустя.

Риски копились и накладывались один на другой, а время на их устранение, напротив, утекало. Но Сергей Королев продолжал гнать махину вперед к своей заветной цели – к полету человека в космос. В то время он работал по 15 часов в сутки, обычно без выходных, и даже поручил сделать для своего кабинета в ОКБ-1 ключ такой формы[367], которая позволяла быстро отыскивать его в кармане. Зачастую Королев и спал в этом кабинете, и довольствовался на завтрак сосиской, черным хлебом и чаем перед тем, как провести очередной день и полночи за письменным столом. За спиной у него тикали старинные напольные часы, а стоящий на столе телефон прямой связи с Хрущевым напоминал, в чьей благосклонности он нуждается, если хочет реализовать свои дерзкие мечты и планы. Кроме рабочего окружения, он теперь виделся, пожалуй, только с женой Ниной и даже пропустил свадьбу дочери Натальи в январе. Вообще, за ту весну она виделась с ним только раз, когда приехала без предупреждения в его московский дом. Они тогда погуляли час или два в саду – несколько редких и драгоценных мгновений, проведенных с отцом, которые она бережно хранила в памяти. «Я сразу же сказала ему, что очень его люблю… Мы поцеловались, и он крепко обнял меня»[368]. На ее взгляд, он выглядел очень уставшим.

Через пять дней после полета Ивана, 30 марта, в Москве состоялось еще одно заседание государственной комиссии по «Востоку». Заседание продолжалось два часа. Официально председательствовал на нем Константин Руднев – 49-летний руководитель оборонной промышленности, сменивший на посту главы комиссии маршала Неделина после того, как тот испарился вместе со своим креслом при взрыве ракеты в минувшем октябре. Но, как обычно, по-настоящему распоряжался там Королев. После того как он доложил о результатах предыдущих полетов – ничего не сказав о проблемах с разделением, но подчеркнув достигнутые успехи, – было проведено голосование по простому вопросу, который Каманин позже записал: «Кто за полет человека в космическом корабле?»[369]

«За» высказались все.

Это совещание кончилось в 18:00, а в 18:30 Королев уже был на заседании Военно-промышленной комиссии в Кремле – это был следующий уровень официальной цепочки принятия решений в советской иерархии. На этот раз председательствовал Дмитрий Устинов – заместитель председателя Совета Министров СССР и Герой Социалистического Труда (высшая гражданская награда страны, которой его наградил лично Сталин). Был там также Петр Ивашутин, бывший во время Великой Отечественной войны заместителем начальника советского Управления военной контрразведки СМЕРШ, а теперь заместитель председателя КГБ, – представительный мужчина слегка за 50 с мясистым лицом. Его присутствие в комнате показывало, какое большое значение руководители Коммунистической партии придавали этому проекту.

Королев представил свой вопрос – пилотируемый космический полет – с характерной для него смесью убедительных доводов, энергии, обмана и бесстыдной хитрости. Начал он именно с хитрости, учитывая, кто присутствовал на заседании, а именно пустил по кругу пару альбомов с фотографиями, снятыми с орбиты во время последних двух полетов Ивана. На фотографиях были прекрасно видны детали местности, особенно на снимке города Искендерун в Турции, где была «ясно» – по оценке Каманина, который тоже был на заседании, – видна авиабаза с «бетонной полосой аэродрома». Турция входила в блок НАТО. Военный потенциал «Востока» не нужно было дополнительно подчеркивать.

Покончив с этим, Королев вытащил подготовленный заранее документ с подробным отчетом о состоянии программы «Восток» и официальным обращением к Центральному комитету Коммунистической партии – фактически высшему органу управления СССР – с просьбой дать добро на первый полет человека в космос. Ни одна из проблем, не дававших Каманину спать по ночам, в отчете не упоминалась. В одном коротком предложении, к тому же в скобках, между делом называлась «система регенерации воздуха, 10-дневный запас пищи и воды и др.» корабля «Восток», но ни слова не было о том, что, если этой системе регенерации, а точнее осушителю воздуха, действительно пришлось бы работать 10 суток, то космонавт, скорее всего, был бы обречен. В другом месте документа уверенно заявлялось, что «в случае невыхода корабля-спутника на орбиту в связи с недобором скорости он может опуститься в океан», что, конечно же, было правдой, но не всей. Если учесть, что «корабль-спутник» в этом случае быстро пошел бы ко дну, утонуть мог и космонавт в своей неустойчивой спасательной лодке, да еще и «из-за отсутствия, – как откровенно пишет Каманин, – средств обозначения его местонахождения».

Обнаружить хотя бы одну из этих проблем в отчете было невозможно. Королев был великолепным манипулятором и доказывал это снова и снова. Теперь ему требовалось провести самое зрелищное из всех его космических представлений, и он был настроен очень решительно. Так что обсуждение в Кремле в тот вечер продолжилось и сосредоточилось на документе, в котором правда представлялась очень дозированно – и это было суровой необходимостью, если его составитель хотел реализовать свои амбиции.

Один за другим Королев отмечал галочками пункты, требовавшие согласования. Во-первых, название космического корабля. Для внешнего мира все «Востоки» пока еще были просто «кораблями-спутниками» – скучное и уже затасканное наименование для столь сенсационного и эпохального полета. С первым пилотируемым полетом пришло наконец время раскрыть секретное наименование корабля – «Восток». Интересно, что существует недатированный лист, на котором почерком Королева перечислены 18 вариантов названия[370] корабля, причем все они начинаются на букву В: «Возрождение»; «Воля»; «Воинственный». Помимо того что половина этих названий была совершенно непроизносима для иностранцев, для публичного представления полета требовалось подчеркнуть мирные, а не воинственные цели СССР, какие бы базы и взлетные полосы космонавт ни увидел в свой иллюминатор, пролетая над ними. Так что «Восток» остался «Востоком».

Что касается открытой информации, то было согласовано три заранее подготовленных варианта официального сообщения ТАСС. Первое предназначалось для публикации после того, как космонавт выйдет на орбиту, – но раньше, чем он вернется на Землю. Причина была понятна, если учесть тогдашнюю обстановку в мире: если бы что-то пошло не так и космонавт приземлился бы где-нибудь за границей, «это не позволило бы никакому иностранному правительству объявить космонавта шпионом». Никто не хотел получить сценарий с Гэри Пауэрсом наоборот, где космонавту досталась бы роль сбитого летчика-шпиона. Несомненно, и воспоминания о том, что селяне чуть не сделали с Иваном Ивановичем, были свежи в памяти.

Второе сообщение ТАСС подлежало обнародованию только после успешной посадки космонавта. Третье сообщение было подготовлено на случай посадки в море, чтобы остальные страны могли помочь «в спасении космонавта», – разумная предосторожность, если учесть, что шансы на спасение космонавта в море своими силами были слабоватыми, и Королев хорошо знал об этом. Четвертого сообщения на тот случай, если Р-7 и космонавт вообще не выйдут на орбиту, не было. Если бы ракета взорвалась после старта, миру ничего не стали бы сообщать. Как Бондаренко в сурдобарокамере, космонавт умер бы в неизвестности.

Все эти вопросы были довольно быстро решены. Однако один вопрос все же вызвал на том совещании горячие споры – вопрос о бортовом устройстве аварийного подрыва объекта, то есть о бомбе. До сих пор таким устройством оборудовались все семь летавших «Востоков». Однажды оно даже было использовано, когда во время полета Пчелки и Мушки в минувшем декабре тормозной двигатель сработал неправильно и возникла угроза приземления спускаемого аппарата за пределами СССР. Еще до того, как это могло случиться, бомба уничтожила и капсулу, и двух собак вместе с ней. Теперь заместитель председателя КГБ Ивашутин настаивал, что и корабль с космонавтом необходимо оборудовать таким устройством. Космонавта, как и собак, следовало уничтожить при возникновении риска попадания секретного корабля в чужие руки. Невероятно, но остальные участники совещания не согласились с Ивашутиным. В конечном итоге, столкнувшись с единодушным протестом, даже этот жесткий, могущественный и недоверчивый человек вынужден был отступить.

После решения этого вопроса докладная записка была наконец готова[371]. В последних строках документа содержалась просьба к высшему органу реальной власти в СССР «разрешить пуск первого советского спутника-корабля с человеком» в период между 10 и 20 апреля. Не теряя больше времени, Королев на следующее же утро отправил документ в Центральный комитет Коммунистической партии. Центральный комитет был большой и неповоротливой организацией, которую официально контролировал намного менее многочисленный орган – Президиум. В конечном же итоге его решения определялись волей всего одного человека – Никиты Хрущева. Королев запустил таймер. Теперь ему оставалось только ждать ответа.

Тем временем своего решения ждал еще один вопрос, о котором в докладной записке ничего не говорилось: кто будет этим «человеком на борту»? Как руководитель подготовки космонавтов, Каманин внимательно наблюдал за шестью кандидатами, когда они недавно были на космодроме. За 10 месяцев с момента знакомства он узнал их достаточно хорошо, но эта последняя поездка давала возможность узнать их намного ближе. В дневниковой записи от 20 марта, за пять дней до второго полета Ивана, Каманин отвлекается от рассуждений о венерианском зонде, чтобы «записать несколько строк и об отважной шестерке космонавтов»[372]:

В ноябре прошлого года… мои встречи с космонавтами стали более частыми; я был председателем экзаменационной комиссии, знал их подготовленность к полету, их анкетные данные, но я почти не замечал их различий между собой – все они были для меня космонавтами, и только. Вот уже пятые сутки мы все время вместе. Я провожу с ними занятия, мы вместе занимаемся спортом, едим за одним столом, играем в шахматы, смотрим кино. Все они доверчиво и с уважением относятся ко мне, а я начинаю подмечать их сугубо индивидуальные черты и интересы. Вчера, например, когда мы все после ужина пошли в кино, Титов попросил разрешения не идти с нами, а почитать Пушкина – оказывается, он увлекается поэзией и много читает. Попович, Николаев, Быковский и Нелюбов прилично играют в шахматы, иногда садятся и за преферанс. Юра Гагарин безразличен к картам и шахматам, но увлекается спортом, не оставляет без внимания остроумные анекдоты или веселые шутки.

Вот опять индивидуализм Германа Титова, его увлечение Пушкиным и склонность иногда побыть в одиночестве кажутся заслуживающими внимания – по крайней мере, Каманину, а ведь именно его представление об этих личностях будет играть решающую роль в окончательном решении. Обращает на себя внимание также гагаринское чувство юмора – качество, которое фигурирует в бесчисленных рассказах современников и которое, возможно, служило своеобразными дрожжами для его неуемной мотивации и энергии. То, что Нелюбов упоминается лишь мельком, тоже показательно. После сдачи космонавтами экзамена в январе он по-прежнему предварительно числился третьим после Гагарина и Титова. Но его временами довольно откровенный эгоизм быстро сводил шансы выбраться на первое место к нулю.

Вернувшись в Москву, все трое записали серьезные «личные» обращения для будущего распространения, составленные так, будто запись сделана в день полета. Их также сняли на пленку для использования записи в будущем: на этой пленке они гуляют по Москве, вокруг лежит тающий весенний снег, деревья еще голые; они посещают Ленинские горы, Красную площадь и Мавзолей Ленина – священные для коммунистов места. Молодые люди болтают, смеются, показывают что-то друг другу, а прохожие практически не обращают на них внимания: просто три молодых офицера в форме наслаждаются увольнительной в столице. Но Титов, всегда отличавшийся вниманием к мелочам, заметил, что «кинооператоры больше других снимают Юру[373]. И подумал: «Значит, все-таки Юра… Хотя ничего еще было не решено, и я, конечно, надеялся, что первый полет могут доверить и мне».

Эта прогулка состоялась 3 апреля. К тому моменту Королев ждал ответа Президиума ЦК на свою докладную записку и запрос уже три дня. Без нескольких минут четыре в тот день ответ наконец прибыл:

Президиум Центрального комитета Коммунистической партии Советского Союза

3 апреля 1961 года

Строго секретно

Особая папка

1. Одобрить предложение… о запуске космического корабля-спутника[374] «Восток-3А» с космонавтом на борту.

2. Одобрить проекты сообщений ТАСС о запуске… и предоставить право Комиссии по запуску, в случае необходимости, вносить уточнения по результатам запуска, а Комиссии Президиума Совета Министров СССР по военно-промышленным вопросам опубликовать его.

На советском бюрократическом языке это означало «да». Позвонив Каманину и велев ему «ускорить вылет»[375] шестерых космонавтов обратно на космодром, в тот же вечер Королев был уже в самолете, летевшем в Тюратам. Мечта, которую он лелеял с тех самых пор, как с мамой впервые совершил путешествие вокруг света на ковре-самолете, была перед ним. Главный конструктор обещал высшей власти страны, что достигнет цели не более чем через 17 дней – а может быть, всего через семь.

Действие III

Предстартовый отсчет

4–11 апреля 1961 года

Меня неотступно преследует одна и та же мысль: кого послать в первый полет, Гагарина или Титова?.. Трудно решать, кого посылать на верную смерть…

Николай Каманин, запись в дневнике от 5 апреля 1961 года

18

Балансирование на грани

4 АПРЕЛЯ 1961 ГОДА

Государственный департамент

Вашингтон

В 18:00 в Вашингтоне, когда Сергей Королев был на пути на космодром в Тюратаме, президент Кеннеди собрал секретную встречу в Государственном департаменте, чтобы решить, что делать с Кубой. Лаосский котел по-прежнему тихо кипел в Юго-Восточной Азии, но приоритетом теперь стала Куба. Вопрос о том, санкционировать ли подготовленное и поддержанное ЦРУ вторжение в эту страну и устранение ее лидера Фиделя Кастро, невозможно было уже откладывать. На протяжении нескольких часов, пока за окнами конференц-зала на седьмом этаже рядом с кабинетом госсекретаря Дина Раска темнело скучное, затянутое облаками небо столицы, 17 мужчин за столом выкладывали перед президентом возможные варианты.

Позицию ЦРУ представлял в основном Ричард Бисселл – 51-летний первый заместитель директора этой организации по планированию. Эта безобидная на первый взгляд должность на самом деле давала Бисселлу огромные полномочия. Под его контролем находились по крайней мере 50 объектов ЦРУ по всему миру, а также сотни секретных операций, включая и программу использования самолетов-шпионов U-2, обеспечивших получение первых аэрофотоснимков ракетного полигона в Тюратаме. Обаятельный и очень коммуникабельный выпускник Йеля, Бисселл был также, по его собственным словам, «акулой-людоедом»[376] и ястребом из ястребов. Теперь он убеждал президента поддержать вторжение. Один из сотрудников Бисселла, советник ЦРУ полковник Джек Хокинс, подтвердил, что «Бригада 2506» – 1300 кубинских эмигрантов-антикастровцев, которых тайно финансировало и готовило ЦРУ в Гватемале, – ждет и готова к действию. Бисселл учел неоднократно высказанное замечание Кеннеди относительно того, что никто не должен увидеть за этим вторжением США, и изменил один из ключевых пунктов плана. Первоначально планировавшееся место высадки было перенесено в более тихую и менее заметную точку на южном побережье Кубы в сотне миль от Гаваны: на три пляжа в местечке под названием Bahia de Cochinos, или залив Свиней.

Чувствительность Кеннеди к возможным обвинениям в причастности США к вторжению вынудила изменить и выбор воздушного прикрытия. Силам вторжения предстояло обойтись без поддержки современных реактивных истребителей США. Вместо этого кубинская бригада должна была довольствоваться поддержкой небольшого числа устаревших винтовых бомбардировщиков B-26 времен Второй мировой войны, раскрашенных в цвета кубинских ВВС и управляемых кубинскими эмигрантами, чтобы подкрепить ложь о том, что это внутренний кубинский мятеж. Преимуществом нового места высадки в заливе Свиней было еще и то, что неподалеку имелась взлетная полоса, достаточно длинная, чтобы поддержать выдумку о том, что именно здесь находилась база, откуда поднялись эти «мятежные» B-26, – хотя на самом деле они должны были вылететь из Никарагуа.

Времени оставалось мало. Советы вооружали силы Кастро со скоростью, которая вполне могла обречь любое отложенное вторжение на неудачу. В порт Гаваны уже прибыли ящики с советскими реактивными истребителями МиГ-15, а кубинские пилоты, которые вскоре должны были сесть за штурвалы этих самолетов, завершали обучение в коммунистической Чехословакии. Сами кубинцы с каждым днем становились все агрессивнее. Меньше чем за неделю до описываемых событий один из военных катеров Кубы перехватил американское судно, собственность компании Western Union, прокладывавшее телефонные кабели в международных водах между Майами и Барбадосом. Катер показал корму лишь после того, когда на сцене появился американский эсминец и отогнал его. Напряжение росло. В то самое утро, когда состоялось заседание в Госдепартаменте, The New York Times вышла с бросающимся в глаза заголовком на первой полосе: «Куба предупреждена»[377].

Большинство участников совещания в Госдепартаменте открыто поддерживали позицию Бисселла по вторжению, включая трех членов Объединенного комитета начальников штабов и министра обороны Роберта Макнамару – мужчину профессорского вида, в очках, выпускника Гарвардской школы бизнеса, который к любому политическому вопросу подходил с позиции баланса прибыли и убытка. Устранение поддерживаемого Советами Кастро в результате вторжения неамериканских кубинских эмигрантов – вторжения, в котором жизни американцев не будут поставлены под угрозу, а вовлеченность Америки невозможно будет доказать, – смещало баланс в сторону доходов, и именно этот бесстрастный аналитический вывод Макнамара пытался продвигать. Кое-кто из присутствовавших в конференц-зале не был так уверен в пользе вторжения, в том числе госсекретарь Дин Раск – пассивная, почти безликая фигура, которую иногда пренебрежительно называли «молчащим секретарем»[378]. Раск был известен своей нерешительностью и теперь, судя по всему, тоже не мог ни на что решиться и высказываться не стал. Только пара человек оказались против вторжения. Одним из них был сенатор-демократ от Арканзаса Уильям Фулбрайт, позже ставший активным противником Вьетнамской войны. Он заявил, что план ЦРУ – это откровенная морально сомнительная авантюра, и произнес, как написал позже специальный помощник президента Артур Шлезингер, «смелую, традиционную американскую речь, благородную, разумную и сильную»[379]. Другим несогласным был сам Шлезингер, но он ничего не сказал.

Кеннеди закончил встречу голосованием. Почти все, с энтузиазмом или с неохотой, выступили в пользу операции. Адольф Берл, сотрудник Госдепартамента и специалист по Латинской Америке, начал произносить витиеватую речь, но Кеннеди прервал его и велел просто проголосовать. Берл так и сделал: «Я бы сказал, погнали!»[380] Когда результат голосования стал ясен, президент напомнил всем, как важно, чтобы вторжение выглядело как внутреннее восстание, а американцы в глазах всего мира остались чистыми. Затем он встал. Когда сенатор Фулбрайт вышел из конференц-зала, Кеннеди обратился к нему: «Вы единственный в этой комнате, кто теперь сможет сказать: "Я же предупреждал вас"»[381].

Жребий был брошен, тем не менее Кеннеди оставил за собой право отменить вторжение в любое время, но не позже чем за сутки до начала операции. Несмотря на только что проведенное голосование, он не хотел пока связывать себя обязательствами. Он, казалось, разрывался между желанием заменить Кастро на кого-нибудь более «демократичного» и дружественного по отношению к США и страхом угодить в сомнительный и потенциально опасный переплет, особенно с СССР. Но у него, как писал Шлезингер, была «громадная вера в свою удачу»[382]. До сих пор удача его не оставляла, вопрос был в том, не изменит ли она ему в этот раз.

Пока же была назначена предварительная дата операции. Первоначально она была запланирована на 5 апреля, потом на 10-е, и вот теперь на 17 апреля, через 13 дней после описанного совещания. Иными словами, начало операции укладывалось в те же временные рамки, в которые Королев только что пообещал Президиуму ЦК КПСС запустить человека в космос.

В Москве, где время опережает вашингтонское на восемь часов, было раннее утро следующего дня. Сильный снегопад накрыл город, сводя на нет весеннюю оттепель, слегка приободрившую столицу в последнюю неделю. Снег валил всю ночь, покрывая ковром улицы и превращая серый город в белоснежный. Каманин был в Москве и видел все это. Он поднялся задолго до рассвета, чтобы закончить последние приготовления к долгому перелету в Тюратам с шестеркой космонавтов, как только что приказал Королев. Его жена Муся тоже встала, чтобы приготовить ему завтрак. Расставаться с Мусей всегда было трудно, а в последнее время делать это приходилось слишком часто. Но на этот раз все ощущалось иначе. Возможно, из-за того, что ожидалось впереди: «Дело, ради которого я расстаюсь с ними, – написал Каманин в тот день в дневнике, – захватило меня целиком»[383].

Когда рассвело, он был уже в пути на военный аэродром Чкаловский, рядом с которым жили космонавты и на котором проходили их тренировки в условиях невесомости на специальных самолетах. Все еще захваченный значимостью момента, поседевший солдат выдает свою поэтическую струнку, пока его машина ползет через неподвижный белый город:

Ранним утром Москва пустынна и, пожалуй, наиболее привлекательна. Каменный мост, Манежная площадь, Большой театр, площадь Дзержинского, улица Кирова, вокзалы, Сокольники – все это очень знакомо и как-то по-новому дорого. Восходит багровое солнце, быстро бегут обрывки облаков, их становится все меньше и все больше открывается голубого неба – день, судя по всему, будет хорошим.

Герман Титов в Чкаловском в своей квартире на пятом этаже тоже закончил собирать вещи и прощался с женой Тамарой. Они всегда были близки, но за те несколько месяцев, что прошли после смерти их малыша, сблизились еще сильнее. Как всегда, она знала все, что знал он, точно так же как 15 месяцев назад она знала про медицинские тесты и как с самого начала знала о той странной и опасной профессии, которой ее муж посвятил себя. «Мне кажется, я лучше остальных жен понимала, что происходит, – рассказывала она много лет спустя. – Он делился со мной всем»[384]. Всем кроме одного, того, чего он и сам не знал: «Он сказал мне, что никто еще не знает, кто это будет. Никто из ребят не знает. А потом он улетел. И я подумала про себя: Боже упаси, чтобы это был он».

В квартире за стенкой Гагарин тоже прощался с семьей – женой Валентиной и двумя дочерьми, Еленой без малого двух лет и Галиной, которой еще не исполнилось и месяца. До самой своей смерти в 2020 году Валентина почти не давала интервью ни историкам, ни журналистам. Но один русский журналист, Ярослав Голованов, все же сумел за много лет завоевать ее доверие и стал в конечном итоге одним из очень немногих, с кем она согласилась поговорить. Валентина рассказала ему историю отъезда мужа тем ранним утром – историю, которую она прежде не рассказывала никому. Вот как ее пересказывает Голованов:

– Береги девчонок, Валюша, – сказал он тихо и вдруг как-то очень по-доброму посмотрел на меня…

В ту ночь мы говорили о разном и не могли наговориться… Утром он еще раз осмотрел свои вещи – не забыл ли чего? – щелкнул замком своего маленького чемоданчика… Юра поцеловал девочек. Крепко обнял меня… Я вдруг почувствовала какую-то слабость и торопливо заговорила:

– Пожалуйста, будь внимателен, не горячись, помни о нас…

И еще что-то несвязное, что сейчас трудно вспомнить.

Юра успокаивал:

– Все будет хорошо, не волнуйся…

И тут меня словно обожгло… я спросила о том, о чем, наверное, не должна была спрашивать тогда:

– Кто?

– Может быть, я, а может быть, и кто-нибудь другой…

– Когда?

Он на секунду задержался с ответом. Всего на секунду:

– Четырнадцатого.

Это я уже потом поняла, что он назвал это число только для того, чтобы я не волновалась… в канун действительной даты[385].

На тот момент предварительной датой полета считалось 10 или 11 апреля. Но Каманин проинструктировал всех шестерых космонавтов и велел сказать женам, что это будет 14-го, – именно по той причине, которую приводит Валентина.

Всего было три самолета, небольших винтовых Ил-14, ожидавших на засыпанной снегом самолетной стоянке на Чкаловском. Космонавты были слишком драгоценны, чтобы потерять их всех в случае катастрофы, поэтому шестерку разделили пополам. В одном самолете должен был лететь Герман Титов вместе с невозмутимым Андрияном Николаевым и Валерием Быковским, который заменил Варламова в передовой шестерке из-за его травмы во время купания предыдущим летом. Гагарин, Григорий Нелюбов и Павел Попович должны были лететь в другом самолете. К ним присоединились Каманин и доктор Владимир Яздовский – властный начальник отделения в Институте авиационной и космической медицины. Яздовский должен был возглавить на космодроме медицинскую команду. Его голос был решающим. Того, кто отправится в конце концов на ракете в космос, сначала должны были признать стопроцентно здоровым. И не только физически – этой команде предстояло также провести тщательную психологическую оценку выбранного кандидата, прежде чем ему разрешат лететь.

Третий самолет предназначался для врачей и медсестер Яздовского и дополнительных съемочных групп, которые должны были зафиксировать события следующих дней и создать тщательно отредактированную версию для потомков, если, конечно, все пройдет успешно. Владимира Суворова среди них не было – он уже находился на Тюратаме, поэтому снимали шестерку космонавтов перед отправлением его коллеги. Сегодня, 60 лет спустя, в московском архиве хранятся отдельные части цветной пленки[386], запечатлевшей этот момент. Космонавты позируют под крылом одного из самолетов, стоя на свежем снегу в шинелях и улыбаясь в камеру на утреннем солнце, как молодые люди, фотографирующиеся перед отпуском. Сцена длится недолго – объектив камеры опускается вниз, и съемка внезапно обрывается. После этого они сели в разные самолеты и взлетели с 15-минутным интервалом.

В прошлый раз, когда космонавты летели на Тюратам три недели назад, они останавливались на ночь на полпути, в Куйбышеве, но на этот раз с сильным попутным ветром, помогавшим им двигаться на юг, они преодолели 2500 км за один прием. Пленки, отснятые во время перелета, тоже сохранились и донесли до нас еще несколько коротких моментов. Каманин за шахматной партией, погружен в любимую игру; он выглядит свежо и подтянуто, несмотря на ранний подъем, редеющие волосы аккуратно причесаны, на форме генерал-лейтенанта внушительная коллекция наград. Он играет с Поповичем, пока Нелюбов рассматривает карту маршрута. Что-то в выражении лица Нелюбова перекликается с каманинской оценкой его характера, которую многие разделяли: может быть, легкая недовольная гримаса, слабый изгиб губ свидетельствуют о той надменности, которую Каманин отмечал в своем дневнике. И здесь же Гагарин, в одном сюжете он сидит в кресле второго пилота и пробует управление – редкое удовольствие для него и для любого другого космонавта, поскольку им редко выдавался (если выдавался вообще) шанс полетать самостоятельно в отличие от американских соперников с их сверхзвуковыми реактивными самолетами, предоставленными NASA. Гагарин внезапно оборачивается, чтобы улыбнуться оператору – его улыбка, как всегда, ослепительна. Кажется, что камера задерживается на нем чаще, чем на остальных, и так же происходит с Титовым в другом самолете. Тот изучает карту, болтает с Быковским, но чаще всего смотрит в иллюминатор, и его симпатичное лицо откровенно задумчиво.

«Все последнее время и сейчас, когда я пишу эти строки, – признается Каманин в своем дневнике в тот же день 5 апреля, – меня неотступно преследует одна и та же мысль: кого послать в первый полет, Гагарина или Титова?»

И тот и другой – отличные кандидаты, но в последние дни я все больше слышу высказываний в пользу Титова, и у меня самого возрастает вера в него. Титов все упражнения и тренировки выполняет более четко, отточено и никогда не говорит лишних слов… Титов обладает более сильным характером. Единственное, что меня удерживает от решения в пользу Титова, – это необходимость иметь более сильного космонавта на суточный полет. Второй полет на 16 витков будет бесспорно труднее первого одновиткового полета. Но новый полет и имя первого космонавта человечество не забудет никогда, а второй и последующие забудутся так же легко, как забываются очередные рекорды…

У меня есть еще несколько дней, чтобы окончательно решить этот вопрос.

Это решение зависело не только от Каманина, хотя он и руководил подготовкой космонавтов. В процессе выбора участвовали и другие, в первую очередь Королев, который в настоящий момент ожидал их на Тюратаме. И главное, была еще советская политическая иерархия, участие которой в этом вопросе было важным до чрезвычайности. Перед отлетом на Тюратам начальник Центра подготовки космонавтов Евгений Карпов отвез альбом фотографий в Оборонный отдел ЦК КПСС. На фотографиях были Гагарин и Титов – Нелюбова, стоит заметить, не было – в форме и в гражданской одежде. Как описывает журналист Голованов, это было первым шагом в извилистом и удивительно советском пути к вершине:

Фотографии Юры и Германа Евгений Анатольевич Карпов возил в Оборонный отдел ЦК, показывал товарищам… Все молча и очень серьезно разглядывали портреты, переводя глаза с фотографии военной на фотографию цивильную и обратно: кандидаты были сняты в двух вариантах. Потом Иван Дмитриевич Сербин показал эти фотографии Фролу Романовичу Козлову, секретарю ЦК, тогда – второму человеку в государстве. Потом Фрол Романович понес их Никите Сергеевичу. Тот посмотрел и сказал:

– Оба парня отличные! Пусть сами выбирают![387]

Если это правда, то Каманину легче не стало. Конечно, могло быть и не так: сын Хрущева Сергей позже утверждал, что Хрущев никаких фотографий не видел, и опровергал всю эту историю как «одну из баек, обычно с годами бурно разрастающихся вокруг знаменательных событий»[388].

Так или иначе, почти невозможно поверить, что этот окончательный, принципиально важный выбор все еще не был сделан, особенно, если провести параллель с ситуацией у астронавтов Mercury, – не сделан даже сейчас, всего за неделю или около того до момента, когда кто-то из космонавтов должен отправиться в космос. Возможно, сама масштабность решения заставляла откладывать его до последнего момента. Но особенно тяжким ожидание было для Гагарина и Титова. Они были близкими друзьями, делившими трагедии и минуты откровенности, и одновременно самыми амбициозными соперниками, которые стремились получить один и тот же невероятный приз. Но первым мог быть только один из них.

Теперь, когда все три самолета в тот же день ближе к вечеру сели в Тюратаме, их пассажиры оказались в мире, очень далеком от московского снега. На космодроме вовсю бушевала короткая весна. Степь, куда ни посмотри, пылала тюльпанами. Зрелище было великолепное, но Каманин по-прежнему чувствовал себя подавленным – в его голове по-прежнему крутился один и тот же вопрос. Он вернулся к нему почти в последних словах своей дневниковой записи за тот день, пытаясь оценить, взвесить громадную славу и громадный риск:

Итак, кто же – Гагарин или Титов?.. Трудно решать, кого посылать на верную смерть, и столь же трудно решить, кого из 2–3 достойных сделать мировой известностью и навеки сохранить его имя в истории человечества.

19

На всякий случай

5–7 АПРЕЛЯ 1961 ГОДА

Космодром Тюратам

Казахская Советская Социалистическая Республика

Сергей Королев встретил и приветствовал космонавтов сразу по приземлении. Он улыбался и шутил, но за улыбками и шутками скрывались все те же тревоги, что день и ночь донимали Каманина, и они вдвоем, еще не покинув аэропорт, пустились в обсуждение одной из самых серьезных среди них. Система осушения, или регенерации воздуха, корабля «Восток» по-прежнему не работала как надо. Все испытания на тот момент показывали полную ее неспособность поглощать влагу из воздуха кабины на протяжении хотя бы минимально приемлемого времени. После испытаний в кабине всегда оставались лужи концентрированного соляного раствора, которые в условиях невесомости превратились бы в свободно плавающие капли, способные легко замкнуть важнейшие электрические схемы, а также проникнуть в дыхательную систему космонавта и, возможно, отравить его. Даже если бы этого не произошло, оставалась еще серьезнейшая проблема пота, выделений тела космонавта, которые система поглощала тем хуже, чем дольше космонавт находился в космосе. В результате влажность в кабине постепенно поднималась до опасного, а в конечном итоге до смертельного уровня. По существу, это нельзя было назвать системой регенерации воздуха, поскольку при достаточной продолжительности полета она превращалась в систему отравления воздуха.

Было очевидно, что ОКБ-124 – конструкторское бюро, отвечавшее за разработку этой системы жизнеобеспечения, – с треском провалило свою задачу. Его главный конструктор Григорий Воронин выслушал от Королева много нелестного. Но времени на дополнительные испытания уже не было. Пришлось обходиться воронинской системой. На ключевом совещании государственной комиссии по «Востоку» 6 апреля, на следующий день после прибытия космонавтов, Королев предложил оставить ее в первом пилотируемом полете как есть, несмотря на недостатки. Как всегда, он доминировал на совещании благодаря своей харизме. Никто не хотел ссориться с этим человеком с бычьей шеей или становиться объектом его сокрушительного гнева, приступы которого в последнее время стали чересчур частыми. В срок, названный Королевым Президиуму ЦК, нужно было уложиться, даже ценой повышения риска для жизни космонавта.

И на этот риск действительно пошли. Согласившись сохранить дефектную систему, государственная комиссия, по существу, делала ставку на то, что «Восток» пробудет на орбите только запланированные 100 с небольшим минут. Иными словами, она надеялась, что единственный тормозной двигатель космического корабля обязательно сработает. Если он откажет, не будет никакой гарантии, что космонавт сможет прожить те 10 суток, которые потребуются земной атмосфере, чтобы свести корабль с орбиты. Но этот самый тормозной двигатель однажды уже отказывал, по крайней мере частично, во время полета «Востока» с собаками в декабре. Тогда находившиеся внутри собаки Пчелка и Мушка были уничтожены взрывом бортовой бомбы. Космонавту в подобной ситуации такая судьба все же не грозила, несмотря на все усилия КГБ. Но насколько надежным все-таки был этот двигатель? Вряд ли добавлял оптимизма тот факт, что даже его конструктор Алексей Исаев переживал из-за него с самого начала, и Королеву даже пришлось призывать его взять себя в руки: «А если из-за меня человек не вернется на Землю? Останется только пулю в лоб!»[389] Согласитесь, что подобные чувства не внушали особой уверенности.

Но это было все, чем они располагали. Или почти все. Если сбудутся худшие опасения Исаева и его двигатель просто не запустится, вариантов останется немного. Но другие отказы, потенциально тоже фатальные, в принципе, можно было бы нивелировать даже сейчас, если отступить от философии, определявшей представления Королева о роли человека в космическом полете в последнее десятилетие, – изменить ее и разрешить космонавту в случае нештатной ситуации отключить автоматические системы и попытаться вернуть космический корабль домой вручную.

Две критически важные операции должны были пройти идеально, чтобы «Восток» смог безопасно вернуться на Землю. Одной из них был запуск тормозного двигателя. Вторая же выполнялась до этого – корабль должен был занять правильную ориентацию, чтобы после включения двигателя войти в атмосферу под нужным углом. Как и всё в этом полете, обе системы – система ориентации аппарата и система запуска тормозного двигателя в нужный момент – были полностью автоматическими. Почти все системы на борту «Востока» были автоматизированными, вплоть до «автоматического подтягивания привязных ремней на кресле»[390], как вспоминал один из инженеров.

Слева от космонавта находилась черная панель с несколькими переключателями, которые можно было ему доверить: он мог включать и выключать такие вещи, как магнитофон или вентилятор, он мог регулировать свет в кабине или громкость в наушниках – из управления ему было доступно немногим больше, чем современному авиапассажиру. Когда в свое время кто-то осмелился спорить с Королевым по поводу такой степени автоматизации, он разнес все его опасения в пух и прах. Однако одна уступка все же была сделана – «на всякий случай», как назвал это инженер Борис Черток: космонавт мог в чрезвычайной ситуации получить доступ к системе ручного управления, заблокированной в нормальных условиях трехзначным кодом. При введении нужных цифр подавалось питание на соответствующие органы управления. Возможности были ограничены гораздо сильнее, чем в капсуле Mercury, где к тому же не было никакой блокировки, однако ручная система управления позволяла космонавту самому проделать обе критически важные операции при отказе автоматической системы управления. Он мог развернуть корабль в нужное положение и затем нажать кнопку запуска тормозного двигателя. Иными словами, она давала дополнительный шанс на возвращение домой.

Теперь, когда на кон было поставлено так много, Королев отказался от собственной философии – на всякий случай. Причем сделал это не теряя времени. Не успели космонавты ступить на землю в аэропорту космодрома, как он велел Каманину организовать для них тренировки по аварийному спуску в ручном режиме и проследить, чтобы они освоили его «основательно»[391]. У них уже проходили подобные тренировки на грубом тренажере в Москве, но этого, очевидно, было недостаточно. В 23-страничной инструкции по эксплуатации «Востока», сокращенной по настоянию Королева, спуску в ручном режиме было посвящено всего два абзаца. Успешное выполнение спуска с орбиты на Землю было тонкой и сложной процедурой. Все астронавты Mercury были очень опытными летчиками-испытателями, однако целый год отрабатывали эту процедуру на более совершенных тренажерах. У космонавтов было на это меньше недели.

Почему Королев передумал? Почему он принял решение, противоречившее его главным принципам, – и принял это решение так поздно?

Королев всегда работал на пределе сил, но в те последние дни перед первым полетом человека в космос он работал, если это вообще мыслимо, еще более напряженно. А то, что делал он, делали вслед за ним и другие. Почти все очевидцы тех событий вспоминают, какой беспощадный темп работы задавал им шеф. «Мы работали по 15 дней в неделю»[392], – рассказывал Олег Ивановский, тот самый инженер, кто много лет назад впервые увидел Королева, когда тот проносился мимо на своем автомобиле. Ивановский и его люди перехватывали, когда выдавалась возможность, по паре часов сна здесь же, в углу мастерской. Другие делали то же самое. «Небрежность при проведении испытаний считалась преступлением, – рассказывал еще один инженер Владимир Ярополов. – Специалист, допустивший ее, немедленно отстранялся от работы без права последующего участия в испытаниях»[393]. Все ощущали сильное давление руководства. И, подобно шефу, все ощущали также давление со стороны американцев, и оно действовало «примерно так же, как действует на бегуна дыхание соперника за спиной»[394], по словам наставника космонавтов Марка Галлая.

Но какой бы тяжелой и изнурительной ни была работа, те же очевидцы вспоминали также многое другое из того незабываемого периода своей жизни: волнующее ощущение общей цели, даже азарта, когда они готовились отправить первого человека в космос. «Конечно, все понимали, – писал Борис Раушенбах, начальник отдела на предприятии Королева, – что это такое – первый полет человека в космос, все ясно отдавали себе отчет в исключительности этого события»[395]. И снова Галлай живо выразил общее настроение: «В самом воздухе космодрома присутствовало что-то особое, не поддававшееся точному описанию, но внятно ощущавшееся всеми и каждым. В космос полетят не мертвые механизмы, даже не подопытные животные – полетит человек!»

И это, конечно, было самое главное. На этот раз Королев чувствовал ответственность не только перед подчиненными, своими целями или даже мечтой всей своей жизни. На этот раз должен был лететь человек. Любая ошибка, любая небольшая небрежность, любой час дня или ночи, который он и его инженеры не посвятят работе, могли стоить этому человеку жизни. А ведь кандидаты были людьми, которые ему нравились, которых он хорошо знал и, возможно, даже любил, – людьми, которые ему доверяли. Это были его «орлята», храбрые молодые воины, которые вскоре должны были отправиться туда, куда он сам мечтал отправиться почти всю свою жизнь, но теперь уже не мог, потому что был слишком стар.

С двумя такими орлятами – двумя финалистами – он особенно сблизился. Это был Титов – умный, культурный, пытливый, никогда не боявшийся сказать то, что думает, даже если это могло ему навредить. «Мне нравится этот мальчишка»[396], – сказал как-то Королев одному из коллег. И тут же Гагарин, привлекший его внимание еще год назад, во время первой встречи, – а потом снова три месяца назад, когда молодой человек разулся, прежде чем ступить внутрь одного из девственно чистых «Востоков». Позже советские историки мифологизировали отношение этих двоих. Но что-то в Гагарине, несомненно, задевало струны в душе его старшего товарища и руководителя – может быть, Королев видел в молодом человеке самого себя в юности. «Хотя они принадлежали к разным поколениям, – говорил психолог Ростислав Богдашевский, хорошо знавший обоих, – Королев был Гагарину как отец, а Гагарин Королеву – как сын»[397]. Возможно, это профессиональная интерпретация, но собственная дочь Королева Наталья тоже говорила об этом: «Сергей Павлович любил Гагарина как сына. Буквально как сына»[398]. Почти на каждой фотографии этого периода и до смерти Королева, где они вдвоем, безошибочно чувствуется теплота и нежность между ними. Они действительно выглядят как отец и сын.

Так что в те последние дни перед полетом Королев загонял себя до пределов возможного и за эти пределы, чтобы вернуть своего юного воина обратно живым. Даже если это означало в конечном итоге отказ от давних принципов, касавшихся уровня доступа космонавта к управлению в одном из его «Востоков». Он ставил на кон жизнь человека и должен был обеспечить этому человеку максимальные шансы пережить предстоящее испытание. Но груз этой ставки отнимал у Королева душевное спокойствие, сон, привычный темперамент, некоторых друзей и – главное – здоровье. Ему было 54 года. Несмотря на крепкую представительную фигуру и брызжущую через край энергию, старые болячки времен ГУЛАГа никогда его не оставляли и, мало того, усиливались. Он нуждался в сердечных лекарствах, а ко времени прибытия космонавтов на космодром ему к тому же нездоровилось. Но он скрывал свою болезнь ото всех, кроме своей жены Нины – единственного человека на свете, которому можно было довериться. Она излила свои тревоги в письме к нему из Москвы, написанном 6 апреля, на следующий день после прибытия космонавтов:

Котя мой родной!

Ты, наверное, нездоров и, как всегда, скрываешь это от меня до выздоровления. И я совершенно бессильна помочь тебе чем-либо.

Полоскание посылаю… Береги горло, надевай теплый шарф, если выходишь на улицу, а лучше бы не выходить, хотя это, наверное, невозможно сейчас.

В каком волнении я сейчас нахожусь, что не могу тебе и передать. Но это только внутренне, внешне стараюсь никак не проявлять.

Милый мой, хороший! Я очень верю, что все будет хорошо… Все мои думы и мысли только о тебе, всегда ты со мной, несмотря на расстояния…

Я знаю, как это трудно, но ты должен быть спокоен, иначе твое волнение (а голос твой его выдаст) мгновенно передастся другому.

Я крепко тебя обнимаю, горячо и нежно целую, много раз желаю тебе больших удач.

Всегда твоя Нина[399].

20

Таймер

7 АПРЕЛЯ 1961 ГОДА

Монтажно-испытательный корпус

Космодром Тюратам

Несмотря на настойчивость главного конструктора в аэропорту, Каманин не стал проводить тренировки космонавтов по спуску в ручном режиме сразу же.

Они начались только через два дня, 7 апреля, и даже тогда на эти цели было выделено всего три часа, которые поделили между собой Гагарин, Титов и Нелюбов. Тренировки проводились не в самом «Востоке», который проходил проверку в сборочном зале МИКа, и даже не на полномасштабном тренажере – такой существовал в единственном экземпляре и находился в Москве, – а в какой-то лаборатории, где наспех соорудили приборную доску и пульт управления. Трое мужчин по очереди тренировались в проведении маневров, необходимых для спуска с орбиты на Землю в аварийной ситуации. Поскольку в каждый момент тренироваться мог только один из них, остальные двое поднимались наверх в другую комнату и репетировали радиообмен. «Космонавты отрабатывали доклады на Землю, привыкали к своим позывным, – писал инженер Анатолий Солодухин. – Гагарин – Кедр, Титов – Орел»[400].

Все это действо носило какой-то сюрреалистически небрежный, даже любительский характер и выполнялось в импровизированных, по существу, декорациях, сооруженных на ходу и не имевших никакого отношения к жутким реалиям, с которыми космонавту пришлось бы иметь дело там, наверху, в случае чрезвычайных обстоятельств: один в крохотном шарике высоко над Землей, возможно, без радиосвязи, он будет нестись со скоростью 8 км/с в самой враждебной среде из всех возможных – и при этом ему нужно будет каким-то образом вернуться назад живым.

Сидя в лаборатории перед приборной доской и пультом, Гагарин, Титов и Нелюбов один за другим пошагово разбирали процедуру спуска. Первым делом необходимо было открыть доступ к управлению, введя на клавиатуре слева трехзначный код. Это разблокировало небольшую рукоятку справа, похожую на современные игровые джойстики, которая давала космонавту ограниченный контроль над ориентацией по двум осям за счет выпускания струй азота в космическое пространство. Если все сделать правильно, это позволит привести космический корабль в нужное положение для успешного схода с орбиты. В автоматической системе ориентация задавалась при помощи солнечного датчика и аналогового компьютера. В ручном режиме космонавтам пришлось бы полагаться на «Взор» – иллюминатор в нижней части корабля, служивший также оптическим средством ориентации. При помощи легких осторожных наклонов и поворотов джойстика космонавт должен был попытаться ровно вписать земной горизонт в кольцевое зеркало иллюминатора, вписать исключительно на глаз, и дождаться, пока загорятся все восемь окошек вокруг него – это означало бы, что правильная ориентация для торможения достигнута. И сделать это нужно было быстро, пока не закончился газ. В противном случае вернуться домой космонавту было не суждено.

Но это было только полдела, далее следовала вторая часть – запуск тормозного двигателя. В нормальных условиях он должен был запуститься автоматически в заранее заданное время по сигналу бортового программно-временного устройства под названием «Гранит» – своего рода усовершенствованного, а может, и не очень усовершенствованного механического таймера. Этот таймер включался сразу после выхода «Востока» на орбиту и затем отсчитывал минуты полета, включая в заранее заданные моменты различные автоматические системы (примерно как будильник включает звонок) и, наконец, зажигание тормозного двигателя. Но если бы таймер отказал, космонавту пришлось бы запускать двигатель самому. Трехзначный код, который освобождал джойстик, отпирал также панель с кнопкой, позволявшей включить двигатель: эта кнопка была его билетом домой.

Чтобы узнать, в какой момент следует ее нажать, космонавт должен был переключить тумблер режима «Глобуса». В обычном режиме миниатюрный глобус на приборной доске, род часового механизма, показывал местонахождение космического корабля в настоящий момент, но после переключения проворачивался к предполагаемой точке приземления, если тормозная двигательная установка будет запущена в данный момент. В этом свете не слишком удивительно, что первый заместитель председателя КГБ Петр Ивашутин так настаивал на сохранении бортовой бомбы, в том числе и при пилотируемом полете. Иначе теоретически космонавт был в состоянии, хотя это и считалось очень маловероятным, дезертировать и направить свой корабль прямо в Америку – и никто не смог бы остановить его.

После трех часов практики – примерно по часу на каждого из трех космонавтов – Каманин был уверен, что задание, по существу, выполнено. «Гагарин, Титов и Нелюбов знают ручной спуск отлично»[401], – записал он в своем дневнике. На следующий день должна была состояться новая тренировка, на этот раз непосредственно в «Востоке», но Каманин, очевидно, предпочел бы продолжить те занятия, с которыми космонавты были знакомы гораздо лучше: физические упражнения. Покинув лабораторию, они два часа занимались спортом, включая бадминтон – одну из любимых спортивных игр Каманина, которой, по его собственным словам, он «начал обучать космонавтов» точно так же, как они только что обучались процедуре аварийного спуска из космоса.

Некоторые из занятий того дня снимались кинооператором, и, как и в случае с материалами из самолета, оригинальные пленки[402], которые никто не просматривал почти 60 лет, сохранились. Сама обыкновенность запечатленных на них сцен воспринимается как откровение и погружает зрителя в прошлое, возвращая этих людей, которые все уже покинули нас, обратно к зримой жизни. Камера запечатлела с разных ракурсов, как шестеро космонавтов бегают вдоль Сырдарьи, мимо здания, где они жили, мимо довольно симпатичной деревянной беседки на берегу, позволяющей укрыться от палящего солнца, – этакого ностальгического кусочка старой России, неизвестным образом заброшенного в чуждый ландшафт. На этой немой пленке – звук с нее, если когда-нибудь он там и был, давно исчез – молодые люди бегают и проказничают, как если бы дело происходило на советской турбазе на Черном море. Какая-то уборщица, опершись на швабру, с любопытством наблюдает за ними. Тепло – Титов играет в бадминтон голым по пояс и объединяется в паре с Гагариным против Каманина и Поповича. Оператор постарался несколько раз снять, как два основных кандидата прыгают за воланчиком и наносят героические резаные удары на фоне бескрайнего неба. Все участники кажутся невероятно спортивными, «радостными и здоровыми»[403], как писал Суворов в дневнике, который он был обязан сдавать в КГБ на хранение. Кроме того, они кажутся очень молодыми.

К этому времени космонавты уже знали кое-что – но не обязательно все – об опасностях, с которыми одному из них вскоре предстояло столкнуться, поскольку и Каманин, и Евгений Карпов, начальник Центра подготовки космонавтов, многое им рассказали. Во время их последнего приезда на космодром сам Королев говорил с ними о неудачных полетах «Востоков» с собаками. Он поговорил с ними и в этот раз. «В общем, был настоящий мужской разговор»[404], – сказал Карпов инженеру Олегу Ивановскому. Королев «не отрицал, что не может дать им 100 %-ной гарантии безопасности». К тому же эти люди только что провели три часа за тренировкой аварийного спуска. Но в неотредактированных кадрах из архивного хранилища беззаботное настроение и ощущение веселья всего за несколько дней до реального полета кажутся подлинными. Помогло, может быть, и то, что Каманин не давал им скучать, заставлял много работать и не оставлял времени думать о предстоящем. Позже в тот же вечер он повел всех в кино смотреть фильм «Осторожно, бабушка!» – новую популярную комедию о пожилой даме, которая идет на громадные риски, чтобы помочь построить Дом культуры для рабочих. Ирония ситуации настолько очевидна, что вряд ли молодые люди ее не заметили.

И все же в тумане советских пересказов иногда трудно понять, что на самом деле они думали и чувствовали в те последние несколько дней перед полетом. Подготовленная «Правдой» «автобиография» Гагарина «Дорога к звездам» пестрит предложениями о долге и о его преданности Коммунистической партии, но содержит обидно мало другой информации. Воспитанные, как каждый советский ребенок их поколения, на рассказах о подвигах и самопожертвовании советских летчиков во время Великой Отечественной войны[405], – погруженные, можно сказать, в эту атмосферу, – космонавты, несомненно, готовы были умереть за свою страну, если это потребуется. В конце концов, они были людьми военными. Но это не означало, что они не чувствовали страха. Пожалуй, наиболее надежным свидетелем здесь можно считать Павла Поповича – самого жизнерадостного члена группы, который позже, в постсоветские годы, мог позволить себе откровенность. «Надо это чувство страха загнать и силой воли зажать, – сказал он в телевизионном интервью в 2009 году, в последний год своей жизни. – И не думать об этом. Я не хочу сказать, что мы не боялись – нет, конечно, боялись, – я ж человек, а не дубина какая-то. Но мы это чувство страха силой воли могли зажать, и все»[406].

21

Барбекю из шимпанзе

6–9 АПРЕЛЯ 1961 ГОДА

Научно-исследовательский центр авиации ВМС США

Округ Бакс, штат Пенсильвания

Когда Джон Гленн в 1953 году, во время корейской войны, летал на реактивном истребителе F-86 Sabre, он часто совершал рейды на север, к реке Ялуцзян на границе с Китаем – к месту, которое пилоты называли «Аллеей МиГов», поскольку вражеские реактивные самолеты советского производства тоже часто там появлялись. Там вспыхивали быстрые и яростные воздушные дуэли, в которых самолеты с ревом, носясь со скоростью в тысячу километров в час и закладывая в воздухе всевозможные виражи, пытались сбить друг друга. Но иногда МиГи не появлялись, воздушных дуэлей не было и Гленн со своей эскадрильей пускался в свободный поиск, охотясь за северокорейскими войсками, машинами и танками на дорогах.

Однажды он вышел в свободный поиск в паре с командиром эскадрильи Джоном Джиродо. Едва Джиродо успел завершить заход на атаку с бреющего полета, как зенитный снаряд разбил ему рули управления, и самолет беспомощно закувыркался в воздухе и повалился куда-то в горы. Летчик катапультировался и благополучно спустился на парашюте на землю, но в глубине вражеской территории. Гленн решил остаться с командиром. Он спустился пониже и начал кружить над местом приземления Джиродо, пытаясь не подпустить к нему врагов и дождаться прибытия спасательного вертолета. У Гленна уже заканчивалось топливо, но он продолжал кружить, ждать вертолета, которого все не было, и защищать друга. Он оставался там так долго, что для возвращения на базу топлива все же чуть-чуть не хватило, и садиться пришлось уже с неработающим двигателем, с планирования. Когда Гленн умудрился благополучно посадить самолет, он пробыл на земле ровно столько, сколько понадобилось для доклада о том, где находится сбитый командир, а потом запрыгнул в другой самолет и снова полетел на север, чтобы снова защищать его. Но к тому моменту северокорейцы уже взяли Джиродо в плен.

Гленн снова увиделся со своим командиром только после войны. Но эта история раскрывает некоторые его качества. Как когда-то он до конца поддерживал Джиродо, вопреки обстоятельствам и собственным интересам, так теперь он поддерживал Шепарда – человека, стоявшего в очереди претендентов на роль первого астронавта Америки впереди него самого. В январе он попытался добиться пересмотра решения поставить Шепарда первым – и потерпел неудачу. А в феврале после совместного представления его, Шепарда и Гаса Гриссома на пресс-конференции как «Первой команды» Гленн мучился из-за того, что все считали именно его первым, тогда как на самом деле это было не так – на самом деле он был третьим после Гаса. К тому же Шепард обладал почти всеми качествами, которыми не обладал Гленн, и был человеком, чьи ценности, личные качества, предпочтения в выборе автомобилей и вообще образ жизни были почти противоположны его собственным. Никто не забыл яростной ссоры между ними по поводу того безымянного астронавта, которого поймали с проституткой. У этих двоих не было никаких оснований особо любить друг друга и даже хорошо взаимодействовать по работе, несмотря на общую профессию.

И все же сейчас они сблизились. За недели, прошедшие после февральской пресс-конференции, а затем и после того, как Шепард уступил свой полет фонбрауновскому беспилотному испытанию Redstone в марте, эти двое неожиданно нашли общий язык. Гленн всегда был готов поддержать Шепарда, как когда-то всеми силами пытался поддержать своего комэска в Корее. Он готов был следовать за ним, давать советы, помогать, участвовать во встречах, на которые Шепард не попадал, делать телефонные звонки, которые Шепард не успевал делать. Учитывая плотный график подготовки, эти двое теперь проводили друг с другом больше времени, чем с кем-либо еще, включая собственных жен. «Не думаю, что два человека могли бы сотрудничать теснее, чем мы тогда»[407], – написал Гленн позже. Как дублер Шепарда, он был «вторым "я" Ала, его виртуальным двойником»[408]. Как в любом деле, в котором он принимал участие, Гленн вкладывался в работу целиком – на 100 %.

И Шепард по-своему отвечал ему тем же. Время от времени, наедине, поскольку эта новость еще не была обнародована, он не мог удержаться, чтобы не поддразнить Гленна, называя его «своим дублером»[409], но вслух он отдавал должное доброте Гленна. Вообще-то слово «доброта» не относится к тем эпитетам, которые Шепард – сдержанный, недоверчивый, даже уничтожающе отстраненный (а он мог быть и таким) – часто использовал, но если это происходило, то делалось искренне. На мысе Канаверал Шепард и Гленн взяли обыкновение бегать вместе перед завтраком, отмеряя мили атлантического прибоя одну за другой, как Гленн делал в одиночестве на протяжении последних двух лет. Иногда они даже, как два подростка, гонялись за крабами на пляже в Коко-Бич, но бóльшую часть времени – а теперь уже почти все время – очень усердно работали.

На следующий день после появления шестерки советских космонавтов в Казахстане, 6 апреля, Шепард, Гленн и Гриссом прибыли в Научно-исследовательский центр авиации ВМС США в округе Бакс (штат Пенсильвания), чтобы провести четыре насыщенных дня за финальным восстановлением навыков работы в условиях перегрузки. Астронавтам центрифуга центра была хорошо знакома, как и связанные с ней неприятные ощущения, но во время данного визита все трое, а в особенности Шепард, должны были адаптироваться к переменным перегрузкам, которые возникали на разных этапах реального полета. С этой целью на центрифуге воспроизводился соответствующий профиль перегрузок. Все было организовано так, чтобы подготовить астронавтов к реальному полету. Они были в серебристых скафандрах из нейлона с алюминиевым напылением, изготовленных для каждого из них индивидуально компанией B. F. Goodrich в Акроне (штат Огайо). Каждый скафандр подгонялся к особенностям тела конкретного астронавта, для чего его в обнаженном виде облепляли полосами влажной бумаги, как при изготовлении папье-маше. Здесь, в отличие от Советского Союза, скафандров хватало всем.

В 1961 году центрифуга ВМС США в округе Бакс была самой большой в мире. На конце ее 15-метровой стрелы располагалась гондола, которая внутри представляла собой копию кабины Mercury. Гондола была герметизирована, как капсула во время полета, и заполнялась чистым кислородом для дыхания астронавта, как полагалось в настоящем корабле. Центрифуга могла раскрутить гондолу и находящегося в ней человека до скорости 280 км/ч – она была настолько мощной, что ее фундамент пришлось заделывать в скальное основание, чтобы его не сорвало, – но в процессе этого восстановления навыков ускорения не превосходили 11 g. Тем не менее 75-килограммовый Джон Гленн на время становился в 11 раз тяжелее и весил уже 825 кг – как три рояля. Этого было больше чем достаточно, чтобы выбить из него дыхание, заставить кровь скопиться в животе и вдавить глазные яблоки в череп.

В то же самое время, когда Гагарин, Титов и Нелюбов на Тюратаме учились выполнять аварийный спуск в ручном режиме, Шепард, Гриссом и Гленн по очереди крутились на центрифуге в округе Бакс. Но они занимались этим четыре дня, а не три часа. Они отрабатывали все операции, которые им придется выполнять в реальном полете, в числе которых было и пилотирование капсулы вручную при помощи небольшой ручки справа от себя, схожей по размеру и форме с соответствующей ручкой в правой части «Востока»: два почти параллельных действия на противоположных сторонах земного шара, за исключением того, конечно, что американцы заучивали их целый год. Сейчас они лишь освежали навыки, попросту говоря, шлифовали их.

Советы собирались отправить человека в космос в ближайшие дни. Американцы же, какими бы отточенными и отработанными ни были навыки астронавтов, пока не планировали этого делать. В основе крепнущей дружбы Гленна и Шепарда, того, что они оба зарыли свои томагавки, лежал простой факт: у них теперь был общий враг – нет, не русские, а люди в их собственном правительстве. Ко времени тренировок в округе Бакс комиссия профессора Дональда Хорнига по оценке проекта Mercury была сформирована и действовала уже два месяца, и 10 ее членов, два техника и два консультанта по-прежнему были активны – очень активны. Они уже заставили Шепарда показать, как он справляется с многоосевой инерционной установкой MASTIF – той самой «рвотной машиной», которая безумно вращалась сразу в трех плоскостях; они запихнули его в бассейн NASA в Лэнгли в скафандре, чтобы он продемонстрировал, как будет выходить из макета капсулы Mercury; они наблюдали, как он крутился на центрифуге вплоть до жестких 15 g, чтобы показать, как он это переносит. Это все продолжалось без конца. Члены комиссии Хорнига в костюмах и галстуках – все это были мужчины – никогда, кажется, не прекращали делать записи и задавать вопросы. «Что, черт побери, можем мы рассказать этим… людям такого, чего не рассказали уже с десяток раз?»[410] – жаловался Шепард одному из руководителей NASA. Ответить можно было лишь, что этого, очевидно, недостаточно.

Тем временем слухи о том, что комиссия собирается рекомендовать провести еще несколько полетов с шимпанзе, не затихали. Иногда говорили о 30 шимпанзе, иногда даже о 50, но сколько бы шимпанзе в них ни фигурировало, эти слухи сводили Шепарда с ума. После полета Хэма он стал очень чувствительным к любым упоминаниям шимпанзе. Не легче было и от того, что газеты одна за другой перепечатывали британскую карикатуру, в которой шимпанзе стоял у доски и читал лекцию Шепарду, Гленну и Гриссому. Он говорил: «…Затем, на высоте 270 км, у вас будет ощущение, что вы просто обязаны съесть банан!»[411] Шепарда все это так достало, что он сказал Гленну, что готов сделать «барбекю из обезьяны». Как-то раз на одном из занятий на тренажере кто-то пошутил: «Может быть, нам лучше поискать кого-нибудь, кто будет работать за бананы»[412]. Шепард схватил пепельницу и швырнул ее в голову шутника, но, к счастью, промахнулся.

NASA по-прежнему публично заявляло, что полет «предварительно запланирован на эту весну»[413] – заявление в лучшем случае туманное. Ракета Redstone, которая могла бы, в принципе, унести Шепарда в космос, в конце марта прибыла на мыс Канаверал. За первую неделю апреля ее установили на стартовой площадке, а вскоре должны были соединить с капсулой Mercury, которой Шепарду, возможно, предстояло управлять. Теперь на третьем ярусе башни обслуживания спешно сооружали специальную «чистую комнату» для доступа к капсуле. Сама капсула проходила последние проверки и тесты в ангаре S. Как и на советском космодроме, темп работ повышался и уже был, по существу, лихорадочным. Инженеры были почти готовы. Команда управления полетом была готова. Астронавт, безусловно, был готов. Но определенная дата или решение по-прежнему отсутствовали. Первые дни апреля улетали один за другим, и Шепарду оставалось только молиться о том, чтобы у Советов нашлись причины для оттягивания полета. После последнего запуска на орбиту собак в марте в публичной сфере установилась практически полная тишина. Может быть, у американцев еще оставался какой-то шанс? Проблема заключалась в том, что сказать это наверняка было невозможно. Советы многое держали в секрете. «Мы не знаем даже, – говорил Джон Гленн, – с чем соревнуемся»[414].

22

Избранный

8 АПРЕЛЯ 1961 ГОДА

Площадка № 2

Космодром Тюратам

Вечером того дня, когда Шепард, Гриссом и Гленн завершили тренировки на центрифуге в округе Бакс, государственная комиссия по «Востоку» на своем заседании на Тюратаме установила наконец пусковое окно для первого в мире пилотируемого полета: во вторник 11 апреля или в среду 12 апреля. Эта дата приходилась примерно на середину временнóго интервала, названного Королевым в конце марта Президиуму ЦК КПСС. Назначенное время отстояло от момента заседания никак не более чем на 100 часов.

Семнадцать членов комиссии в тот момент были взволнованы недавним прибытием Кирилла Москаленко – 58-летнего ветерана Курской и Сталинградской битв, маршала Советского Союза и с 1960 года – главнокомандующего Ракетными войсками стратегического назначения. Само его присутствие подчеркивало, что все предприятие находится под эгидой военных, хотя вряд ли об этом нужно было напоминать. Вместе со всеми присутствующими, включая Королева и, как всегда, летописца Каманина, маршал Москаленко поставил свою подпись под документом, одобрявшим решение провести полет продолжительностью в один виток вокруг Земли.

Едва ли кого-нибудь из читателей теперь удивит, что это заседание было закрытым. Как всегда, космонавтов на него не пригласили. В любом случае они были заняты – снова тренировали аварийный спуск в ручном режиме, причем в первый – и единственный – раз делали это в реальном «Востоке», находившемся в МИКе. Тем временем члены государственной комиссии прорабатывали несколько ключевых вопросов, которые все еще, даже на этом позднем этапе, были не решены и, очевидно, доставляли всем немало головной боли. Одним из таких вопросов было место посадки. Вопрос на самом деле был очень прост: следует ли это место раскрывать? И заодно, поскольку эти вопросы были явно связаны между собой, следует ли раскрыть также место старта – секретный ракетный комплекс, где все они теперь находились?

Два человека энергично доказывали, что делать этого не следует: одним из них был Москаленко – что неудивительно, если учесть его ранг и принадлежность к вооруженным силам. Вторым был Мстислав Келдыш – математик и ведущий член советской Академии наук. На многих пленках, снятых Суворовым и его коллегами в те предполетные дни, Келдыш – мужчина 50 лет, элегантный, стройный, с гривой серебристых седых волос – выделялся тем, что он (наряду с Королевым) был одним из очень немногих, кто ходил в штатском. Среди всех этих людей в военной форме он казался чужеродным. Во многих отношениях так и было: он происходил из аристократической семьи, и четверо его близких родственников были в разное время арестованы тайной полицией Сталина, а один из братьев расстрелян. С учетом того что расстрелянного брата подозревали в том, что он был германским шпионом, а другого брата арестовывали по подозрению в шпионаже в пользу Франции, Келдыш, надо полагать, хорошо знал, какой стороны надо придерживаться. Во всяком случае, сейчас он примкнул к маршалу Москаленко.

Но Королев не соглашался с ними. В марте уже было решено зарегистрировать полет, после того как он состоится, и установленные в нем мировые рекорды, включая мировой рекорд высоты полета, в международной организации, отвечающей за подобные вещи, – Международной авиационной федерации, или FAI, со штаб-квартирой в Швейцарии. Это официально закрепило бы победу СССР над США в плане достижений аэронавтики и позволило бы отмести любые буржуазные обвинения в фальсификациях. Но когда речь зашла о рекорде высоты, оказалось, что у FAI на этот счет имеется ряд весьма неудобных правил. Одно из них гласило, что и место запуска, и место посадки должны быть названы. Другое – что «пилот» должен приземлиться в том же «летательном аппарате», в котором взлетел. В случае космонавта на «Востоке» это соблюдать не предполагалось: взлетать он, конечно, собирался в летательном аппарате, но вот садиться – не в нем, по крайней мере в самом конце, потому что ему предстояло катапультироваться и сесть отдельно на собственном парашюте, уничтожив по ходу дела все шансы Советов на регистрацию мирового рекорда.

Ну, конечно, если они при этом не солгут. А именно это и решила сделать государственная комиссия. На совещании было решено, что в официальном заявлении будет сказано, что космонавт приземлился в своей капсуле. Историю с катапультированием предполагалось скрыть. Чтобы добавить веса этому «факту», спортивный комиссар СССР Иван Борисенко – человек, официальная должность которого называлась «ответственный секретарь Комиссии спортивно-технических проблем космонавтики» и который сам по себе был немалой величиной, – должен был подписать официальный отчет на месте приземления, подтверждающий, что космонавт действительно благополучно приземлился в своем корабле.

Место приземления предполагалось сообщить FAI, но место старта – нет. Секреты Тюратама как новейшего и крупнейшего ракетного полигона Советского Союза следовало хранить. Поэтому решено было сварганить еще одну ложь, поместив место старта примерно на 300 км северо-восточнее реального и привязав его к крохотному казахскому селению под названием Байконур. Согласно одной из неподтвержденных версий, там уже была построена поддельная стартовая площадка[415] из дерева, чтобы обмануть американские самолеты-шпионы. На фотографиях, сделанных с большой высоты, она должна была выглядеть как настоящая. Тот факт, что у ЦРУ уже имелись прекрасные аэрофотоснимки реального полигона, членам государственной комиссии, конечно, не был известен. Для поистине советского стремления все скрывать поддельная деревянная стартовая площадка – если она действительно существовала – представлялась логичным ходом. Предполагалось даже, что у нее будет своя вооруженная охрана, хотя ее целью, пожалуй, было не столько сделать иллюзию более реальной, сколько не дать местным жителям растащить «старт» на дрова.

Разобравшись с этой проблемой, комиссия обратилась к следующей. На этот раз речь шла о трехзначном коде, который потребовался бы космонавту, чтобы в аварийной ситуации открыть доступ к органам ручного управления. Сложность здесь заключалась в состоянии сознания и разума космонавта. Опасение, что в космосе человек может сойти с ума, никуда не исчезло. Конечно, были эксперименты в сурдобарокамере с полной изоляцией, но одиночество в комнате на первом этаже одного из медицинских институтов Москвы не то же самое, что одиночество на околоземной орбите. Существовала даже научная теория, объяснявшая, почему человек там должен сойти с ума: в качестве причины назывался космический ужас, а его этиология излагалась во множестве солидных американских психологических исследований, к которым пользующиеся доверием русские психологи имели доступ. К примеру, вот в таком, за 1957 год:

Ментальное состояние человека зависит от адекватного перцептивного контакта с внешним миром… Изоляция вызывает сильную потребность во внешних сенсорных раздражителях и телесном движении, повышенную внушаемость, снижение способности к организованному мышлению, подавленность и депрессию, а в крайних случаях галлюцинации, бред и спутанность сознания[416].

Галлюцинации, бред и спутанность сознания – а на тот случай, если всего этого окажется недостаточно, чтобы встревожить твердолобых командиров Ракетных войск стратегического назначения, таких как маршал Москаленко, имелся еще с десяток американских научно-фантастических фильмов, где проявления этих состояний демонстрировались в цвете. Самым известным из них был, пожалуй, блокбастер 1955 года «Покорение космоса», где командир космического корабля генерал Сэмьюэл Мерритт сходит с ума на пути к Марсу и в приступе религиозной паранойи ставит под угрозу и выполнение задачи, и жизни остальных членов экипажа. Советские космические фильмы, как правило, уделяли меньше внимания безумию и больше советским техническим достижениям, но, как позже писал в своих мемуарах Марк Галлай, «незримая тень»[417] «космического ужаса» все же «витала над кое-кем из нас!».

В этом и заключалась суть проблемы: если дать три цифры кода космонавту заранее, он может в приступе безумия, наподобие того, что охватило генерала Сэмьюэла Мерритта, на самом деле воспользоваться им, взять на себя управление космическим кораблем и сделать что-нибудь ужасное и с ним, и с самим собой. Но если заранее не сообщить код, то как передать его в случае реальной чрезвычайной ситуации? Эта логическая загадка мучила членов госкомиссии уже несколько недель, если не месяцев. Существовали разные решения проблемы, и все они были рассмотрены на совещании. Один вариант состоял в том, чтобы передать цифры по радио. Но что, если радиосвязи не будет – ситуация весьма вероятная, если учесть громадные расстояния и откровенно недостаточную статистику? Альтернативное предложение, поддержанное Королевым, сводилось к тому, чтобы поместить код в запечатанный конверт, а сам конверт положить в корабль перед стартом. Но здесь возникал вопрос: что, если космонавт в приступе безумия вскроет конверт в космосе и получит доступ к управлению – по существу, это сводило ситуацию к предыдущей. Возможно, она становилась даже хуже, как вспоминает Сергей Хрущев, сын премьера и сам в то время инженер-ракетчик:

В тот момент они больше всего заботились о том[418], чтобы ничего не случилось на орбите, чтобы он не те кнопки не нажал. А самое страшное было, вдруг он сойдет с ума, начнет там буянить, давить на эти кнопки.

Кроме того, как напомнил членам комиссии Галлай, существовала опасность, что на орбите в условиях невесомости конверт может «уплыть в какой-нибудь закоулок кабины»[419] и оказаться вне досягаемости космонавта. Весь вечер в зале заседаний звучали предложения и возражения, аргументы и контраргументы от самых блестящих ученых и представителей высшего командования, пока наконец Королев, в очень понятном приступе раздражения, не положил этому конец: «Всё, вопрос решен!»[420] Победила идея с запечатанным конвертом.

Но это было не совсем всё. В качестве последнего уточнения решено было закрепить конверт в кабине в таком месте, откуда достать его космонавту было бы нелегко – по странной логике сочли, если он сможет добраться до него, вскрыть, достать содержимое и прочесть три цифры, то это будет доказательством его здравомыслия. Таким образом, все согласились и должным образом зафиксировали, что «запечатанный конверт будет приклеен к внутренней обшивке кабины рядом с креслом космонавта»[421]. Как было принято в Советском Союзе, Королев назначил специальную комиссию, которой предстояло заниматься конвертом. Членам комиссии следовало удостовериться, что верный код – это были цифры 1–2–5 – был правильно помещен в конверт, что конверт был правильно запечатан и правильно закреплен внутри «Востока». Приклеить его на место накануне старта поручили самому Галлаю. Вот теперь вопрос был решен. Надо ли говорить, что космонавту код сообщать не предполагалось. В случае чего ему нужно было открыть конверт и прочесть вложенный код. И если он погибнет, пытаясь спасти корабль, то сделает это, по крайней мере, в здравом уме.

Был еще один серьезный вопрос, который комиссии предстояло разрешить, и это произошло в самом начале заседания, когда Каманин встал и сделал заявление:

От имени ВВС я предложил первым кандидатом на полет считать Юрия Алексеевича Гагарина, а Германа Степановича Титова – запасным. Комиссия единогласно согласилась с моим предложением[422].

Через три дня после прилета на Тюратам Каманин наконец определился по вопросу, который три месяца не переставал тревожить его мысли – а может быть, и совесть. Комиссии на принятие решения потребовалось всего несколько секунд.

Это было неизбежно, разумеется. По способностям, интеллекту, практическим навыкам и физической форме оба мужчины – Гагарин и Титов – были практически равны. Ну, не совсем равны, как отмечал сам Каманин, поскольку Титов обладал несколько более сильным характером, но по этой самой причине его следовало приберечь для второго, более сложного пилотируемого полета. Нелюбов, по существу, вышел из гонки и превратился в аутсайдера, но за двумя ведущими космонавтами на космодроме наблюдали очень внимательно. Психологи искали у них признаки депрессии или тревожности. Каманин тоже наблюдал за ними. И если в первый раз, когда они прилетели на Тюратам смотреть на запуск Ивана Ивановича, душевное состояние Гагарина немного обеспокоило его, он смог списать это на естественные человеческие причины – ведь жена Гагарина только что вышла из роддома, а его дочке едва исполнилась неделя. Так или иначе, Гагарин быстро восстановился – эта способность вообще была одной из главных его черт – и с энтузиазмом принимал участие во всем, чем занималась группа, тогда как Титов иногда уходил от коллективных занятий, предпочитая одиночество, скажем, групповому походу в кино. Может быть, это и мелочь, но Каманин всегда обращал внимание на подобные вещи.

Для него эти шероховатости личности Титова были поводом для тревоги и выглядели невыгодно в сравнении с более легким характером Гагарина, его всегдашней готовностью помочь, его жизнерадостностью, оптимизмом и громадным обаянием. Гагарин, кажется, нравился почти всем. И хотя он не блистал выдающимися качествами и не обладал каким-либо выдающимся талантом, это тоже говорило в его пользу. Журналист Ярослав Голованов, близко познакомившийся с ним позже, однажды написал, что, хотя Гагарин не был ни в чем лучшим, он во всем был одинаково хорош. Даже худшие его прегрешения были простительны: вряд ли поимка за игрой в «Морской бой» во время занятий, как однажды произошло с ним, могла разрушить его шансы на бессмертие. Его послужной список как верного коммуниста говорил сам за себя: подростком он был комсомольским активистом, а затем верным членом партии. Позже авторы «жития» Гагарина, и особенно его «автобиографии», делали на этом особый упор. «Я хотел отправиться в космический полет членом партии»[423], – писал «он», и описание того дня в июне 1960 года, когда его наконец приняли в партию, дышит радостным возбуждением. Тем не менее в этом убеждении довольно много правды. Да и стоит ли удивляться этому, если вспомнить, что после ужасов детства во времена нацистской оккупации Советское государство спасло его, обучило и дало возможность заниматься делом, о котором он мечтал, то есть летать.

Но, помимо всего этого, помимо почти сыновних отношений с Королевым, у Гагарина было еще кое-что очень важное, чего не было у Титова, – биография. Он был идеальным представителем Советского государства. Происхождение из крестьян, рабочая профессия литейщика, полученная в ремесленном училище, даже место рождения – Смоленск, регион к западу от Москвы, более исконно «русский», чем родное село Титова в далекой Сибири, – все эти факторы сыграли не последнюю роль в том, что окончательно выбрали все-таки его. Отец Гагарина был плотником и работал руками. Отец Титова был школьным учителем. Гагарин знал, как лить металл. Титов умел читать наизусть Пушкина. Эрудиция Титова, пусть даже и в умной словесной обертке, могла показаться подозрительно буржуазной. Наконец, был еще вопрос семьи и детей. У Гагарина было две здоровые дочери. Единственный ребенок Титова недавно умер совсем маленьким, и теперь Титов был бездетным – не слишком удачная история для потенциального главного представителя Советского государства. Да и само имя Титова было проблемой: имя Герман очень уж напоминало о Германии, а ведь прошло всего 16 лет с тех пор, как 16, если не 20 млн советских граждан погибли в войне с Германией. Можно ли было считать это подходящим именем для славного звания первого советского космонавта? Даже Хрущев беспокоился по этому поводу[424].

По мысли организаторов, этот полет должен был не только изменить историю, но и продемонстрировать всему миру, что Советский Союз и всё, за что он выступает, – это величайший социальный, политический и человеческий эксперимент в истории. Гагарин более, чем кто-либо другой из 19 космонавтов, воплощал в себе – или мог олицетворять усилиями пропагандистов – серп и молот в самой их сути. Если его полет будет успешным, он лучше других покажет миру, что такое СССР и, что еще важнее, чем он может стать в дальнейшем. Он покажет миру, почти буквально покажет этим поразительным техническим триумфом, будущее – его будущее. В битве Советов за покорение неба Гагарин был идеальным гладиатором. Его открытое симпатичное лицо с чудесной улыбкой тронет сердца миллионов, если не миллиардов, людей по всей планете. «Я никогда и нигде не видела такой улыбки, – вспоминает дочь Поповича Наталья. – Прямая как солнце. Как лампочка. Все вокруг вспыхивало»[425]. И возможно, в конечном итоге именно улыбка решила дело.

Но обоим космонавтам нужно было еще сообщить о принятом решении.

На следующий день после заседания государственной комиссии Каманин вызвал Гагарина и Титова в свой кабинет. Нелюбова не пригласили. Как только космонавты прибыли, Каманин сразу перешел к делу. Он сказал им обоим, что комиссия согласилась с его личным мнением, что Гагарин должен лететь первым, а Титов будет его дублером. И, если в двух словах, это все.

Для Гагарина это была величайшая честь, которая делала его избранным среди избранных. Его имя, как хорошо понимал Каманин, очень скоро будет вписано в историю – если полет окажется успешным. Но Гагарин был не тем человеком, кто стал бы хвастаться или открыто проявлять свои эмоции, особенно среди товарищей-космонавтов. Современники постоянно подчеркивают его скромность и сдержанность, хотя при этом понять, что происходит у него внутри, часто бывало трудно даже его ближайшим друзьям. «Он был как сфинкс, – говорил Алексей Леонов, знавший его, наверное, лучше многих. – И такой же непроницаемый»[426].

Для Титова это решение стало ужасным ударом. Несмотря на то что оба космонавта давно знали, каким будет вероятное решение, всегда оставался шанс, что дело пойдет иначе. Много лет спустя Титов признался, что «до этого последнего момента я считал свои шансы достаточно высокими и думал, что могу стать командиром корабля "Восток". Все мы были молоды, и все хотели быть первыми»[427]. Но теперь последняя минута пришла, и его не выбрали. Каманин описал реакцию обоих молодых людей. «Была заметна, – кратко отметил он, – радость Гагарина[428] и небольшая досада Титова». К тому моменту, когда журналисты «Правды» описали реакцию Титова в его собственной прилизанной «автобиографии» конца 1961 года, каманинская «легкая досада» превратилась в следующее:

Все мы горячо поддержали кандидатуру Юрия Гагарина, которую выдвинуло командование. Этот замечательный человек, кристально честный коммунист, пользовался у нас, космонавтов, заслуженным уважением… Меня назначили запасным, дублирующим летчиком, и я был несказанно рад…[429]

В реальности не было ни невыразимой радости, ни легкой досады. Титов был опустошен. «Тогда все журналисты писали, – говорил он много лет спустя, – что я так обрадовался за своего друга, что бросился чуть ли не целовать его, обнимать, поздравлять. Ничего такого не было»[430]. Одному британскому историку в 1990-х годах он сказал то же самое еще более категорично. Никаких объятий не было. Все это «чепуха! Ничего подобного не было»[431]. Эти двое, Титов и Гагарин, сдружились почти в самом начале подготовки. Они жили по соседству, секретничали на своих смежных балконах, постоянно бывали друг у друга дома. Когда Игорь умер в возрасте восьми месяцев, Гагарин и Валентина очень поддержали Титова и его жену Тамару. Но, несмотря на все, что их связывало, приз первенства – право стать первым человеком, вырвавшимся из пут земного притяжения, первым полететь в космос – был слишком громаден, чтобы Титов сдался без жестокой душевной боли, особенно с учетом того, что приз этот был так близок. Генерал советских Военно-космических сил Игорь Куринной, который позже близко познакомился с Титовым, считал, что решение, объявленное в тот день в кабинете Каманина, на всю жизнь оставило в душе Титова болезненный след. «Я скажу, – заявил он в одном из интервью на российском телевидении, – что с этой мыслью он ушел и из жизни[432]. Она его не покидала». Павел Попович, видевший Титова после того, как новость была объявлена, тоже так считал:

Это у него было всю жизнь… Он мне задает вопрос: «Кто открыл Америку?» Я говорю: «Колумб». – «А кто был вторым?» Я говорю: «Не знаю». – «Вот! Понял?»[433]

Но если Титов и был подавлен, он все же умел быть великодушным. «Юра оказался человеком, которого все любили, – рассказал он британскому биографу в одном из последних интервью. – Меня они не могли любить. Я не обаятелен, – а затем добавил: – Я вам говорю, они правильно сделали, что выбрали Юру»[434].

В тот же самый день, через несколько часов, а может, и минут, после того как Гагарину сказали, что он будет первым космонавтом СССР, со стартовой площадки № 51 на Тюратаме в первый испытательный полет с ревом ушла межконтинентальная баллистическая ракета Р-9 с макетом боеголовки. Ровно через 153 секунды после старта работа двигателя второй ступени ракеты нарушилась, и меньше чем через две минуты после этого, гораздо раньше срока, он полностью выключился. Примерно в 3850 км к востоку от космодрома аварийная ракета врезалась в землю.

Ракета Р-9, конечно, отличалась от Р-7, на которой Гагарин должен был очень скоро отправиться в космос, и назначение у нее было совершенно иное. Мы даже не можем быть уверены, что он знал об аварии, хотя один из инженеров помнит, как все шестеро космонавтов, собравшись в уголке сборочного цеха, «горячо обсуждали»[435] происшествие. Но даже если космонавты были не в курсе того, что произошло, то Королев точно знал об этом. Он распорядился немедленно провести расследование. Конечно, были и практические вопросы, которые требовалось разрешить. Но неудача в такой момент, так близко к первому полету человека, обескуражила и его, и всех остальных участников проекта.

Но было и еще одно обескураживающее обстоятельство: площадка № 51, с которой стартовала злополучная Р-9, находилась всего в 400 метрах от площадки № 1 – той, с которой предстояло лететь Гагарину. Она находилась практически рядом. Вряд ли кто из коллег Королева мог заподозрить своего крутого шефа в суеверности, но все они ошибались. Его дочь помнила, как он иногда, когда никто не видел, прибивал гвоздями подковы к деревьям, и в кармане у него всегда болталась пара копеечных монет – на удачу. Очень скоро эти монеты должны были ему понадобиться.

23

Первая подача

10 АПРЕЛЯ 1961 ГОДА

Стадион Гриффита

Вашингтон

На следующий день после того, как Гагарин узнал о своем назначении, президент Кеннеди прибыл на стадион Гриффита, чтобы сделать первую подачу сезона 1961 года в высшей бейсбольной лиге. За ним на стадионе наблюдали не меньше 60 фотографов и почти 27 000 болельщиков. Шум и радостное возбуждение стадиона, где вот-вот должны были сразиться бейсбольные команды Washington Senators и Chicago White Sox, казалось, захватили и самого президента. Несмотря на холодную и влажную погоду, он снял пальто, передал его помощнику и с выражением, напоминавшим нечто среднее между ухмылкой и скрежетом зубовным, размахнулся и швырнул мяч правой рукой. Тот взмыл вверх, пролетел над полем под одобрительный рев толпы. Игроки вскочили и попытались поймать его, но самым удачливым оказался шустрый аутфилдер чикагской команды Джим Ривера, которому мяч и достался. Нашлись знатоки, которые говорили, что Кеннеди бросил мяч дальше и сильнее всех президентов, бросавших мяч на открытии сезона, – а традиция эта вела начало с 1910 года с президента Тафта. Были и такие, кто говорил, что президент с момента своей инаугурации в январе набрал вес – килограммов семь, может быть.

Винс Ллойд с чикагского телеканала WGN-TV сумел в ходе игры улучить момент и задать Кеннеди вопрос о его новом национальном плане развития физкультуры. Президент с удовольствием ответил, хотя ему и пришлось перекрикивать толпу. По его словам, он всегда интересовался спортом, но жизненно важно, чтобы американцы были «нацией не только зрителей, но также и нацией участников»[436]. Вот почему он поддерживал этот план. Но президент ничего не сказал о другом плане – всего через неделю отправить солдат кубинской бригады при поддержке ЦРУ на Кубу, чтобы избавиться от ее лидера. Тем не менее, пока он дружески болтал с Винсом Ллойдом о здоровье нации, события стремительно набирали ход.

В тот же день солдат бригады начали перевозить на грузовиках с базы в Гватемале к пункту отправления в Пуэрто-Кабесас в Никарагуа. Американский авианосец Essex[437] с семью эсминцами был уже во Флоридском проливе и шел полным ходом на юг. Эта флотилия, приданная оперативной группе специального назначения 81.8, должна была тайно встретиться с бригадой и сопроводить ее к заливу Свиней – несмотря на тревогу президента относительно прямого участия США в операции, флотилия должна была осуществлять непрямую поддержку операции. Пока моряки ничего не знали о задаче, которую им предстояло выполнять. Им сказали, что они здесь для того, чтобы изучать атлантические приливы и течения. Для придания веса этой легенде на борту даже были океанологи. Но в реальности мало кто из моряков поверил этому, особенно когда эскадрилья самолетов Skyhawk с ревом села на палубу Essex – и осталась на авианосце. Уже несколько недель газеты в Америке и во всем мире пестрели слухами о возможном вторжении, организованном и поддержанном США. На советской стороне даже «Правда» трубила тревогу, напечатав четырьмя днями ранее, 6 апреля, мрачное предупреждение об американской «антикубинской стряпне»[438]. Все понимали, что что-то готовится, хотя президент держал рот на замке – или открывал его лишь для того, чтобы солгать. И слухи, вместо того чтобы рассеиваться, только усиливались.

Но теперь, в понедельник утром, вдруг поползли другие слухи. В конце второго иннинга, когда Кеннеди наслаждался игрой в президентской ложе, к нему подошел помощник пресс-секретаря Эндрю Хэтчер и что-то прошептал на ухо. Президент выпрямился и, кажется, сосредоточенно прищурился, а затем молча кивнул. Хэтчер сразу же ушел, оставив Кеннеди есть хот-дог и наблюдать, как White Sox выигрывают у местной команды со счетом 4:3. Насколько он теперь был погружен в игру, мы никогда не узнаем, но, надо полагать, меньше, чем до этого. Хэтчер только что сообщил ему, что новостное агентство United Press International собирается в самое ближайшее время поделиться слухом о том, что Советы отправили человека в космос и вернули его обратно на Землю живым.

Источником этой истории, судя по всему, было сообщение корреспондента CBS Марвина Калба из Москвы, переданное ранее в тот же день. Калб направил в Нью-Йорк текст, в котором писал, что в 15:00 по московскому времени будет сделано заявление об успешном запуске человека в космос Советами. Конечно, никакого заявления не последовало в тот день ни в 15:00, ни позже. Тем не менее история быстро разлетелась и к середине дня в Вашингтоне дошла до Хэтчера, а затем и до Кеннеди. Масла в огонь подливал тот факт, что некоторые части сообщения Калба были сильно отцензурированы. Советы лишь недавно сняли цензурные ограничения на сообщения иностранных корреспондентов. А теперь они внезапно вновь их ввели. Было ясно, что нечто серьезное либо только что произошло, либо должно было вот-вот произойти.

Если 9 апреля после аварии Р-9 Королев был на нервах, то 10 апреля напряжение еще усилилось. И хотя он умудрялся держать свой вспыльчивый нрав под контролем, малейшая провокация могла вызвать взрыв.

Пока Кеннеди смотрел в Вашингтоне бейсбольный матч, Р-7 наконец состыковали с «Востоком» в сборочном корпусе космодрома. Результатом этой длительной и тонкой операции должна была стать идеальная установка и затяжка каждого болта, зажима, разъема и кабеля, соединяющих корабль и ракету. Здесь было более чем достаточно поводов для беспокойства, но когда Королев рано утром появился в МИКе, чтобы понаблюдать за началом процедуры, он с ужасом обнаружил рядом с «Востоком» кучу разъемов и кабелей, выдернутых, казалось, наобум откуда-то из его внутренностей. Неудивительно, что он вышел из себя. И, как всегда, его гнев был ужасен.

Рабочие, конечно, ежились под его наскоками, но больше всего он орал на руководителя работ Олега Ивановского. Ивановский попытался объясниться. Накануне вечером, сказал он, корабль взвесили. Неожиданно он оказался слишком тяжелым, перевес был килограммов в 14[439]. Четырнадцать килограммов вполне могли означать грань между успехом и неудачей. Поэтому Ивановский решил импровизировать. Единственным способом уменьшить массу в тот момент – практически перед самым стартом – было удаление всех лишних кабелей и оборудования, в котором не было абсолютной необходимости. Ивановский занимался этим всю ночь. Единственная проблема – он сделал это, ничего не сказав Королеву.

Королев бушевал, не в силах поверить в происходящее. До старта оставалось всего двое суток, а часть внутренностей «Востока» валялась на полу сборочного цеха. Он грозился уволить Ивановского на месте и отправить его первым же поездом обратно в Москву, но все же не сделал этого. Ивановский был одним из лучших его инженеров. Что еще важнее, корабль теперь имел правильный вес. Но каждый обрезанный кабель нужно было проверить и заново испытать, прежде чем «Восток» можно будет наконец состыковать с Р-7, а время стремительно уходило. В спешке никто не заметил, что два датчика – один для измерения температуры, другой давления – остались неподключенными. К счастью, на борту были дублирующие датчики. Но этот недосмотр говорит сам за себя. При такой скорости работы ошибки случаются.

Из МИКа Королев поехал в Ленинский – поселок при космодроме. Его целью была деревянная беседка на берегу Сырдарьи, напротив гостиницы космонавтов. Там должна была собраться перед обедом группа избранных в количестве примерно 25 человек, приглашенных отметить близкий полет Гагарина. К этой компании присоединилось и большинство членов государственной комиссии, включая главнокомандующего РВСН маршала Москаленко. Все шестеро космонавтов тоже были приглашены. Помимо них присутствовали несколько фотографов и операторов, включая и Владимира Суворова. Все мероприятие было организовано как удобный момент для съемки, результаты которой можно использовать в будущих советских пропагандистских фильмах, если, конечно, Гагарин вернется живым и здоровым. Королев, только что поцапавшийся с Ивановским, тоже занял свое место под гостеприимной крышей беседки, спасавшей от палящего солнца. На всех отснятых материалах[440] он широко улыбается.

Стол ломился от роскошных ваз с апельсинами и бутылок шампанского. Участники произносили длинные, серьезные и чрезмерно оптимистичные речи о славном будущем советских космических полетов. Королев, в шляпе от солнца, объявил, что в течение года будут готовы около десятка «Востоков», а в следующем году появятся двухместные корабли «Север». Звучали тосты за Гагарина, который сидел на почетном месте справа от маршала. «Летите, дорогой Юрий Алексеевич, – величественно произнес маршал Москаленко, – и возвращайтесь на советскую землю в объятия всего нашего народа»[441]. Все подняли бокалы; кто-то хлопнул пробкой и умудрился залить шампанским свою форму; и в какой-то момент среди этих речей и поздравлений камера Суворова поймала Титова, одиноко стоявшего на фоне мутных вод реки и горячего неба. Этот момент проскакивает быстро, но говорит сам за себя. Титов, задумавшись, смотрит вниз, на стол, не замечая звучащей вокруг болтовни, смеха и поздравлений.

Титову было вдвойне тяжело. Мало того что он был теперь номером вторым, как дублеру ему приходилось следовать за Гагариным всюду, повторять каждый его шаг, быть его «братом-близнецом»[442] во всем до самого старта – то есть делать все, кроме собственно полета. Как и в случае Джона Гленна, ничто уже не могло изменить его судьбу, – разве что Гагарин внезапно заболеет, простудится, упадет и сломает ногу или поддастся приступу предполетной тревоги или паники. Но Гагарин всегда бы спокоен, по крайней мере внешне. И никогда не падал.

В тот день в 17:00 Титову снова пришлось страдать – и на этот раз перед более широкой аудиторией. Чтобы подтвердить назначение Гагарина на роль первого космонавта, в большом зале было проведено заседание государственной комиссии. Это назначение было утверждено еще два дня назад теми же людьми, но за закрытыми дверями. Теперь всю процедуру следовало «воспроизвести» на камеру, опять же для будущего использования в фильмах, прославляющих первый в мире космический полет. Суворов снова приготовил и установил свои камеры. На этот раз в зале были микрофоны, чтобы записать каждое слово. «Выступающих будет много, – сказал Королев Суворову, – время выступлений ограничивать не будем. Это история!»[443]

Королев не шутил. Выступающие вставали из-за стола один за другим – каждый хотел внести свой вклад в историю. Находившиеся в зале 70 человек слушали и рукоплескали им – это был настоящий «концерт» больших шишек, как написал в дневнике Суворов, включая главных конструкторов, министров, офицеров ВВС, офицеров РВСН, представителей Академии наук и Коммунистической партии, перекличка сильных мира сего, – и все они собрались там, чтобы услышать, как Гагарина объявят будущим первым космонавтом мира. «Корабль готов, вся аппаратура и оборудование проверены и работают отлично!»[444] – объявил Королев, не до конца искренне, под мерное жужжание кинокамеры. Дата и время запуска были наконец назначены – на утро 12 апреля, меньше чем через двое суток после этого заседания. Опять Каманин встал, чтобы объявить, что все шестеро космонавтов прошли тренировки и полностью подготовлены к полету, но, поскольку только один из них может быть отобран, «командование ВВС рекомендует первым для выполнения космического полета назначить старшего лейтенанта Юрия Алексеевича Гагарина», а Титова в качестве «запасного пилота»[445]. Государственная комиссия вновь единогласно приняла это предложение. И вновь Титов попадает в объектив Суворова – он сидит неподвижно все с тем же отсутствующим взглядом.

Им обоим – и Титову, и Гагарину – пришлось встать и тоже произнести речь. Но, конечно, внимание всех в зале притягивал Гагарин. «Как же он молод! – отметил позже Суворов в своем дневнике. – Как мальчик с этой своей завораживающей улыбкой и очень добрыми глазами… Он сегодня говорит медленнее, чем обычно, тщательно подбирая слова, и это выдает его глубокие чувства»[446]. Зал зашумел, когда поднялся Гагарин.

Разрешите, товарищи, мне, – сказал он, – заверить наше Советское правительство, нашу Коммунистическую партию и весь советский народ в том, что я с честью оправдаю доверенное мне задание, проложу первую дорогу в космос. А если на пути встретятся какие-либо трудности, то я преодолею их, как преодолевают коммунисты[447].

А затем, поскольку в камере посередине речи кончилась пленка, Титову пришлось наблюдать, как он произносил все это еще раз.

24

Путь к стартовой площадке

11 АПРЕЛЯ 1961 ГОДА

Офисное здание компании New House

Вашингтон

Менее чем за сутки после того, как Марвин Калб сдал свой репортаж для CBS, слухи, окружавшие советский космический полет, обросли подробностями и разлетелись по всему миру. Газеты всюду подхватывали эту историю, от Стокгольма («Человек уже в космосе») до Ирана («Весь мир охвачен слухами об успешном полете советского гражданина в космос»[448]), Лондона («Внимание, человек в космосе»[449]) и Нью-Йорка, где Daily News, цитируя «неофициальные источники»[450], утверждала, что «Россия, возможно, уже доставила человека в космос и вернула его обратно живым».

Французский репортер Эдуард Бобровски сообщил даже имя этого человека: судя по всему, это был подполковник Владимир Ильюшин, сын знаменитого советского авиаконструктора, и, если верить Бобровски, летал он вовсе не накануне, а еще в марте и к тому же пострадал во время полета, точнее пережил нервный срыв в результате пребывания в космосе. Тем временем московский корреспондент британской коммунистической газеты Daily Worker Деннис Огден тоже готовил материал для завтрашнего номера, в котором утверждал, что полет на самом деле состоялся три дня назад, 7 апреля, и что космонавт трижды облетел Землю на корабле с названием «Россия»[451]. И так без конца, каждый репортаж добавлял к истории новые неподтвержденные, но захватывающие подробности и яркие штрихи. Байка о корабле «Россия» и загадочном состоянии Ильюшина захватывала страну за страной подобно лесному пожару и стала, как мы бы сказали сегодня, вирусной. Не помогало и то, что Советы не отрицали и не подтверждали приводимые в репортажах факты, доводя иностранных корреспондентов в Москве, особенно симпатизировавших режиму вроде Денниса Огдена, до горячечных фантазий.

Кеннеди знал, что Советы близки к тому, чтобы послать человека в космос – чрезвычайно близки. Представители его собственной разведки все время говорили ему об этом. Но они также говорили, что это не может быть Владимир Ильюшин. Такой человек действительно существовал, но он никогда не был космонавтом и, разумеется, никогда не летал в космос – ни в марте, ни 7 апреля, ни в какое бы то ни было другое время. Впоследствии его якобы удалось отыскать на китайском курорте в Ханчжоу, где он находился уже некоторое время и лечил ногу, поврежденную во время аварийной посадки. Но за расползающимися слухами о его «полете» стояла реальность системы, которая систематически и намеренно скрывала или искажала информацию практически обо всем, имеющем отношение к ее космической программе. Погибший космонавт действительно существовал, звали его Валентин Бондаренко, и он сгорел на земле, в сурдобарокамере; существовал и космонавт, внешне похожий на мертвеца, и звали его Иван Иванович – это был манекен, обманувший многих видевших его селян; наконец, существовала и пилотируемая космическая программа, нацеленная на запуск первого человека в космос, только не 7 апреля, а в среду, 12 апреля. Почти наверняка история полета Ильюшина и его травмы родилась из какой-то колдовской смеси всех этих вещей, а затем вырвалась на волю и обрела собственную жизнь.

На следующий день после бейсбольного матча на стадионе Гриффита пламя этого пожара достигло комнаты 214B в новом офисном здании палаты представителей Конгресса США в Вашингтоне, где первый заместитель администратора NASA Хью Драйден отвечал на вопросы Комитета по науке и астронавтике. В середине дискуссии о беспилотных космических зондах NASA ему неожиданно был задан вопрос:

Председатель (Овертон Брукс): Относительно разговоров о человеке там, наверху, что известно на данный момент о русском в космосе?

Д-р Драйден: Мы видели газетные репортажи, которые, я уверен, вы тоже видели. Если судить по ним, мы можем почти с полной уверенностью сказать, что это не более чем слух, основанный на разговорах с русскими таксистами, которые, в свою очередь, говорили с кем-то еще.

Председатель: Обычное русское «достижение»?

Д-р Драйден: Насколько нам известно, это всего лишь слух.

Член палаты Уолтер Меллер: Но история получилась хорошая.

Д-р Драйден: Да[452].

Но хотя Хью Драйден отмахнулся и от самой этой истории, и от русских таксистов, помогавших ее распространять, настоящая ракета уже стояла на стартовом столе площадки № 1 Тюратама, залитая светом мощных дуговых прожекторов и смотрящая прямо в ночное небо, а на следующее утро, сразу после 9:00 по московскому времени, настоящий космонавт Юрий Гагарин надеялся отправиться на этой ракете в полет и совершить первую попытку человечества вырваться за пределы Земли.

Первый шаг на этом пути был сделан в тот день несколько ранее.

Незадолго до рассвета огромные ворота монтажно-испытательного корпуса распахнулись, и Р-7, теперь уже вместе с кораблем «Восток», начала свой двухкилометровый путь к стартовому столу в преддверии завтрашнего пуска. Как и при всех беспилотных полетах, ракета горизонтально лежала на специальной грузовой платформе, которую толкал сзади дизельный локомотив. Чуть быстрее идущего человека вся сборка катилась вперед в холодном предрассветном воздухе: длинное серое тело ракеты с четырьмя громадными боковыми ускорителями, затем серый головной обтекатель, под которым прятался «Восток», и в самом конце – сам скрежещущий, кряхтящий, свистящий тепловоз, абсурдно маленький на фоне гигантской ракеты, которую он толкал. Драматический эффект этого пролога не остался незамеченным теми, кто наблюдал за ним. Одним из таких людей был инженер Анатолий Солодухин. «Идущие рядом с ней, – вспоминал он, – не отрывали свои взгляды от величественной картины»[453].

Еще одним свидетелем был Королев. Он без единого слова наблюдал за движением процессии. Когда небо на востоке над степью начало светлеть, он сел в свою машину, проехал по дороге, параллельной железнодорожному пути, и остановился немного впереди ракеты. Марк Галлай видел, как это происходило:

[Он] выходит на обочину, пропускает ракету мимо, минуту-другую задумчиво смотрит ей вслед и едет к месту следующей остановки. Наверное, когда-то так, стоя на пригорке, полководцы провожали уходящие на сраженье войска[454].

Галлай видел, насколько волнующим был этот момент для его шефа – и специально напомнил об эмоциональности главного конструктора. Королев был ближе к своей мечте, чем когда-либо. И все же единственная мысль снова и снова билась в его мозгу: не упустили ли они в спешке чего-нибудь? Его нервы были на пределе, но он должен был держать свои страхи при себе, о чем просила его Нина в письмах. Главное, чтобы страх не проявился в его голосе. Вид ракеты – его ракеты, – медленно ползущей по степи к площадке № 1, без сомнения был, как выразился Солодухин, величественным. Но один из свидетелей утверждает, что в этот самый момент Королев вдруг объявил, что пуск, возможно, следует отложить.

Коллеги посмотрели на него в изумлении, гадая, не шутит ли он. Идея была оставлена так же быстро, как высказана. Но затем Королев настоял, чтобы двое его ведущих инженеров, Борис Раушенбах и Константин Феоктистов, еще раз внимательно разобрали с Гагариным и Титовым каждую деталь полетного задания. Оба были поражены таким требованием. С их точки зрения, оба космонавта к настоящему моменту знали этот план в совершенстве, но шеф хотел, чтобы они прошлись по нему все вместе еще раз. Раушенбах знал Королева не один десяток лет, поэтому спорить не стал. Так что в 10 утра два инженера вместе с двумя космонавтами занялись выполнением приказа шефа.

Но Раушенбах никак не мог сосредоточиться на задаче. Даже теперь, когда до старта оставалось так мало времени, реальность того, что они собирались совершить, не укладывалась в рамки его рационального инженерного сознания.

Я смотрел на него и умом понимал, что завтра этот парень взбудоражит весь мир. И в то же время в душе никак не мог я окончательно поверить, что… старший лейтенант, сидящий перед нами, завтра станет символом новой эпохи. Начинаю говорить: «Включите то, не забудьте переключить это», – все нормально, буднично, даже скучновато, а замолкну, и словно какой-то чертик начинает нашептывать: «Чепуха, ничего такого завтра не будет…»[455]

Когда тепловоз и платформа-великан, которую он толкал перед собой, добрались до площадки № 1, громадное гидравлическое установочное устройство медленно подняло ракету вместе с «Востоком» в вертикальное положение. Теперь она стояла во всем своем величии, вздымаясь более чем на 38 м и сверкая под весенним солнцем. После заправки ракета обретала массу 291 т и весила почти вдесятеро больше, чем система Mercury-Redstone. Она была слишком тяжелой, чтобы стоять на стартовом столе, не разрушаясь. Но по хитроумной задумке конструкторов Р-7 никогда на самом деле не стояла на столе, а вместо этого висела над огневой ямой на четырех стальных опорах. Они должны были раскрыться, как лепестки цветка, и откинуться назад, как только ракета на старте наберет достаточную тягу. Гигантская ракета буквально висела в пространстве, создавая впечатление, что она, хотя еще и не движется, но уже в пути.

В 13:00, после того как Гагарин и Титов закончили с Раушенбахом и Феоктистовым, их вместе с остальными космонавтами привезли на площадку № 1 на встречу с боевым расчетом – рабочими стартового комплекса. Анатолий Солодухин, наблюдавший на рассвете за вывозом ракеты, теперь тоже был на площадке. Космонавтов встретили «бурной овацией. У всех было приподнятое настроение; гордились тем, что и их частица труда вложена в общее дело»[456]. Под негромкое жужжание камеры Суворова Гагарин произнес благодарственную речь. Его встретили восторженными возгласами. Толпа возбужденных, улыбающихся до ушей специалистов в синих комбинезонах теснилась вокруг него, каждый стремился побыть в его обществе. На неотредактированной пленке видно, что харизма Гагарина буквально бьет через край. Он тоже улыбается до ушей. Кто-то хлопает его по спине, другие пожимают руку, каждый хочет прикоснуться к нему. Он выглядит настоящей суперзвездой, суперзвездой до мозга костей. У Титова, несмотря на весь его ум и чеканные черты, этого качества не было – и он знал об этом. Стоя рядом со стартовым столом в середине этой восторженной, обожающей толпы, Гагарин, кажется, уже обживался в своей новой роли: избранника судьбы, удостоенного чести выполнить уникальное задание, которому суждено изменить историю. И все это еще до полета.

В руки ему кто-то сунул букет собранных в степи диких тюльпанов. Потом Гагарин вместе с Королевым подошел к ракете и поднялся на лифте на самый верх. Как скаковой конь, почуявший первое препятствие, он подошел, чтобы взглянуть поближе на «Восток», в котором ему предстояло отправиться в космос. Он по-прежнему улыбался. Королев с некоторым раздражением спросил, почему он так много улыбается. «Не знаю, Сергей Павлович, – ответил Гагарин, – наверное, человек я такой несерьезный»[457]. Такой ответ вряд ли мог успокоить разболтанные нервы Королева.

Стоя рядом с «Востоком», Королев настоял на том, чтобы еще раз пошагово пройти все процедуры. Далеко внизу видны были рабочие – они двигались как муравьи по всему стартовому комплексу. Кроме того, было видно, что часть газоотводного канала перекрыта стальной сеткой. Если бы что-то с ракетой пошло не так в первые секунды после срабатывания зажигания, эта сетка стала бы единственной надеждой Гагарина. Люк в его корабле должен был отстрелиться, а катапульта – выбросить его самого из корабля спиной вперед, причем слишком низко для раскрытия парашюта. Предполагалось, что сетка над газоотводом остановит его падение. Это была последняя надежда и еще одна предосторожность «на всякий случай»[458]. В гонке за первенство по отправке человека в космос времени на разработку более совершенной системы аварийного спасения со старта не было. Стальная сетка – лучшее, что смогли придумать.

Можно было только молиться о том, чтобы эта сетка никогда не понадобилась. Даже если бы Гагарин умудрился уцелеть после падения с высоты 12-го этажа, непонятно было, как его оттуда достать, очевидного способа не было. В конце концов было решено использовать для этой цели обычное оцинкованное корыто на веревке. Предполагалось, что космонавт, катапультировавшись и оказавшись на сетке, должен будет подползти к этому корыту и забраться в него. После этого спасательная команда вытянет его в безопасное место и спустит вниз.

Если верить инженеру Геннадию Пономареву, которому была поручена работа над этой системой, то было принято решение не говорить космонавту ничего о ее существовании.

Когда через много лет офицеры-ракетчики рассказали про этот способ эвакуации космонавту-2 Герману Титову, тот смеялся до слез, а потом очень серьезно сказал: «Как хорошо, что мы этого не знали»[459].

Королев и Гагарин провели у верхушки ракеты целый час, когда Королев вдруг почувствовал усталость. Возможно, сказались накопившиеся тревоги и предосторожности «на всякий случай». Спускаться с башни обслуживания ему пришлось с посторонней помощью. Он вернулся в свой домик, чтобы немного отдохнуть и принять сердечные лекарства. Гагарин тоже ушел. Он должен был провести ночь в домике по соседству. У нас нет никаких свидетельств о том, как Гагарин отреагировал на момент слабости Королева, но, надо полагать, ему было тревожно. Мало кто это видел. Гагарин лишь позже узнал, насколько сильно нездоров был на самом деле его друг и наставник.

В какой-то момент после ухода этих двоих Марк Галлай тоже поднялся на лифте наверх, к «Востоку». У него был конверт с секретным кодом, при помощи которого можно было разблокировать ручное управление. К нему присоединились и остальные члены особой комиссии, которым Королев поручил надзор за этой операцией. Можно смело предположить, что комиссия тщательно осмотрела конверт и его содержимое и убедилась, что Галлай правильно записал код и запечатал конверт надлежащим образом. Пока члены комиссии толпились снаружи у люка, Галлай залез наполовину в кабину и дотянулся до цифровой клавиатуры на пульте слева, похожей на кнопки на гостиничном сейфе. Сначала он убедился, что код работает, нажав 1–2–5. Затем попробовал другие комбинации из трех цифр и удостоверился, что они не снимают блокировку. Все было в порядке. Сейф был заперт. Дальше наступила очередь конверта. Галлай осторожно засунул его под обшивку кабины рядом с креслом. Мы не знаем, приклеил он его или нет. Но конверт был там, чтобы Гагарин мог его открыть в аварийной ситуации, если понадобится, и доказать таким образом, что он не лишился рассудка.

Проделав все это, Галлай вылез из люка. Но еще мгновение и он, и остальные медлили возле «Востока», на верхушке ракеты, не в силах просто взять и уйти:

Больше нам здесь делать нечего. Можно спускаться вниз. И тут я вижу, что все члены комиссии воспринимают это с такой же неохотой, как я. Отрываться от корабля – первого пилотируемого космического корабля в истории человечества – страшно не хочется![460]

25

Ночь

11 АПРЕЛЯ 1961 ГОДА

Домик Неделина

Площадка № 2, космодром Тюратам

Это место не слишком подходило для того, чтобы провести в нем последнюю ночь перед отлетом с планеты, в определенной мере из-за неуместности этого кусочка старой русской деревни всего в двух километрах от космической ракеты. Домик был почти точной копией домика Королева и стоял в 12 метрах от него: та же простая крестьянская хата, то же деревянное крыльцо под остроконечной крышей, те же четыре простые комнаты внутри. Одну комнату выделили врачам, другую – Каманину и Евгению Карпову, начальнику Центра подготовки космонавтов. Третья комната предназначалась Гагарину и Титову. Четвертая комната практически была нежилой – в ней стояла роскошная по меркам космодрома вещь, настоящая ванна с горячей водой из газовой колонки. По простоте отделки этот дом вполне походил на соседний – королевский: те же полосатые обои и дешевые занавески, разве что здесь воздух был полон ароматом свежих цветов. Адиля Котовская – врач, отвечавшая за жесткие тренировки космонавтов на центрифуге в Москве, раскрылась с более мягкой своей стороны и бóльшую часть дня собирала в степи тюльпаны. Она поставила в спальню космонавтов несколько ваз с цветами, и все они были чистейшего белого цвета.

После позднего завтрака, состоявшего из «космической пищи» – два типа мясного пюре в тубах, напоминающих тюбики зубной пасты, плюс тюбик шоколадной пасты; Каманин характеризует эту пищу как «сытную, но не особенно вкусную»[461] – Гагарин и Титов поступили в распоряжение врачей, которые больше часа тщательно обследовали их. Как всегда, Титов был подвергнут в точности тем же процедурам, что и Гагарин. Но медицинские показатели Гагарина были почти идеальны. Кровяное давление идеальное, пульс – 64 удара в минуту, температура нормальная, ЭКГ – доктор Котовская проверила ее после прогулки по степи – превосходная. Все было в норме. Медицинский отчет, составленный в тот день, сохранился. Врачи без колебаний отмечали его «живость и уверенность в себе» и его «бодрость», без «видимых признаков уныния, депрессии или раздражительности». И важно добавили в последней строке: «Поел с большим аппетитом». Кажется, ему даже нравилось «космическое» мясное пюре[462].

Медицинские процедуры завершились прикреплением пяти электродов к телам обоих мужчин – это было сделано заранее, чтобы ускорить подготовку к полету утром. Затем они переоделись в голубые комбинезоны и стали «похожими на гимнастов, ожидающих своей очереди выступать»[463], как написал Галлай. Мы не знаем, принимал ли кто-то из них роскошную горячую ванну. Позже в тот вечер в домике к ним присоединились остальные четверо космонавтов. На группу, кажется, снизошло легкое компанейское настроение, не до конца искусственное, как будто старые друзья действительно выехали куда-то в деревню на выходные. Но были и детали, которые перечеркивали этот миф: электроды на телах двух мужчин; Каманин, поглядывающий на часы, чтобы никто не засиделся слишком долго; внезапное появление Суворова и его съемочной группы, пришедшей снимать их всех.

«Они вошли тихо как мышки, – вспоминала доктор Котовская, – как невидимки»[464]. А потом они залили комнату светом мощных ламп, когда снимали, как Гагарин и Титов играют в шахматы и слушают негромкую музыку, записанную на катушечный магнитофон. Слушали в основном русские народные песни, по выбору Гагарина. «Он очень любит русские песни, – писал Каманин. – Магнитофон работает непрерывно. Юра сидит напротив меня и говорит: "Завтра лететь, а я до сих пор не верю, что полечу, и сам удивляюсь своему спокойствию"».

Пока Суворов снимал, в домике ненадолго появился Королев. Приступ слабости на башне обслуживания, кажется, был забыт. Теперь он шутил про всю эту суету вокруг первого полета – через пять лет, по его словам, в космос будут летать по профсоюзным путевкам. В домике по-прежнему искусственно поддерживалась легкая атмосфера. Больше не было никаких занятий по полетным планам. Прежде чем уйти, Королев вывел Гагарина и Титова наружу подышать вечерним воздухом. Суворов схватил камеру. Он был решительно настроен ничего не упустить и поймать каждое мгновение, хотя света уже почти не было. В его дневнике и сегодня чувствуется то ощущение уходящего времени и неповторимости мгновения, что владело им тогда:

Дворик. Безнадежно темно, – пишет он. – Очень тихо. Все машины идут в объезд, чтобы не нарушать покой космонавтов… Естественно, экспонометр, ничего не покажет, даже не вынимаю его. Ставлю новую кассету… Иду за Королевым и космонавтами. Они вышли на шоссе… Все-таки снял их на фоне почти погасшего неба. Снял три удаляющихся силуэта. Они шли и беседовали, и не снять их было просто нельзя[465].

К 21:30 Гагарин и Титов были в постели. Обоим предложили снотворное, оба отказались. Никто из них не знал, что под матрасами у них аккуратно установлены тензодатчики. Сделали это по секретному указанию доктора Владимира Яздовского[466]. Проводки от датчиков были проведены сквозь крошечные отверстия в стене, затем во двор и в другое здание, где за инструментами сидели техник и психолог. Они должны были наблюдать за тем, как ворочаются ночью в своих постелях эти двое, отслеживать каждое движение и каждый вздох. Даже теперь Гагарин мог лишиться своего шанса на полет, просто проворочавшись всю ночь в постели. Но когда Карпов заглянул к ним через полчаса, оба космонавта, казалось, крепко спали.

Гагарин, может, и отпускал шуточки по поводу собственной невозмутимости, но на самом деле он вовсе не был лишен нервов. В его чемодане лежало личное письмо, написанное им накануне вечером и адресованное жене Валентине и двум их маленьким дочкам. Это письмо было предназначено для передачи Валентине только в том случае, если он не вернется.

Здравствуйте, мои милые, горячо любимые Валечка, Леночка и Галочка! Решил вот вам написать несколько строк, чтобы поделиться с вами и разделить вместе ту радость и счастье, которые мне выпали сегодня…

Простому человеку доверили такую большую государственную задачу – проложить первую дорогу в космос!

Можно ли мечтать о большем?

Ведь это история, это новая эра!..

Хотелось бы перед этим немного побыть с вами, поговорить с тобой. Но, увы, вы далеко. Тем не менее я всегда чувствую вас рядом с собой.

В технику я верю полностью. Она подвести не должна… Ну а если что случится, то прошу вас и в первую очередь тебя, Валюша, не убиваться с горя. Ведь жизнь есть жизнь… Береги, пожалуйста, наших девочек, люби их, как люблю я…

Ну а свою личную жизнь устраивай, как подскажет тебе совесть, как посчитаешь нужным. Никаких обязательств я на тебя не накладываю, да и не вправе это делать…

Надеюсь, что это письмо ты никогда не увидишь. И мне будет стыдно перед самим собой за эту мимолетную слабость. Но, если что-то случится, ты должна знать все до конца…

До свидания, мои родные. Крепко-накрепко вас обнимаю и целую, с приветом ваш папа и Юра[467].

В отличие от Гагарина и Титова, Королев даже не пытался заснуть. Он лежал на койке один в собственном домике и бездумно перелистывал страницы журнала «Москва». Тянулось время. В два часа ночи он наконец не выдержал, поднялся и вернулся в домик космонавтов. Каманин и Карпов тоже не спали. Они сказали ему, что Гагарин и Титов по-прежнему крепко спят. Королев не остался там надолго. «Сергей Павлович бесшумно удалился, – рассказал позже Карпов. – Прямо от нас он отправился на стартовую площадку, где в три часа ночи начались заключительные проверки»[468].

Суворов был уже там, снимал как всегда. Увиденное тогда в окуляр произвело на него сильное впечатление, забыть которое невозможно.

Ночь. Плотный фиолетовый бархат неба усыпан бриллиантами звезд. Ветра нет, и воздух холодный. Гигантская ракета на стартовой площадке залита светом мощных прожекторов, она возвышается над пустынной молчащей степью и уходит в темно-фиолетовое небо. Зрелище нереальное и даже пугающее, как будто все это происходит на какой-то другой планете[469].

«Итак, завтра совершится величайший подвиг – первый в мире полет человека в космос, – писал Каманин той ночью в самые тихие часы, пока за соседней дверью спали два космонавта. – И совершит этот подвиг скромный советский человек в форме старшего лейтенанта ВВС – Гагарин Юрий Алексеевич. Сейчас его имя никому ничего не говорит, а завтра оно облетит весь мир, и его уже никогда не забудет человечество».

Действие IV

Старт

12–14 апреля 1961 года

Земля – колыбель человечества, но нельзя же вечно жить в колыбели.

Константин Циолковский, русский ученый и провидец, 1911 год[470]

Можно ли мечтать о большем?

Юрий Гагарин, за девять дней до старта, 3 апреля 1961 года[471]

26

Материнская любовь

12 АПРЕЛЯ 1961 ГОДА

Домик Неделина

Площадка № 2, космодром Тюратам

В 5:30 по местному времени Евгений Карпов вошел в комнату, где спали Гагарин и Титов. Он легко прикоснулся к плечу Гагарина. Тот сразу открыл глаза. «Пора», – сказал Карпов.

На соседней кровати так же быстро проснулся Титов. У обоих мужчин спросили, как им спалось. Оба ответили, что превосходно. Только позже Гагарин признался, что в ту ночь он не спал вовсе. Титов тоже. Ни один из них не знал о скрытых под матрасами датчиках, но всякий раз, когда кто-то заходил ночью в комнату, чтобы посмотреть на них, – Карпов, Каманин или кто-то из врачей – Гагарин старался лежать абсолютно неподвижно[472]. Он не выспался, но признание в том, что он плохо спал ночью, могло стоить ему места даже сейчас.

Пока космонавты одевались, Карпов вручил каждому из них по букету степных тюльпанов – в добавление к уже имеющейся коллекции. Цветы принесла рано утром Клавдия Акимова – пожилая женщина, присматривавшая за домиком. Она хотела преподнести их космонавтам. Может быть, молодые люди напоминали ей собственного сына, который был летчиком и погиб во время войны. Он тогда был ровесником Гагарину и Титову. Во всяком случае, цветы добавили к серой мужественности этого утра приятный штрих свежести и цвета. Затем появился Владимир Суворов и его съемочная группа. Космонавты притворились удивленными: «Привет! Вы уже здесь?»[473] – сказали они, и все рассмеялись.

Никто из команды Суворова не спал уже больше суток. Тем не менее они опять должны были запечатлеть на пленке все подробности для истории. «Снимаем все, что можно», – писал Суворов в своем дневнике. Коробки с пленкой высились в домике целыми стопками, приготовленные для отправки самолетом в Москву позже в этот же день. Они снимали, как Гагарин и Титов делают зарядку – даже в это утро ни один из них не был избавлен от этого привычного занятия, – как они умываются, бреются и садятся за легкий завтрак из «космических» продуктов. На этот раз в меню был паштет, картофельное пюре, черносмородиновый джем и кофе – все в тех же тубах, похожих на тюбики с зубной пастой. Похожие тубы рано утром были уложены в космический корабль. Каждый старательно поддерживал вчерашнее беззаботное настроение. «Вместо советов, напутствий я только, как и другие, шутил, рассказывал веселые историйки и небылицы»[474], – вспоминал Карпов. Гагарин посмеялся над своим завтраком, сказав, что это самая вкусная трапеза, которую ему когда-либо приходилось есть, и что ему придется взять немного такой еды домой, чтобы Валентина могла попробовать. Но Валентина была в Москве, в двух с половиной тысячах километров, и не знала, что ее муж теперь официально первый космонавт и что сегодня – тот самый день.

Приехав на стартовую площадку в те ранние утренние часы, Королев практически сразу собрал и построил всю свою команду. Затем он произнес речь. Она была короткой и незабываемой. Одним из инженеров, слушавших эту речь, был Владимир Ярополов.

Перед строем он напомнил об особой ответственности каждого номера расчета за четкое выполнение стартового графика подготовки ракеты-носителя и корабля. «Честность прежде всего, – сказал он. – Допустил ошибку – тут же доложи по команде. Наказания не будет. Без честности не может быть испытателя, не будет успеха»[475].

В этом был весь Королев. Простой, прямой, без всякого украшательства и фундаментально необходимый для успеха данного предприятия. В обществе, где за ошибки, как правило, наказывали, а за инициативу осуждали, он вел себя явно не по-советски. Но Королев отметал подобные тонкости. Это был человек, который однажды наградил одного из рабочих часами с дарственной надписью за признание ошибки. Это качество составляло существенную часть его лидерского образа и было ключевым в характере. Вот и сейчас, когда он стоял в предрассветной прохладе у подножья ракеты перед строем своих людей, его слова достигали цели.

Уже минуло 3:00 по местному времени – 1:00 по московскому. Рассказывая о событиях этого дня, мы будем, как правило, опираться именно на московское время. Старт был назначен на 9:07. Из громкоговорителя неожиданно громко прозвучало: «Восьмичасовая готовность!» Строй рассыпался, и все вернулись к работе.

Этот запуск имел жесткий график. Оказавшись на орбите, автоматическая система ориентации «Востока» должна была использовать в качестве точки привязки Солнце, чтобы правильно сориентировать корабль перед входом в атмосферу. Если ракета стартует вовремя, Солнце будет находиться там, где нужно, чтобы обеспечить посадку корабля в границах СССР. Если опоздать с пуском, «Восток» может закончить свой путь в океане или на территории иностранного государства. Неудивительно, что Королев в своей речи подчеркнул важность соблюдения графика. Начиная с этого момента, график определял все.

В 5:00, когда первые солнечные лучи показались из-за горизонта, баки ракеты были наполнены керосином и жидким кислородом – двумя компонентами топлива, которые после смешивания и зажигания в пяти двигателях первой ступени должны были оторвать ракету от стартового стола и отправить ее в космос. Бледно-голубой жидкий кислород мгновенно начал испаряться в относительно теплом воздухе, выходя наружу через клапаны в баках и затягивая стартовый комплекс знакомыми облаками шипящего пара. Это было особенно красиво в раннем утреннем свете, когда низкое солнце подсвечивало клубящиеся облака золотом, но их красота обходилась довольно дорого, поскольку жидкий кислород нужно было постоянно подливать почти до самого старта. По существу 90 % всей массы полностью заправленной ракеты – 291 тонна – составляли легковоспламеняющиеся керосин и жидкий кислород. И все эти 90 % массы должны были израсходоваться в первые 11 минут полета[476].

В 6:00 по местному времени государственная комиссия собралась на свое последнее заседание, на этот раз не в зале, а в бункере возле стартового стола. Королев один за другим выслушивал доклады ответственных руководителей, и каждый из них давал полету зеленый свет. Даже природа была не против. Дул легкий ветерок и, как заметил Ярополов, «стояла великолепная солнечная погода». До сих пор все шло хорошо. Но советский протокол нужно было соблюдать, и Королев честно соблюдал его, формально попросив у комиссии разрешение на пуск. Просьба была «удовлетворена без дальнейшего обсуждения». До старта оставалось чуть больше пяти часов – если все пойдет по плану.

Титов и Гагарин не стали затягивать завтрак. Уже через полчаса они вышли из домика, чтобы отправиться в МИК – здание, где собирался космический корабль, находившееся от них в нескольких сотнях метров. Там в одной из комнат их в последний раз перед полетом ждали медики. Каждый из биометрических датчиков, закрепленных на них накануне, требовалось заново проверить, а самих молодых людей еще раз тщательно осмотреть. Для Титова это была еще одна возможность заменить друга, но Гагарин вновь оказался несокрушимым. Его кровяное давление было идеальным – 120/70; температура, объем легких, вес – все идеально. «Заключение: здоров» – таков был единодушный вывод врачей, зафиксированный в медицинском отчете. Но хотя Гагарин во время медосмотра послушно улыбался в камеру Суворова, он был заметно менее оживлен, чем обычно. Одним из врачей была доктор Адиля Котовская:

Обычно он был улыбчивым и жизнерадостным человеком, но в то утро вел себя очень сдержанно. Я бы сказала, что он был замкнут и сосредоточен на себе. Пока мы его одевали, мы задавали вопросы, и он либо кивал, либо просто говорил «да». И я могу определенно сказать, что он сильно изменился в то утро. На самом деле я не видела никого, кто не тревожился бы. Но он был встревожен точно[477].

В какой-то момент во время медосмотра Гагарин начал вполголоса напевать какую-то популярную русскую песню – возможно, одну из тех лирических песен, которые звучали на магнитофоне в домике накануне вечером. Доктора Котовскую глубоко тронул этот молодой человек, которого в ближайшие несколько часов ждала неизвестность. «Я спокойно делала свою работу, – сказала она автору этой книги в интервью более полувека спустя, – без суеты, но с любовью. Я все понимала. Я была как мать».

Медицинские процедуры не заняли много времени. После них обоих космонавтов провели в другую комнату, чтобы начать процесс одевания. Как дублер, Титов должен был идти первым, чтобы Гагарин не перегрелся в скафандре, прежде чем его можно будет подключить к вентиляционной установке для короткого переезда на автобусе к стартовой площадке. Это было еще одно напоминание о первенстве Гагарина – так берегут наиболее ценное животное в стаде. Пока Титова одевали, «он молчал, – вспоминала доктор Котовская. – Он был явно разочарован. Мы это понимали». Закончив с Титовым, четыре техника занялись Гагариным. Сначала шло небесно-голубое нательное термобелье, затем прорезиненная гермооболочка, которая должна была удерживать внутри воздух, затем силовая оболочка со стальным тросом для подгонки и затяжки и наконец – ярко-оранжевый защитный комбинезон. Цвет его был выбран так, чтобы человека в скафандре легче было заметить членам поисково-спасательных команд. Весь скафандр весил более 22 кг. В невесомости на орбите, однако, это не имело значения. Далее шли высокие шнурованные ботинки на толстой подошве, призванной смягчить удар о землю при приземлении. С Гагариным в это время находился его инструктор по парашютному делу Николай Никитин, который негромко давал ему последние советы и наставления, пока техники одевали космонавта. Галлай, который тоже был там, наблюдал за Никитиным:

Для чего он это делал? Я убежден, что отнюдь не просто так. В этом был точный психологический расчет: концентрировать внимание космонавта не на предстоящем ему огромном Неизведанном, а на чем-то частном, а главное, уже испытанном и заведомо осуществимом. Отличный педагог был Николай Константинович![478]

Ненадолго со стартовой площадки зашел Королев, чтобы поздороваться с ними. Гагарина поразило, насколько усталым он выглядел. В своей «автобиографии» он описывает этот момент, не называя, разумеется, имени Королева. Несмотря на активное участие журналистов в написании этой книги, в этот момент описание, кажется, звучит искренне:

Видимо, сказалась бессонная ночь… Мне хотелось обнять его, словно отца. Он дал мне несколько рекомендаций и советов… которые могли пригодиться в полете. Мне показалось, что, увидев космонавтов и переговорив с ними, он стал более бодрым[479].

Возникла трогательная, как бы «обратная» ситуация: Гагарин и Титов принялись успокаивать Королева. «Все будет хорошо, – сказали они ему, прежде чем он вернулся на стартовую площадку. – Все будет нормально»[480].

Гагарину, уже одетому, вручили удостоверение, револьвер и охотничий нож. Его уже проинструктировали, что нужно делать, если он приземлится в море и подвергнется нападению акул[481]: предлагалось хлопать «чем-нибудь плоским» по поверхности воды, чтобы отпугнуть их, – если, конечно, ненадежная лодочка к этому моменту не затонет. Ему посоветовали не стрелять в белого медведя, если он приземлится в Арктике, поскольку это только разозлит зверя. И наконец, его проинструктировали о том, что делать – и чего не делать, – если он приземлится за пределами Советского Союза: он не должен был рассказывать никаких подробностей о стартовом комплексе, ракете Р-7, корабле «Восток» и «военных или гражданских руководителях», задействованных в космической программе или каких-то ее учреждениях. А на вопрос об адресе, если таковой возникнет, он должен был ответить «Москва. Космос». Затем произошло нечто неожиданное:

Люди, надевавшие на меня скафандр, стали протягивать листки бумаги, кто-то подал служебное удостоверение – каждый просил оставить на память автограф. Я не мог отказать и несколько раз расписался[482].

В отличие от астронавтов Mercury, давно знаменитых на всю Америку, если не на весь мир, у Гагарина до того момента никто автографов не просил. Он был никому не известным старшим лейтенантом ВВС. Евгений Карпов заметил, что молодой человек почувствовал себя неловко. «За все время нашего пребывания на космодроме он впервые не нашелся[483], не сумел сразу ответить собеседнику, – вспоминал Карпов. – Он спросил: "Надо ли это?" Я сказал: "Привыкай, Юра. После полета тебе предстоит сделать по меньшей мере миллион автографов"».

Остался только шлем. Два техника осторожно опустили его на голову Гагарина и состыковали со скафандром. Лицевое стекло пока оставалось открытым. Но Карпов вдруг обеспокоился. Гагарин в космическом скафандре и белом шлеме стал пугающе похожим на пилота самолета-шпиона U-2 Гэри Пауэрса. Что если Гагарина там, где он приземлится, примут за шпиона – да еще в собственной стране? В марте такое почти произошло с Иваном Ивановичем, несмотря на бумажку с надписью «Макет» в шлеме. Кто мог гарантировать, что такого не произойдет и на этот раз? На Гагарина могут напасть, и последствия тогда будут катастрофическими.

Но что же делать? До отправления на стартовую площадку оставалось всего несколько минут, и времени на стандартные советские процедуры определенно не было – некогда было назначать особую комиссию, некогда обсуждать проблему, находить решение, а затем запрашивать у какого-нибудь комитета Коммунистической партии санкцию на исполнение этого решения. Снаружи ждал автобус. Ждала ракета. Ждала история. Так что Карпов поступил единственно возможным образом. Он приказал принести кисти и банку красной краски, указал на белый шлем Гагарина и велел Виктору Давидьянцу – технику «с хорошей рукой»[484] – нарисовать на шлеме буквы СССР.

– Не успеет высохнуть, – сказал кто-то.

– Ничего, по дороге высохнет, – ответил Карпов. – Давайте собираться.

В Вашингтоне был еще вечер 11 апреля. Ранее в тот день Пьер Сэлинджер, дородный пресс-секретарь президента Кеннеди, закинул ноги на свой письменный стол в Белом доме, раскурил кубинскую сигару и обратился к своим коллегам – пресс-секретарям Государственного департамента и министерства обороны. Последние данные разведки, сказал он, позволяют предположить, что Советы могут попытаться отправить человека в космос в ближайшие несколько часов. Конечно, это может оказаться очередным слухом, но лучше заранее подготовить на этот случай заявление для прессы. Задача – взять верный тон.

Но подобрать верный тон оказалось трудно. Чтобы облегчить решение этой задачи, Кеннеди недавно обратился за советом к ветерану CBS репортеру Эду Мерроу, которого он назначил главой Информационного агентства США, по существу рупором правительства. Мерроу предложил 3 апреля вариант стратегии в памятной записке, цинизм которой поражает и по сей день. «В случае если советская попытка пилотируемого полета окажется неудачной, – писал он, – нам следует выразить со всей искренностью, какую мы сможем изобразить, глубокое сожаление и боль президента и народа Соединенных Штатов»[485]. Далее он, однако, говорил, что США «могут скрытно предложить комментаторам в других странах осудить пренебрежительное отношение к человеческой жизни, подтолкнувшее Советы к "преждевременной" попытке пилотируемого полета».

Однако, если попытка окажется удачной, Кеннеди должен был отдать Советам должное и признать их достижение, как он сделал это после недавнего запуска межпланетного зонда к Венере. Так что Сэлинджер и его команда подготовили проект и принесли его президенту в Овальный кабинет. Там же присутствовал и Джером Визнер, советник Кеннеди по науке, известный своим скептическим отношением к проекту Mercury. Визнер тоже считал, что Советы предпримут попытку запуска очень скоро, возможно уже этой ночью. Затем он исчез – у него был запланирован обед с Хоми Бхабха, секретарем Комиссии по атомной энергии Индии. Сэлинджер отправился домой, предвкушая ранний ужин в Лейк-Бэнкрофт (штат Вирджиния). Президент обедал с семьей в Белом доме.

В 20:00, как раз когда Гагарин и Титов в Казахстане садились за свой неаппетитный завтрак, генерал-майор Клифтон – офицер, ответственный за своевременную доставку разведсводок президенту, – подошел к шефу и спросил, следует ли его разбудить, если Советы ночью запустят человека в космос. «Нет, – ответил Кеннеди. – Сообщите мне эту новость утром». Президент удалился в жилые апартаменты на втором этаже Белого дома. Как всегда, на его кровати под балдахином и по всей комнате были разложены свежие газеты. Кеннеди был известен тем, что проглатывал их в огромном количестве. Главной новостью дня было известие о начале в Иерусалиме суда над Адольфом Эйхманом – офицером СС, обвиненном, говоря словами нью-йоркской Daily News, в том, что он был «вдохновителем убийства нацистами миллионов евреев»[486]. Эйхман «вошел в зал суда шаркающей походкой», чтобы выслушать обвинительное заключение длиной в 6000 слов, часто моргая в свете ярких ламп в клетке из пуленепробиваемого стекла.

В 22:00 того же вечера компания NBC-TV показала часовой репортаж о жизни семейства Кеннеди в Белом доме. Миллионы зрителей наблюдали за тем, как Джеки размышляет о том дне, когда ее трехлетняя дочка Кэролайн подрастет достаточно, чтобы пойти в детский сад. «У меня дух захватывает при одной мысли об этом, – сказала она. – Если о ней все время будут писать в газетах, это заставит ее одногруппников относиться к ней иначе»[487]. Джеки также сказала, что хочет сделать Белый дом более уютным при помощи свежих цветов и горящих дров в каминах зимой. Смотрели ли это шоу она сама или ее муж, неизвестно. За десять минут до конца передачи Юрий Гагарин вышел из автобуса, который привез его на стартовую площадку. Скорее всего, к этому моменту президент был уже в постели.

27

Ключ на старт

12 АПРЕЛЯ 1961 ГОДА, 6:30–9:07

Стартовая площадка № 1

Космодром Тюратам

Поездка на автобусе заняла всего несколько минут. Гагарин сидел впереди и был подключен к вентилятору, который не давал ему перегреваться. За ним сидел Титов, тоже с вентилятором. Кучка возбужденных людей толпилась вокруг них и перегораживала узкий проход. Среди них были трое коллег-космонавтов в классических кожаных куртках летчиков: Николаев, самый спокойный и невозмутимый из группы, Быковский, худой и хилый на вид, и Нелюбов, претендовавший когда-то на лидерство в гонке, а теперь отодвинутый на третье место. Кроме них, там был начальник ЦПК Карпов, несколько инженеров и двое врачей, включая Адилю Котовскую, которая по-прежнему следила за Гагариным материнским взглядом. Даже в эти последние минуты за ним внимательно наблюдали, отслеживая нежелательные изменения в поведении. Во время короткой поездки были моменты, когда он становился отстраненным и замкнутым, но затем вдруг снова начинал перебрасываться шутками с другими космонавтами. Они, подобно актерам, реагировали соответственно, иногда играя на камеру Суворову, который тоже был здесь и всех снимал. В какой-то момент ухмыляющийся Нелюбов наклонился и сунул в рот Гагарину карамельку. Гагарин ухмыльнулся в ответ. Маленький бело-голубой автобус, набитый возбужденными пассажирами, трясся по степи[488], пока впереди не появилась цель поездки. Этот момент стал незабываемым для Гагарина:

Чем ближе мы подъезжали к стартовой площадке, тем ракета становилась все больше и больше, словно вырастая в размерах. Она напоминала гигантский маяк, и первый луч восходящего солнца горел на ее острой вершине[489].

С верхушки башни обслуживания стартового комплекса, как впередсмотрящие с мачты корабля, Анатолий Солодухин и его техническая команда могли видеть бело-голубой автобус, ползущий к ним по дороге. «"Едут! Едут!" – закричали во весь голос мы с самой высокой точки фермы обслуживания»[490], наблюдая, как автобус въезжает на стартовый комплекс и приближается к ракете. Гармошка дверей распахнулась, и после короткой паузы на землю шагнул Гагарин, за которым почти сразу последовал Титов. Оба молодых человека двигались немного неловко в громоздких скафандрах.

На площадке их встречала группа высокопоставленных фигур: там были Каманин и маршал Москаленко вместе с остальными членами государственной комиссии и, конечно, сам Королев в шляпе и «счастливом» костюме[491], как он его называл. Надо полагать, в кармане у него лежали, как всегда, и две копеечные монетки. У всех на рукавах были красные повязки, обозначавшие высокий статус и разрешение оставаться на стартовой площадке до самых последних минут. Прежде всего следовало соблюсти советский протокол. Первым делом Гагарин подошел к Константину Рудневу, председателю госкомиссии, доложил о прибытии и заявил о готовности выполнить порученное задание.

Практически в то самое мгновение, когда он закончил говорить, начались беспорядочные объятия и рукопожатия. Титов попытался попрощаться с Гагариным по русской традиции троекратным поцелуем, но оказалось, что в скафандрах это попросту невозможно сделать. Суворов снимал их: «Они "чоканулись" шлемами, и выглядело это очень смешно»[492]. Обычно сдержанный Николаев вдруг заключил Гагарина в объятия. «Я так нервничал, – сказал он позже, – что, забыв про шлем, попытался поцеловать его. Я приложился к шлему так сильно, что у меня даже вскочила шишка». Суровый маршал Москаленко, один из самых могущественных военных чинов в СССР, схватил руку Гагарина и с большой теплотой пожал ее. На кону стояло столь многое, а этого улыбающегося молодого человека ждало столько опасностей, что все присутствующие испытывали сходные эмоции. «Я до сих пор ощущаю его ладони на своих плечах»[493], – написал Галлай в своих мемуарах четверть века спустя.

Объятия и поцелуи продолжались и продолжались, грозя задержать старт. Никто не хотел отпускать Гагарина – возможно, им не суждено было никогда больше его увидеть. «Намеченный порядок удалось соблюсти с трудом, – сухо зафиксировал Каманин в своем дневнике. – Вместо пожелания счастливого пути некоторые прощались и даже плакали – пришлось почти силой вырывать космонавта из объятий провожающих»[494]. Но, прежде чем он это сделал, к Гагарину подошел сам Королев. Он тоже пожал космонавту руку, а затем, отбросив формальности, крепко обнял его.

Вместе с Королевым, Каманиным и Олегом Ивановским – тем самым инженером, который два дня назад вырезал из «Востока» часть внутренностей, – Гагарин подошел к подножью гигантской ракеты. К лифту башни обслуживания вели несколько стальных ступенек. Ивановский должен был сопроводить его наверх и помочь забраться в кабину «Востока». Теперь, наконец, и Каманин схватил руку Гагарина. «До встречи… через несколько часов», – сказал он.

Гагарин поднялся по ступенькам, держась за поручни обеими руками; с каждой руки у него свисала перчатка. Р-7 возвышалась над ним, по-прежнему окутанная белым паром и нацеленная в бледно-голубое небо. На верхней ступеньке, у входа в лифт, он улыбнулся и помахал небольшой толпе провожающих внизу. Королев снял шляпу и тоже помахал в ответ. На мгновение Гагарин, казалось, заколебался. Он второй раз поднял руку в прощальном жесте, а затем исчез в лифте.

Титов вернулся в автобус. Ему больше нечего было делать. Его роль была сыграна. «Что могло случиться на этом последнем этапе? – сказал он много лет спустя. – Может, Юрий по пути от автобуса к башне обслуживания мог подхватить грипп? Сломать ногу?»[495] Но даже теперь, даже в этот последний момент, еще оставался проблеск надежды, дразня его сознание, пока он сидел в автобусе, а Гагарин ехал в лифте к верхушке ракеты: «Скорее всего, ничего не произойдет, но что, если? Нет, ничего не может сейчас случиться, но что, если?..» Вид Титова тронул даже обычно строгого доктора Яздовского:

Конечно, он надеялся, что на пути к кораблю в скафандре Гагарина появится маленькая дырочка или еще что-нибудь, и Номер Второй получит право на полет. Но Гагарин вошел в лифт башни обслуживания очень аккуратно, поднялся к кораблю и уселся в кабине. А когда он доложил мне, что надежно пристегнулся, я приказал Титову снять скафандр[496].

Доктор Котовская тоже была тронута, но ее голос звучал мягче, чем голос Яздовского. Если во время медицинских процедур она по-матерински опекала Гагарина, то теперь ее материнская опека досталась Титову. «Я наблюдала за Германом, – рассказала она автору более чем через полвека. – Он понимал, что вероятность его участия в полете приближалась к нулю. Мы помогли ему снять скафандр. Он был очень, очень разочарован. Мы пытались утешить его»[497]. Сняв скафандр, Титов устроился в задней части автобуса и полчасика вздремнул. В конце концов, ночью он почти не спал.

Лифт, выглядевший как большой шкаф, медленно поднял Гагарина и Ивановского на верхушку башни обслуживания ракеты. Двери раскрылись, и они вдвоем ступили на платформу – и сразу же попали под яркий свет целой батареи софитов. Вездесущий Суворов и здесь оказался раньше них:

Увидев меня, он на мгновение приостановился, чуть-чуть покачал головой, как бы говоря: опять кино… Он помахал мне рукой и пошел к люку [космического корабля]. Мои руки заняты, камера работает, не могу оторваться от визира, чтобы попрощаться… Гагарин, ухватившись руками за верхний обрез люка кабины, на мгновенье задержался, а затем ловко скользнул в кресло… Положив свой аппарат на пол площадки, протискиваюсь к Юре и я. Кричу ему:

– До встречи! В Москве я тебя обязательно встречу![498]

Ивановский помог космонавту пристегнуться. Гагарин лежал на спине в катапультируемом кресле с открытым люком за спиной. Маленькое зеркальце на рукаве позволяло ему видеть, что происходит сзади. Теперь он находился внутри частично покрытого мягкой обшивкой шара около двух метров в диаметре. Сама внутренняя обшивка представляла собой оранжево-желтую вспененную резину. Возможно, это был и не самый спокойный из оттенков, но определенно повеселее, чем темно-серый оттенок капсулы Mercury, которая к тому же была намного меньше «Востока».

Непосредственно перед Гагариным располагалась незамысловатая приборная доска с маленьким глобусом, сигнальными табло и четырьмя стрелочными инструментами. Справа от него находился джойстик – тот самый орган ручного управления, работать с которым он тренировался в начале этой недели, – сейчас он был заблокирован цифровым кодом. Здесь же был приемник, который выглядел чертовски похожим на автомобильное радио той эпохи: пара ручек настройки, три кнопки и простая шкала. Ниже располагался старомодный телеграфный ключ, который предполагалось использовать, если голосовая связь пропадет – в этом случае Гагарин должен был отбивать сообщения, пользуясь азбукой Морзе, и надеяться, что кто-нибудь на Земле их примет.

Контейнеры для пищи и отходов тоже располагались справа. Пищи и воды было достаточно, чтобы протянуть 10 суток, если тормозной двигатель не сработает. Был и контейнер для фекалий – на случай, если космонавт задержится на орбите дольше, чем на запланированные 100 с небольшим минут. Мочеприемник был встроен в скафандр.

Слева от Гагарина находился пульт управления – черная панель с переключателями для регулирования температуры в кабине (она изменялась при помощи простой вращающейся ручки с указателями «теплее» и «холоднее»), а также освещения и света для телекамеры. Как и во время полетов с собаками, телекамера, нацеленная на лицо Гагарина, должна была передавать изображение «в прямом эфире» на Землю. В дополнение к этому у Гагарина был магнитофон, и предполагалось, что во время полета он будет записывать на пленку свои впечатления. На той же черной панели размещалась цифровая клавиатура, необходимая для снятия блокировки с органов ручного управления космическим кораблем. Где-то рядом с катапультным креслом лежал и запечатанный конверт с тремя цифрами, который Галлай поместил в кабину накануне.

В корабле было три иллюминатора: маленький над головой космонавта, еще один справа и третий – система «Взор» – внизу под ногами (это устройство помогало также ориентироваться при критически важных маневрах перед входом в атмосферу). Все три иллюминатора в настоящий момент были закрыты носовым обтекателем, защищавшим «Восток». Если все пойдет по плану, то обтекатель будет сброшен через две с половиной минуты после старта, открыв космонавту вид на Землю, недоступный прежде человеческому глазу.

На часах было 7:10 по Москве – до старта оставалось меньше двух часов. Гагарин включил радиоаппаратуру, чтобы проверить связь с бункером управления, располагавшимся в сотне метров от ракеты. У него был позывной «Кедр», у бункера – «Заря-1».

– Как слышите меня? – спросил Гагарин.

Ответил Каманин:

– Слышу хорошо… Приступайте к проверке скафандра.

– Вас понял[499].

Ивановский все еще стоял у люка за спиной Гагарина. Неожиданно он наклонился в открытый люк и что-то просигналил. Очевидно, инженер хотел что-то сказать так, чтобы его не услышали по радиосвязи. Он наклонился еще ближе и почти прошептал: «Юра… а эти цифры на замке… 1–2–5»[500]. Хотя запечатанный конверт с кодом находился где-то в кабине, Ивановский хотел, чтобы код сразу был у Гагарина на случай аварийной ситуации. Формально его поступок был преступным и вполне мог привести его в тюрьму, если бы все обнаружилось. Реакция Гагарина, однако, оказалась неожиданной. «А ты опоздал, – улыбнулся тот. – Мне вчера их Галлай сказал». То же самое, по некоторым данным, сделал Каманин. И Королев тоже. Все они нарушили свои собственные правила.

Ивановский в последний раз стиснул руку Гагарина и шагнул назад на платформу. При помощи двух рабочих он начал устанавливать крышку люка. Сначала они проверили электрические контакты вдоль кольцевой кромки – шпангоута; они должны были сигнализировать о правильном закрытии люка. Кроме того, они подключили к электроцепям три небольших пороховых заряда, которые должны были сбросить люк перед посадкой или в аварийной ситуации, открывая путь Гагарину в катапультном кресле – оно должно было сработать на несколько мгновений позже. Затем подошла очередь самой крышки с ее 30 болтами. Сборщики начали выполнять трудоемкую задачу – закручивать гайки одну за другой в правильном порядке, запирая Гагарина в его сфере.

Вход в пусковой бункер находился в сотне метров от ракеты. Дверь в конце крутой бетонной лестницы, идущей вниз, вела в каземат с тремя комнатами, зарытый в землю достаточно глубоко, чтобы, по крайней мере в теории, защитить людей от взрыва на площадке. Одна из этих комнат предназначалась для операторов, задачей которых было наблюдение за телеметрическими данными ракеты во время пуска и отслеживание каждой миллисекунды ее работы. Вторая комната была зарезервирована для важных наблюдателей. Именно здесь теперь собрались члены государственной комиссии и начальники вроде маршала Москаленко. Однако видеть старт отсюда на самом деле мог только один человек, потому что в комнате был только один перископ. Смотреть в него должен был Валентин Глушко – главный конструктор мощных ракетных двигателей первой ступени и ускорителей Р-7, чьи показания когда-то стали основанием для отправки Королева в ГУЛАГ.

Но самой важной в бункере была третья комната – пультовая. Именно там находился нервный центр всей операции по пуску ракеты. Руководил пуском Анатолий Кириллов, бывший офицер-артиллерист, много лет работавший с Королевым и боготворивший его. Королев всегда окружал себя людьми, которым доверял на основании долгого опыта, а на этом пуске особенно: он позаботился о том, чтобы рядом были самые лучшие люди. Ракеты были у Кириллова в крови: в войну он командовал батальоном «катюш». Как и Глушко в гостевой комнате, Кириллову предстояло наблюдать пуск в перископ. Его помощником и правой рукой был Борис Чекунов – молодой человек 25 лет, еще один из любимцев Королева, в задачу которого входил запуск стартовых операций при помощи специального ключа. Королев выбрал его для этой цели за «легкую руку»[501].

В этой же комнате находился товарищ Гагарина космонавт Павел Попович, который был там и во время старта с манекеном. Остальные четверо должны были наблюдать старт с безопасного наблюдательного пункта, а Попович выполнял особую задачу – поддерживать связь с Гагариным. У NASA тоже был специальный человек для поддержания связи с капсулой. Можно предположить, что Попович получил эту роль благодаря своим привлекательным чертам – теплоте, юмору и даже украинскому певучему говору. Все это могло подбадривать космонавта и действовать на него успокаивающе, пока часы отсчитывали последние минуты перед нулевой отметкой, да и потом. «Было ли у Гагарина чувство страха перед полетом? – говорил Попович много лет спустя. – Представьте себе: стоит огромная махина… и где-то на самом верху сидишь ты. Мощность ее – 20 млн лошадиных сил! И ты знаешь, что, если она рванет, от тебя ничего не останется»[502].

В 7:34 Попович щелкнул переключателем, включая микрофон, и приветствовал друга.

– Юра, как дела?

И услышал в ответ веселый и в то же время осторожный ответ Гагарина:

– Как учили.

Сбоку в пультовой за столом, покрытым зеленым сукном, как будто приготовленным для карточной игры, сидел сам Королев. На этом столе стояли только радиопереговорный аппарат с микрофоном и один телефон. Аппарат позволял Королеву говорить напрямую с Гагариным. Телефон был нужен, чтобы Королев мог произнести кодовое слово и прервать полет в первые 40 секунд после старта. Если бы это произошло, два дежурных оператора в охраняемых помещениях измерительного пункта должны были распознать и подтвердить верность кодового слова, и только потом, независимо друг от друга, инициировать радиокоманду на аварийное прекращение полета. При этом Гагарин был бы катапультирован в кресле из «Востока». Вся эта система была безнадежно громоздкой и, подобно стальной сетке, натянутой через огневую яму, которая по идее должна была поймать Гагарина в падении, безнадежно плохо продуманной. К тому моменту, когда Королев поднял бы трубку аварийного телефона, Гагарин, скорее всего, был бы уже мертв. Сам он не мог дать команду на прекращение полета и катапультирование непосредственно из корабля. В отличие от астронавтов Mercury, у него не было рукоятки для катапультирования – он не имел голоса в вопросе собственной безопасности.

Через 10 минут после Поповича Королев тоже проверил свою линию связи с космическим кораблем.

– Как [себя] чувствуете?

– Все идет хорошо. Самочувствие хорошее. Сейчас будут закрывать люк номер один.

В сравнении с новейшей системой управления полетом Mercury, все в этом стартовом бункере просто кричало об устаревших технологиях. Ряды громоздкого оборудования, огромные индикаторы, основательные тумблеры и перископы – все это сильно напоминало тесные внутренности подводной лодки периода Второй мировой войны. Многие операторы были в кожаных шлемах как пилоты в прежние времена. Карточный столик Королева с микрофоном и телефоном усиливал в обстановке оттенок какой-то самодеятельности. Все это не просто не походило на центр управления полетом NASA, это вообще не было центром управления полетом. Здесь не было глобальной сети наблюдения, которая отслеживала бы движение Гагарина вокруг земного шара. Не было электронной настенной карты, отражающей его местоположение в реальном времени. Здесь даже не предполагалось гарантированной двусторонней голосовой радиосвязи за пределами Советского Союза. В хороший день самые дальнобойные коротковолновые наземные передатчики могли обеспечить связь всего лишь на 5000 км[503]. Как следствие, оставалась значительная часть мира, где Гагарину даже не с кем будет поговорить.

В лучшем случае, при условии, что все сработает как надо, Королев смог бы отслеживать начальный участок траектории «Востока» при помощи 13 измерительных пунктов, то есть станций слежения, разбросанных по всей стране до полуострова Камчатка на Дальнем Востоке. Дополнительные суда в Тихом и Атлантическом океанах, замаскированные под торговые, должны были, как все надеялись, обеспечить получение еще кое-какой измерительной информации. Но сперва данные со всех этих станций нужно было передать в секретный ракетный вычислительный центр (кодовое обозначение НИИ-4) в подмосковном Болшево[504], где их должны были обработать на компьютерах гораздо более примитивных, чем американские IBM. Полетные данные выводились на специальной бумаге, обработанной такими токсичными химикатами, что операторам приходилось работать в масках. Только после этого результаты можно было передать на космодром – с задержкой в несколько минут в лучшем случае. А передавать всю эту массу информации предполагалось по единственной телефонной линии между НИИ-4 и космодромом. Теоретически Королев был вправе принимать окончательные решения в отношении полета. На практике бóльшую часть времени ни он сам, ни кто-либо другой не имели внятного представления о том, что в данный момент происходит.

В 7:54, когда люк все еще прикручивали на место, Попович вновь вышел на связь.

– Юра, тебе привет коллективный от всех ребят… Как понял?

– Понял вас. Большое спасибо. Передайте им самый горячий привет от меня.

Оставалось еще 73 минуты. Критическое стартовое окно, такое важное для возвращения Гагарина именно на советскую землю, все еще было доступно. Последняя гайка на крышке люка была крепко закручена, отрезав Гагарина от внешнего мира. Но тут внезапно все изменилось. Один из техников в бункере выкрикнул что-то тревожное. Инженер Анатолий Солодухин тоже это услышал:

Вдруг слышим: «Нет КП-3! Нет КП-3!» На центральном пульте управления один из трех транспарантов, сигнализирующий электрический контакт прижима крышки люка спускаемого аппарата, не горит. Весь полигон замер в ожидании.

«Я похолодел, – вспоминал Ивановский, который только что руководил закрытием люка. – КП-3 – это специальный электрический контакт прижима крышки, сигнализирующий о ее нормальном закрытии»[505]. Отсутствие сигнала от этого датчика могло означать, что люк у Гагарина закрыт не герметично, – с последствиями слишком ужасными, чтобы даже думать о них. Кабина в полете мгновенно разгерметизируется, кислород улетучится, и единственной защитой космонавта от космического вакуума станет его скафандр[506].

Часы продолжали тикать. Может быть, это все лишь проблема с представлением информации? Должны ли они оставить люк как есть и надеяться, что это действительно так? Пока Ивановский в нерешительности стоял на площадке наверху у люка и не знал, что делать, по радио раздался голос Королева:

Успеете снять и снова установить крышку? – спросил он.

Я посмотрел на ребят… Без слов мы поняли друг друга. «Успеем, Сергей Палыч». – «Спокойно делайте дело, не спешите».

А времени-то почти не было.

В одно шестирукое существо слились мы трое. Не то что теперь, но и тогда не понять было, кто и что делал…

Сняли 30 гаек с замков, сняли крышку. Только и успел заметить, что Юрий, чуть приподняв левую руку, внимательно смотрел на меня в маленькое зеркальце, пришитое на рукаве, и тихонько насвистывал мотив любимой песенки.

Он насвистывал мелодию песни «Родина слышит», как часто делал во время поездок космонавтов на автобусе:

Родина слышит, Родина знает,

Где в облаках ее сын пролетает.

С дружеской лаской,

Нежной любовью

Смотрит она за тобою.

«Последний взгляд на Юрия, – продолжал Ивановский. – Прощаться еще раз уже было некогда, успел поймать только в зеркальце его хитрющий взгляд». Гагарин продолжал насвистывать. У этого человека были необычайно крепкие нервы. Шестирукое существо вновь принялось за работу. Один из рабочих, Илья Хлыстов, славился на весь космодром своей силой, и теперь она пригодилась. Крышка люка был тяжела – она весила 60 кг, как массивная чугунная крышка колодца. Теперь она встала обратно на место, снова отрезая Гагарина от внешнего мира. Затем пришла очередь 30 болтов и гаек. Было уже 8:14. До старта 53 минуты, а команда Ивановского все еще не закончила.

Вдруг в бункере из громкоговорителя раздался голос Гагарина:

– Если есть музычка, можно немножко пустить.

Это было по меньшей мере неожиданно. Королев из-за своего карточного стола отозвался сразу же:

– Дайте ему музычку, дайте ему музычку.

– Ну как? Музыка есть? – спросил через пару минут Попович, и это был вполне разумный вопрос, если учесть, что находились они все в ракетном стартовом бункере.

С внешней стороны люка команда Ивановского изо всех сил спешила закрутить гайки.

Кто-то умудрился отыскать лирическую песню «Ландыши», которую и запустили по радио.

– Дали, про любовь, – подтвердил Гагарин. – Прием.

– Ну, добро, значит, тебе не так будет скучно, – сказал Попович.

Люк был уже почти закрыт. Ивановский не снижал темп: «Руки словно автоматы быстро навинчивали гайки замков… Секунды отстукивались в висках толчками крови… 15-я гайка… 23-я… Есть последняя – 30-я». В бункере внезапно загорелись все три транспаранта. Гагарин все насвистывал свою лирическую мелодию. Осталась одна последняя проверка: на герметичность. На люк была установлена чаша вакуумной присоски с вакуумметром. Никакой утечки, люк герметичен. Команда Ивановского и обитатели всех трех комнат в бункере облегченно вздохнули. Королев посмотрел на телеэкран внутренней сети, на который «в прямом эфире» передавалась картинка из «Востока». Он вызвал Гагарина:

– Герметичность проверена – все в норме, в полном порядке.

– Вас понял, герметичность в порядке.

– Смотрели сейчас вас по телевидению – все нормально, ваш бодрый вид порадовал нас.

Часы показывали 8:27. Наверху, на платформе, Ивановский в последний раз похлопал «Восток» – на удачу. «Мы любили наш "Восток", – написал он позже. – Любили, как любят при неизбежном расставании… как перед дальней и нелегкой дорогой»[507].

Ивановский спустился на землю. Гидравлические приводы начали медленно отводить стрелу установщика вместе с платформой от исходящей паром ракеты. Гагарин в своем кресле ощутил это движение как легкое покачивание. Громкоговоритель проорал: «Готовность 30 минут!»

Владимир Суворов, находившийся вместе со своей съемочной группой вне укрытия, на стартовом столе, поднял взгляд на Р-7, освободившуюся теперь от некрасивой стрелы установщика и «сияющую во всей своей футуристической красе на фоне желто-коричневого ландшафта»[508]. Ракета висела над громадной огневой ямой, удерживаемая на месте лишь четырьмя опорами. Суворову тоже приходилось спешить. Последний кабель был наконец подключен к его пульту – подтверждение того, что все камеры готовы. Камеры были всюду: две на самой верхушке осветительной мачты, расположенные так, чтобы поймать ракету, когда она оторвется от стартового стола; еще четыре были установлены непосредственно под ракетой; еще несколько внутри огневой ямы, защищенные – он на это надеялся – от пламени массивными металлическими крышками с небольшими отверстиями, в которые и смотрели объективы. Единственным местом, где он не имел возможности снимать, была внутренность самого бункера. В лучших – или худших – традициях документалистики ему придется сразу после событий реконструировать их, заставляя всех участников заново проговаривать слова, которые они произносили только что, в надежде, что никто из зрителей готового фильма ничего не заметит[509].

Какой-то «газик» мчался по песку по направлению к нему и его съемочной группе, поднимая клубы пыли. Машина резко затормозила, и наружу выпрыгнул офицер. «Что за люди? – закричал он. – Марш в укрытие!» Суворов протянул ему бумагу: рукописное разрешение от самого Королева, гласившее, что они могут остаться снаружи. Офицер успокоился. «Ни пуха ни пера!» – сказал он и умчался так же поспешно, как и подъехал. Суворов обернулся к своим людям, которые устанавливали последнюю камеру. Они вращали штатив до тех пор, пока камера не была направлена прямо на Р-7, которая шипела и плевалась на стартовом столе. Офицер, очевидно, решил, что они сумасшедшие. И был, вероятно, прав. В погоне за выигрышными кадрами Суворов и его команда находились теперь ближе к ракете, чем кто-либо. Не считая, конечно, человека на ее верхушке.

За 22 минуты до старта Гагарин надел перчатки. Еще через 10 минут он закрыл лицевой щиток гермошлема и проверил надежность его крепления. После этого он вывернул на максимум громкость своего радиоприемника. Это должно было помешать реву ракеты полностью перекрыть голос космонавта. В бункере доктор Яздовский следил за частотой его пульса на мониторе. Сердце билось по-прежнему спокойно – 64 удара в минуту.

– Понял. Значит, сердце бьется? – пошутил Гагарин.

В 9:00, за семь минут до старта, на площадке завыла сирена. Королев проговорил в свой микрофон:

– У нас все нормально. До начала наших операций… еще пара минут.

– Вас понял. Самочувствие хорошее, настроение бодрое, к старту готов.

Следующие две минуты радио молчало, а Гагарин тихо ждал в своем шарообразном корабле.

Бункер был переполнен, в нем собралось втрое больше народа, чем во время любого другого запуска. Все ощущали напряжение – оно было почти осязаемым, почти невыносимым во всех трех комнатах, но особенно в пультовой. «Не было человека, – вспоминал Владимир Ярополов, – который бы не переживал происходящее. Волновались операторы у своих пультов, клал таблетки в рот Королев»[510].

«Нервное напряжение возрастает, – вспоминал позже один из этих операторов Владимир Хильченко. – Королев как натянутая струна, даже лицо посерело»[511]. Стоя у перископа, Анатолий Кириллов тоже посмотрел на Королева. «Помню его немигающие глаза, которые медленно-медленно меркли, как будто лицо превращалось в камень»[512].

Красный телефонный аппарат аварийного прекращения полета стоял на столе прямо перед главным. Чуть ранее он незаметно принял успокоительное, чтобы немного утихомирить биение больного сердца.

«Мы не можем позволить себе ни малейшей ошибки! – сказал он Кириллову. – Я повторяю – ни одной ошибки!» Но, как всегда, список возможных ошибок в его голове становился все длиннее. Ростислав Богдашевский – психолог, работавший в программе, – утверждал, что шансы Гагарина на успех[513] были 50 на 50. Задним числом вероятность благополучного исхода[514] определили как 46 %, а это означало, что вероятность неудачи была выше.

Королев верил в свою «семерку» – великолепную машину, которую его инженеры называли «наша любимица»[515]. Но у него было куда меньше веры в двигатель третьей ступени, отказ которого в декабре забросил Жульку и Альфу в Сибирь и оставил собак в снегу в компании с бортовой бомбой. Без этого двигателя Гагарин не смог бы выйти на орбиту. Эта ситуация тревожила Королева уже несколько недель. Особенно его беспокоило, что отказ этого двигателя на последних секундах может забросить Гагарина в Атлантику к мысу Горн на южной оконечности Южной Америки – в место, известное своими штормами. Он прекрасно знал, что в этом случае Гагарин, скорее всего, утонет в неустойчивой лодочке, причем задолго до того, как кто-нибудь сможет до него добраться. Эти тревоги мучили Королева так сильно, что он настоял на установке в бункере специальной системы исключительно для наблюдения за включением этого двигателя и за каждой из 353 секунд его запланированной работы. Пока все шло хорошо, система должна была печатать на ленте серию пятерок. Если все было плохо, она должна была печатать двойки. Все промежуточные варианты могли быть предвестником катастрофы.

Королев снова взял микрофон.

– Минутная готовность, – произнес он.

Тревога Королева, вспоминал Хильченко, «чувствовалась и в его голосе». Нина, жена главного, опасалась не зря.

– Вас понял, минутная готовность, – отозвался Гагарин.

На пульте Бориса Чекунова находилась простая замочная скважина, примерно такая, какие используются для запуска автомобильного двигателя. Вставленный в нее ключ должен был запустить самую мощную на Земле ракету. Чекунов взял ключ и приготовился вставить его по команде Кириллова. Поворот ключа давал сигнал к началу четырехминутной автоматической цепочки событий во внутренностях Р-7, кульминацией которой должен был стать собственно пуск. Если, конечно, в этой цепочке не произойдет никаких сбоев.

Кириллов поймал себя на том, что гораздо крепче, чем когда-либо, вцепился в потертые ручки перископа. «У меня вспотели ладони. Но отпустить побелевшие от напряжения пальцы было невозможно». Он не отрываясь смотрел в видоискатель, изучая ракету, стоявшую в сотне метров от бункера, на стартовом столе, и искал любые признаки, которые выдавали бы непорядок. Затем он скомандовал: «Ключ на старт».

На часах было 9:03.

Чекунов вставил ключ: «Все внутри меня дрожало, хотя я старался не показывать страх». Но у него была легкая рука, и Королев знал об этом. Борис повернул ключ вправо. Четырехминутная цепочка событий началась. Секундная стрелка часов начала свой медленный бег по циферблату. «Мы слышали, как бьются наши сердца», – вспоминал Анатолий Солодухин. Специалист по телеметрии Владимир Краскин вдруг почувствовал тошноту. Он не спал всю ночь и теперь изо всех сил старался сосредоточиться на двух осциллоскопах, но в голову упорно лезли воспоминания о том, как жена отстирывала кровь с его одежды после катастрофы Р-16 полгода назад.

– Ключ на дренаж.

Чекунов повернул ключ дальше вправо. На его панели загорелся транспарант.

– Дренажные клапаны закрыты.

Две минуты до старта. Клапаны, позволявшие жидкому кислороду из ракеты испаряться и уходить в атмосферу, только что были закрыты. Отстрелился кабель, обеспечивавший внешнее электропитание. Теперь за все отвечали собственные аккумуляторные батареи ракеты. Внутри баков начали открываться клапаны подачи горючего и окислителя в камеры сгорания каждого двигателя – теперь все было готово к зажиганию. Ракета оживала. Кириллов мог видеть это в перископ. Наверху, из спрятанного под обтекателем металлического шара, Гагарин не мог видеть, что происходит снаружи, но он ощущал это всем телом – и к тому же слышал целую симфонию скрежета, воя и грохота откуда-то из глубины под ногами. Он подобрался в кресле и напряг мышцы, в точности как учили. Прямо перед ним на табло находился аварийный красный сигнал катапультирования. Если он вдруг загорится, у пилота останется меньше двух секунд до того, как люк будет отстрелен, а его самого выбросит из кабины спиной вперед в ожидающий снаружи ад. Но через две секунды, возможно, будет уже слишком поздно.

Королев произнес:

– Дается зажигание.

– Понял, – отозвался Гагарин.

Стрелка часов медленно переползла за отметку 9:06. Четыре минуты почти закончились. Внутрь каждой из 32 камер сгорания пяти основных и 12 рулевых двигателей – самых сложных и совершенных силовых агрегатов, изобретенных к тому дню человечеством, – были помещены деревянные палочки в форме буквы Т. Они были сделаны из березы, дерева – символа России. Теперь они должны были дать старт путешествию человека в космос. В одно мгновение пиротехнические заряды, закрепленные на каждой палочке, автоматически сработали и как гигантские спички подожгли смесь топлива с жидким кислородом. Это был очень опасный момент в четырехминутной цепочке событий – все камеры сгорания должны были зажечься одновременно, даже одна незажженная вовремя камера легко могла взорваться в водопаде огня от остальных и подорвать всю ракету прежде, чем она успеет оторваться от стартового стола. Кириллов еще плотнее вжался лицом в окуляр перископа. «В этот момент ничего другого в мире не существовало. Глаза у меня слезились от напряжения, кровь бешено стучала в висках, сердце билось так быстро и громко, что казалось: оно может вырваться из груди». Галлай посмотрел на Королева. Тот тяжело дышал, на шее пульсировала голубая вена. Перед ним в ожидании стоял аварийный телефон.

– Предварительная ступень… промежуточная…

Зажигание всех двигателей прошло идеально. Из-под основания ракеты показались языки пламени. Чекунов ждал включения следующего сигнала на панели. Сигнал загорелся.

– Главная!

Ревущие струи раскаленных газов ринулись вниз из 20 основных сопел – Р-7 выбросила столб пламени как настоящий вулкан, мгновенно заполнив огромный газоотводной канал плотными клубами черного дыма. Зрелище было ужасающим и величественным, как и звук. Люди в бункере слышали его сквозь несколько метров грунта и бетона у себя над головами. Все три комнаты начали дрожать – «как в лихорадке», вспоминал Кириллов. Наверху съемочная группа Суворова продолжала наводить камеры на ракету, даже когда уши заложило от страшного рева, а земля под ногами затряслась, как при землетрясении. На деревянной веранде наблюдательного пункта в полутора километрах Титов и другие космонавты тоже наблюдали старт. Они увидели яркую вспышку, а затем почувствовали удар звуковой волны. «Звук словно бил молотом по грудной клетке, вышибая дух, – рассказывал Титов. – Все тряслось от этого рева… воздух нес с собой камешки и гальку»[516]. Невозможно было представить, что на верхушке этого чудовищного огненного шара может сидеть человек, первый, кому довелось это сделать, и что этот человек сможет остаться в живых.

Но ракета все еще не оторвалась от стартового стола. Четыре опоры продолжали удерживать ее на месте над огневой ямой до тех пор, пока пять маршевых двигателей не наберут максимальную тягу – почти 450 т. Ракета Р-7 содрогалась в этих лапах последние секунды. Гагарин ощущал, как вибрация ракеты передается его креслу. Шум в кабине стремительно нарастал. Красный сигнал катапультирования по-прежнему не горел, но сердце космонавта внезапно пустилось вскачь. С нормальных 64 ударов в минуту, которые наблюдались у него ранее, в этот момент пульс подскочил до 157[517]. Датчик, закрепленный на груди Гагарина, исправно передавал цифры в бункер. Доктор Яздовский увидел на своем мониторе острый пик. В волнении он так сильно искусал губы, что Королев даже спросил, почему они кровоточат. Но теперь Королев не смотрел на Яздовского. Он не отрываясь смотрел на Чекунова, склонившегося над пультом. Точно в 9 часов 6 минут и 59,7 секунды загорелся последний транспарант стартовой последовательности. Чекунов прокричал: «Подъем!»

Четыре опоры наконец откинулись в стороны, высвобождая ракету из своих объятий. На мгновение ее громадная масса, казалось, зависла в воздухе. Затем, наглядно демонстрируя третий закон Ньютона, направленные вниз струи раскаленных газов из пяти двигателей заставили ракету медленно двинуться вверх, в безоблачное небо. В этот момент Гагарин выкрикнул по радио то самое слово, которое очень скоро облетело весь мир и вошло в историю:

– Поехали! – воскликнул он.

28

Первые 17 минут

12 АПРЕЛЯ 1961 ГОДА, 9:07–9:24

Космодром Тюратам

В бункере его услышали через громкоговорители, этот громкий радостный клич, который на одно мгновение прорвался через общее напряжение и наэлектризовал всех присутствующих. Даже Королев не смог сдержаться. «Молодец! – запомнил его восклицание Галлай. – Настоящий русский богатырь!»[518] Но до выхода Гагарина на орбиту оставалось еще 677 секунд – более 11 минут, пока же его ракета только-только оторвалась от стартового стола. Кириллов не отрывал глаз от перископа, пытаясь разглядеть малейшую аномалию в траектории ракеты, любое слабое отклонение от верного пути, которое могло бы свидетельствовать о надвигающейся катастрофе. Через шесть секунд ракета поднялась выше осветительной мачты, устремляясь ввысь в вихре дыма и пламени, пока снаружи целая батарея экзотических следящих устройств – интерферометров, кинотелескопов, кинотеодолитов – отслеживала каждое ее движение. Затем она начала набирать скорость. Оглушительный гром ее двигателей расходился по степи все шире по мере того, как ракета ускорялась, уносясь со стартовой площадки.

– До скорой встречи, дорогие друзья! – радировал Гагарин сквозь шум.

– До свидания, до скорой встречи! – ответил Королев.

Космонавты со своего наблюдательного пункта смотрели на взлет Гагарина в молчании. Всего пару часов назад все они шутили с ним в автобусе. Теперь единственное, что Быковский мог повторять про себя, было: «Лишь бы ничего не случилось, лишь бы не случилось»[519]. И он повторял это про себя снова и снова, пока ракета друга рвалась вверх, в небесную голубизну.

Затем Королев вновь включил микрофон.

– Время 70.

Гагарин снова вышел на связь, хотя его голос почти тонул в помехах и шуме двигателей.

– Понял вас, 70. Самочувствие отличное, продолжаю полет.

Ракета теперь неслась в небе, окруженная сверкающим кольцом пламени, 12 рулевых двигателей постепенно уплощали траекторию и отклоняли ее к востоку, чтобы воспользоваться вращением Земли и получить за счет него прирост скорости. Ракету сейчас было видно далеко. Из своего дома в поселке Ленинском, в 30 км к югу, Хиония Краскина тоже наблюдала за ее полетом, и это зрелище она не забудет до конца жизни. Красота улетающей ракеты поразила ее, и восхищение было не менее сильным, чем страх за молодого человека на борту. Она поймала себя на том, что крепко сжимает кулаки и молится: «Прошу Тебя, Господи, пусть ничего не сломается»[520]. В комнате бункера, где следили за телеметрией, ее муж и его коллеги склонились над осциллоскопами. Каждая электронная волна на их экранах рассказывала о том, что происходит во внутренностях машины, – или о том, чего не происходит. В комнату поступал поток данных с семи сотен датчиков, установленных на ракете: 50 000 измерений в секунду сообщали об уровнях вибраций, 6000 измерений в секунду – о работе двигателей. За безликими цифрами крылись химические процессы в камере сгорания каждого двигателя, где температура лишь вдвое уступала температуре на поверхности Солнца. Владимир чувствовал, что спина у него взмокла от пота.

– 100, – произнес Королев. – Как чувствуете?

Предполагалось, что общаться с Гагариным будет Попович, но Королев в возбуждении неосознанно забрал микрофон себе.

– Самочувствие хорошее, – ответил Гагарин и тут же добавил с долей юмора: – Как у вас?

– Молодец! – воскликнул Королев.

Однако на самом деле Гагарин говорил через силу. Перегрузка быстро увеличивалась, затрудняя дыхание и натягивая лицевые мышцы. Вибрации нарастали, шум становился громче. Он напрягся во время отделения четырех блоков первой ступени, изо всех сил сжав мышцы пресса, в точности как учили делать на центрифуге доктора Котовской. Отделение произошло вовремя, на 119-й секунде. Внезапно снизилась перегрузка при выключении двигателей четырех ускорителей, а затем было ощущение, «как будто что-то сразу отрывается от ракеты»[521], как он позже описал его в секретном отчете, опубликованном только через 30 лет. Последовал резкий толчок – это все четыре отработавших ускорителя отделились от ракеты, чтобы упасть обратно в степь. Гагарин находился в полете всего две минуты. До орбиты оставалось еще девять.

Он сообщил по радио:

– Закончила работу первая ступень.

Снижение перегрузки оказалось недолгим. Она снова стала расти – двигатель центрального блока продолжал толкать сильно полегчавшую теперь ракету вверх, еще больше разгоняя ее и увеличивая скорость до заданной – примерно 5500 м/с. На этот раз перегрузка была более жесткой: Гагарин чувствовал, как его вдавило в кресло с такой силой, что он едва мог говорить и даже дышать, его вес настолько увеличился, что он с трудом мог поднять руку, но уровень шума снизился, поскольку под его ногами теперь работал всего один двигатель вместо пяти. Космонавт по-прежнему не видел, что происходит снаружи, иллюминаторы все еще были закрыты головным обтекателем ракеты. Затем, на 154-й секунде, обтекатель разделился на две секции, которые словно лепестки отвалились от ракеты, симметрично и грациозно разлетевшись в стороны. Но для Гагарина внутри маленького алюминиевого шарика ничего грациозного в этом не было. Все произошло неожиданно. Кабину, несмотря на фильтры в стеклах иллюминаторов, вдруг залило солнечным светом. А в окне показалось нечто необыкновенное.

– Вижу Землю! – заорал он в микрофон. – Вижу реки, складки местности, различимы хорошо, видимость хорошая. Отлично у вас там все видно.

Корабль уже покидал казахские степи и приближался к более зеленым диким просторам Сибири, быстро появлявшимся из-за горизонта. И он уже находился в космосе. Он только что пересек границу между земной атмосферой и космосом, которую Международная авиационная федерация лишь недавно, и несколько произвольно, зафиксировала на высоте 100 км. Но корабль еще не вышел на орбиту, его траектория все еще оставалась баллистической, как у боевой ракеты. Он находился на восходящем плече этой траектории, которое по законам физики должно было обязательно смениться нисходящим плечом и привести корабль обратно на Землю, как Хэма в капсуле Mercury. Чтобы добраться до орбиты, Гагарину требовалось ускорение, и для этого ему нужна была третья ступень Р-7 и ее двигатель, который так беспокоил Королева.

Но этот вид – он завораживал. Космонавт теперь находился выше, чем кто-либо из людей, и с каждой секундой поднимался еще выше. Река, которая змейкой по карте-местности струится далеко внизу, это Обь или Иртыш? Непонятно. А еще внизу были облака, крохотные кучевые облака, под которыми на поверхности Земли виднелись серые точки теней.

– Красиво, красота-то какая! – воскликнул он в микрофон. Неясно, слышали ли его на Земле, но бортовой магнитофон бесстрастно зафиксировал восторг в его голосе. – Самочувствие отличное.

Через несколько секунд облака под ним сгустились – корабль несся на северо-восток над Сибирью. Чувствовалась небольшая вибрация, но совсем не такая сильная, как до этого. Он доложил об этом – и почти сразу двигатель центрального блока выключился согласно графику. Гагарин почувствовал еще раз резкое падение перегрузки, такой же удар, то же ощущение уходящей из-под него ракеты. Громадная опустевшая бочка, оставшаяся теперь без топлива и потому бесполезная, улетела вниз, в Сибирь. Последовали несколько секунд тишины – и наконец включился двигатель последней, третьей ступени. С момента запуска прошло чуть больше пяти минут. Еще через шесть минут Гагарин должен был оказаться на орбите. Все теперь зависело от этого последнего двигателя.

В тот момент, когда включился двигатель третьей ступени, Владимир Краскин почувствовал, как у него задрожали колени: «Напряжение было неописуемым». Краскин знал об этом двигателе все. Он был свидетелем его отказа в прошлом, как и отказов и неудач многих других ракет. Но на верхушке этой ракеты сидел человек, и это все меняло, особенно когда приз – достижение орбиты – был так близок.

В соседней пультовой все внимание Бориса Чекунова было сосредоточено на приборе слежения, который был специально установлен для контроля состояния этого двигателя на протяжении всех без малого шести минут, которые он должен был работать. Пока все шло хорошо. «Числа повторяли вслух[522]. "Пять… пять… пять…" Все смотрели, как машина выплевывает ленту с цифрами, а человек их зачитывает; Королев наблюдал внимательнее всех. Шли секунды. Лента продолжала выезжать. Пятерка шла за пятеркой. А потом, к ужасу Чекунова, все пошло не так. Пятерки сменились тройками.

Это означало, что у нас возникла аварийная ситуация с двигателем третьей ступени. Я видел лицо Королева и не узнавал его. Я никогда не видел его таким. Он был бледен и серьезен, губы плотно сжаты. Сбой в работе прибора продолжался около двух секунд. Но такие секунды укорачивают жизнь.

Неожиданно тройки вновь сменились пятерками. Никто не мог объяснить, что произошло. Если бы пошли двойки, это однозначно указывало бы на неправильную работу двигателя. Но тройки? И всего на две секунды? Неужели обошлось? В громкоговорителях сквозь потрескивание зазвучал голос Гагарина – примерно в середине расчетной шестиминутной работы двигателя:

– Все работает отлично, идем дальше.

Не было никаких намеков на какие-то проблемы там, наверху. До сих пор все, кажется, было в порядке. Но теперь Гагарин доложил, что плохо слышит Землю. Невероятная скорость ракеты быстро уводила его корабль из зоны действия «Зари-1» – так была обозначена радиостанция космодрома. Связь, как эстафетную палочку, пора было передавать «Заре-2» – следующей УКВ-станции на маршруте движения, расположенной в небольшом сибирском городке Колпашево. Из Колпашево передача по-прежнему должна была идти на громкоговоритель в бункере космодрома, однако Королев уже не мог говорить с Гагариным напрямую.

Предполагалось, что передача связи должна произойти в 9:16 – через девять минут после запуска, за две минуты до выхода на орбиту. Незадолго до этого момента «Заря-1» вызвала Гагарина в последний раз.

– Как самочувствие?

– Слышу вас очень слабо, настроение бодрое, самочувствие хорошее, продолжаю полет, все идет хорошо.

Через несколько секунд радиосвязь пропала.

На этот раз за Королевым наблюдал Каманин:

Не знаю, как я выглядел в этот момент, но Королев, стоявший рядом со мной, волновался очень сильно… Руки его дрожали, голос срывался, лицо перекашивалось и изменялось до неузнаваемости[523].

Для Королева это чуть не стало последней каплей. Оставалось меньше минуты до выключения двигателя третьей ступени. Было слышно, как оператор в Колпашево пытается связаться с Гагариным.

– Как самочувствие?

И внезапно в громкоговорителях ясно и отчетливо прозвучал голос космонавта:

– Вас слышу хорошо, самочувствие отличное… В иллюминатор «Взора» наблюдаю Землю. Все нормально. Привет. Как поняли меня?

– Вас поняли.

В эти последние секунды перед выключением двигателя Гагарин не только находился выше всех в людей в истории, но и двигался быстрее всех. Он разгонялся до потрясающих 8 км/с – почти 29 000 км/ч, и его скорость сейчас была втрое выше, чем у Хэма в момент максимального разгона. На такой скорости от Нью-Йорка до Лондона можно было бы добраться меньше чем за 12 минут. Но Гагарину нужны были все эти 8 км/с, все до последнего метра, чтобы выйти на орбиту, а не свалиться вниз в какую-то точку Земли по длинной баллистической траектории – может быть, в арктическую пустыню, где живут белые медведи, а может, в центр одного из тех жутких тихоокеанских штормов возле мыса Горн, которые Королев видел в худших своих кошмарах.

Вскоре после 9:18, через 11 минут и 17 секунд после запуска, двигатель выключился, и, судя по всему, вовремя. Как и ожидалось, космонавт услышал громкий удар. Еще через десять секунд корабль содрогнулся – это третья ступень автоматически отделилась от «Востока». Вся королевская «семерка», все шесть ее маршевых двигателей и 263 т топлива, – все было истрачено за несколько минут. Ракета сделала свою работу. Теперь космический корабль был в свободном полете. Он начал медленно вращаться. Гагарин быстро записал показания температуры и давления на циферблатах приборов перед ним, как требовала от него программа полета. Он поднял щиток шлема и ослабил ремни, привязывавшие его к креслу. Сделав это, он почувствовал, что мягко приподнимается над креслом; только ремни теперь удерживали его. Затем он повернул голову, чтобы посмотреть в иллюминатор. В секретном докладе он так описывает увиденное:

Земля стала уходить влево, вверх, затем вправо, вниз. Вращение было хорошо видно во «Взоре»… Видел я горизонт, звезды, небо. Небо совершенно черное, черное. Величина звезд и их яркость немножко четче на этом черном фоне, скорость перемещения их во «Взоре» и в правом иллюминаторе большая. Виден очень красивый горизонт, видна окружность Земли. Горизонт имеет красивый голубой цвет. У самой поверхности Земли нежно-голубой цвет, постепенно темнеющий и переходящий в фиолетовый оттенок, который плавно переходит в черный цвет.

Он был на орбите.

Ни один человек никогда не видел того, что видел в настоящий момент он, Гагарин. По мере того как маленький «Восток» медленно проворачивался вокруг своей оси, Земля постепенно уходила из иллюминатора, а вслед за ней столь же медленно прошло Солнце, едва не ослепив его чистым неослабленным светом. Затем вновь появилось небо, более черное, чем виденное им когда-либо. Он в изумлении уставился в окно. Мешал телевизионный светильник. Гагарин убавил его яркость, чтобы лучше видеть. Его состояние можно было назвать настоящей эйфорией.

Он вызвал по радио Землю, и передатчик исправно донес возбуждение в его голосе до динамика в стартовом бункере.

– Машина работает отлично. В иллюминаторы наблюдаю Землю, небо, горизонт.

Как в медленном танце, Земля вновь проплыла мимо его окна. Ее красота ошеломляла. Возможно, одним из величайших парадоксов этой истории является тот факт, что увидеть всю красоту нашей планеты Гагарину позволила ракета, созданная для ее разрушения. Теперь же он наблюдал, замерев, как весь наш мир проплывает мимо. Где-то внизу была видна восточная часть СССР. Затем она исчезла, и он вновь увидел звезды – тысячи сияющих, пылающих световых точек, которые не мерцали, как на Земле.

Не было ощущения веса, не было давления на тело. Прежде ему приходилось, конечно, испытывать короткие периоды невесомости во время тренировочных полетов по специальным траекториям, и тогда эти секунды казались ему восхитительными, но теперь это было нечто иное, и оно не заканчивалось. «Все плавает, – записал он вскоре на свой магнитофон, – плавает все. Красота! Интересно». И все действительно плавало – потому что падало. Дело было не в том, что в космосе нет тяготения. Тяготение по-прежнему тянуло «Восток» к Земле, но при его громадной скорости Земля под ним уходила прочь прежде, чем он успевал на нее упасть. Именно это, а не отсутствие тяготения, рождало состояние невесомости. Корабль и космонавт в нем совершенно буквально падали вокруг Земли.

Ощущения были поистине чудесными.

– Самочувствие хорошее! – произнес он в микрофон своего радио. – Продолжаю полет. Все отлично проходит. Все проходит отлично.

На Тюратаме бункер взорвался аплодисментами. «Там были объятия, поцелуи, поздравления, – вспоминал Кириллов. – И были слезы. Слезы радости». Королев поднялся над своим карточным столиком. Ивановский помнит, что его хотели качать, «по доброй традиции»[524], но – «потолок низковат». Вместо этого Королев обошел комнату и «пожал всем руки, – рассказывал Чекунов. – А потом сказал просто: "Спасибо"»[525].

Титов и остальные на наблюдательном пункте при станции слежения, откуда они наблюдали старт, тоже слышали Гагарина.

Мы услышали голос Юрия, и он говорит: «Все нормально, машина идет хорошо, отделилась вторая ступень, работает третья ступень, в общем, выхожу на орбиту». Кругом тишина, все друг друга поздравляют, а я встал и даже несколько растерялся. Думаю: как же так, Юрий – и вдруг на орбите. Вроде сейчас только что был здесь, и уже где-то на орбите. Непонятно, как так получилось[526].

Королев сразу же позвонил Хрущеву, который был в отпуске на даче в Пицунде, на Черном море. Он сказал премьеру, что Гагарин только что достиг орбиты и что пока все идет хорошо. Он позвонит снова, когда Гагарин приземлится. Хрущев тем утром работал над текстом важного партийного выступления, но никак не мог сосредоточиться на этой задаче. По словам его сына Сергея, следующие полтора часа глава страны просидел «в нервном ожидании, пока Гагарин огибал Землю»[527]. И бóльшую часть этого времени он просто сидел и смотрел на телефон.

После этого Королев покинул бункер и проехал на командный пункт, находившийся в гостинице в нескольких минутах езды, там можно было отслеживать события оставшейся части полета. Командный пункт представлял собой переговорную комнату с телефонами прямой связи космодрома с измерительными пунктами и с НИИ-4 – секретным вычислительным центром под Москвой. На столе было нечто, сильно напоминавшее школьную карту мира, – возможно, это и была школьная карта мира, если верить Марку Галлаю, который там присутствовал. На карте лежала «обычная школьная ученическая резинка с воткнутым в нее маленьким ярко-красным флажком[528] на булавке», и предполагалось, что эта конструкция должна указывать примерное положение Гагарина над Землей. В настоящее время он летел где-то над восточной частью СССР.

Теперь все ждали, пока примитивный компьютер НИИ-4 рассчитает предварительные параметры орбиты Гагарина. Прошло семь напряженных минут, а когда результат наконец был передан по телефону, стало ясно, что что-то не так. Предполагалось, что «Восток» поднимется не выше 217 км над Землей в апогее, то есть в высшей точке орбиты. Но первоначальный расчет НИИ-4 дал высоту в апогее 302 км, а дальнейшие расчеты увеличили ее до 327 км. Гагарин оказался по меньшей мере на 85 км выше, чем планировалось.

Виновником этого, как выяснилось позже, был двигатель не третьей ступени – несмотря на ту серию троек, от которой у присутствующих похолодело в груди, – а второй ступени Р-7, то есть центрального блока ракеты[529]. Радиокоманда с Земли на прекращение ее работы в заданное время не прошла. В дело вступила резервная бортовая система измерений, но она отключила двигатель на полсекунды позже, чем нужно, излишне разогнав ракету и забросив ее слишком высоко – примерно как Хэма забросило слишком высоко в капсуле Mercury. И хотя никто на командном пункте не знал пока этих причин, все понимали – Королев уж точно понимал, когда стоял там над картой с булавкой и красным флажком, – что более высокая орбита Гагарина влечет за собой два принципиально важных следствия. Во-первых, космонавт приземлится в неправильном месте[530] – не там, где команды спасателей ожидают его найти. И во-вторых, если тормозной двигатель не сработает и придется полагаться на сопротивление верхних слоев атмосферы, которое постепенно снизит орбиту корабля и позволит ему вернуться домой, то Гагарин, безусловно, погибнет.

Теперь вопрос уже был не в том, что плохо работающий осушитель может погубить его за те семь, максимум 10 суток, которые, как предполагалось до полета, потребуются, чтобы вернуться на Землю таким образом. С учетом более высокой орбиты они только что превратились не менее чем в 30 суток, задолго до конца которых у космонавта закончатся и пища, и вода, и кислород. Так что его жизнь теперь полностью зависела от работы единственного тормозного двигателя. По программе он должен был включиться менее чем через час, когда корабль окажется над западным побережьем Африки, на другом конце света. Если тормозной двигатель откажет, то обречет космонавта на медленную смерть – обреченный человек будет заперт в одиночестве на орбите. Так нерасчетная орбита вдруг поставила его в очень опасное положение.

Но пока космонавт пребывал в эйфории и несся над территорией СССР на восток, а на командном пункте его маршрут отмечали маленьким красным флажком на школьной карте. Сам Гагарин не имел понятия о том, что оказался слишком высоко. На борту его корабля не было приборов, которые могли бы показать ему это. И никто не собирался ему об этом говорить.

29

Следующие 32 минуты

12 АПРЕЛЯ 1961 ГОДА, УТРО

Гжатск, 180 км к западу от Москвы

Отец Юрия Гагарина Алексей в то утро тоже находился в пути, правда, путешествовал он пешком. Чтобы пройти полями 12 км от Гжатска до Клушино, ему потребовалось бы больше времени, чем его сыну, чтобы облететь вокруг света. Конечно, Алексей ничего не знал об этом. В Клушино, где когда-то жила его семья, у него было дело. Он помогал со строительством совхозного Дома культуры. Утром его жена Анна собрала ему с собой простой обед – вареные яйца, хлеб, несколько картофелин. Она смотрела, как он уходит с плотницким ящиком в руке и топором за поясом. Работа должна была занять почти целый день, и домой Алексей должен был вернуться только к вечеру[531].

Дорога давалась нелегко, ведь Алексею было уже под 60. Весенняя распутица от тающего снега и льда наступила в том году рано. Главная улица Гжатска была похожа на настоящую реку черной грязи, которая налипла на сапоги Алексея, когда он еще только пустился в путь. По крайней мере, утро обещало быть ясным. На небе не было ни облачка. Было еще холодно, но вовсю пахло весной. Анна вдыхала весенний воздух в своем саду и радовалась. Она очень любила это время года, когда все вокруг дышит свежестью и все впереди. Скоро надо будет кормить поросят, цыплят и кроликов, которых они держали за домом. Но сначала она приготовила завтрак для дочери Зои и внуков, 11-летнего Юры и 14-летней Тамары. Тамаре скоро пора отправляться в школу. Зоя уйдет позже, она работает в местной больнице во вторую смену. Юра проведет день дома и будет тихо заниматься уроками.

Анне всегда было спокойнее, когда вся ее большая семья находилась рядом. Двое из трех ее сыновей тоже жили в Гжатске: старший Валентин с женой Марией и ребенком – в соседнем доме, Борис тоже жил по соседству. Только Юрий – сын, ставший летчиком-истребителем, был далеко, а сейчас даже не у себя дома в подмосковном поселке Чкаловском. Она знала об этом, потому что в последний раз, когда они разговаривали, Юрий сказал ей, что должен скоро поехать в командировку. «Далеко?»[532] – спросила тогда она. «Очень далеко», – ответил он. Но она, конечно, не стала спрашивать, куда именно он едет.

В 9:21, через 14 минут после старта, Гагарин вышел из зоны связи с «Зарей-2» – наземной станцией в сибирском Колпашево. Еще в 4500 км восточнее находилась «Заря-3» – третье и последнее звено в цепочке УКВ-радиостанций, расположенное в небольшом городке Елизово на полуострове Камчатка. Это был дальневосточный конец СССР, дикий и отовсюду далекий край лесов, озер, гор и медведей. Здесь заканчивалась советская земля. Дальше был Тихий океан.

На крохотной наблюдательной станции в Елизове космонавт Алексей Леонов изумленно глядел на мерцающую черно-белую картинку на телеэкране. Двое суток назад он был отправлен на радиостанцию в Елизове в помощь местным дежурным. Никто не сказал ему, кто будет на борту во время первого пилотируемого космического полета. То, что выбрали Гагарина, оставалось тайной для всех его коллег-космонавтов, не входивших в передовую шестерку. Но не слишком четкое зернистое изображение, которое Леонов видел на экране, открыло ему правду:

Качество было плохим, я мог видеть лишь контур человека в кресле внутри «Востока». Я не мог разглядеть черты его лица, но по характеру движений понял, что это Юрий. Я почувствовал невероятную гордость. Мы были очень близкими друзьями.

Леонов не удивился. С того самого момента, как Гагарин на его глазах разулся в присутствии Королева, прежде чем ступить внутрь «Востока», Алексей был уверен, что именно его друг станет избранным. Теперь он наблюдал Гагарина в корабле, подлетавшем к далекой станции Елизово. А затем он его услышал. У Гагарина был всего один вопрос.

– «Заря-3», «Заря-3», что можете сообщить? Как моя дорожка?

Леонов не знал, что орбита его друга оказалась слишком высокой. Кроме того, ему было запрещено сообщать какие бы то ни было подробности о траектории космического корабля по открытым радиоканалам. Это был еще один секрет, который следовало хранить как от подслушивающих иностранцев, так и от самого Гагарина. Но тот ждал ответа.

Радиооператор рядом со мной не заметил, что его палец остался на кнопке передачи в направлении корабля. Он повернулся ко мне и спросил: «Что сказать ему, командир?»

«Скажи ему, что все идет отлично», – ответил я.

Юрий услышал наш разговор. «Хорошо, понял вас. Привет Блондину», – сказал он, используя прозвище, данное мне из-за цвета волос. От них, правда, уже почти ничего не осталось[533].

Сотни километров от Земли до космоса не были помехой для трогательной связи двух друзей, которые впервые встретились когда-то в палате госпиталя перед медицинским отбором. Но, несмотря на полученный ответ, Гагарин все еще не был полностью удовлетворен. Его явно «беспокоила» орбита, вспоминал Леонов в одном интервью полвека спустя. И он продолжал спрашивать о траектории своего полета. За короткие пять минут, что он находился на связи с Елизово, этот вопрос прозвучал шесть раз, из них два раза в последнюю минуту, прежде чем исчезнуть за горизонтом. В последних двух вызовах Елизово мы слышим человека, который одновременно воодушевлен – и встревожен.

– Как ваше самочувствие?

– Мое самочувствие превосходное, отличное, отличное, отличное. Сообщите мне результаты о полете!

– Повторите, плохо слышу.

– Чувствую себя очень хорошо, очень хорошо, хорошо. Сообщите мне ваши данные о полете!

Но никто ему так и не сказал. «Даже если бы я тогда знал, что у него плохая орбита, – признался Леонов в интервью, – я все равно сказал бы ему, что она хорошая»[534]. Какой смысл был говорить правду? Все равно Гагарин ничего не смог бы с этим сделать. Даже если бы он использовал код и получил доступ к своему ограниченному ручному управлению кораблем, он не смог бы изменить орбиту. «Восток» был на это неспособен. Так что Гагарина просто оставили в неизвестности. Если бы кому-то потребовались доказательства, что Гагарин был не пилотом, а просто пассажиром своего корабля, то этого вполне хватило бы.

К моменту последней передачи в 9:30 его голос в динамике начал ослабевать и сигнал ловился слабо. Радиооператор, работавший с Леоновым, еще раз попытался связаться. «Как меня слышно?» – повторял он в эфир. Но на этот раз единственным ответом ему были атмосферные помехи. Голос Гагарина пропал. Его корабль пересек дальневосточную границу СССР и летел теперь над Тихим океаном курсом на юго-восток. Четверть запланированной полетной траектории была пройдена. Впереди было 17 000 км открытого океана, прежде чем он окажется над северной оконечностью Антарктиды на другом конце света. Путь туда должен был занять у него 35 минут – всего на несколько минут больше, чем путь на автобусе до стартовой площадки этим утром. Теперь у космонавта не было связи с друзьями, но за ним наблюдали другие глаза.

Первые сигналы поступили на станцию электронной разведки США на продуваемом всеми ветрами острове Шемья[535] на полпути между СССР и Аляской в 9:26 по московскому времени – через минуту после того, как Гагарин вышел на связь по радио с «Зарей-3». Американские операторы мгновенно распознали сигнатуру сигнала на своих осциллоскопах. Это был тот же телевизионный сигнал с частотой 83 МГц, что и в предыдущих советских полетах с собаками, и это могло означать только одно: по направлению к ним двигался очередной орбитальный советский аппарат, и он уже появлялся над западным горизонтом. Даже с новыми приборами требовалось около 20–30 минут, чтобы расшифровать этот сигнал и самим увидеть на экране движущееся изображение, однако все указывало на то, что на этот раз на экране, скорее всего, появится не собака, а человек. Каждый день в новостях высказывалось такое предположение, и эти колебания сигналов, рябью пробегавшие по экранам осциллоскопов, наверняка несли в себе доказательства. Очень скоро все станет ясно.

Но пока операторы ждали перевода сигналов в телевизионное изображение, необходимо было известить соответствующие власти в Вашингтоне. Через девять минут после перехвата телетрансляции с советского космического корабля в доме Пьера Сэлинджера, пресс-секретаря президента Кеннеди, зазвонил телефон. В американской столице был 1:35. Дребезжащий звук разбудил не только Сэлинджера, но и всех его домашних. На другом конце линии был Джером Визнер, советник президента по науке. По его словам, пришло сообщение, что в прошедшие полчаса Советы запустили еще одну из своих гигантских ракет и что она сейчас на орбите. Он считает, что на этот раз на борту находится человек. Советы пока не подтвердили свою попытку, но подтверждение может прийти в любой момент.

Сэлинджер хмыкнул в ответ и положил трубку. После этого он вернулся в постель и стал ждать, когда на него обрушится шквал телефонных звонков.

Он впервые оказался за пределами СССР. В свое время, в ходе эксперимента в сурдобарокамере, Гагарин представлял, как он пересекает континенты, страны и города, границы. Теперь все это происходило на самом деле: в своем крохотном шарике он уплывал от родной страны над океаном навстречу местам, увидеть которые, как обычный советский гражданин, не мог даже мечтать. Там, внизу, не было физических границ, по крайней мере ему с высоты их не было видно. Там была просто суша, а теперь – просто море, бескрайнее море, и оно, как ни странно, казалось не голубым, а серым. Его космический корабль по-прежнему медленно вращался, делая полный оборот за две с чем-то минуты. Вид в иллюминаторах постоянно менялся. Потеряв связь с Елизово, Гагарин попытался поймать при помощи своего простенького передатчика, похожего на автомобильное радио, КВ-станцию дальнего действия в Хабаровске, на юго-востоке России. Чтобы ее легче было найти, эта радиостанция передавала без перерыва «Амурские волны» – самый русский из всех русских вальсов композитора Макса Кюсса. Несколько раз Гагарин пытался связаться с Хабаровском, используя его позывной «Весна», но безуспешно. В течение 20 минут после окончания разговора с Елизово он не слышал с Земли никого.

Так что он лежал в своем шаре и слушал музыку, как будто это действительно было автомобильное радио, а рядом жужжали шумные вентиляторы. А еще он пообедал. Гагарин попробовал пить из трубочки[536] и выдавливать пищу из туб прямо в рот, как требовал от него полетный план. «Принимать можно», – отметил он, положив таким образом конец раз и навсегда одному из главных споров по поводу полетов в космосе. Он завороженно наблюдал, как капли воды лениво уплывают прочь и дрейфуют по всему кораблю. «Наблюдаешь их, – написал он, – словно во сне»[537]. Кроме того, он отметил некоторые эффекты продолжительной невесомости: она не остановила ни кровь в его жилах, ни сердцебиение – еще один спор разрешен, – но создала проблему иного рода: стоило ненадолго отпустить карандаш во время еды, как тот улетел и устроился возле иллюминатора, раздражающе далеко и за пределами досягаемости космонавта. На этом письменные заметки и кончились. Оставался еще магнитофон, однако тот, кто им занимался, заложил в него маловато пленки. Устройство автоматического включения записи среагировало на шум вентиляторов, и магнитофон работал без остановки. Где-то на полпути через Тихий океан пленка кончилась, и Гагарин принял одно из очень немногих своих самостоятельных решений: частично перемотал пленку назад и вновь запустил запись. Существенный кусок того, что он уже успел записать, был утрачен.

Магнитофон выключился за несколько мгновений до того, как корабль достиг ночной стороны Земли, – хотя для Гагарина прошло всего около 30 минут, и на часах было все еще утро. При его скорости переход был поразительным. С одной стороны ярко светило Солнце – намного ярче, чем это видно с Земли. С другой стороны была Земля с тоненькой полоской атмосферы – «нежно-голубой свет»[538] у горизонта, сгущающийся до темно-бирюзового оттенка, затем переходящий в фиолетовый и, наконец, в «совершенно черный» цвет в месте смыкания с краем космоса. А потом вдруг во всех иллюминаторах стало «непроглядно темно», как будто все источники света разом выключили. Мгновение он не понимал, что случилось. Затем до него дошло: корабль попал в ночь.

В 9:49, через 12 минут после входа в ночную зону, он еще раз попытался вызвать станцию «Весна».

– Землю не слышу. Нахожусь в тени.

На этот раз оператор «Весны» за тысячи километров от корабля, в Хабаровске, услышал, как голос Гагарина пробивается сквозь дымку атмосферных помех.

– Вас понял, – отозвался он.

Но Гагарин по-прежнему его не слышал.

Двумя минутами позже Гагарин доложил, что включилась система автоматической ориентации по Солнцу. Сразу же после выхода на дневную сторону, еще через 19 минут, это устройство, используя Солнце в качестве точки отсчета, должно было начать критически важный процесс придания «Востоку» нужной ориентации для входа в атмосферу. Если бы оно отказало, Гагарину пришлось бы разблокировать органы управления кораблем и сделать это вручную с помощью джойстика, как на предполетных тренировках. «Весна» услышала доклад о включении системы ориентации и подтвердила прием, но Гагарин опять подтверждения не услышал.

Он теперь находился на полпути через Тихий океан, который простирался где-то там, далеко внизу, черный и невидимый. В 9:53, через 16 минут после входа в ночь, Гагарин услышал в своих наушниках треск. В первый раз к нему пробился голос оператора «Весны» из Хабаровска:

– Полет проходит нормально, орбита расчетная.

– Вас понял, – ответил Гагарин с облегчением и подтвердил: – Полет проходит нормально.

Оператор «Весны», разумеется, был неправ, независимо от того, знал он об этом или нет. Полет проходил не по расчетной орбите. Но Гагарин этого не знал. Он не знал даже, где находится. Его последний вызов, адресованный Хабаровску, был сделан еще через четыре минуты, в 9:57.

– Настроение бодрое, – доложил он, – продолжаю полет. Нахожусь над Америкой.

На самом деле он был не над Америкой, а где-то над южной частью Тихого океана, практически на максимальном удалении от любой суши. Он продолжал честно отправлять в эфир свои доклады, но двусторонние переговоры прекратились. Гагарин летел сквозь ночь. Он выключил подсветку, предназначенную для телекамеры, потому что ее яркий свет ему мешал, а затем вообще свет в кабине, чтобы лучше видеть, что происходит снаружи. Теперь шарообразный корабль был полностью погружен в темноту. Он несся высоко над планетой по направлению к северной оконечности Антарктиды. В правый иллюминатор были видны звезды, которые медленно плыли справа налево. «Сейчас наблюдаю звездочку, – произнес он в микрофон своего магнитофона, – она так проходит слева направо. Ушла звездочка, уходит, уходит…» Гагарин теперь пребывал в абсолютном одиночестве, в каком не оказывался до сих пор ни один человек.

30

Говорит Москва![539]

Через 55 минут после старта

12 АПРЕЛЯ 1961 ГОДА, ПОЗДНЕЕ УТРО

Дом радио

Москва

Юрий Левитан[540] сразу понял, что в лежащем перед ним конверте находится нечто важное – может быть, самая важная новость, какую ему приходилось зачитывать после смерти Сталина в 1953 году. Мало того что конверт был запечатан, опечатана была и студия в московском «Доме радио», из которой ему вскоре предстояло сделать объявление. Это была запертая охраняемая комната на четвертом этаже, которая использовалась редко и только для объявлений о значительных событиях. Тот факт, что именно его выбрали для этой задачи, тоже говорил о многом. Только накануне его совершенно неожиданно отозвали из отпуска, который он проводил на Кавказе. Еще минуту назад он разгадывал кроссворды и любовался горами, – а в следующую минуту позвонил шеф и приказал возвращаться. Еще через 40 минут приехала машина, чтобы отвезти его в аэропорт, откуда специальный самолет доставил его прямо в Москву. Очевидно, кто-то очень высокопоставленный решил, что нужен именно его голос.

Пожалуй, это был самый известный голос в СССР. Его знал каждый. Многие с ним выросли. Это был глубокий, насыщенный, властный голос, внушающий доверие, – голос, который так нравился самому Сталину, что Левитан стал его любимым радиодиктором. Именно он в свое время был одним из тех, кто объявил о германском вторжении в Россию в июне 1941 года, именно он объявил о капитуляции Германии в мае 1945 года. Теперь этого подтянутого и аккуратного человека в очках, 46 лет от роду, выбрали, чтобы сообщить новость о еще одном судьбоносном событии более чем 200 млн граждан его страны и всему миру.

Левитан вскрыл конверт. Внутри было одно из трех сообщений ТАСС, подготовленных заранее и утвержденных Президиумом ЦК КПСС двумя неделями ранее. В нем говорилось, что в настоящий момент советский космонавт находится в космосе и движется по орбите вокруг Земли. Это сообщение правительство решило опубликовать еще во время полета, чтобы космонавта не арестовали как шпиона, если его корабль по ошибке приземлится на чужой земле. В заявлении были только что заполнены два пропуска. В одном были параметры орбиты космического корабля, а во втором – имя находящегося на его борту космонавта.

На часах было около 10:00. Гагарин находился на орбите уже 40 минут, но Левитан только сейчас готовился объявить об этом. Отчасти задержка была связана с тем, что медленному компьютеру в НИИ-4 потребовалось время на вычисление параметров орбиты. Но главная причина была в другом – в воинском звании Гагарина. Гагарин был старшим лейтенантом. Уже обсуждалось немедленное производство его в капитаны, если полет пройдет успешно. Однако в какой-то момент между стартом Гагарина и заявлением Левитана на высоком уровне было принято решение произвести его сразу в майоры, минуя звание капитана. Никто точно не мог сказать, чье именно это было решение или на каком уровне оно принималось, но Сергей Хрущев – сын советского премьера – не сомневался, что это было решение его отца:

Хрущев позвонил Малиновскому, министру обороны, поздравил его и говорит: «Надо его в звании повысить хотя бы. Тот говорит: «Ну, дадим ему капитана». – «Ну что вы такой жадный, ну хоть майора дайте!»[541]

Предложение сделать космонавта сразу майором, возможно, легко слетело с языка Хрущева – если он в самом деле был его автором, – но для бюрократической советской военной машины это была непростая задача, особенно если провернуть все следовало за несколько минут. Пока Гагарин пересекал Тихий океан, была проведена сложная цепочка разрешений, согласований и официальных утверждений, необходимых для его повышения в звании сразу на две ступени. Это производство стало одним из самых быстрых в истории советских Военно-воздушных сил. Как бы то ни было, его удалось осуществить и в конечном итоге заполнить второй пропуск в подготовленном заранее сообщении ТАСС. Наконец все было готово. Левитан вихрем бросился наверх[542], в особо охраняемую студию на четвертом этаже. Это видела репортер Ирана Казакова:

И вдруг я вижу, как Юрий Борисович без пиджака, без галстука… и даже немного растрепанный влетает на четвертый этаж. В руке у него белый конверт, он трясет его как знамя. И он бежит по четвертому этажу, поворачивается к нам и говорит: «Человек в космосе!» Мы уже знали ту новость, которую не ведал никто. Знали только мы – люди, которые стояли на четвертом этаже[543].

Часовой отпер дверь, и Левитан скользнул в студию. Он посмотрел на часы. Было 10:02 – пять минут назад Гагарин ошибочно радировал, что находится над Америкой. На столе стоял микрофон – своего рода портал к каждому громкоговорителю в каждой деревне и в каждом городе страны, к каждой радиоточке в квартирах, домах, на заводах и в конторах, во дворцах культуры и колхозах во всех десяти часовых поясах СССР. В данный момент станция передавала советскую патриотическую песню «Широка страна моя родная». Внезапно музыка смолкла, и в эфире зазвучал знаменитый голос Левитана:

Говорит Москва! Говорит Москва! Передаем сообщение ТАСС «О первом в мире полете человека в космическое пространство».

Левитан старался говорить медленно, как можно более спокойным голосом, но его разум бурлил от волнения. Он продолжал читать. Сначала в сообщении появилось секретное прежде название космического корабля, имя космонавта – и его новое воинское звание.

Пилотом-космонавтом космического корабля-спутника «Восток» является гражданин Союза Советских Социалистических Республик летчик майор Гагарин Юрий Алексеевич.

Старт космической многоступенчатой ракеты прошел успешно… корабль-спутник начал свободный полет по орбите вокруг Земли.

По предварительным данным… максимальное удаление (в апогее) составляет 302 километра…

С космонавтом товарищем Гагариным установлена и поддерживается двухсторонняя радиосвязь…

…302 км. Параметры орбиты в заявлении были в точности такими, какие вычислил недавно компьютер НИИ-4, и настолько точными, насколько это было возможно. Так что теперь миллионы людей должны были узнать то, чего не знал один Гагарин, – насколько высоко он находился.

Товарищ Гагарин… в настоящее время чувствует себя хорошо. Системы, обеспечивающие необходимые жизненные условия в кабине корабля-спутника, функционируют нормально.

Полет корабля-спутника «Восток» с пилотом-космонавтом товарищем Гагариным по орбите продолжается.

На то, чтобы прочитать это сообщение, у Левитана ушло 58 секунд. За следующие несколько минут эта история должна была разлететься по миру, причем даже быстрее, чем огибал его теперь майор Гагарин. В Москве на улицах начали собираться толпы людей, взбудораженных этой новостью. Слухи о предстоящем пилотируемом полете в космос бродили по Москве уже несколько дней. Теперь они стали реальностью. Московский корреспондент журнала Time описал момент, когда не только столица, но и весь СССР внезапно «остановился»[544]:

Трамваи и автобусы останавливались, чтобы пассажиры могли послушать громкоговорители на площадях. Рабочие останавливали станки; продавщицы покидали прилавки. Школьники радостно сбегали с уроков. Где-то наверху, над их головами, советский гражданин летел среди звезд, кружил вокруг Земли на скорости 18 000 миль в час и был первым в истории человеком в космосе.

Решение опубликовать новость, пока Гагарин еще находился на орбите, влекло за собой одно неизбежное следствие. Конечно, оно могло защитить космонавта от ареста как шпиона, если бы он приземлился не в той стране, или помочь с его спасением на море. Но оно оставляло весь мир, и прежде всего семью космонавта, в напряженном ожидании, потому что с орбиты ему нужно было еще спуститься.

Тамара Титова была в своей квартире в Чкаловском, когда услышала по радио голос Левитана. «Я застыла, – вспоминала она. – У меня сердце ушло куда-то…»[545] Затем прозвучало имя – Гагарин. Речь шла не о ее муже Германе. Полетел Юрий. На несколько секунд она почувствовала облегчение: «Слава тебе господи, это не мой муж»[546]. А потом она подумала о Валентине в квартире за стенкой.

Тамара бросилась на балкон и крикнула Валентине, чтобы та включила радио. Валентина вышла. Она уже слышала новость. Ей сказал еще кто-то из соседей. «Она была взволнована в эту минуту, – говорит дочь Гагариных Елена. – Она очень тревожилась о папе. Это было чрезвычайно опасно»[547]. Валентина не ждала ничего нового до 14 апреля – даты, которую назвал ей муж и которая должна была наступить через два дня. Но времени осмыслить все это не было. Ей следовало быть практичной. Месячная малышка Галя была с матерью, но маленькая Лена находилась в детском саду, и Валентине нужно было срочно забрать ее домой. Она позвала соседку. Не может ли Тамара забрать девочку?

Тамара накинула на себя то, что подвернулось под руку, и пулей побежала за Еленой. К тому времени, когда она вернулась с ребенком, вся лестница к квартире Гагариных на пятом этаже была забита народом. Соседи, доброжелатели, друзья – все, кажется, собрались здесь буквально за несколько минут. Тамара пробиралась сквозь толпу. «Пожалуйста, подвиньтесь немного, у меня здесь ребенок!» – постоянно повторяла она. В конечном итоге ей удалось добраться до пятого этажа. Она вошла в крохотную гостиную. «Все жены были там. Все без исключения. И все они плакали. Мы просто сидели там и плакали… В тот момент я поняла, что все мы – одна семья, что все мы так близки и должны помогать друг другу». Все они давно свыклись с тем, что муж может погибнуть в любой момент. Жен космонавтов связывали друг с другом узы не менее, если не более прочные, чем их мужей. Они как сестры собрались вместе.

Теперь им ничего не оставалось, кроме как ждать. Телефона в квартире не было. Было только радио и изматывающие минуты до следующего сообщения Левитана – когда бы оно ни состоялось и что бы он ни сказал.

В Гжатске Анна Гагарина убирала в доме, пока ее дочь Зоя собиралась идти на смену в местную больницу. Вдруг в комнату влетела невестка Анны Мария, примчавшаяся из своего дома по соседству.

И говорит: «Мама, а чего радио не включили?» И плачет. Я говорю: «А что?» – «Да, – говорит, – Юра…» – «Наверно, на самолете разбился?!» Она говорит: «В космосе!» Ну тут и Зоя закричала: «Ой, что же он наделал, у него же две маленькие!»[548]

Анна набросила на себя ватник и платок. «Я еду к Вале в Москву. Она там одна с детьми»[549], – заявила она и отправилась по улицам, залитым раскисшей грязью, на станцию, чтобы сесть на ближайший поезд в Москву.

Анна была настолько погружена в свои мысли, что едва помнила, как покупала билет. Она сунула в кассу какие-то деньги и забыла взять сдачу. Кассирше пришлось догонять ее, чтобы отдать деньги. На платформе молодая женщина, сидевшая рядом с ней на скамейке, спросила, не нужна ли помощь. «Нет, – ответила она. – Все в порядке». Но все это время в голове у нее крутились одни и те же вопросы: «Как он там, мой Юра? Что Валя сейчас делает? Как?.. Что?..» Затем наконец появился поезд.

Зоя, которая осталась дома, включила радио. Идти сегодня на работу она уже не собиралась. Пришла одна из соседок, чтобы посидеть с ней и с Марией.

Мы слушали радио. Музыка перед выпуском новостей звучала бодрая, и у нас немного отлегло от сердца. Затем музыка прекратилась, и диктор сказал, что имя майора Гагарина будет занесено в Книгу почета Центрального комитета комсомола. Так поступают с умершими, подумала я[550].

Алексей Иванович больше часа топал по густой грязи и талому снегу, добираясь до места строительства Дома культуры в Клушино. Дорога вилась между пологими холмами. Весенняя распутица затрудняла путь, но погода была прекрасная. Он шел мимо какой-то деревни. Возле крайнего дома его окликнул знакомый, как он позже рассказывал Анне:

– Алексей Иванович! Не твой ли сын сейчас в космосе летает? Сообщение ТАСС по радио передали… Сказали, пилотирует майор Гагарин.

– Нет, не мой сын. Мой – старший лейтенант.

– Так имя-отчество тоже совпадают: Юрий Алексеевич.

– Мало ли на свете Гагариных!

Алексей снова поднял свой ящик с инструментами и потопал дальше, в Клушино.

Дошел, а в родном селе, кажется, все на улицу высыпали. Соседка подбежала:

– Дядь Лексей, слыхал? Юрка-то, видать, твой… По радио сейчас говорили.

– Да опомнитесь! Мой-то Юрка старший лейтенант…

Но его перебили, каждый радостно кричал, втолковывал:

– Все, все совпадает! Гагарин, Юрий Алексеевич, родом из Клушина Смоленской области. Он! Наш![551]

Алексей Иванович был ошеломлен. Все это звучало как какая-то бессмыслица. Председатель местного совхоза протолкался к нему сквозь толпу: просили срочно позвонить в Гжатский горком КПСС.

«За вами высылают машину», – сказал секретарь горкома. Отца космонавта нужно было доставить в райцентр как можно скорее. Но Алексей знал, что дороги непроходимы. Пешком-то было трудно добраться до Клушино, а машина ни за что не проедет. «Как насчет трактора?» – предложил кто-то. Но Алексей не хотел ждать трактора. Так что вместо трактора для него нашли лошадь, а трактор должен был встретить его по дороге. Как в трансе он сел на лошадь и пустился обратно по дороге, по которой только что пришел.

Через несколько минут после заявления Левитана телефон на тумбочке возле постели[552] Пьера Сэлинджера зазвонил во второй раз. Пресс-секретарь президента ожидал этого с момента звонка доктора Визнера полчаса назад. В Вашингтоне было два часа ночи с небольшим. На этот раз звонок был не от Визнера, а из The New York Times. В московском корпункте газеты только что прослушали сенсационное заявление ТАСС. Может ли Белый дом это прокомментировать? Сэлинджер попросил репортеров подождать и связался с Визнером. Тот подтвердил сообщение. Судя по всему, русские действительно запустили человека в космос – и он все еще там. Визнер сказал, что перезвонит Сэлинджеру, как только получит подтверждение, что человек этот благополучно вернулся на Землю – или не вернулся благополучно на Землю.

Шансов поспать еще хоть немного той ночью у Сэлинджера уже не было. Теперь его телефон звонил непрерывно: все крупные газеты, телевизионные сети и информагентства считали своим долгом обратиться к Сэлинджеру, чтобы получить подтверждение новости о советском космическом полете и узнать о реакции президента. Несмотря на пресс-релиз, который он начерно набросал накануне вечером, Сэлинджер отказывался что-либо комментировать, пока Кеннеди не утвердит окончательное заявление. Но президент распорядился не беспокоить его. Он все еще спал в Белом доме в своей кровати с балдахином.

Как и пресс-секретаря Кеннеди, репортера NBC на мысе Канаверал Джея Барбри разбудили вскоре после полуночи. На другом конце линии был его редактор Джерри Джейкобс. Джейкобс сообщил ему новости. «Вы шутите»[553], – сказал Барбри. «Займись этим», – сказал Джейкобс. «Уже бегу, босс», – ответил Барбри.

Он протер глаза и выпрыгнул из постели. «У меня была только одна мысль, – писал он позже. – NASA могло запустить туда Алана Шепарда еще три недели назад». Простительная неточность, ведь назначение Шепарда тогда все еще было секретом. Барбри включил радио: «Возбужденные голоса говорили о Юрии Гагарине, о земной орбите». Он поплескал на лицо водой, быстро оделся и выскочил из дома. До офиса было шесть минут езды. Улицы Коко-Бич были пусты. Еще не было даже четырех часов утра. Оказавшись за рабочим столом, он позвонил полковнику Джону Пауэрсу по прозвищу Коротышка – пресс-офицеру NASA, известному своей вспыльчивостью, и разбудил его.

– Доброе утро, Коротышка, – произнес я самым приятным голосом. – Извини, что в такое время.

Он по натуре определенно не был жаворонком.

– Утро, чтоб его, – пробурчал он. – Чего надо?

– Реакция? Какова реакция NASA на запуск русскими космонавта на орбиту?

– Барбри, мать твою, мы здесь спим, – завопил Пауэрс, хлопнув трубкой по аппарату и по моему уху.

Эти слова стали гвоздем репортажа Барбри, а в скором времени появились на первых страницах утренних выпусков некоторых газет, определив для многих американцев всю эту печальную историю в одном-единственном заголовке:

«СОВЕТЫ ЗАПУСТИЛИ ЧЕЛОВЕКА В КОСМОС.

ПРЕДСТАВИТЕЛЬ NASA ГОВОРИТ, ЧТО США СПЯТ»[554].

31

Красивый ореол

Через 63 минуты после старта

12 АПРЕЛЯ 1961 ГОДА, 10:10

На борту «Востока»

На орбите над Южной Атлантикой

Если вход в ночь был для Гагарина драматичным, то выход обратно на солнечный свет представлял собой феерическое зрелище. Ночь для него продлилась всего 36 минут, и за это время его корабль прошел над планетой почти 17 000 км, через весь Тихий океан вниз до северной оконечности Антарктиды, по изящной дуге мимо мыса Горн в Южной Америке и снова вверх в Южную Атлантику. В настоящий момент он направлялся к Африке. Дважды космонавт пытался установить связь с еще одной станцией дальней связи «Весна», расположенной в Москве, но его так и не услышали. Он, однако, мог слышать музыку – не «Амурские волны» на этот раз, а подборку популярных песен о столице России. Сигнал Москвы, передаваемый практически с другой стороны планеты, «слабо прослушивался»[555], но, по крайней мере, музыка избавляла его от чувства полного одиночества в затемненном шаре, пока он несся к свету.

Через несколько минут после сообщения Левитана «Восток» вновь пересек границу дня и ночи и вошел в новый день. Начался он со сверкающей оранжевой полоски вдалеке – «переливающейся», мерцающей оранжевой полоски, похожей на «красивый ореол», увенчавший восточный горизонт. «Сначала радуга от самой поверхности Земли, – произнес Гагарин в микрофон своего магнитофона, – и вниз такая радуга переходит. Очень красиво! Уже ушло через правый иллюминатор. Видно звезды через "Взор", как проходят звезды. Очень красивое зрелище». Цвета были ослепительными, они переходили от оранжевого к голубому и дальше, к черноте космоса, – цвета чистые и более интенсивные, чем он или кто-либо другой из людей когда-либо видел. «На Земле таких цветов не удавалось наблюдать», – отметил Гагарин. Зрелище было «очень красивое» – к этому моменту у Гагарина уже кончались эпитеты для описания этого невероятного путешествия по небу, – и он не мог оторвать от него глаз, рассматривая окружающий мир в иллюминаторы. А в 10:09 внезапно над горизонтом появилось Солнце – это был рассвет в ускоренной перемотке, заливший кабину ярким светом. Он был на верхушке мира.

Через четыре минуты после выхода из тени, в 10:13, он услышал слабый голос станции «Весна» в Москве. Короткое мгновение связи через полпланеты.

– Как слышите? – сказал голос.

– Вас слышу хорошо. Полет протекает…

Но в Москве так и не услышали продолжение начатой фразы. Еще дважды Гагарин передавал в эфир текущий отчет, но никто его не слышал, и он тоже никого не слышал. Двусторонняя голосовая связь вновь была потеряна – и на этот раз окончательно. Но теперь ему пора было забыть и о радио, и о панораме за иллюминаторами и сосредоточиться на возвращении домой.

Космический корабль несся навстречу солнечному свету, и его бортовое программно-временное устройство «Гранит» – тикающий механический таймер – уже активировало автоматическую систему ориентации корабля по Солнцу. Гагарин ощущал, как она работает – датчики, ориентируясь по положению Солнца, отдавали команды рулевым двигателям корабля. Короткие струи холодного газообразного азота вырывались в вакуум снаружи, постепенно приводя «Восток» в правильное положение для торможения. Лишь после этого мог включиться по графику самый главный элемент системы – тормозной двигатель в хвостовой части корабля, нацеленный прямо на Солнце. Гагарин из кабины чувствовал, как «Восток» ищет правильный угол: корабль менял угол тангажа, а затем начал легко вилять кормой, как при парковке автомобиля в ограниченном пространстве. Здесь, правда, парковочное место было трехмерным, и если бы автомат что-то сделал неправильно, последствия могли оказаться самыми печальными. Космонавту пришлось бы использовать секретный код и попытаться сделать это вручную.

На протяжении 16 минут Гагарин ждал, пока рулевые движки выполнят свою задачу. В 10:24 система ориентации по Солнцу зажгла на панели перед космонавтом желтый сигнал «готовность». Она отработала безупречно. Теперь космический корабль был сориентирован правильно. Через одну минуту таймер «Гранит» должен был дать команду на следующий шаг последовательности: включение самого тормозного двигателя. Гагарин затянул привязные ремни и опустил лицевое стекло шлема. Он снова включил освещение в кабине, закрыл жалюзи на иллюминаторе справа и стал ждать включения двигателя.

Если все пойдет по плану, 40 секунд работы[556] двигателя будет достаточно, чтобы замедлить корабль, свести его с орбиты и начать длинный пологий спуск обратно к Земле. Через 10 секунд после выключения двигателя шар спускаемого аппарата должен был автоматически отделиться от отработавшего двигательного отсека, чтобы вскоре войти в атмосферу. Гагарину оставалось всего полчаса до посадки, но при этом он приближался к западному побережью Африки и пока находился в 8000 км от дома. С учетом слишком большой высоты – высоты, о которой он не знал, – его жизнь теперь зависела от двигателя, разработчик которого пообещал пустить себе пулю в лоб, если двигатель откажет. Другого способа вернуться не существовало. Попытка была единственной в буквальном смысле.

В 30 км к югу от Саратова на Волге, где Гагарин когда-то изучал литейное дело в индустриальном техникуме, возле села Подгорное на восточном берегу реки от главной дороги отходил проселок, который вел в закрытую зону дивизиона ПВО. За знаками «Проход запрещен» и постами вооруженной охраны находились шесть зенитно-ракетных комплексов С-75, принадлежавших в/ч 40218. Это были ракеты того самого типа, какими год назад сбили Гэри Пауэрса. Именно они стали в 1962 году поводом для Карибского кризиса. Рядом с ракетами располагалась радиолокационная станция. Задача этой системы заключалась в обнаружении вражеских самолетов и ракет, а затем в их уничтожении.

В тот день с 6:00 операторы радиолокационной станции находились в состоянии высокой боевой готовности. Приказ пришел из штаба военного округа в Куйбышеве, находившегося примерно в 400 км севернее. Никому на станции не сказали, в чем дело. Но время шло, и в какой-то момент операторам приказали начать поиск в небесах «объекта», который мог появиться там в любой момент. Командир подразделения майор Ахмед Гассиев[557] и его команда операторов приступили к круговому поиску на глубину около сотни километров. Еще час назад они могли только гадать, что за объект направляется в их сторону. Может быть, очередной шпионский U-2? Но после сообщения Левитана по радио в 10:02 Гассиев понял, что именно они ищут.

Искали не только они. На военном аэродроме под Куйбышевом вертолеты и двухмоторные поисково-спасательные самолеты Ил-14 стояли в готовности на взлетном поле, чтобы по первому сигналу о приземлении Гагарина вылететь за ним. В каждом самолете было по два парашютиста и врач, обученный прыжкам с парашютом. Они имели при себе аварийные медицинские комплекты и должны были оказать на месте помощь космонавту в случае получения травм при приземлении. В отличие от вертолетов, эти команды могли добраться до любого места даже в самой негостеприимной и труднодоступной местности. Их руководитель Виталий Волович был известен[558] тем, что в 1949 году прыгнул с парашютом на Северном полюсе, и здесь вряд ли можно было встретить более сложный ландшафт.

Посадки Гагарина ожидали семь спасательных команд, а также 20 самолетов и 10 вертолетов – часть из них в Куйбышеве, часть в других местах. Бóльшая часть самолетов и вертолетов была оборудована поисковыми устройствами, которые позволяли засечь и сигнал корабля, и сигнал радиомаяка с антенной на парашютных стропах Гагарина при приземлении. Дополнительно поиск вели военные системы радиолокационного обнаружения вроде той, что была на ракетной батарее майора Гассиева.

Ставки были высоки – и не только для человека в космическом корабле. Командующий войсками Приволжского военного округа генерал-полковник Андрей Стученко был разбужен рано утром звонком из Кремля. «Очень скоро человек полетит в космос, – сказал генералу голос на том конце линии. – Вы должны организовать его благополучное спасение и прием. Отвечаете головой»[559].

По всей Саратовской области, площадь которой лишь немного уступает площади Англии, многочисленные команды солдат и спасателей готовились к последнему акту драмы. Где-то там, наверху, в ближайшие полчаса молодой офицер ВВС, только что произведенный в майоры, должен был начать путь домой из космоса. Приземление Гагарина планировалось возле Хвалынска – небольшого речного порта на полпути между Саратовом и Куйбышевом. Но теперь, с учетом более высокой орбиты, космонавт мог приземлиться в сотнях километров от цели. Полеты с собаками доказали, что космический корабль редко оказывается там, где планировалось, – если вообще оказывается. Но то были собаки. А теперь речь шла о человеке, причем об уже знаменитом человеке. Его просто необходимо было найти быстро, где бы он ни приземлился. А пока майор Гассиев и его операторы внимательно следили за экранами, а их радары вращались, обшаривая небо по кругу.

Внутри «Востока» на приборной доске замигала зеленая лампочка – сигнал спуска. В 10:25 Гагарин услышал шум. Тормозной двигатель позади внезапно и «очень резко»[560] толкнул его в спину. Он работал!

Гагарин запустил секундомер. Приблизительно 40 секунд работы. Он почувствовал перегрузку, которая вдавила его в кресло в первый раз после выхода на орбиту. Пьянящая невесомость исчезла. Он возвращался в обычный мир. Двигатель замедлял корабль и толкал «Восток» в противоположном направлении, против направления движения. За время своей работы ему предстояло уменьшить скорость «Востока» на 136 м/с из примерно 7800 м/с – на крохотную долю, но этого было достаточно для схода с орбиты. Секундомер послушно отсчитывал секунды. Все выглядело хорошо.

Однако в двигателе на самом деле не все было в порядке.

Клапан, которому полагалось закрыться в начале работы двигателя, не закрылся, то есть закрылся не полностью. Гагарин этого не знал, но топливо начало частично вытекать через этот клапан, вместо того чтобы полностью идти в камеру сгорания для создания максимальной тяги. Получая меньше топлива, двигатель выдавал меньшую тягу – он замедлял корабль, но недостаточно. Это как замедление автомобиля, когда педаль тормоза нажата не до конца. Разница в скорости с расчетной была минимальной – Гагарин направлялся к Земле всего на четыре метра в секунду быстрее, чем планировалось. Но эти четыре метра в секунду могли изменить все.

На протяжении 30 лет, до распада Советского Союза в 1991 году, правда об этом последнем и самом опасном этапе полета Гагарина оставалась тайной. Сам Гагарин представлял свой полет всему миру как безупречный. Но в секретном докладе, написанном на следующий день, он подробно описал, что на самом деле произошло далее.

Сначала был толчок, когда двигатель закончил работу. Затем громкий удар. И мир Гагарина перевернулся вниз головой.

Корабль начал вращаться вокруг своих осей с очень большой скоростью. Земля у меня проходила во «Взоре» сверху справа вниз и влево. Скорость вращения была градусов около 30 в секунду, не меньше. Получился «кордебалет»: голова-ноги, голова-ноги с очень большой скоростью вращения.

Все кружилось. То вижу Африку, то горизонт, то небо. Только успевал закрываться от Солнца, чтобы свет не падал в глаза. Я поставил ноги к иллюминатору, но не закрывал шторки.

Мне было интересно самому, что происходит. Я ждал разделения. Разделения нет.

Прошло 10 секунд. В этот момент отсек тормозного двигателя вместе с аккумуляторами, различный аппаратурой и дополнительным запасом кислорода должен был отделиться от шара с Гагариным. Но он не отделился. Две секции «Востока» оказались скованы вместе – вертясь и кувыркаясь, они неслись в безумном головокружительном танце над Африкой. Гагарин все ждал, что зеленый сигнал «Спуск» на приборной доске потухнет, подтверждая разделение. Но лампочка продолжала гореть. Разделения по-прежнему не было. Секунды тикали и складывались в минуты. Минуты сменяли одна другую. Африка, горизонт и небо, догоняя друг друга, раз за разом пробегали через иллюминатор – вращение не останавливалось.

Гагарин понятия не имел, что происходит и почему. А причиной всему был тот дефектный клапан. Когда двигатель не сумел затормозить космический корабль точно предписанной мере, его собственная автоматическая система не дала команды на разделение отсеков. Как упрямый страж, она преградила путь следующему принципиально важному шагу. Согласно его примитивной внутренней логике, «Восток» еще не покинул орбиту, так что аккумуляторные батареи высокой емкости и запасы кислорода в приборном отсеке все еще были нужны. Эта логика должна была защищать Гагарина, но на самом деле имела все шансы убить его.

Он был беспомощен – пассажир, ставший пленником вышедшего из-под контроля космического корабля. Ничто в очень и очень поверхностном руководстве космонавта не говорило о том, как выйти из подобной ситуации. Дикий кордебалет продолжался на протяжении более чем 3000 км полета над Африканским континентом, над тропическими лесами, пустынями и целыми странами на пути от Анголы до Египта. И все это время корабль продолжал спускаться, направленная вниз кривая его траектории подводила его все ближе к верхней границе земной атмосферы, где температура в результате трения о воздух должна была быстро подскочить до 1000 ºС и выше. И здесь крылась самая большая опасность.

Если бы два отсека корабля погрузились в атмосферу по-прежнему соединенными друг с другом, могло произойти все что угодно. Приборный отсек не был рассчитан на подобные экстремальные температуры и не должен был их выдержать. Он, несомненно, должен был сгореть и мог прихватить шарообразный корабль Гагарина с собой. Или он мог врезаться в корабль и проломить его тонкую металлическую стенку. В то самое время, когда Советский Союз уже праздновал его успех, когда ликующие люди заполняли улицы больших и малых городов, Гагарину грозила вполне реальная гибель.

Он же демонстрировал при этом поразительное хладнокровие. Спокойно заметил время. Радировал, что разделения не произошло, – правда, это сообщение Земля так и не получила. Его неисправный корабль, кувыркаясь, продолжал двигаться к верхним слоям атмосферы и возможному неминуемому разрушению, но он не проявил ни малейших признаков паники. Он даже не объявил нештатную ситуацию. Гагарин отправил еще одно радиосообщение, отстучав его на этот раз азбукой Морзе. Невероятно, но он даже нашел время для заметки о панораме за иллюминатором.

Ключом я передал «ВН» – все нормально. Через «Взор» заметил северный берег Африки, Средиземное море. Все было четко видно. Корабль продолжал вращаться.

Прошло целых 10 минут, а два отсека «Востока» по-прежнему оставались сцепленными. Вращаясь, космический корабль пересек со скоростью почти 8 км/с отметку в 100 км над Землей и вошел в верхние слои атмосферы. На этой высоте воздух был чрезвычайно разрежен, его почти не было, но при такой скорости этого хватало для выделения громадного количества тепла.

Для Гагарина это тепло оказалось спасением. Датчики «Востока» зарегистрировали рост температуры и послали предупреждение автоматической бортовой системе: корабль входит в атмосферу. Точная последовательность событий и по сей день остается неясной, но, судя по всему, это предупреждение смогло преодолеть слепую логику, мешавшую разделению. Гагарин услышал удар. Затем ощутил толчок. Четыре стальные полосы, связывавшие два отсека, разжали свою хватку. Сигнал «Спуск» мигнул и погас. Разделение произошло, хотя и на 10–12 минут позже[561] запланированного.

Гагарин был свободен. Но впереди его ждал бурный спуск.

Вдруг по краям шторки [ «Взора»] появился ярко-багровый свет. Такой же багровый свет наблюдался и в маленькое отверстие в правом иллюминаторе. Ощущал колебания корабля и горение обмазки. Я не знаю, откуда потрескивание шло: или [нагрузка на] конструкцию, или, может, расширялась тепловая оболочка при нагреве, но слышно было потрескивание.

Он падал в своем корабле, несся сквозь атмосферу в виде огненного шара, – первый человек, которому довелось упасть на Землю из космоса. Оставляя за собой сверкающий хвост, он пронесся как метеор над Средиземным морем, над Турцией, над Черным морем и вошел на территорию России всего за шесть минут. Температура на внешней стенке корабля подскочила примерно до 1500 ℃, это горячéе расплавленной лавы, горячéе расплавленного металла в плавильном цехе, где он студентом лил чугун. Единственной его защитой от этого ада было покрытие из пропитанного смолой асбеста, окружавшее шар. В самом толстом месте его толщина составляла 11 см, в самом тонком – всего четыре. По мере погружения в атмосферу асбест выгорал слоями, отводя тепло от уязвимой металлической оболочки в виде газообразного шлейфа, хорошо видимого на фоне неба. Именно этот процесс вызывал треск, который Гагарин слышал. Он ожидал его, но все же чувствовал себя как в горящем доме[562]. Кроме того, он чувствовал запах горения – тревожный запах, который возник внезапно, но затем, к счастью, пропал. Иллюминаторы по краям были обрамлены алыми вспышками. Сердце колотилось от волнения.

Спускаемый аппарат дрожал, дергался, раскачивался на пути к Земле, и на фоне этого росла перегрузка. Она была больше, чем та, что ему пришлось испытать при старте, и в конечном итоге достигла 10 g, то есть сделала его тело вдесятеро тяжелее обычного. Он едва мог пошевелить руками и дышал с хрипом. Кровь отлила от глазных яблок, зрение сузилось в точку, а перегрузка все росла.

По моим ощущениям перегрузка была за 10 g. Был такой момент, примерно секунды 2–3, когда у меня начали «расплываться» показания на приборах. В глазах стало немного сереть. Снова поднатужился, поднапрягся. Это помогло, все как бы стало на свое место.

Гагарин приближался к опасному состоянию – потере сознания от воздействия перегрузок, когда кровь начинает уходить из мозга, вызывая церебральную гипоксию. Но жесткие тренировки на центрифуге доктора Адили Котовской помогали ему сохранять сознание. Поразительно, но даже теперь он был способен рассчитывать в уме приблизительную амплитуду колебаний спускаемого аппарата, ориентируясь по движению Солнца в иллюминаторе. Затем перегрузка начала спадать – пик был пройден, и спадала она быстро. Огромное трение при входе «Востока» в атмосферу быстро затормозило спускаемый аппарат. Теперь его скорость приближалась к скорости звука, составлявшей лишь небольшую долю той скорости, с которой он совсем недавно летел.

Гагарин услышал свист воздуха снаружи, «слышимый точно так же, как в обычном самолете». Он уже почти вернулся в обычный мир. Перед ним горел красный сигнал «Подготовка к катапультированию» – следующему этапу спуска. Он убедился, что привязные ремни на ногах и плечах плотно затянуты. Еще раз проверил, правильно ли закрыто лицевое стекло шлема. Принял нужное для катапультирования положение – плотно вдавился спиной в спинку кресла, убедился, что таз корректно лег на предназначенное ему место. Если поза в момент катапультирования окажется неправильной, сила рывка может сломать кости, как спички.

На высоте 7000 м барометрические датчики спускаемого аппарата дали сигнал на срабатывание трем пиротехническим зарядам люка. Последовал сильный удар. Люк позади Гагарина отлетел прочь. В кабину хлынул холодный воздух. Две бесконечные секунды космонавт ждал катапультирования. В мозгу даже появилась мысль о том, что механизм, возможно, отказал. Затем кресло с ревом вылетело наружу.

На часах было 10:42. В 180 км к западу от столицы Алексей Гагарин возвращался по раскисшим полям в Гжатск на тракторе, его переполняли новости. С момента отъезда из Клушино – сначала на лошади, затем на этом тракторе – он ничего больше не слышал о полете Юрия. Он знал только, что сын находится в космосе и что он еще не приземлился. Где-то впереди, где дороги были получше, его должны были встретить на машине и отвезти домой. Вот тогда он выяснит наконец, что произошло с его сыном.

Тем временем его жена Анна сидела в поезде на пути в Москву и выглядывала в окно, когда поезд останавливался на промежуточных станциях. Ей казалось, что весь мир говорит о Юрии. «Вроде бы на станциях все смеются, – вспоминала она, – но обмануться боюсь»[563]. Анне было не до смеха. Она боялась за сына – и не переставала бояться за него, пока сын не оказался в безопасности и дома.

32

Бабах!

Через 95 минут после старта

12 АПРЕЛЯ 1961 ГОДА, 10:42

Между Смеловкой и Узморьем

40 км к югу от Саратова, СССР

Гагарин несся по небу, пристегнутый к своему креслу. В первые три секунды сработал маленький стабилизирующий парашют, который должен был замедлить скорость катапультирования и остановить вращение. Космонавт «сидел очень удобно»[564], но при этом быстро падал. Солнце сияло. Ниже проплывали редкие облачка. Местность разворачивалась под его ногами, как карта, на которой постепенно проявлялись подробности. Вид с кресла открывался великолепный.

Внизу текла река, большая река, и что-то в ее извилистом русле показалось ему знакомым. Это была Волга. Он увидел большой город, раскинувшийся на одном из ее берегов, и потрясенно узнал в нем Саратов – город, где он учился лить металл и летать на маленьких самолетах и где всего год назад учился прыгать с парашютом. Он не долетел до запланированной зоны посадки по крайней мере 250 км, но по невероятному совпадению, возникшему благодаря удачному сочетанию более высокой орбиты и дефектного тормозного двигателя, возвращался из космоса в места, которые хорошо знал и любил. Он возвращался домой.

Внизу блеснула лента Волги… Все было хорошо знакомо: и весенние поля, и рощи, и дороги, и Саратов, дома которого, как кубики, громоздились вдали[565].

Сильный ветер нес его на восток над рекой, которая в этом месте разлилась по меньшей мере на 5 км. Гагарин начал готовиться к серьезному испытанию – посадке на воду. Падение продолжалось, высота уменьшилась до 4000 м – и внезапно раскрылся основной парашют. Над головой космонавта будто расцвел красивый цветок размером с хорошую гостиную и такой же ярко-оранжевый, как его скафандр. В этот же момент кресло автоматически отстегнулось и полетело вниз – процесс прошел так гладко, что он едва заметил его исчезновение. Вдали, километрах в четырех, виднелся шар «Востока», который только что приземлился под собственным парашютом. Шар лежал недалеко от восточного берега реки, и даже со своей высоты, по-прежнему значительной, Гагарин видел, что он был «черный и обгорелый». Но шар уже благополучно сел. Оставалось самому благополучно приземлиться.

Гагарин опустился еще на 500 м. По сигналу его носимый аварийный запас отстегнулся от подвесной системы парашюта и повис под ним на 15-метровом фале, как было задумано. В него входил аварийный радиомаяк, надувная лодка, нож, аптечка первой помощи и средство для отпугивания акул, которое в центре России вряд ли могло понадобиться. А вот лодка, хотя и слегка подтекающая, вполне могла пригодиться и даже оказаться спасительной. Гагарин услышал щелчок и почувствовал «сильный рывок». Тяжелый аварийный запас сорвался с фала и улетел вниз, унося с собой и лодку. Приводнение внезапно стало куда более опасным.

А еще возникла проблема с дыханием. Гагарин пытался открыть специальный клапан в шлеме, впускающий внешний воздух, но шарик клапана, за который надо было потянуть, каким-то образом застрял в складках скафандра. Он сумел его освободить, ориентируясь по виду в нарукавном зеркальце, – сложная операция, особенно во время висения под парашютом и с учетом толстых перчаток. На это потребовалось шесть минут. В принципе он мог просто открыть лицевое стекло шлема, но безопаснее было держать его закрытым на случай, если действительно придется садиться в реку.

Он все еще возился с клапаном, когда вдруг без видимых причин вышел и раскрылся запасной парашют, причем раскрылся лишь частично. Гагарин теперь спускался под двумя парашютами, причем один из них был раскрыт сверху, а второй висел внизу и нерешительно покачивался под легким ветерком. Сценарий складывался потенциально катастрофический. Если бы запасной парашют раскрылся сильнее, его стропы могли обернуться вокруг основного парашюта, а оба купола схлопнуться, не оставив Гагарину шансов. Парашютист рухнул бы на землю.

Застрявший дыхательный клапан, потеря лодки, два парашюта… После всего уже пережитого приключения не прекращались и в эти последние мгновения. Но он снова не впал в панику. Он понимал, что паника может убить его мгновенно. За его плечами было 46 тренировочных прыжков, был опыт, были знания. Гагарин продолжал внимательно изучать землю внизу. Он узнал железнодорожную линию, мост через Волгу и длинную косу, идущую поперек реки. Он точно знал, где находится. Много раз на тренировках он прыгал именно здесь, над этим самым местом. Гагарин, как мог, направлял парашют туда, даже напевая при этом про себя, – похоже, он делал это рефлекторно, когда дела принимали опасный поворот. Запасной парашют по-прежнему угрожающе болтался где-то под ногами. Оставалась всего пара тысяч метров, не больше четырех или пяти минут в воздухе. Он был так близко – и, может быть, удастся перелететь реку. Возможно, второй парашют не раскроется. Он почти победил.

Ненадолго Гагарин оказался в облаке. Плотный белый туман, несколько «ухабов» – и облако кончилось. Внизу были люди. Были машины. Виднелось шоссе. «Чувствую, все смотрят на мои оранжевые красивые купола». Он удалялся от реки, все еще сражаясь с дыхательным клапаном, а за ним волочился запасной парашют. Впереди показался глубокий овраг и рядом поле.

Вижу, там какая-то женщина теленка пасет. Ну, думаю, сейчас я, наверное, угожу в этот самый овраг, но ничего не сделаешь…

Дальше смотрю, как раз я приземляюсь на пашню…

Только успел я это подумать, смотрю земля. Ногами «тук». Приземление было очень мягкое. Пашня оказалась хорошо вспахана, очень мягкая, она еще не высохла, я даже не почувствовал приземления. Сам не понял, как уже стою на ногах. Задний парашют упал на меня, передний парашют пошел вперед. Погасил его, снял подвесную систему. Посмотрел – все цело. Значит, жив, здоров.

Было 10:53 – хотя на протяжении полувека время посадки Гагарина в публикациях указывали неверно как 10:55. Ему потребовалось 11 минут, чтобы спуститься на парашюте на землю, и 106 минут[566], чтобы облететь вокруг Земли. Он стоял в оранжевом скафандре и белом шлеме посреди свежевспаханного поля, и единственными, кого он мог видеть вокруг, были старуха и маленькая девочка, – и обе они убегали от него со всех ног.

В 6 км к северу в дивизионе ПВО в Подгорном слышали раскат грома в небе, каким сопровождается переход звукового барьера сверхзвуковым самолетом. В радарной комнате молодой курсант Юрий Савченко наблюдал за кольцевой разверткой на экране, когда какой-то объект внезапно разделился надвое на высоте 7 км и начал спускаться в их районе. Может быть, именно это они ждали все утро? Савченко и его коллеги быстро рассчитали основные параметры двух объектов – высоту, расстояние, азимут – и стали отслеживать их траектории в небе. Их командир майор Гассиев тоже наблюдал. Оба объекта должны были приземлиться через несколько минут. Оба они опускались на этом берегу реки, где-то между деревнями Смеловка и Узморье. Гассиев отметил координаты, собрал 15–18 человек, включая Савченко, вызвал машину и грузовик и рванул по грунтовке на поиск. Последнее сообщение Левитана все еще звучало у него в ушах. Диктор сказал, что Юрий Гагарин пролетает над Африкой. Невероятно, но теперь было похоже, что космонавт уже находится в России и что майор Гассиев может оказаться тем человеком, кто первым встретит его.

Другие тоже слышали раскат грома – он был слышен на много километров вокруг, – но в первую очередь его свидетелями стали жители Смеловки и Узморья, поскольку драма разворачивалась прямо у них над головами. Многие из них описывают впечатления одними и теми же словами. Обычно в рассказах присутствует «взрыв», «громкий треск», «легкий гром», «ба-ам!» – «он прозвучал очень-очень громко»[567] – и люди кинулись на улицу смотреть, что произошло. Как и остальные граждане Советского Союза, почти каждый здесь к этому моменту слышал сообщение Левитана и, естественно, подумал, что падающие с неба шар и человек вполне могут оказаться тем самым объектом.

Одним из этих деревенских жителей был Виктор Солодкий. Сидя в школе Узморья почти 60 лет спустя, он все еще помнил то утро во всех подробностях. Ему тогда было 12, он находился в доме родителей и делал уроки, когда услышал по радио новость. Быстро закончив с уроками, он выскользнул из дома и побежал в огород, чтобы поделиться сенсационной новостью со своим лучшим другом Николаем Писаренко, жившим в соседнем доме. Оба дома стояли в Узморье на улице Ленина, представлявшей собой скопление одноэтажных деревянных домиков под шиферными крышами вдоль пыльной дороги, по которой бродили куры и гуси. В общем, это была типичная для деревенской России картина. Николай поливал огород. День был ясный и необычно теплый. Потом вдруг: «Бабах!» – по небу прокатился гром.

«Что это было?»[568] – подумали мы. Мы посмотрели вверх и увидели там крохотную черную точку. Она падала, падала, падала с неба. У нее был парашют. И она все летела вниз. Точка становилась все больше и больше, по мере того как спускалась. И мы с другом побежали ее искать.

Они пронеслись по улице Ленина и выбежали за деревню. Точка уже превратилась в шар, висевший под парашютом. Она направлялась к пригорку, до которого было около километра. Мальчишки рванули через поля, огибая низинные участки, затопленные весенними дождями, и выбежали к недавно заасфальтированной дороге, проходившей рядом с пригорком. Там стояло несколько автомобилей, и четверо человек бежали чуть впереди ребят за шаром под парашютом. К тому моменту, когда двое мальчишек поднялись на пригорок, шар успел приземлиться. Он лежал всего в нескольких метрах от крутого обрыва, еще чуть-чуть – и скатился бы вниз. Удачное приземление. Солодкий подумал, что он, может, даже подпрыгнул, когда ударился о землю. Вид у него был ошеломляюще странным.

Он был теплым на ощупь, даже горячим, и обугленным. Парашют лежал в стороне, в 30 метрах. Изнутри доносился звук, похожий на жужжание трансформатора. Других звуков не было. Одна сторона была серебристая, другая обожженная… даже оплавленная. Мужчины постарше говорили: «Надо заглянуть внутрь, посмотреть, есть там кто или нет». Я сказал: «Не надо. Он вон там!» И указал на человека, летящего с двумя парашютами, его сносило ветром в двух километрах от нас.

Виктор погнался было за спускающимся человеком, но попал в топкую низину. Тогда он вернулся к шару, где Николай вместе с мужчинами вытаскивал изнутри тюбики с едой и шоколадки. Затем Виктор оглянулся туда, откуда только что прибежали они с Николаем. «Вверх по склону бежали люди. Они бежали отсюда и оттуда, и школьники там тоже были. Они ехали на мопедах, на машинах и тракторах. Они просто появлялись. Все появлялись и появлялись». Кто-то из них был на дороге, другие двигались по полю, и все направлялись к обгоревшему шару.

В набитой до отказа переговорной комнате на Тюратаме со школьной картой и булавкой с крохотным красным флажком все ждали сообщения о благополучной посадке Гагарина. Хотя голосовая связь с ним давно прекратилась, наземная станция в крымском Симферополе засекла ненадолго сигналы радиомаяка космического корабля и его исчезновение непосредственно перед входом в атмосферу. Этот сигнал сразу же ретранслировали по цепочке: сначала в секретный ракетный вычислительный центр под Москвой, а оттуда через 2500 км по единственной телефонной линии Королеву на космодроме. Это был единственный сигнал, полученный перед входом в атмосферу. Как только Гагарин начал свой огненный спуск, ионизированный воздух вокруг корабля привел к полному прекращению радиосвязи. Это продолжалось несколько напряженных минут. Следующий сигнал должен был прийти от радиомаяков на стропах парашютов корабля и космонавта. Эти сигналы должны были означать, что шар уцелел и что катапультирование прошло благополучно, хотя о состоянии космонавта они ничего не говорили. Глаза всех присутствовавших в комнате, включая Королева, были устремлены на телефонный аппарат.

Олег Ивановский последним видел Гагарина перед закрытием люка. Теперь он поймал себя на том, что ждет затаив дыхание:

Посмотрел на часы. Это сделали довольно многие…

Еще несколько минут, должны появиться пеленги…

Минута… Две… И радостный возглас:

– Есть пеленги!!! Ура!

– Ура-а! Ура-а!

И сразу снялось напряжение. Сразу другие лица. Кричали, хлопали друг друга по плечам…

Равнодушных не было…[569]

Королев позвонил по прямой линии Хрущеву, тоже с тревогой ожидавшему звонка на своей черноморской даче в Пицунде. «Парашют открылся! – кричал он премьеру. – Идет на приземление. Корабль, кажется, в порядке!»[570] У Хрущева был всего один вопрос, и он без остановки выкрикивал его в телефонную трубку. «Жив? Подает сигналы? Жив? Жив?..» Но Королев был не в состоянии ответить ему.

33

Гагаринское поле

106 минут после старта

12 АПРЕЛЯ 1961 ГОДА, 10:53

Между Смеловкой и Узморьем

40 км к югу от Саратова

Когда Анна Тахтарова и ее пятилетняя внучка Румия увидели, как на поле приземляется оранжевый человек, они испугались. Анна была женой лесника и жила в домике неподалеку. Она вместе с маленькой Румией сажала картошку, когда этот человек спустился с неба на парашюте. «Я посмотрела, – рассказывала Румия, – а сверху летит что-то красное – и прямо на наш огород. "Бабушка, гляди, гляди!" – закричала я, испугавшись. Бабушка тоже испугалась: подхватила ведро, схватила меня за руку – и мы побежали»[571]. А человек махал им и кричал, чтобы они остановились.

Тогда я не понимала: чудище это или что, я не знаю… Он широко расставил руки и ноги и пошатывающейся походкой шел к нам навстречу… Бабушка… начала молиться – и я испугалась: раз она говорит молитву, значит, что-то ужасное… Потом он крикнул: «Мамаша, стойте, свои!» Я говорю: «Бабушка, остановись, он говорит по-русски – человек, наверное!» А голос бы как из бочки, глухой такой. Бабушка остановилась… Он подошел… Бабушка спросила: «Ты кто? Откуда ты?». Он говорит: «Я на корабле». А она: «Какой корабль? Рядом и воды-то нет». А он говорит: «Я с неба»[572].

Похоже, Анна и Румия не слушали радио. Но буквы «СССР», написанные в последний момент краской на шлеме Гагарина сегодня утром, помогли, хотя его голос, звучавший как из бочки, вызывал тревогу. «Свои, товарищи, свои![573] – прокричал он. – Я друг![574]» На шпиона он, по крайней мере, не походил, но все же был очень странный. «Очень уж странно тот человек был одет, не по-нашему», – вспоминала Анна. Но потом Гагарин снял шлем, и Анна, как миллионы других людей чуть позже, была мгновенно завоевана.

Гляжу: человек улыбается. И до того душевная у него улыбка, что весь мой страх как рукой сняло.

– Мамаша, как бы мне до телефона добраться? – спрашивает человек.

– До телефона – пешком не близкий путь, – отвечаю. – До телефона лучше ехать, чем идти. Ты лошадь-то, сынок, запрячь сумеешь? – интересуюсь.

А он засмеялся:

– Сам, мамаша, не сумею, так вы подскажете!..[575]

Гагарин только что облетел вокруг света. Теперь ему нужна была лошадь с телегой. Тем, кто знаком с кадрами чуть более позднего возвращения на Землю космического корабля NASA – приводнения Mercury, Gemini или Apollo в 1960-х годах, – возвращение Гагарина кажется сюрреалистическим с русским колоритом. Вместо батареи телекамер, транслирующих это событие в прямом эфире на весь мир, вместо стоящих под парами военных кораблей и гигантских авианосцев, вместо стрекочущих вертолетов и прыгающих с них ныряльщиков, вместо безостановочных комментариев, передаваемых напрямую в реальном времени в Центр управления полетом здесь мы видим только Гагарина и Анну, ее внучку и ведро картошки. И никаких телефонов.

А телефон требовался срочно. Поскольку аварийный радиомаяк вместе с остальными вещами случайно оторвался при спуске, Гагарину нужно было как-то доложить о своем возвращении хоть кому-нибудь. Он приземлился довольно далеко от запланированного района, и никто из поисково-спасательной службы не имел понятия о том, где он в действительности сейчас находится. Как и врач-парашютист Виталий Волович, большинство поисково-спасательных групп базировались за 400 км от этого места, в Куйбышеве, поблизости от которого и должен был сесть Гагарин. Все они сейчас отчаянно пытались отыскать его на самолетах и вертолетах. Этим же занимался и майор Гассиев, который не имел никакого отношения к официальной поисково-спасательной службе, но тем не менее обшаривал местность в поисках человека в оранжевом скафандре.

Тем временем к небольшой компании Гагарина присоединились четверо – а может быть, даже шестеро – любопытных селян из местного колхоза[576]. В отличие от Анны, они слышали сообщение Левитана. Они провели ночь на пахоте и отдыхали на полевом стане, когда по радио передали новости. Даже на полевых станах в Советском Союзе были радиоточки – иногда радио в деревне появлялось раньше, чем тракторы. Как и все в этой местности, колхозники слышали гром в небе – словно «взрыв» – и видели, как оранжевого парашютиста сносило ветром к полю возле домика лесника, где жила Анна. Они побежали его искать. Все они были из колхоза в Узморье, но поле, где приземлился Гагарин, принадлежало соседнему колхозу в Смеловке. В результате две деревни до сегодняшних дней спорят, кому принадлежит честь встречи Гагарина на Земле.

Гагарин подошел к колхозникам. «Познакомился с ними, – сообщил он в своем секретном докладе. – Я им сказал, кто я». Люди были поражены. «Мы только что слушали про вас в новостях! – сказал один из них, тракторист Яков Лысенко. – Вы же должны сейчас быть над Африкой!»[577]

Он был жизнерадостный и счастливый… На нем был костюм парашютиста, или как там он называется. Он сказал: «Ребята, давайте знакомиться. Я первый в мире космонавт Юрий Алексеевич Гагарин». Он пожал всем руки. Я представился, а он сказал: «Ребята, не уходите. С минуту на минуту сюда прибудет начальство. Приедут на машинах, множество людей, а пока не уходите». Конечно, все потом забыли о нас. Они приехали на машине то ли из города, то ли из военной части, и сразу увезли его… Больше мы его не видели[578].

Машина приехала быстро, и это была машина Гассиева. Он выпрыгнул из нее вместе со своими людьми. Когда Гагарин назвал свое воинское звание, Гассиев перебил его – он был теперь майором, а не старшим лейтенантом. Все это сказали по радио. «Я покраснел от смущения»[579], – говорил Гагарин позже. Затем он попробовал официально доложить, но Гассиев обнял его и поцеловал. У Савченко с собой был фотоаппарат, но «эмоциональное потрясение»[580] оказалось для него слишком сильным, и он забыл сделать снимок. Все вдруг начали обниматься и целоваться. Но Гагарину все же нужно было добраться до телефона. Гассиев запихнул его в машину, и они укатили, оставив Анну, Румию и колхозников растерянно стоять на поле. Вся эта сцена, с момента приземления Гагарина и до его отъезда с Гассиевым, продолжалась приблизительно 15 минут.

По требованию Гагарина одна из двух машин Гассиева была отправлена с несколькими солдатами для охраны места приземления спускаемого аппарата в двух километрах от этого места. Сам Гагарин туда не поехал. Формально он по-прежнему не должен был раскрывать подробности своего задания, и никто не должен был у него ни о чем спрашивать. Но все были слишком возбуждены и в машине буквально засыпали его вопросами. Когда они добрались до части ПВО, все солдаты высыпали во двор – всем хотелось хотя бы одним глазком взглянуть на человека, о котором только что рассказывали по радио. К этому моменту Гагарин начал вести себя довольно странно, что и отметил Савченко:

Не знаю, как действительно себя чувствовал Юрий Гагарин, но вел он себя не совсем адекватно. То был скованным, ушедшим в себя, то вдруг начинал без видимого повода громко и неудержимо смеяться. Видимо, все никак не мог поверить, что вернулся живым и невредимым, что находится на Земле среди людей[581].

Наконец он получил возможность сделать телефонный звонок. Через командный пункт полка Гагарина связали с генерал-майором Юрием Вовком, командиром корпуса ПВО в Куйбышеве. Его рапорт Вовку был кратким и четким: «Старший лейтенант Гагарин. Приземлился благополучно. Ушибов и травм не имею». После этого космонавта спросили, не хочет ли он есть, но Гагарин отказался и сказал, что хочет только чаю, как можно более горячего и крепкого. Ему помогли снять скафандр, и он остался в голубом термобелье на молнии. В секретном докладе он делает на этом акцент: «В оранжевой и серой оболочке и в гермошлеме я не фотографировался». В этом месте буквально ощущается одобрительный кивок КГБ. Секреты советского скафандра остались в безопасности, но Гагарина с этого момента стали фотографировать практически во всех мыслимых ракурсах.

Выпить чаю ему так и не удалось. Он оказался в центре всеобщего внимания. Стоило ему выйти наружу, как его окружила толпа, и каждый хотел прикоснуться к нему, обнять и поцеловать. Савченко отщелкал целую пленку – это были первые фотографии Гагарина после возвращения из космоса. Другие последовали его примеру. Очень малая часть из этих первых снимков стала доступной советской публике в то время. Они спонтанны и слишком реалистичны – волосы Гагарина всклокочены и спадают на вспотевший лоб; у него утомленное лицо; смеясь, он закидывает назад голову; а вот он сжимает в объятиях какую-то старушку во внезапном порыве. На них нет той отрепетированной триумфальной позы советского героя, которая появилась позже. Гассиев даже привел своего шестилетнего сына Сашу и попросил Гагарина подержать его на руках в центре одного из групповых снимков в окружении примерно полусотни улыбающихся солдат.

Эта импровизированная фотосессия продолжалась минут, может быть, 40. Вообще, после приземления Гагарина время несколько размыто, как, впрочем, и события. Воспоминания очевидцев часто противоречат друг другу, истории приукрашиваются, меняясь иногда с каждым пересказом. Возникает ощущение, что на наших глазах рождается новый русский миф – или, скорее, множество мифов, подобно вариантам Священного Писания, – только в этот раз речь идет о человеке, спустившемся с небес, а не наоборот. Картина осложняется полуправдой, а то и откровенной ложью, которую советские новостные агентства породили в последующие дни – не говоря уже о последующих десятилетиях. Ложные сообщения тоже часто противоречивы, что неизбежно в государстве, одержимом секретами. Историку приходится очень осторожно выбирать свой путь. Но есть определенные маркеры, которые выделяются и напоминают маяки в тумане, есть моменты, которые представляются истинными.

Одно из таких событий произошло непосредственно перед тем, как Гагарин наконец покинул военную часть. Прощаясь, Гассиев передал Гагарину свою фуражку в качестве сувенира. Но Гагарину нечем было ответить. Тогда Гассиев вынул из кармана свой партбилет и вручил его Гагарину вместе с авторучкой. На этом партбилете Гагарин и оставил свой первый после космического полета автограф. «Верь, майор, я тебя найду!»[582] – пошутил Гагарин, возвращая билет владельцу. Затем оба они запрыгнули в машину и направились к «Востоку», который по-прежнему лежал на месте посадки. Скафандр находился в багажнике, где никто не мог его видеть.

По пути они увидели вертолет. Это была одна из групп, занятых поисками Гагарина. По одной версии этой истории, пилот вертолета уже заметил оранжевый парашют на поле Анны Тахтаровой. Он сразу же сел и услышал от Анны и трактористов, что Гагарин здесь был, но уехал – а куда, они не могли сказать, поскольку местонахождение ракетного дивизиона было секретным. Пилот снова поднял вертолет и начал летать кругами, отчаянно пытаясь обнаружить Гагарина, пока по чистой случайности не заметил человека, который бешено махал ему у машины Гассиева и который в конечном итоге оказался самим Гагариным.

Перед этой историей практически невозможно устоять, она достойна комедии положений[583] эпохи немого кино, как сказал один историк, – но, как ни печально, ничего подобного почти наверняка не было. Скорее всего, пилот вертолета направлялся именно в дивизион ПВО, когда его остановил своими сигналами Гагарин, поскольку после телефонного доклада космонавта его местонахождение было известно. Так или иначе, Гагарин забрался в вертолет, где его встретил очередной раунд грубоватых объятий и поцелуев. Потом вертолет, судя по рассказу Гассиева, перелетел к «Востоку», где уже толпились сотни любопытных, и, возможно, даже ненадолго сел, но Гагарин из вертолета не выходил. Вместо этого его доставили за 30 км в Энгельс, на ближайший военный аэродром. Предполагалось сделать там остановку и дождаться транспортного самолета, который перевезет Гагарина в Куйбышев, где он должен был провести следующие двое суток с Королевым и остальными космонавтами. Так была упущена возможность для фотографирования: мы никогда не увидим Гагарина стоящим рядом с обожженным и побитым шаром, в котором он только что облетел вокруг света. А в скором времени в мир была запущена выдумка о том, что космонавт приземлился в спускаемом аппарате.

На космодроме ситуация развивалась быстро. Как только доклад о том, что Гагарин благополучно приземлился, достиг командного пункта, все, по словам Марка Галлая, «взорвались – буквально взорвались – криками»[584].

Разобрать, кто что кричал, было трудно. Кое-где пробивалось «Ура!», но все прочие слова терялись в общем гуле. Наверное, по числу децибел этот гул ненамного уступал шуму стартующей ракеты-носителя. Ну а сила душевных переживаний человеческих – какими децибелами измерить ее?

Королеву не терпелось добраться до места приземления «Востока», которое находилось от них в 1500 км к северу, прежде чем лететь еще дальше на север, в Куйбышев, чтобы к вечеру встретиться там с Гагариным. Но это была Россия – или, по крайней мере, ее кусочек, перенесенный в Советский Казахстан. Нужно было соблюдать традиции. Как вспоминает Галлай, откуда-то чудесным образом появилась бутылка шампанского.

После первого тоста – «За успех!» – Сергей Павлович, выпив шампанское, с размаху хлопнул свой красивый хрустальный бокал о пол – отдал дань старинному обычаю. Во все стороны веером полетели звонкие блестящие осколки, и многие присутствующие уж было размахнулись, чтобы последовать эффектному примеру главного конструктора, но были упреждены торопливой репликой одного из руководителей космодромного хозяйства:

– Главному конструктору можно, но нам, товарищи, не надо!..[585]

После изматывающего напряжения Королева вдруг захлестнула энергия. Наверное, он вновь нашел минуту позвонить Хрущеву, который в Пицунде все еще с тревогой ждал звонка, но записей об этом нет. Через несколько минут после доклада о приземлении Гагарина он уже сгонял своих ключевых сотрудников, главных инженеров и членов государственной комиссии, приказывая им поспешить на аэродром. Затем он и сам сорвался туда. Королев вновь оказался в своей стихии, все страхи были забыты – он всегда любил действовать быстро. Галлаю, как и Олегу Ивановскому, было приказано сопровождать его.

Кто-то вышел из гостиницы с листком бумаги в руках. Что-то стал выкрикивать.

Прислушался: одна… другая… третья… Феоктистов… Галлай… моя фамилия…

– Срочно собирайтесь! Сергей Павлович приказал через 10 минут быть в машине. Выезжаете на аэродром…

Схватив первое, что попалось под руку, сунул в чемоданчик – и бегом!

Степные километры летели с сумасшедшей скоростью. Наш газик, подпрыгивая на стыках бетонных плит, словно тише и бежать не мог. Въехали на аэродром. Наш заводский Ил-14 уже прогревал моторы. Взлетели[586].

Праздничное настроение царило и на борту. Королев и все его ракетные конструкторы вели себя, как писал Ивановский, «словно студенты-первокурсники после успешно сданного экзамена. Только что не в пляс!». Королев постоянно шутил и сам смеялся до слез. Он говорил о будущих космических полетах, о том, что Титов следующий и что остальные – «славные ребята», о том, что когда-нибудь на орбите будет постоянная космическая станция. До посадки оставалось еще четыре часа, и Галлай решил, что самое разумное, что можно сейчас сделать, – это поспать. К тому же он сильно в этом нуждался.

Их самолет в небе был не единственным, где праздновали. Каманин и остальные пятеро космонавтов тоже покинули космодром, но на пару часов раньше. Они выехали на аэродром, как только Гагарин вышел на орбиту, и собирались встретить его вскоре после посадки. Как и все остальные поисково-спасательные группы, их самолет направлялся в неверный район посадки, когда пилот получил сообщение, что Гагарин благополучно приземлился. Каманин записал реакцию на эти слова в своем дневнике:

После этого радостного сообщения все (в самолете нас было 10 человек) начали целоваться, плясать, а Василий Васильевич Парин достал заветную бутылку коньяка. Я посоветовал распить ее при встрече с Юрой…

Они взяли курс на Куйбышев. На борту танцевали и спали, но лететь было еще долго. Они все встретились там вечером на даче на берегу Волги, принадлежавшей местным партийным властям, – Каманин и космонавты из этого самолета, Королев и его команда из другого. И разумеется, сам Гагарин. Вот тогда-то бутылка коньяка, несомненно, была открыта.

Четырнадцатилетняя племянница Гагарина Тамара Филатова, дочь Зои, бóльшую часть последних двух часов в своей школе в Гжатске просто проплакала. Когда утром учитель объявил классу поразительную новость, что ее родной дядя Юра находится в космосе, она не знала, что и думать, и представляла себе космос как эдакую бездну[587], откуда человек вряд ли может вернуться. Тамара обожала своего дядю – он был веселый, красивый и щедрый. Когда она была маленькой, он, тогда уже студент, купил ей дорогой велосипед – а теперь, кто знает, может его уже нет в живых. Где-то в обед учитель подошел к ней и спросил, почему она плачет, и сказал, что ее дядя благополучно приземлился. Об этом только что сообщили в новостях.

Левитан прочел соответствующее сообщение ТАСС в 12:25 – через 92 минуты после того, как Гагарин опустился на парашюте на вспаханное поле. Учитель Тамары сказал ей, что занятия в школе сегодня прекращаются, а она должна пойти прямо домой. Тамаре не нужно было повторять дважды, она сразу же бросилась домой. Но дом, когда она туда прибежала, был почти неузнаваем. У ворот теснились большие машины – «Волги», «чайки», ЗИЛы. Мало того, где-то над головой стрекотали вертолеты. У входной двери собралась целая толпа, в которой почти не было знакомых, и ей пришлось проталкиваться, чтобы попасть внутрь. А внутри было еще хуже. В четыре небольшие комнатки набилось не меньше 20 человек, среди которых было несколько друзей и соседей, но основную массу составляли партийные чиновники и репортеры-газетчики. Все они столпились вокруг ее матери Зои, ее дяди Валентина и маленького братика Юры и засыпали их вопросами. Каким-то образом они умудрились установить в доме, где сроду не было телефона, целых три аппарата, и все они безостановочно звонили. Шум был «ужасный», и с каждой минутой становился все сильнее. Некоторые репортеры даже пытались залезть в дом через окна.

А потом в этом шуме и беспорядке появился дедушка Алексей. Валентин увидел, как он входит в дверь.

Он застыл на пороге, ослепленный вспышками фотокамер, растерявшийся, беспомощный. А когда фотокорреспонденты растратили весь запас пленки, к отцу бросились другие, из журналистского корпуса – с блокнотами и автоматическими карандашами в руках, с портативными магнитофонами.

На все вопросы отец, совершенно сбитый с толку, непривычный к такому скоплению народа, твердил одно и то же:

– Спасибо, спасибо вам. Я всех детей в уважении к работе старался воспитать[588].

Он был полностью измотан. Путь назад из Клушино выдался непростым: сначала лошадь, потом трактор по болотистым полям и, наконец, официальный автомобиль. Он прибыл домой с топором и ящиком с инструментами, точно так же как уходил несколько часов назад, этим утром, но все остальное уже было иным. Да еще репортеры ни за что не хотели оставить его самого и его семью в покое. Они без конца просили фотографии Юры – малышом, ребенком, студентом, молодым офицером ВВС. Причем не только просили, но и брали сами – они утащили из дома чуть ли не все фотографии Юрия, которые висели в рамках на стенах или лежали в альбомах.

Ни одну из этих фотографий потом не вернули. Юра больше не был просто сыном Алексея, братом Зои или любимым дядей Тамары. Он стал собственностью государства. Он был сыном советского народа – и скоро должен был превратиться в икону. И все же, стоя в маленькой общей комнате среди возбужденных, говорливых и приставучих незнакомцев, Тамара не могла не ощущать восторга от всего этого. «Моя душа пела, – вспоминала она позже, – хотя я совершенно не понимала, что на самом деле сделал мой дядя».

Анна все еще ехала в поезде, когда Левитан сообщил по радио новость о благополучном возвращении ее сына на родную землю. Когда поезд подъехал к перрону Белорусского вокзала в Москве, она увидела на площади у вокзала громадную толпу. Все кричали и смеялись: «Он приземлился! Он сел! Ура!»[589] Атмосфера, вспоминала она, была «как на празднике». Затем она услышала, как люди скандируют имя ее сына.

Она расплакалась и спустилась в метро. К ней подошла какая-то сердобольная женщина и спросила, не нужно ли помочь. Вот как она описала это в своих воспоминаниях.

– Бабушка, что с вами? У вас горе?

Я улыбнулась – у самой слезы рекой льются – и говорю:

– У меня радость!

Женщина засмеялась.

– У меня тоже. Знаете, человек поднялся в космос! Знаете?

– Знаю, – киваю, – знаю.

А она все говорит:

– Его зовут Юрий Гагарин. Запомните!

– Запомню, милая, запомню…

Она доехала на электричке до платформы Чкаловская, прошла к дому Валентины и поднялась на пятый этаж. Лестница все еще была забита народом, в квартире тоже было полно людей. Там были фотографы, репортеры из «Правды», друзья, соседи, жены космонавтов – и сама Валя. Она выглядела опустошенной и очень уставшей. Какой-то военный просил всех уйти: «Товарищи, мы просим вас, пожалуйста, дайте семье Юрия Гагарина отдохнуть!» Дети – маленькая Елена и новорожденная Галина – плакали. Шум и множество незнакомых людей пугали их. Анна подошла прямо к ним и успокоила девочек. Затем уложила их спать. «Вале необходимо было передохнуть», – написала она позже. В конце концов, ради этого она и приехала.

34

Триумф и поражение

12 АПРЕЛЯ 1961 ГОДА, 12:30

Военный аэродром в Энгельсе

Саратовская область, СССР

Гагарин даже не подозревал, какой прием ждет его в Энгельсе, где вертолет сел после короткого перелета. Каким бы ошеломляющим ни был прием в ракетной части майора Гассиева полчаса назад, здесь все имело совершенно иной масштаб. Новости о его скором прибытии на аэродром разнеслись по городу, и к воротам уже начали прибывать толпы людей. Никто не мог понять, каким образом весь Энгельс вдруг узнал, что Гагарин здесь, какое сарафанное радио разнесло весть о его приезде по городу, да еще так быстро. Но это произошло, и массы людей собрались, чтобы поприветствовать его, чтобы помахать ему и сорвать голос в крике, как только дверь вертолета открылась. Гагарин шагнул в это людское море и, по его собственным словам, «прослезился»[590].

Меньше двух часов назад он был один в космосе и смотрел вниз на Землю, а теперь он вновь стоял на ней, но ничто уже не было прежним. Стрелки на часах показывали чуть больше полудня, но физическая и психологическая дистанция, которую ему пришлось преодолеть за несколько часов после завтрака, была уникальной и невообразимой. Толпа теснилась вокруг него, а он чувствовал «наплыв чувств». Какой-то генерал вложил ему в руки поздравительную телеграмму. Она оказалась от самого Хрущева. Для Гагарина расчистили проход в здание штаба. Он поднялся на второй этаж и ненадолго рухнул в кресло. Кто-то снял его сидящим там. На фотографии Гагарин сидит, уставившись в пространство застывшим взглядом, как солдат, только что вернувшийся из боя. Эту фотографию власти публиковать не разрешили.

Представители властей не оставляли Гагарина в покое. Они толпились вокруг него с выражением «радости, изумления и восторга»[591] на лицах, как вспоминал врач-парашютист Виталий Волович. Сам Волович прилетел на самолете за несколько минут до появления остальных, чтобы провести первый послеполетный медосмотр Гагарина, но ему оказалось трудно даже приступить к делу. Сначала двое мужчин «обнялись и поцеловались» – объятиям и поцелуям в тот день не было конца, – а затем генерал-полковник Агальцов, заместитель главкома советскими Военно-воздушными силами,

буквально ворвался к нам в комнату, подошел к Юре, обнял его и сказал: «Ну, майор, мои поздравления!» Юра сказал: «Я не майор». Генерал ответил: «Тебе присвоено внеочередное звание!»

Так новое звание Гагарина, которое первым упомянул майор Гассиев, получило официальное подтверждение. Волович открыл свой чемоданчик, чтобы начать осмотр, но Гагарина позвали к телефону. Теперь с ним хотел поговорить начальник Агальцова, главнокомандующий ВВС маршал Константин Вершинин, который поздравил его и тоже подтвердил новое звание. Гагарин поблагодарил, и на этом разговор завершился. Волович снова попытался провести медосмотр, но Гагарина опять потребовали к телефону. На этот раз звонил Леонид Брежнев, председатель Президиума Верховного Совета и один из самых могущественных людей в СССР. Гагарин доложил, что полет прошел успешно и он чувствует себя хорошо. Брежнев поздравил его. Гагарин положил трубку. Волович попытался начать осмотр в третий раз, но Гагарина снова вызвали. Была установлена радиотелефонная связь между Энгельсом и Пицундой. Никита Хрущев тоже хотел с ним поговорить.

Запись этого звонка сохранилась. Кроме того, он был заснят на кино- и фотопленку. Гагарин разговаривал с советским премьером стоя по стойке смирно. Как и все остальные, Хрущев осыпал его поздравлениями. «Вы сделали себя бессмертным человеком, – сказал он. – Своим подвигом вы прославили нашу Родину!»[592] Премьер задал несколько вопросов о том, что Гагарин видел из космоса. «Я видел Землю с большой высоты», – сказал космонавт поясняюще, как будто Хрущев нуждался в подобных пояснениях. Затем премьер перешел к более насущным вопросам.

– Буду рад встретиться с вами в Москве, – сказал он. – Мы вместе с вами, вместе со всем нашим народом торжественно отпразднуем этот великий подвиг в освоении космоса. Пусть весь мир смотрит и видит, на что способна наша страна, что может сделать наш великий народ, наша советская наука!

– Пусть теперь все страны догоняют нас! – отозвался Гагарин с неменьшим энтузиазмом.

– Правильно! – сказал Хрущев. – Очень рад, что ваш голос звучит бодро и уверенно, что у вас такое замечательное настроение! Вы правильно говорите, – пусть капиталистические страны догоняют нашу страну, проложившую путь в космос… Все мы гордимся этой великой победой.

Хрущева переполняло воодушевление. Перед человеком, который радовался, что его самолеты по размеру больше американских, триумфальный полет Гагарина открывал великолепные возможности. Он уже решил: через два дня, 14 апреля, он устроит в столице масштабное празднование. Это будет самый большой праздник с момента другой советской победы – над немцами – в конце войны в 1945 году, а возможно даже масштабнее. Это будет триумф триумфов, одновременно самолюбование и хвастовство советским превосходством. В конце концов, американские капиталисты едва сумели отправить в космос шимпанзе, а Советы доставили на околоземную орбиту человека. Что еще лучше, этот человек, очевидно, не менее горячо, чем советский лидер, предвкушал перспективу продемонстрировать всему миру, чего способна достичь его страна. Гагарин действительно оказался идеальным выбором. Он, несомненно, заслуживал такого резкого повышения в звании. Это был советский герой, которого Хрущев мог продемонстрировать всему миру.

Спросив про родителей и поздравив их тоже – «Они вправе гордиться своим сыном!», – Хрущев закончил разговор. «До свидания, дорогой Никита Сергеевич», – сказал Гагарин и положил трубку. Он только что подружился с самым могущественным человеком в СССР. Теперь он улыбался, и его улыбка действительно была великолепна. Она сохранилась на кинопленке и фотографиях того дня. Отрешенный взгляд исчез. Исчез и Волович, отказавшийся от дальнейших попыток провести медосмотр. С этим придется немного подождать.

А пока на втором этаже появился очередной высокопоставленный посетитель. Иван Борисенко, спортивный комиссар СССР, приехал подписать Акт о приземлении корабля-спутника «Восток». Документ должен был подтвердить ложное утверждение о том, что Гагарин приземлился в космическом корабле, и, таким образом, дать возможность претендовать на установление мирового рекорда высоты и еще двух мировых рекордов:

Я, нижеподписавшийся, спортивный комиссар Центрального аэроклуба СССР… Борисенко Иван Григорьевич, свидетельствую, что 12 апреля 1961 года в 10 часов 55 минут московского времени в районе села Смеловка… приземлился космический корабль-спутник с летчиком-космонавтом Гагариным Юрием Алексеевичем.

Корабль-спутник имел опознавательные знаки «СССР – ВОСТОК»[593].

Но Борисенко сам ничего не видел. Он вообще не был на месте приземления «Востока», а все бумаги были заполнены в Энгельсе. Спускаемый аппарат приземлился в 10:48, а не в 10:55 – на пять минут раньше, чем опустился на парашюте его обитатель; на нем не было надписи «СССР – ВОСТОК»; к тому же Гагарин приземлился в двух километрах от него на вспаханном поле. Но Борисенко всю оставшуюся жизнь – и с верностью почти героической – держался за свою ложь, дополнительно полируя и украшая ее. Спустя 22 года (в 1983 г.) он заявил даже, что ухитрился оказаться на месте посадки задолго до того, как там приземлился Гагарин:

Мы ни на миг не отрывали глаз от неба, где с секунды на секунду должна появиться точка – купол гигантского парашюта оранжевого цвета. Вот он, все ниже и ниже. После 108-минутного первого путешествия человека вокруг земного шара… Юрий Гагарин приземлился… Спешим к нему, он стоит счастливый, улыбающийся, среди ликующих колхозников… Как этого требует спортивный кодекс, я… проверил опознавательные знаки корабля, на котором было написано «ВОСТОК – СССР». Юрий Алексеевич выглядел немного усталым…[594]

Почти единственное, что в этом заявлении является правдой, так это то, что Гагарин устал. Но времени отдыхать не было. В Энгельсе он провел, может быть, пару часов и перед отъездом дал импровизированное интервью по телефону главным редакторам «Правды» и «Известий», в котором заявил, как полагалось, что его достижение принадлежит не ему одному, а всему советскому народу. Западные журналисты приглашены не были. Пресс-конференция продолжалась недолго. Гагарина ждал самолет, чтобы отвезти его в Куйбышев. Бóльшую часть времени, проведенного в Энгельсе, он потратил на разговоры с важными и влиятельными людьми страны, но был один человек, с которым он до сих пор не поговорил, и это была его жена. У нее не было телефона.

Кто-то подхватил из вазы цветы и сунул их Гагарину в руки. Так – с цветами в руках, в окружении чиновников – он и вышел на летное поле, где творилось настоящее столпотворение.

Те несколько сотен человек, что были там, когда он только прибыл, к этому моменту превратились в тысячи. Люди прорывались через ограждения, расталкивали часовых, которые были не в силах остановить их. Некоторые влезали на деревья по периметру летного поля, чтобы хоть одним глазком взглянуть на героического молодого космонавта – в давке и суете один человек упал и сломал руку[595]. Пока Гагарин пробирался к самолету, все пытались дотронуться до него, обнять. Позже Гагарин сказал, что эта неожиданно обретенная известность оказалась даже более головокружительной, чем вход в атмосферу Земли. Толпа становилась неуправляемой, и Воловичу, чтобы провести Гагарина к трапу, пришлось помахать пистолетом. На верху трапа космонавт оглянулся, просиял и поблагодарил присутствующих за прием. Затем он нырнул внутрь. Двигатели заработали, самолет покатился по рулежной дорожке к полосе и взлетел.

Время близилось к трем часам пополудни. Гагарин был на пути в Куйбышев, к следующей и последней на сегодня остановке. День, казалось, тянулся без конца и заканчиваться не собирался. На борту самолета Волович смог наконец провести медицинский осмотр. Гагарин был настолько измотан, что ему даже стало дурно. Но когда Волович измерил ему давление, оно оказалось нормальным – 130/65. Оно было настолько нормальным, что Гагарин в шутку высказал сомнение, был ли он в космосе.

Тем временем самолет летел на север. Волович смотрел на Гагарина, откинувшегося в кресле, и не мог избавиться от трепета. «Это был поразительный полет, – сказал он автору этих строк во время последнего интервью в своей жизни, когда ему было уже 90 лет, – только представьте, рядом с нами сидел тот, кто стал первым человеком, покинувшим Землю. Это было поразительное чувство»[596]. Он заметил, что Гагарин иногда закрывал глаза. Но космонавт не спал. Казалось, он «на мгновение возвращался в кабину космического корабля», летел один над миром и смотрел на звезды.

Пока Гагарин летел в Куйбышев, камердинер президента Кеннеди[597] бесшумно пересек центральный зал второго этажа Белого дома и постучал в дверь президентской спальни. Джордж Томас был в большом фаворе и у Джека, и у Джеки и славился своим всегда хорошим настроением, хотя и не всегда будил президента вовремя. Но сегодня ему не о чем было беспокоиться. Кеннеди уже встал.

В Вашингтоне было почти 8:00. Как всегда, Томас вручил президенту кипу утренних газет. Все они писали о триумфе Гагарина. За шесть часов, прошедших после первого заявления Левитана, первые полосы были спешно переписаны, чтобы вместить драматичные события этого дня. Заголовки в них, набранные жирными заглавными буквами, говорили одно и то же: «СОВЕТЫ ДОСТАВИЛИ НА ОРБИТУ ЧЕЛОВЕКА И ВЕРНУЛИ ЕГО» – восклицала обычно сдержанная The New York The Times. «ПИОНЕР КОСМОСА ДОКЛАДЫВАЕТ: "ЧУВСТВУЮ СЕБЯ ХОРОШО"». Пионер космоса был назван по имени: «Майор Гагарин, 27 лет, выпускник индустриального техникума». Поразительно, но в качестве стартовой площадки был назван «Тюра Там», несмотря на все усилия Советов скрыть этот факт. Благодарить за это следовало разветвленную сеть осведомителей The Times в разведывательном сообществе США. Целые три полосы внутри газеты освещали детали полета, там была даже инструкция о том, как произносить имя космического пионера и на каком слоге его фамилии нужно делать ударение. Суд над нацистским преступником Адольфом Эйхманом отошел на второй план. Всюду, куда ни посмотри, был этот You-Ree Gah-GAH-Rin.

Он же был и в телевизоре. Или, по крайней мере, то, что он сделал. Всего за несколько минут до того, как Джордж Томас отправился будить президента, напористый администратор NASA Джеймс Уэбб, недавно назначенный Кеннеди на эту должность, поздравил Советы с их достижением на каналах трех основных сетей. О том, что означал этот факт для собственных достижений NASA – или их отсутствия, – Уэбб умолчал, хотя большинство газет, разложенных по спальне президента Кеннеди, не стали сдерживаться. Все они указывали на ту очевидную истину, что Америка проиграла космическую гонку, причем проиграла с треском. США просто всё проспали, и проспали в тот момент, когда у руля был Кеннеди.

Только накануне Уэбб жаловался на заседании Комитета по науке и астронавтике, что предлагаемый Кеннеди бюджет NASA слишком мал, если американцы хотят опередить русских и выиграть гонку. А теперь посмотрите, что произошло. Рядом с достижением Гагарина предстоящий 15-минутный пилотируемый суборбитальный полет проекта Mercury вдруг стал выглядеть смешным.

Президент еще не успел толком понять, что произошло, а ему уже звонил пресс-секретарь Пьер Сэлинджер. Сэлинджер был на ногах с 1:35, когда ему в первый раз позвонил Визнер, и теперь мог ввести шефа в курс дела. «Подробности известны?» – спросил Кеннеди. Странный вопрос, если учесть, сколько всего было уже рассказано в газетах, разложенных по спальне, и в теленовостях. Сэлинджер прочел подготовленное заявление, которое Кеннеди одобрил. Разговор был закончен. Через несколько минут слова президента отправились в мир:

Достижение СССР, который вывел человека на орбиту и благополучно вернул его на Землю, представляет собой выдающийся успех техники. Мы поздравляем советских ученых и инженеров, которые сделали возможным этот подвиг…[598]

Но если Кеннеди полагал, что этого будет достаточно, то он ошибался. Как бы плохо ни начался этот день для Соединенных Штатов и их президента, скоро все должно было стать намного хуже.

Алан Шепард был на мысе Канаверал[599], когда до него дошли новости. Последние несколько дней он и Гленн, ставшие к этому моменту близнецами во всем, кроме имени, активно занимались на тренажере, готовясь к полету, когда бы тот ни состоялся. Теперь они оба жили в гостинице Holiday Inn в Коко-Бич и радовались, что находятся далеко от ангара S с его трейлерами, полными шимпанзе. В гостинице были бассейн и бар – и ни одного шимпанзе в пределах видимости.

Рано утром в гостиницу приехал сотрудник отдела по связям с общественностью NASA и разбудил Шепарда. Он рассказал, что произошло ночью. После этого они включили телевизор. Разговоры были только об этом, на всех каналах. Там был он, его конкурент, его соперник. Все произошло в точности так, как опасался Шепард, начиная с полета Хэма. Его побил какой-то русский, как однажды пошутила его жена. Теперь ему уже никогда не добиться высшей славы. Он никогда не будет первым. Он смотрел на экран, не желая верить в происходящее, а затем ударил по столу кулаком с такой силой, что стол чудом остался целым.

35

Шар на холме

12 АПРЕЛЯ 1961 ГОДА, ВЕЧЕР

Место приземления спускаемого аппарата

Между Узморьем и Смеловкой

Ближе к вечеру зачарованная толпа на месте приземления «Востока» разрослась до нескольких сотен человек, и все время прибывали новые люди. За несколько часов после прибытия из космоса странный обожженный шар внеземного вида стал, по словам одного из свидетелей, «местом паломничества»[600]. Над дорогой к верховьям оврага, где он лежал, поднимались клубы пыли – люди на машинах, на мотоциклах, велосипедах и пешком торопились взглянуть на диковинку поближе. Некоторые из них проехали больше 100 км, чтобы ее увидеть. Скромная охрана из солдат майора Гассиева за это время увеличилась за счет одной из поисково-спасательных групп, искавших «Восток». Руководил ею Арвид Палло, с рассказа о котором начинается эта книга. Однако его большой опыт в поиске космических собак и манекенов в заснеженных дебрях и их возвращении сегодня не мог ничем ему помочь. Спускаемый аппарат считался государственной тайной, но людям в толпе было на это наплевать. Татьяна Макарычева была тогда 12-летней школьницей:

Там были солдаты с автоматами. Когда мы подбежали, они сказали: «Не подходите, а то он взорвется». Мы были ошарашены. Взорвется? Но… они не могли удержать нас. Как только они отворачивались, мы подбегали и отдирали себе по кусочку[601].

В отчаянии охранники вбили колья в землю вокруг спускаемого аппарата и накрыли его брезентом, но зеваки все равно не расходились. В их числе были не только школьники, но и учителя, советские граждане, которые лучше понимали ситуацию, как, например, Маргарита Бутова:

Я тоже не смогла остаться в стороне… Было очевидно, что [шар] подвергся действию очень высоких температур: он был закопченный, оплавленный, с застывшими каплями металла. Внутрь «шарика» вела овальная дверца. Я попросила одного из солдат приподнять брезент совсем немножко, чтобы люди могли заглянуть внутрь. Они приказали всем отойти шагов на 20 и, схватив брезент с обеих сторон, подняли его. Народ, не в силах сдержать эмоции, бросился к спускаемому аппарату[602].

«Стоявший на охране воинский наряд с трудом сдерживал эту массу людей, – рассказывал Палло. – Каждому хотелось увидеть космический корабль, увидеть его внутреннее оборудование, потрогать руками и взять что-либо на память»[603]. Многим удалось. Один подросток схватил оставшийся у Гагарина последний тюбик шоколада. «Помню, я попробовала чуть-чуть и выплюнула, – сказала Татьяна Макарычева. – Если бы вы предложили это нам сегодня, мы бы и есть не стали!»[604] Другие отрывали кусочки обожженной фольги от растрескавшейся оболочки шара – они до сих пор хранятся под стеклом в деревенской школе Узморья. Похоже было, что собравшаяся толпа по мелочам растащит все, что было в корабле ценного. В конце концов Палло, рассудив, что, если победить толпу невозможно, то к ней лучше присоединиться, решил устроить для собравшихся импровизированную и, как оказалось, «шумную пресс-конференцию» и рассказать «о полете Гагарина, его физическом состоянии и работе систем корабля». Многие вопросы, как вспоминает Маргарита Бутова, были острее, чем все, что ручные репортеры «Правды» осмелились бы спросить:

Спросили у военных: «А где приземлился сам Гагарин?» Те показали: «Примерно через два километра». И мы пошли туда по краю пахоты…[605]

Вот вам и выдумка, что он приземлился в спускаемом аппарате. Последствия этого противоречия между санкционированной государством пропагандой и правдой нанесли удар репутации страны уже через двое суток, когда даже официальное новостное агентство ТАСС запуталось в собранных данных и опубликовало реальную версию. Она просуществовала недолго – пока кто-то не заметил оплошность и не удалил лишнюю информацию. Эта информация так и оставалась в забвении следующие 30 лет. Но на короткое мгновение приподнятый перед народом брезент в тот день стал почти символическим актом – дразнящей возможностью заглянуть за кулисы, куда обычно допускали только избранных. Эмоциональный эффект полета Гагарина взял верх над стражами, задачей которых было охранять государственные секреты.

А затем все взяло в свои руки государство, пытавшееся замести следы. Ближе к вечеру на место начали прибывать военные и чины КГБ в черных «Волгах», с собой они привезли собак. Нужно было найти пропавший радиомаяк и надувную лодку Гагарина, оторвавшиеся во время спуска на парашюте. Еще было кресло, в котором он катапультировался, – еще одно опасное указание на истинный характер его приземления. Люди из КГБ прочесывали поля, леса и деревни, опрашивали людей, которые могли знать, где эти предметы находятся, или могли указать тех, кто знал. Кресло быстро нашлось в километре от места посадки, и его увезла военная машина. Радио и лодку найти оказалось сложнее. Их обнаружила пара пастухов-подростков, которые быстро утащили и поделили добычу. Один взял радио и спрятал его под стогом соломы. Второму досталась лодка – если ее надуть, с нее можно было ловить рыбу на Волге. Вопрос был в том, как заставить ее надуться. Татьяна Макарычева знала обоих мальчишек, правда, даже 58 лет спустя она не захотела назвать их имена:

Один из них попытался использовать велосипедный насос. Не сработало. Затем он попытался сделать это при помощи автомобильного насоса… Это тоже не сработало. Ничего не произошло. Затем он увидел на лодке маленькую оранжевую капсулу, похожую на сдутый оранжевый шарик. Он взял ее и проткнул. Раздался взрыв… Весь двор засыпало оранжевой краской!.. Все коровы, куры – все стало оранжевым! Ну, тогда им пришлось признаться[606].

Ближе к концу дня по небу пронеслись четыре вертолета. Они сели около «Востока», рядом со спешно вбитыми кольями Палло, и испугали толпу. Из вертолетов выпрыгнули инженеры Королева и государственные чиновники, а затем вышел сам Королев в черном плаще и шляпе. Они только что прилетели с аэродрома в Энгельсе, где пересели в вертолеты после долгого перелета с космодрома. В Энгельсе они разминулись с Гагариным на пару часов, но с ним им предстояло встретиться вечером, когда все доберутся до Куйбышева. Гагарин должен был прибыть туда позже. Теперь же пришел черед спускаемого аппарата.

Королев нырнул под огораживающую веревку, чтобы подойти к шару ближе. Толпа отреагировала возбужденно. Люди наблюдали за ним, гадая, кто же это может быть. Никто его не узнал, как никто не узнал и сопровождавших его людей: он явно был слишком стар, чтобы оказаться самим Гагариным, но по всем признакам это был кто-то весьма важный. Он стоял возле шара. По воспоминаниям Марка Галлая, Королев «несколько минут простоял молча»[607]. Затем он мягко погладил шар и сказал: «Хоть снова в космос запускай!»[608] Казалось, он был поражен состоянием посадочного аппарата, несмотря на испытание огнем. «Он теперь – история, – сказал Королев. – Достояние всего человечества. Он – первый»[609].

Он провел рукой по лбу, надел шляпу, сказал несколько слов коллегам. А затем улетел.

Самолет Гагарина не смог приземлиться на аэродроме Кряж под Куйбышевом, где была запланирована последняя на тот день остановка. Там обстановка была еще хуже, чем в Энгельсе, если такое можно себе представить. Как и в Энгельсе, оставалось загадкой, каким образом все в городе, кажется, знали о прибытии Гагарина. Но факт остается фактом, и когда Ил-14 показался над аэродромом, оказалось, что его заполонили сотни людей. «Вдоль полосы стояли люди, перебегали, – вспоминал пилот Виктор Малыгин. – Когда мы над полосой проходили, перебегали люди туда-сюда»[610]. Несколько минут самолет кружил, пока солдаты не расчистили полосу, и только после этого смог наконец приземлиться. Малыгину приказали отогнать самолет к самой дальней точке поля, подальше от толпы.

Там ждал Каманин с пятью другими космонавтами. Гагарин вышел из самолета в том же небесно-голубом термобелье, которое надел еще на космодроме, – никто не догадался снабдить его сменой одежды. Он замерз. Здесь, в Центральной России, весна была только на подходе. Волович одолжил ему свой драгоценный кожаный летный шлем – тот самый, в котором он прыгал в 1949 году с парашютом на Северном полюсе. По крайней мере, он помог Гагарину сохранить голову в тепле, хотя самому Воловичу больше никогда уже не суждено было увидеть свой шлем – в один из последовавших дней он пал жертвой всеобщей тяги к сувенирам.

Каманин подошел к Гагарину. «Я волновался и переживал за него, – записал он в своем дневнике позже тем же вечером, – как за родного сына»[611]. Теперь они тоже обнялись и поцеловались. Но вокруг них, как ранее в Энгельсе, тут же начала собираться возбужденная толпа. «Возникла опасность давки, – писал Каманин, – а Юра хотя и улыбался, но выглядел сильно утомленным». Пора было отправляться. Каманин повел его к машине, когда подбежал Титов:

Гагарин был окружен генералами, а я – простой старший лейтенант со скромными погонами. Но мне было интересно узнать: невесомость – какая она? Юра шел по проходу, а я проталкивался к нему. Все смотрели на меня. «Что это за безумный лейтенант?» – говорили они. И все-таки я добрался до Юры. «Как невесомость?» – спросил я. «Нормально», – ответил он. Так мы в первый раз встретились после полета[612].

Торопливый вопрос, торопливый ответ, но во время этой первой встречи в аэропорту между Гагариным и Титовым – между Гагариным и всеми остальными космонавтами – образовалась пропасть. Он теперь был огражден, окружен вниманием, он стал другим. И дело было не только в том, что другим его сделало пережитое, не только в том, что ему довелось видеть и преодолевать то, с чем они пока не сталкивались, не только в том, что он теперь стал майором, а Титов оказался младше по званию. Статус Гагарина стал принципиально другим. Всего за несколько часов он обрел известность, стал объектом своеобразного поклонения – и это отделило его и от Титова, и от друзей, и от остального человечества. Титов все это видел, и ему было очень тяжело. «Я все еще чувствую зависть, – признался он с завидной честностью много лет спустя. – Прямо до сего дня».

Все расселись по машинам и в сопровождении милицейского эскорта на мотоциклах направились к даче обкома по улицам Куйбышева, запруженным ликующими толпами. «Кто-то из толпы бросил велосипед под колеса машины, – вспоминал Титов. – Они хотели, чтобы Юра остановился и поприветствовал их. Машина вильнула, чтобы избежать наезда». Мотоциклы пронеслись по городу и наконец выехали за его пределы. Дача стояла на высоком берегу Волги. Несмотря на голые зимние деревья и коричневый пейзаж в землистых тонах, место было прекрасное, как заметил Каманин, «с прекрасным видом на реку» с балкона третьего этажа. Здесь Гагарину и остальным космонавтам предстояло провести пару ближайших дней и немного расслабиться. Утром Гагарин должен был предстать перед государственной комиссией с секретным отчетом, но сейчас он мог наконец отдохнуть.

Но отдохнуть было непросто. Дом стремительно наполнялся чиновниками – местными партийными деятелями, военными чинами, представителями министерства внутренних дел, местными начальниками КГБ и прочими, кто, как писал Голованов, «к событию решительно никакого отношения не имел»[613]. Но все они прибыли, чтобы посмотреть на Гагарина. Некоторые уже начали выпивать на первом этаже, пока он принимал душ, избавившись наконец от термобелья. В какой-то момент ему, судя по всему, удалось поговорить по телефону с Валентиной и матерью. Их перевезли в Москву и поселили в гостинице, потому что жить в их квартире было невозможно из-за постоянной толпы народа. Мы не знаем, что было сказано, но сестра Гагарина Зоя позже узнала кое-что о содержании разговора. «Конечно, – рассказала Зоя, – мы не могли до конца поверить[614] в то, что все на самом деле в порядке, пока не увидели его. Вы знаете, у нас, русских, есть поговорка. Чтобы поверить, нужно потрогать»[615].

Позже в тот же вечер Гагарин сыграл спокойную партию на бильярде с Каманиным и Титовым. Затем вернулся в свою комнату. Он был там, когда прибыл Королев.

Ярослав Голованов, первый биограф Гагарина, брал у него интервью в 1968 году. Согласно версии Голованова, у Королева «глаза были на мокром месте»[616], когда он увидел Гагарина. Мужчины обнялись и расцеловались. Гагарин, кажется, хотел успокоить Королева. «Все хорошо, Сергей Павлович, – сказал он. – Все в порядке». Королев какое-то время не мог найти слов, чтобы ответить ему. «Отдыхай, – сказал шеф наконец. – Завтра проведем госкомиссию, все расскажешь».

Они спустились вниз. На столе был накрыт праздничный ужин, но ни у кого на самом деле не было настроения. Прозвучало, если верить Голованову, несколько «очень торжественных и скучных тостов», но все слишком устали. Большинство из собравшихся были на ногах 20 часов и более. Очень скоро все разбрелись по комнатам. Гагарин ушел к себе. Еще до полуночи он крепко спал, а по другую сторону от его двери всю ночь сидел на стуле и охранял его телохранитель из КГБ. На этот раз под матрасом у космонавта не было никаких датчиков.

В Вашингтоне было 16:00. Президент Кеннеди собрал в зале Государственного департамента более 400 репортеров[617]. Ранее в этот же день, отправив формальное поздравление Никите Хрущеву, он встретился в Овальном кабинете с главой NASA Джеймсом Уэббом и сенатором Робертом Керром, бывшим губернатором Оклахомы, чтобы обсудить будущую конференцию по космосу в Талсе. Эта встреча была запланирована задолго до того, как на президента свалилась бомба в виде Юрия Гагарина, в результате тема Талсы отошла на второй план. Разговор крутился в основном вокруг полета Гагарина. В качестве наглядного пособия для Кеннеди и, может быть, чтобы помочь ему наглядно представить усилия NASA по пилотируемому космосу, Уэбб принес с собой маленькую модель капсулы Mercury. Это оказалось ошибкой. В свете произошедшего это придало встрече элемент фарса. Кеннеди кисло пошутил про мультяшную «штуковину», шлепнувшуюся на стол в Овальном кабинете. Быть может, сказал он, Уэбб «купил ее в магазине игрушек… сегодня утром»[618].

Затем подошло время вечерней пресс-конференции. Для начала Кеннеди напомнил аудитории, что на этот день приходится 16-я годовщина смерти президента Рузвельта, а также годовщина – он не сказал которая – объявления о создании вакцины от полиомиелита. После трех минут рассуждений на эту тему он открыл пресс-конференцию и предложил задавать вопросы. Первый вопрос был не про космос, а про Кубу. Принял ли президент решение по вопросу о том, насколько далеко готова пойти страна, чтобы помочь антикастровскому восстанию или вторжению на Кубу? Ответ президента был уклончивым. «Я хочу сказать, что ни при каких условиях не будет вмешательства на Кубе с участием Вооруженных сил США». Он не сказал, что до вторжения на Кубу подготовленной ЦРУ группы осталось всего пять дней. Не сказал и о том, что часть Атлантического флота США уже направляется в Карибское море для оказания негласной поддержки.

Второй вопрос был о Гагарине. Может ли президент изложить свои взгляды на советское достижение – доставку человека на орбиту? Может ли он также сказать, что это значит для космической программы США? Президент мог, но давалось ему это с явным трудом. В теленовостях он выглядел почти оглушенным. Говорил с опущенными глазами и напряженным лицом, в речи спотыкался и мямлил – в первых двух фразах он умудрился восемь раз произнести «э-э»:

Ну, это очень впечатляющее… э-э… научное достижение; я также думаю, что… э-э… мы… э-э… все мы… э-э… как представители одного рода испытываем величайшее… э-э… восхищение тем… э-э… русским, который принял участие в этом необычайном подвиге. Я уже направил поздравления мистеру Хрущеву и… э-э… я… э-э… направил поздравления человеку, который совершил это.

Помимо пропуска слова «человеческий» перед словом «род» (что, несомненно, было вызвано стрессом), по-настоящему странным здесь было отсутствие имени того «человека, который совершил это». За всю получасовую пресс-конференцию Кеннеди ни разу не упомянул Гагарина. Вместо этого он попытался – не слишком, впрочем, убедительно – ответить на некоторые вопросы, касающиеся отсутствия прогресса в американской космической программе. У Советов, признал он, есть более крупные ракеты, «которые способны поднимать больший груз, и это преимущество останется у них надолго». Прозвучало не слишком по-боевому. Когда его попросили высказаться по вопросу о том, почему американцы «устали» вечно приходить вторыми после Советов, он ответил с заметным раздражением. «Как бы кто ни устал, а никто не устал сильнее, чем я, – возразил он, – факт есть факт: на исправление ситуации потребуется время, и нам нужно это признать». Но, сказал он, сейчас «мы действительно позади».

Для президента это, безусловно, был не лучший час в жизни. Сначала увиливание по поводу Кубы, теперь это. Не доказывают ли коммунисты этим, спросил один репортер, попадая в яблочко, что их «система более жизнестойка, чем наша»? Кеннеди снова начал спотыкаться. «Я не считаю первого человека в космосе признаком ослабления нашего… э-э… нашего… э-э… свободного мира», – сказал он, прежде чем пуститься в путаный рассказ про американские технологии опреснения воды, которые «затмят любые другие научные достижения». Может, это и так, но превращение соленой воды в пресную, каким бы достойным делом оно ни было, не шло ни в какое сравнение с победой над русскими в космосе. По существу, Кеннеди упустил главное, в точности как упустил его и Эйзенхауэр, когда Советы запустили Спутник, а он поехал играть в гольф. Америка слишком часто оказывалась второй, а необходимо было стать первой. Необходимы были действия, причем быстро – прямо сейчас.

Но действий не было. Вместо этого – по иронии судьбы, достойной какого-нибудь романа, – кульминацией этого дня стала долгожданная публикация отчета[619] комиссии Дональда Хорнига по пилотируемой программе Mercury, заказанного советником президента Кеннеди по науке Джеромом Визнером еще в феврале. Документ прибыл в Белый дом, всего 65 страниц убористого текста, и сводился он к одному простому выводу: программа Mercury далека от завершения. Следует проявить осторожность. Нужны новые консультации. Необходимо провести дополнительную серию тестов на центрифуге с участием людей и шимпанзе, прежде чем «подвергнуть астронавта опасности». «Мы не уверены, как хотелось бы, – делали вывод авторы отчета, – что человек сможет нормально функционировать в орбитальных условиях».

Однако один человек уже смог сделать это. И теперь лидер его страны собирался отметить это событие самым масштабным праздником в истории России для пущей убедительности.

36

Время праздника

14 АПРЕЛЯ 1961 ГОДА, 13:00

Над Москвой

Из окна Гагарина открывался вид, какого никогда не видел ни он сам, ни кто-либо другой на борту. Несколько сотен тысяч человек уже запрудили московские улицы, когда за несколько минут до часа дня большой четырехмоторный Ил-18 низко пронесся над столицей в сопровождении семи реактивных истребителей МиГ-17. Самолеты выстроились стрелой и на высоте менее 300 м – лишь чуть выше знаменитого шпиля Московского государственного университета, увенчанного внушительной пятиконечной звездой, – пронеслись над Ленинским проспектом, над Красной площадью и Кремлем. Сверкающие серебристые истребители сохраняли идеальный строй и держались в нескольких метрах от кончиков больших крыльев Ила. Гагарин, сидевший в кресле второго пилота, был в восторге.

Это были красавцы МиГи, на которых в свое время летал и я. Они приближались к нашему воздушному кораблю настолько, что я отчетливо видел лица летчиков. Они широко улыбались, и я улыбался им. Я посмотрел вниз и ахнул. Улицы Москвы были запружены потоками народа. Со всех концов столицы живые человеческие реки, над которыми, как паруса, надувались алые знамена, стекались к стенам Кремля[620].

«Я устрою ему такую встречу!»[621] – сказал незадолго до этого Хрущев своему сыну Сергею. Это был ее первый акт – парад победы над столицей СССР, который никто из собравшихся внизу и миллионов слушателей у радиоприемников и зрителей у телевизоров по всему Советскому Союзу и за его пределами никак не мог пропустить. Кроме того, это была первая в истории телетрансляция в прямом эфире из СССР на страны Западной Европы. Взволнованные москвичи собирались на улицах с самого утра в ожидании самолета с Гагариным, который должен был прилететь из Куйбышева. Но самолет чуть не опоздал. Его вылет едва не был задержан из-за огромных толп народа, еще бóльших, чем два дня назад. Суматоха была такая, что пришлось поставить в другом месте аэродрома ложный самолет[622] для отвлечения внимания. Гагарин все же успел подняться на борт, прежде чем некоторые из собравшихся поняли, что их обманули. Гнев толпы внушал настоящую тревогу. Гагарин впервые столкнулся с темной стороной известности и, возможно, даже осознал, что его личная жизнь с этого момента становится иллюзией.

Но теперь, два часа двадцать минут спустя, он был над Москвой, и все восемь самолетов объявляли о его прибытии жутким грохотом. «Погода была в это время прекрасная… как будто Бог нам дал специально Божью благодать… – рассказывал Алексей Дубовицкий, штурман Ила. – Сделали мы круг почета над Красной площадью, над Кремлем… и Гагарин зааплодировал»[623]. Затем вся группа покачала крыльями и с ревом направилась в аэропорт Внуково, расположенный в 25 км к юго-западу от центра города, где должен был начаться второй акт хрущевской встречи.

За те 36 часов, которые Гагарин провел на даче в Куйбышеве, шум вокруг его космического полета был раздут до поистине эпических масштабов. Пока он отдыхал, гулял, играл на бильярде с коллегами-космонавтами и излагал государственной комиссии за закрытыми дверями секреты своего полета – многие из которых ему никогда не разрешали раскрывать публично, – мировые средства массовой информации превращали эту историю в одно из крупнейших событий века и даже в самое знаменательное событие века, если верить популярной лондонской газете Daily Mirror. Заголовок на первой полосе ее выпуска от 13 апреля гласил: «ВЕЛИЧАЙШАЯ ИСТОРИЯ НАШЕГО ВРЕМЕНИ, ВЕЛИЧАЙШАЯ ИСТОРИЯ НАШЕГО ВЕКА». К этому газета добавляла: «Сегодня Mirror салютует русским». Эта же мантра повторялась всюду, как и неизбежные параллели с Колумбом и Чарльзом Линдбергом, чей сенсационный одиночный перелет через Атлантику вызвал в свое время такие же страсти. Орбитальная одиссея Гагарина стала «Событием № 1[624] XX столетия», это было «Всеобщее благо» и «Величайший триумф науки в истории человечества»[625].

Радостное возбуждение распространялось как лесной пожар. Многие газетные киоски в крупных городах по всему миру распродавали газеты за несколько минут – люди расхватывали все до последнего экземпляра. Они завороженно читали слова Гагарина, живо описывавшие вид Земли с орбиты, богатые голубые оттенки атмосферы и сияние рассвета – «"Мне все видно", – говорит первый космонавт»[626]. Люди не могли наглядеться на улыбающегося первого космонавта и описания его поразительного полета, хотя некоторые, подобно известной британской обозревательнице Марджори Прупс, которая никогда не лезла за словом в карман, смотрели на эту историю под другим углом: «Почему это была не женщина, а? Вот что хотелось бы знать»[627].

А для советской прессы это был настоящий праздник. Триумф Гагарина стал не только крупнейшим событием века, но и сильнейшим ударом по капитализму и его верховному представителю – Соединенным Штатам Америки. В конце концов, в этом и был его смысл, по крайней мере для советского лидера. «ВЕЛИКОЕ СОБЫТИЕ В ИСТОРИИ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА» – гласил заголовок «Правды» 13 апреля, сопровождавшийся рисунком, на котором героическая фигура уносилась с Земли, держа в руках ленинское знамя размером в несколько раз больше земного шара. Обзор зарубежной прессы в «Правде» на следующий день вышел под заголовком «Честь и хвала русским!». «Слава нашему народу – народу-творцу, народу-победителю!.. Да здравствует славная Коммунистическая партия Советского Союза…» – провозглашало официальное правительственное обращение. Ну и пошло-поехало! В честь Гагарина была названа гора высотой более 3500 м[628], а также ледник, редкий минерал – гагаринит – и сотни русских новорожденных. Звучали также призывы назвать в его честь одну из главных московских площадей. Несмотря на то что Хрущев после смерти Сталина развенчал культ личности, было ясно, что вокруг молодого героя неудержимо формируется полномасштабная версия именно такого культа. Всюду печатали восторженные и очень плохие стихи о нем и его полете. Так, в «Правде» появился «Гимн космическому кораблю "Восток"», написанный поэтом из другой коммунистической страны – Китая. Мало того, газета получила от читателей так много стихов, посвященных этому событию, что автор одного из писем в редакцию назвал 12 апреля 1961 года не только днем первого космического полета человека, но и днем «рекордного количества написанных стихов в истории человечества»[629].

Конечно, в этих стихах и хвалебных гимнах кое-чего не хватало, а именно там не было никаких технических подробностей полета. «Путаница» относительно того, как Гагарин возвратился на Землю, была быстро устранена – или, вернее, подправлена так, чтобы отражать официальную ложную версию, а о стартовом комплексе, о типе ракеты, на которой взлетел Гагарин, и о самом «Востоке» не говорилось вообще ничего. Единственное изображение космического корабля, которое появилось в советской прессе, было скопировано с рисунка американского художника[630], напечатанного в журнале Life. Изображен там был цилиндрический объект, не имевший абсолютно никакого сходства с реальным аппаратом. Но для большинства советских граждан все эти подробности не имели никакого значения в сравнении с тем главным и непреложным фактом, что, как написала «Правда» в номере от 14 апреля, «Америка ошеломлена»[631] и «Их гложет зависть».

А Америка действительно была поражена, и ее одолевала зависть. После неубедительного брифинга Кеннеди для прессы в день полета дела шли все хуже и хуже. Повторялась история со Спутником. «КАК РОССИЯ ВЫИГРАЛА КОСМИЧЕСКУЮ ГОНКУ»[632] – кричал заголовок в Chicago Daily News на тот случай, если у кого-то еще оставались сомнения на этот счет. «ХРУЩЕВ ХВАСТАЕТ ЛИДЕРСТВОМ В КОСМОСЕ: "ПОПРОБУЙТЕ НАС ДОГНАТЬ", – ГОВОРИТ ОН НАМ»[633], – писала нью-йоркская Daily News, и возмущение газеты тем, что какой-то красный попал в космос раньше американца, было настолько велико, что она даже объявила ложью один из правдивых фактов, сообщенных Советами, а именно информацию о рабочем происхождении Гагарина:

Величайший герой России после Ленина, космонавт Юрий (Георгий) Гагарин, который, по словам комми, является сыном простого русского плотника и воспитанником превосходных русских государственных школ, на самом деле является внуком русского князя, расстрелянного большевиками. Он был выбран для космического полета потому, что его не слишком высоко ценили как офицера и, если бы полет не удался, никто бы о нем не пожалел.

Наряду с газетами многочисленные специальные телепрограммы обрушивали на головы американцев ту же жгучую смесь уязвленной гордости, восхищения и неверия в успех Советов, к тому же сдобренную изрядной дозой национального самобичевания. «Россия одержала великую научную победу, – говорилось в репортаже NBC "Человек в космосе", – а США недооценивали ее научный потенциал»[634]. Но все это было не просто национальным унижением – это представляло опасность для всего мира. «Ни одно состязание в истории, – высказывал свое мнение нью-йоркский телеканал WPIX на следующий день после полета в программе "Гонка в освоении космоса", – не грозило таким пугающими и решительными последствиями для свободного человека, как состязание между Россией и Америкой»[635]. И если Кеннеди, казалось, не хотел лезть на рожон, то во многих вашингтонских коридорах власти реакция была не менее гневная, если не откровенно паническая. Тот самый Комитет по науке и астронавтике палаты представителей Конгресса США, что месяцами копался в бюджете NASA и придирался к мелочам, вдруг разразился громкими призывами к действию. «Скажите мне, – спрашивал конгрессмен Джеймс Фултон у главы NASA Джеймса Уэбба на следующий день после полета Гагарина, – сколько вам нужно денег, и наш комитет согласует все, что вам нужно». Конгрессмен Винсент Анфузо выразился более откровенно: «Я хочу видеть нашу страну мобилизованной и готовой к войне, потому что мы уже на войне»[636].

И конечно, была еще реакция NASA. «"ТАК БЛИЗКО, НО ТАК ДАЛЕКО", – ВЗДЫХАЮТ НА МЫСЕ»[637] – так выглядел сдержанный заголовок в The Huntsville Times – газете местных ракетостроителей в Центре космических полетов Маршалла. Глава центра Вернер фон Браун сделал особый акцент на своих «самых сердечных поздравлениях»[638] русским, а Джон Гленн в новостях ABC продемонстрировал характерный для него политический такт, который впоследствии очень пригодился ему в роли сенатора США: «Они только что разбили нас наголову, вот и все – ни к чему себя обманывать»[639]. Пожалуй, единственным сотрудником NASA, который сказал примерно то, что на самом деле чувствовал, стал тот, кого это задевало сильнее всех. Алан Шепард официально признался в «глубоком чувстве личного разочарования»[640], не упомянув, впрочем, об инциденте с разбиванием стола. Но неофициально он по-прежнему пылал яростью: «Мы держали их в кулаке, – не уставал он говорить каждому, кто согласен был слушать, – и выпустили»[641].

Итак, вот какое действие на мир оказал молодой улыбчивый космонавт за два дня после того, как приземлился на вспаханное поле и спросил у Анны Тахтаровой, где можно найти телефон. К тому моменту, когда его Ил ровно в 13:00 в пятницу, 14 апреля, коснулся посадочной полосы московского аэропорта «Внуково», он стал, похоже, самым знаменитым человеком на планете.

Самолет остановился в сотне метров от украшенной цветами трибуны, на которой стояли Хрущев, Брежнев, другие члены Президиума, министры, маршалы, послы и семья Гагарина – его родители, сестра Зоя, двое братьев и жена Валентина, которую он не видел с тех пор, как девять дней назад уехал из дома на космодром. Все члены семьи были в новой одежде, которой их снабдили по этому поводу, и все чувствовали себя неловко. Всего два дня назад Алексей Гагарин взял топор и ящик с инструментами и пустился пешком через поля, чтобы принять участие в строительстве Дома культуры. «Можете представить себе, – вспоминала племянница Гагарина Тамара Филатова, – встречу этих селян из деревни с первым секретарем Коммунистической партии и министром обороны, которые обращаются к ним по имени-отчеству. И все говорят, спасибо вам за сына! Можете представить себе, каково это было? Даже сегодня это вызывает у меня радость!»[642] Кроме того, это вызывало у нее страшную зависть, ведь ей самой пришлось остаться дома, чтобы присмотреть за младшим братом и поросятами.

Гагарин в уже остановившемся самолете едва не поддался приступу паники. Но с ним был Каманин, который дал ему несколько успокаивающих советов и окинул профессиональным взглядом его новенькую майорскую форму и аккуратную шинель. Трогательный пассаж в его дневнике описывает, как они накануне вечером на даче репетировали следующую часть процедуры[643], где Каманин играл роль Хрущева, а Гагарин рапортовал ему. Они повторили это дважды. Теперь пришло время проделать все это по-настоящему. Дверь самолета открылась навстречу приветственным крикам тысяч зрителей, собравшихся в аэропорту, – все кричали: «Га-га-рин! Га-га-рин!» – в то время как телекамеры прямого эфира нацелились на Гагарина, стоило тому появиться в проеме. Перед трапом начиналась красная ковровая дорожка, которая вела к самой трибуне.

Никогда, даже там, в космическом корабле, я не волновался так, как в эту минуту. Дорожка была длинная-предлинная. И пока я шел по ней, смог взять себя в руки… Знаю, все глядят на меня[644].

Сын Хрущева Сергей тоже наблюдал:

Невысокий майор все шел и никак не мог дойти до конца. На середине пути случилось досадное происшествие: отстегнулась резинка, поддерживающая на ноге форменные высокие офицерские носки. Носок спустился, резинка выскользнула из брюк, торжествующе взлетала вверх при каждом шаге, а затем пребольно шлепала по ноге. Космонавт, не обращая на нее никакого внимания, продолжал торжественный марш[645].

Сергей Хрущев всегда считал, что это была подвязка для носка, другие, включая и самого Гагарина, говорят о шнурке. Спор продолжается до сего дня. На кинопленке, отснятой Владимиром Суворовым, что-то определенно отстегивается или развязывается и Гагарин определенно продолжает идти, не обращая на это внимания. Серьезные люди предлагали исключить этот сомнительный момент из того материала, что пойдет в публичный просмотр – едва ли такая ситуация укладывалась в ортодоксальные представления о советском герое, – но сам Гагарин выступил за сохранение этого эпизода на том основании, что это делает его более человечным. Эпизод остался, и что-то неизвестное вечно будет хлопать по ботинку Гагарина, когда он идет по красной ковровой дорожке. Во всяком случае, он добрался до трибуны, не ударив в грязь лицом на глазах миллионов зрителей. Там он отдал честь и, как полагается, отрапортовал:

Рад доложить вам, что задание Центрального комитета Коммунистической партии и Советского правительства выполнено.

Первый в истории человечества полет на советском космическом корабле «Восток» 12 апреля успешно совершен…

Чувствую себя отлично.

Готов выполнить новое любое задание нашей партии и правительства[646].

Репетиции не прошли даром. Слова отлетали у него от зубов. Все аплодировали. Толпа выкрикивала приветствия. Хрущев смахнул потихоньку слезу из уголка глаза. Гагарин легко взбежал по ступенькам на трибуну, где оказался в медвежьих объятиях дородного премьера, который также расцеловал его в обе щеки. Объятия длились и длились, пока наконец Хрущев не уступил место другим. Гагарин обнял отца и мать. Анна плакала. «Пожалуйста, не плачь, мама. Я больше не буду»[647], – сказал он и повернулся обнять Валентину, которая стояла рядом с Хрущевым. Она не плакала и не улыбалась. Она кусала губы. Среди всеобщего ликования ей было неуютнее всех. Сдержанная и стеснительная от природы, она после подвига мужа угодила в худшее для себя место – в центр общего внимания, под взоры всего мира. И аэропорт был только началом. Третий и самый масштабный акт спектакля был еще впереди.

От вида человеческих рек, текущих по городу по направлению к Кремлю, у Гагарина в самолете перехватило дыхание. Теперь он оказался среди этих толп. Он ехал в Москву в открытом автомобиле с Хрущевым и Валентиной, а позади тянулась длинная вереница машин с видными деятелями страны, их сопровождал эскорт милиции на мотоциклах, а по сторонам встречали десятки тысяч людей – люди стояли вдоль улиц, на крышах, на балконах, в окнах, влезали на фонарные столбы вдоль всего пути до Красной площади, и все они приветствовали, кричали, пели, плакали, хлопали в ладоши, махали шляпами и плакатами, встречая его. «Наверное, ни один человек в мире не переживал то, что пришлось в этот праздничный день пережить мне»[648], – написал Гагарин позже. Конечно, это утверждение невозможно проверить, но в нем явно чувствуется сила эмоциональной правды – хотя не исключено, что человек, сидевший с улыбкой справа от него, мог даже обогнать его в этом состязании. Как вспоминал его переводчик Виктор Суходрев, «Хрущев сиял. Можно сказать, что он радовался как ребенок, получивший долгожданный и очень дорогой подарок»[649].

Ничего подобного столица не видела с 9 мая 1945 года. Разумеется, поскольку дело происходило в СССР, значительная часть всего этого была запланирована еще до полета Гагарина 12 апреля. Замечательный проект секретного постановления, разосланный членам Президиума 11 апреля, содержал примерный график событий дня, не хватает там только имени «космонавта»[650]. Но когда полет был осуществлен и Гагарин благополучно вернулся на землю, приготовления к празднованию сразу пошли полным ходом. На улицах Москвы установили громкоговорители, которые должны были в прямом эфире транслировать парад, кроме того, на украшение пошли «миллионы ярдов красного полотна»[651] и «сотни тысяч фотографий и портретов молодого героя», как писал московский корреспондент The New York Times. Понятно, что все это было изготовлено и распределено за поразительно короткое время. Когда Гагарин уже летел в Москву, вертолеты курсировали над крышами города, засыпая его листовками с информацией о сегодняшнем параде.

Но принципиально отличным от других это празднование делал не только масштаб планирования, но и масштаб его противоположности – спонтанности. Хрущев решил, что этот праздник должен быть менее контролируемым, менее управляемым, чем любой из предыдущих парадов, и такая перспектива привела в ужас руководителей КГБ, которые, если верить сыну премьера Сергею, «панически боялись скопления людей… а тут неорганизованная толпа!..»[652] В этом восклицательном знаке буквально слышится изумление. Неорганизованная толпа! Но Хрущев решил все своей властью. «Отец и слушать не хотел возражений».

Хрущев инстинктивно понимал ошеломляющую эмоциональную силу этого момента для народа. Он чувствовал, что для страны, всего 16 лет назад потерявшей до 20 млн своих граждан в результате Второй мировой войны, страны, многие города которой были разрушены, а значительная часть промышленности уничтожена, космический полет Гагарина значил всё. Он привносил надежду и цвет в жизни людей, придавал цель и смысл жертвам, заставлял гордиться своим государством и политическим строем. Для страны, переполненной историческими комплексами в отношениях с Западом, и особенно с Америкой, – комплексами, которые Хрущев понимал слишком хорошо, – этот полет стал масштабной и радостной прививкой уверенности.

И даже больше! На мгновение показалось, что политика и вся грязь и неразбериха Земли остались за бортом. Как писал в то время репортер журнала Life, путешествие Гагарина «перевесило тень холодной войны и коснулось надежды и воображения каждого человека». Путешествие в космос! Это казалось настоящей фантастикой. «Вот человек, – объявил легендарный радиоведущий Ричард Димблби хриплым от восторга голосом, комментируя передаваемые в прямом эфире телекадры из Москвы, – который делал и видел такие вещи[653], которые ни один другой… человек не делал и не видел». И вот теперь этот человек вместе со своей хорошенькой стеснительной женой въехал на Красную площадь на заваленном цветами лимузине премьера, – сын русского плотника, рискнувший жизнью, чтобы сделать этот дерзкий рывок с Земли. Люди могли ассоциировать себя с ним. «Были слезы радости, – вспоминала пекарь Галина Мишина, стоявшая тогда в толпе. – Люди целовались на улицах с незнакомцами. А Гагарин – он был общей любовью. Он и его улыбка»[654]. Это чувство звучит в сотнях, если не в тысячах устных и письменных свидетельств о том дне.

В прошлый раз, когда Гагарин был на Красной площади – они с Титовым и Нелюбовым гуляли по городу всего за две недели до его полета, – никто не обращал на него никакого внимания. Теперь вокруг стоял оглушительный шум, тысячи собравшихся людей радовались триумфу, и единственной различимой константой в этом шуме было его имя, повторяемое снова и снова. В обрамлении золотых куполов и башен Кремля все это несло живое и откровенно политическое послание: весь мир должен видеть, на что способны Советы. Весь мир должен видеть, где лежит его лучшее будущее. Море красных флагов двигалось от одного конца большой площади к другому. Бóльшую часть фасада ГУМа, знаменитого московского универмага, занимал громадный портрет Ленина с лозунгом «Вперед, к победе коммунизма!» В идеологии, помешанной на символах, ничто не могло быть более символичным, чем третий акт этого дня – выступление молодого советского героя с трибуны мавзолея, в котором покоилось тело Владимира Ленина, отца-основателя Советского Союза.

Гагарин стоял справа от Хрущева в окружении ведущих политических деятелей страны в шляпах и пальто. Из динамиков звучал национальный гимн, а затем под гром аплодисментов Гагарин шагнул вперед, к микрофону:

Я безмерно рад, что моя любимая Отчизна первой в мире совершила этот полет, первой в мире проникла в космос… Первый спутник, первый космический корабль и первый космический полет – вот этапы большого пути моей Родины к овладению тайнами природы…

Да здравствует наша социалистическая Родина!

Да здравствует наш великий, могучий советский народ!

Слава Коммунистической партии Советского Союза!..[655]

Может быть, эта речь, как и его рапорт в аэропорту, тоже была отрепетирована с Каманиным еще на даче, этого мы никогда не узнаем. Но в этот момент отождествление Гагарина с советским лидером, который стоял рядом, было полным – и такое отождествление дорого ему обошлось, когда через три года этого лидера отстранили от власти. Все это, однако, было еще впереди, теперь же Хрущев на трибуне мавзолея воздал хвалу могуществу СССР и его ученым и заявил, что это «величайшее из величайших мечтаний человека» было реализовано исключительно ради мира и что это была «самая благородная, самая светлая победа» марксизма-ленинизма. «Мы говорим, что нет в мире такой силы, которая могла бы свернуть нас с этого пути. Победа будет за нами». Затем он объявил, что стоящий рядом с ним летчик-космонавт удостоен звания Героя Советского Союза, высочайшей государственной награды. «Имя его, – вещал Хрущев, и его голос эхом повторялся из всех громкоговорителей Красной площади и всего СССР, – будет бессмертно в истории человечества».

Коллеги-космонавты Гагарина, стоявшие внизу, в толпе, в гражданской одежде, никому не известные, наблюдали все это в полном изумлении. Чуть раньше их привезли на Красную площадь в автобусе, подальше от любопытных глаз. Ничто не могло подготовить их к тому, что сейчас происходило с их другом. «Было поразительно видеть его там, – рассказал Титов. – Только в этот момент я осознал важность события, которое потрясло весь народ… Весь мир радовался тому, что человек проник в космос. Это было невероятно»[656]. Это была честь и слава, это было бессмертие, которое так легко могло достаться ему одним росчерком пера Каманина. Но Титов находился здесь, внизу, а не там, наверху. Он попытался привлечь внимание Гагарина, увидеть какой-то признак узнавания. Они все пытались. «Мы кричали: "Юра! Юра!" – рассказывала жена Титова Тамара, которая тоже была там, – но было очень шумно, он нас не видел»[657]. Тогда космонавты подняли Титова на руки и подбросили его в воздух над головами толпы. На Титове, по воспоминаниям Тамары, был заметный желтый плащ:

И тогда Юра увидел его. Он пытался понять, что там происходит. Что-то необычное! Кого это там качают? Он стал всматриваться в толпу, а мы закричали ему. И тогда он увидел Германа, он увидел нас всех, расплылся в улыбке и замахал нам. Затем он повернулся к Никите Хрущеву, и мы увидели, что тот также поднял руки, приветствуя нас. И все мы почувствовали себя счастливыми.

Среди несмолкаемого шума и толпы людей наступил короткий, но яркий момент контакта между друзьями. Титов первым заметил перемены два дня назад на аэродроме в Куйбышеве, теперь же они стали неизбежными. Гагарин пересек черту и проник не только в космос, но и в другую жизнь. Со временем Титов и некоторые другие космонавты последовали за ним туда, но никому из них не довелось испытать в точности то, что испытал он, и с такой же силой, потому что никто из них уже не был первым.

Но оставался один человек, для которого подобный момент узнавания на Красной площади был невозможен, потому что он отсутствовал на Красной площади – это был Сергей Королев. Из аэропорта он ехал в самом хвосте автомобильной кавалькады в собственной машине, старой неприметной «Чайке». На нем не было никаких знаков отличия, на пиджаке не было наград, чтобы его не могли узнать агенты западных разведок. Он был максимально анонимен, как от него всегда и требовалось. На пути к Красной площади дорогу его машине преградила огромная толпа. Проехать дальше было невозможно, так что он вернулся домой и смотрел церемонию по телевизору вместе с Ниной[658]. Позже в тот вечер он вернулся в город на большой прием, устроенный в честь Гагарина в сверкающем Георгиевском зале Большого Кремлевского дворца. Под сияющими люстрами сотни избранных гостей – среди них родители Гагарина, его братья и сестра в своих новых костюмах и платьях и беспокойная, чувствующая себя очень неловко жена – поднимали тосты за молодого героя и наблюдали, как Брежнев прикреплял к его груди орден Ленина и «Золотую Звезду» Героя Советского Союза – первые из десятков всевозможных наград, которые ему предстояло получить. Но Королеву не досталось ни публичных почестей, ни громких тостов. Он сделал больше, чем кто-либо другой в этом мраморном зале, чтобы полет Гагарина состоялся. Но никто в зале, за исключением немногих избранных, не имел представления о том, кто он такой.

«Мы работаем под землей, – сказал он однажды, – как шахтеры, неведомые и невидимые миру»[659]. Именно такую сделку он заключил ради реализации своей детской мечты и ради того, чтобы открыть человечеству дорогу за пределы Земли. Ему это никогда не давалось легко, как и тем, кто больше всего его любил. Но почти 60 лет спустя его дочь Наталия (в то время она была молодым столичным врачом), сидя в своей московской квартире, заполненной памятными вещами и фотографиями отца, с нежностью, как драгоценность, вспоминает собственные впечатления того дня:

Кто-то из шедших рядом со мной произнес: «Интересно узнать, кто же этот главный конструктор, который запустил Гагарина в космос?» Мне так хотелось ответить, что это – мой отец, но я не имела права – ведь он просил меня никому никогда не говорить, чем он занимается. Однако сердце мое было наполнено гордостью[660].

Празднование шло допоздна, и не только в Кремлевском дворце. Снаружи, на запруженных улицах Москвы, до рассвета продолжались песни и танцы. Были и чудесные фейерверки – слепящие цветы, расцветавшие в ночном небе. В грядущие дни, месяцы и годы Гагарина будут чествовать, славить и боготворить в разных городах по всему миру. Там тоже будут и торжественные приемы, и песни, и фейерверки, но другого такого дня не будет никогда.

Но для Гагарина и Валентины день завершался. Раньше, на приеме, Анна Тимофеевна обратила внимание, как «время от времени она дотрагивалась до Юриной руки, будто проверяя, тут ли он, живой ли. Я ее понимала»[661]. Теперь, наконец, в первый раз с момента прощания девять дней назад, они могли остаться наедине. И вместе идти дальше, понимая, что ничто в их жизни уже не будет прежним.

А ведь все могло обернуться совсем не так. Где-то в чемодане в запечатанном конверте до сих пор лежало письмо, которое он написал Валентине на тот случай, если не вернется. Теперь оно уже не нужно. Он обогнул Землю и видел звезды. Он видел ночь и видел, как навстречу его маленькому кораблику несется новый день. Он видел невозможную красоту атмосферы, которая делает жизнь на Земле возможной, он видел также, как она невероятно тонка. Он видел это все.

И он вернулся.

Эпилог

Финал

Середина апреля – май 1961 года

Если бы кто-нибудь мог просто сказать мне, как их догнать. Мне безразлично, кто это будет, хоть швейцар, лишь бы он знал как.

Президент Джон Кеннеди, 14 апреля 1961 года[662]

В тот самый день, когда Москва отмечала полет Гагарина самыми масштабными празднествами в своей истории, 14 апреля 1961 года, за 8000 км от Москвы, в Вашингтоне, проходило кризисное совещание. Когда Гагарин с Валентиной возвращались с блестящего приема в Кремле, а улицы были все еще запружены гуляющими, Кеннеди заседал со своими советниками в Белом доме. Он заметно отличался от человека, которого все видели на пресс-конференции двумя днями ранее: он не колебался и не уходил от ответов, а был откровенно встревожен. На этот раз не было никаких разговоров о проектах опреснения морской воды. «Если бы кто-нибудь мог просто сказать мне, как их догнать, – сказал он. – Мне безразлично, кто это будет, хоть швейцар, лишь бы он знал как». И повторял все время: «Можем ли мы вырваться вперед? Есть ли какое-то место, где мы можем их догнать? Что мы можем сделать?»[663]

Один за другим сидевшие за прямоугольным столом начали предлагать варианты. Среди приглашенных были и руководители NASA – администратор Джеймс Уэбб и его первый заместитель Хью Драйден. Оба они теперь, после триумфа Гагарина, оказались в центре бури общественного гнева и обвинений. Еще одним участником был Джером Визнер – назначенный Кеннеди советник по науке, скептически относившийся к проекту Mercury. Присутствовал также Дэвид Белл, бывший морской пехотинец, возглавляющий сейчас Бюджетное управление и фанатично следящий за происходящим. Были рассмотрены различные варианты решительного рывка: строительство более крупных ракет, запуск большего числа спутников, ускорение работ по проекту Mercury… Даже доктор Визнер, «вжавшийся в свое кресло так, что его голова, кажется, находилась на уровне стола», как писал репортер Time Хью Сайди, также присутствовавший на совещании, мрачно признал, что полет Гагарина устранил наконец многие его опасения насчет пилотируемых космических полетов. Кеннеди слушал – он был известен своей способностью внимательно выслушивать, – но ни один из тех вариантов, которые прозвучали, не был достаточно амбициозен. Требовалось нечто большее, что-то масштабное, способное захватить внимание всего мира и восстановить политическое и идеологическое превосходство Америки.

Что-нибудь вроде полета на Луну.

У NASA уже имелась долгосрочная программа, предусматривавшая пилотируемые полеты к Луне, – называлась она Apollo по имени греческого бога, ездившего по небу в золотой колеснице. Однако эта довольно неопределенная программа рассматривалась как далекая и ошибочная авантюра. По существу, Кеннеди едва не задушил ее на корню в ходе последнего раунда сокращения бюджета NASA. Теперь же она всплыла и внезапно снова оказалась на столе. Но сколько, спросил Кеннеди, это будет стоить? Драйден привел ему кое-какие приблизительные оценки. Эта программа могла обойтись в $40 млрд – приблизительно $345 млрд в ценах 2021 года – невообразимо громадная сумма, которая, если верить Сайди, привела Дэвида Белла в состояние «безмолвного ужаса». Драйден добавил, что пришлось бы присвоить ей статус чрезвычайной программы, аналогичной Манхэттенскому проекту, в результате которого во время Второй мировой войны была создана атомная бомба. Он не стал уточнять, что в конечном итоге лунная программа может обойтись в 10 с лишним раз дороже, чем бомба[664]. Не сказал он и о том, что после таких вложений она может и не дать результата. Потребуются годы на разработку техники. Расстояние от Земли до Луны составляет 380 000 км – это по крайней мере неделя на путешествие туда и обратно. Пока же достижения людей в освоении космоса составляли один виток вокруг планеты, совершенный за 106 минут. К тому же принадлежали они русским.

Тени на газонах за окнами кабинета становились длиннее, а люди внутри продолжали обмениваться аргументами. Полет на Луну! Звучало фантастически, но производило сильное впечатление. Кеннеди никогда не проявлял особого энтузиазма в отношении космоса, по крайней мере с того момента, как стал президентом. Но времена изменились. Возникла чрезвычайная ситуация национального масштаба. Сайди видел, что президент впервые «почувствовал вкус вызова». И все же – $40 млрд? Кеннеди не переставал постукивать ногтем по зубам – было хорошо известно, что у него это признак стресса. Он то и дело проводил рукой по волосам – «мучительно», пишет Сайди. Вновь и вновь он возвращался к одной и той же теме. «Цена, – говорил он. – Вот что меня смущает». Он встал и подошел к окну, затем после долгой паузы вновь обернулся к столу. «Когда мы будем знать больше, я смогу решить, стоит оно того или нет», – сказал он.

Это был просвет, хотя еще и не зеленый свет. Впрочем, не исключено, что за беспокойным постукиванием по зубам и мучительным приглаживанием волос пятерней крылось нечто большее, чем президент позволял увидеть окружающим. На совещании он помалкивал о том, что в это самое время – и пока на улицах Москвы пели и ликовали толпы народа – шесть кораблей с обученными ЦРУ людьми из Бригады 2506 вышли из Пуэрто-Кабесас в Никарагуа и направились к заливу Свиней на Кубе с целью вторжения на остров и ликвидации его президента Фиделя Кастро. Все неожиданно сошлось во времени.

Вторжение обернулось катастрофой.

Бомбардировка началась через несколько часов после совещания в Белом доме на рассвете в субботу 15 апреля[665]. 17 апреля бригада попыталась высадиться на берег, а к вечеру среды 19 апреля, меньше чем через пять суток после начала, операция провалилась. Несмотря на публичные опровержения Кеннеди, новостные издания стали кричать о неминуемом вторжении, организованном ЦРУ, за несколько дней, если не недель, до того, как первый кубинский контрреволюционер ступил на этот берег. Результатом, по словам пресс-секретаря Пьера Сэлинджера, стала «наименее тайная военная операция в истории»[666]. Бойцов бригады, оказавшихся в ловушке на месте высадки, раз за разом утюжили снарядами и пулями быстро поднятые по тревоге самолеты, танки и войска Кастро. Положение бригады ухудшалось, и руководители ЦРУ убеждали президента Кеннеди дать добро на американские авиаудары как единственный способ изменить ситуацию. Но Кеннеди отказался. Авиаударов не было. Опасность эскалации была слишком велика – сам Хрущев, еще не остывший после победы с Гагариным, прямым текстом сказал президенту, что, если американские силы вмешаются, СССР «окажет кубинскому народу и его правительству всю необходимую помощь»[667]. Последствия, предупреждал Хрущев, могут «привести мир к военной катастрофе».

Этой угрозы оказалось достаточно, 114 кубинских боевиков[668] были убиты, а остальные взяты в плен. Кроме того, в последующие несколько месяцев были казнены сотни политических оппонентов режима. Неудавшееся вторжение не только не устранило Кастро, оно укрепило его власть и подтолкнуло в объятия Хрущева – да так, что вскоре этот альянс поставил сверхдержавы на грань ядерной войны. Но пока триумф Хрущева был полным. Всего за одну неделю он показал всему миру, на что способны советская мощь, техника и влияние. Оказалось, что Советы могут послать человека в космос, остановить вторжение и унизить Америку.

И унизить американского президента. Те дни в середине апреля, писал Пьер Сэлинджер, были «самыми мрачными, на моей памяти, в Белом доме»[669]. Всего неделю назад он наблюдал, как Кеннеди запинался на пресс-конференции в день полета Гагарина, а теперь стал свидетелем отчаяния шефа по поводу залива Свиней. Кеннеди преследовали катастрофы. Он чувствовал груз на своей совести за то, что оставил людей умирать под огнем на песчаном берегу. Помощники замечали, что его лицо помрачнело и осунулось, одежда находилась в нехарактерном беспорядке, как и прическа. Утром после вторжения Сэлинджер застал его плачущим в спальне. Он был, писал пресс-секретарь, «взвинченным и недовольным собой как никогда»[670]. Хотя Кеннеди взял на себя ответственность за операцию, он не мог простить руководителей ЦРУ, которые ее планировали и настаивали на ее проведении. Он называл их «сукиными детьми». И не один раз за последующие дни у него вдруг вырывалось посреди какого-нибудь совещания: «Как я мог быть таким глупым?»[671]

Тед Соренсен, член ближнего круга Кеннеди и его главный спичрайтер, писал, что президент «был непривычен к неудачам в политике и в жизни»[672]. А теперь он потерпел настоящую неудачу, более того, его ложь об участии Америки в кубинской операции была жестко разоблачена. Он страдал, как писал Сэлинджер, от «презрения»[673] коммунистического мира, тогда как – и это принципиально важно – «нейтральные страны были теперь более восприимчивы к инициативам Кремля». В ту среду, 19 апреля, когда в заливе Свиней все рушилось, он расхаживал без конца туда-сюда по розовому саду в предрассветные часы и казался самым одиноким из людей[674]. Это был 90-й день президентского срока Кеннеди. Яркий оптимизм его инаугурационной речи в январе, яркие надежды и энергия его предвидения получили два серьезных удара подряд.

Однако решение – возможный выход, который нащупали на совещании 14 апреля, – все еще было под рукой. Кеннеди больше не требовался швейцар Белого дома, чтобы сказать, как действовать дальше. Настало время сменить курс, и на 91-й день своего президентского срока он это сделал.

Кеннеди направил 20 апреля вице-президенту Линдону Джонсону один-единственный листочек с вопросами, влияние которых на ближайшее десятилетие – и много дальше – оказалось поистине сейсмическим. Среди всех прочих возможностей, спрашивал Кеннеди, имеется ли «шанс обогнать Советы»[675] в полете на Луну? «Прикладываем ли мы максимальные усилия? – требовательно спрашивал он. – Получаем ли необходимые результаты?» Мяч был вброшен и продолжал катиться. Через четыре дня, 24 апреля, Вернер фон Браун был срочно вызван в Вашингтон, чтобы изложить свои взгляды на эту проблему. Можно ли осуществить посадку на Луну? Возможно ли это вообще? К 29 апреля ракетостроитель направил Джонсону свой ответ: это не просто возможно, а «в случае принятия чрезвычайной программы»[676] это даже может быть сделано к 1967–1968 году. «У нас есть, – писал фон Браун, – великолепный шанс обогнать Советы в первой высадке экипажа на Луну», – и он специально выделил эти слова. Несмотря на деловой тон, за словами немецкого ракетчика чувствовалось радостное возбуждение. Мечта всей жизни фон Брауна внезапно оказалась от него на расстоянии вытянутой руки.

Даже стоимость этого предприятия – которая так встревожила Кеннеди, – была снижена с $40 млрд до $20 млрд[677]. Она по-прежнему была колоссальной, но в данных обстоятельствах оправданной, а возможно, даже необходимой. А на тот случай, если Кеннеди все еще сомневался, вице-президент, известный сторонник космических программ, привел последний довод: «Впечатляющие достижения в космосе, – писал Джонсон, – все сильнее идентифицируются как серьезный индикатор мирового лидерства»[678]. Собственно, президенту достаточно было взглянуть на последний номер Life за 21 апреля. На 19 полосах этого журнала, посвященных космосу, описывалась реакция молодых людей «за морем» на триумф Гагарина. «Американцев побили»[679], – сказал египтянин. «Я знал, что Россия должна сделать это первой», – сказал японский студент. «Американцы много говорили. Россия молчала, пока не добилась успеха», – заявил африканский студент. И даже государственный секретарь Германии заметил: «Это заставляет понять, что советская похвальба о полном превосходстве может в конечном итоге оказаться небезосновательной». Если Кеннеди хотел продемонстрировать, и продемонстрировать решительно, собственное лидерство всему миру, он должен был действовать.

И так, записка за запиской, совещание за совещанием, Кеннеди подходил все ближе к важнейшему проекту, о котором он впервые всерьез задумался в тот день, когда в Москве чествовали Гагарина. Однако был еще один критический шаг, который необходимо было совершить, прежде чем такой проект мог быть одобрен. Американец должен был все же полететь в космос и вернуться оттуда живым.

Утром 5 мая 1961 года, через 23 дня после того как Юрий Гагарин совершил виток вокруг Земли, Алан Шепард взлетел в небо Флориды с мыса Канаверал.

За стартом, по оценкам, наблюдали около 45 млн человек по телевизору и еще полмиллиона с ближайших пляжей, дорог и автотрасс, которые были плотно забиты людьми. Он стартовал с площадки № 5 в 9:34 по местному времени. Произошло это с опозданием на трое суток. Первоначально старт был запланирован на 2 мая, но помешала плохая погода, зато статус Шепарда как первого астронавта Америки можно было наконец объявить публично. Затем 5 мая NASA попыталось провести запуск еще раз – и старт задерживался семь раз по разным причинам, связанным с погодой и техническими проблемами[680]. Последняя задержка произошла всего за две минуты до старта. Напряжение было почти невыносимым. Он когда-нибудь оторвется от земли? К моменту старта Шепард сидел пристегнутым в тесной капсуле Mercury под названием Freedom 7 на верхушке ракеты Redstone уже больше четырех часов – вдвое дольше, чем ожидалось. Почувствовав отчаянную нужду облегчиться, он в конечном итоге помочился прямо внутрь скафандра. «Я теперь мокрая спина»[681], – пошутил тогда он (так в США называли нелегалов-мексиканцев). Но легендарная выдержка и хладнокровие летчика-испытателя не изменили ему за то время, пока стрелка часов потихоньку подбиралась к нулевой отметке, а миллионы американцев ждали затаив дыхание. «Все, – вспоминал космический репортер Джей Барбри, – бухнулись на колени, били поклоны и молились»[682]. «У меня мороз пробежал по коже, – рассказывал Джин Кранц из центра управления Mercury. – Момент был исторический»[683].

Жена Шепарда Луиза дома в Бей-Колони (штат Вирджиния) наблюдала за предстартовым отсчетом вместе с младшей дочерью Джулией и племянницей Элис. На лужайке перед домом их караулили десятки новостных телегрупп, которые пугали детей и нацеливали камеры на окна гостиной. «Не забудь помахать, когда оторвешься от земли»[684], – сказала она мужу при прощании. «Я открою люк и высуну руку», – рассмеялся он в ответ. Их старшая дочь Лаура в школе-интернате в Сент-Луисе – та самая, что когда-то видела, как ее отец сердится на русских из-за «Спутника-1», – смотрела старт в кабинете директора. Она знала, что папа полетит первым, с того самого момента в январе, когда Шепард был выбран, но ей приходилось держать это в тайне от всех в школе – и хранить этот секрет ей было труднее, чем какой-либо другой в жизни. Теперь же она поймала себя на том, что молится: «Пожалуйста, папа, ничего не напутай»[685]. Там, на верхушке ракеты, Шепард, если верить его другу Джею Барбри, молился о том же самом. «Но, – рассказывал Барбри, – слова он использовал другие»[686].

В кабинете секретаря президента в Белом доме сам президент Кеннеди, его жена Джеки, вице-президент и другие члены Совета национальной безопасности тоже смотрели телевизор. В последние секунды перед стартом в комнате воцарилась, как писал репортер Time Хью Сайди, «зловещая»[687] тишина. Какой-то фотограф щелкнул Кеннеди, внимательно и встревоженно вглядывавшегося в телевизор. Возможность того, что Шепард разлетится на кусочки в прямом эфире, была вполне реальна. На протяжении трех недель с момента орбитального триумфа Гагарина от влиятельных политических фигур раздавались призывы отложить этот полет или, по крайней мере, провести его втайне, на случай неудачи. Последнее, в чем сейчас нуждалась Америка и ее президент, – если учесть еще унижение в заливе Свиней – так это взрыв ракеты в прямом эфире на глазах десятков миллионов зрителей. Но Кеннеди предпочел играть в открытую. Именно это, на его взгляд, возвышало свободную демократию над коммунистической диктатурой. Это был источник гордости не только для Кеннеди. «Мы испытывали свою судьбу перед камерами всего мира, – сказал руководитель центра управления полетом Mercury Крис Крафт. – Они свою – в тайне»[688]. «Так, – писал Сайди, – поступают свободные люди»[689].

Ставка оправдалась. Полет Шепарда прошел безукоризненно. Это был короткий полет, который длился 15 минут и 22 секунды. За это время астронавт достиг максимальной высоты в 186 км – так себе в сравнении с гагаринским апогеем не меньше 302 км. Его баллистическая траектория (вверх-вниз) означала, что в невесомости он пробыл всего пять минут и, хотя добрался ненадолго до космоса, на орбиту выйти никак не мог. Он плюхнулся в Атлантический океан всего в 486 км от мыса Канаверал, откуда стартовал. Гагарин пролетел около 42 000 км вокруг планеты. Как и Гагарин – а возможно, и вслед за Гагариным, – Шепард отметил «прекрасный вид»[690] из космоса, в данном случае вид на Багамы. Но, по правде говоря, он забыл снять с перископа фильтр, и видеть все должен был в черно-белых тонах. «Да ладно, – посмеялся он с коллегой-астронавтом Уолли Ширрой вскоре после приземления, – мне же надо было сказать что-то для народа».

И народ обожал его за это. Газеты страны состязались в количестве эпитетов в превосходной степени. «НАШ ШЕП ДЕЛАЕТ ЭТО!»[691], «ШЕП СДЕЛАЛ ЭТО!»[692], «ПОЛЕТ ШЕПАРДА: ВСЕ ОТЛИЧНО!»[693] – так выглядели типичные заголовки, а Detroit Times выдала «ВОТ ЭТО ПОЛЕТ!»[694]. Наконец, сказал Сайди, «у страны появился герой». Шепард проявил невероятную храбрость и мастерство, к тому же, в отличие от Гагарина, он на самом деле управлял своей капсулой в течение короткого времени. Но, несмотря на все восклицания, невозможно было обойти тот факт, что его полет был, как признал в прямом эфире даже Уолтер Кронкайт из CBS, не столь блестящим достижением. В Советском Союзе «Правда» предсказуемо подчеркнула, что полет Шепарда «не идет ни в какое сравнение»[695] с полетом «Востока», и свернула всю историю в короткую заметку на последней, шестой полосе. Нью-йоркская Daily News сформулировала разницу в четырех словах: «МИЛЛИОНЫ СЛАВЯТ, ИВАН ГЛУМИТСЯ»[696].

Тем не менее Шепард остался жив, и это было самое главное. Он вызвался вступиться за честь Америки, и через несколько секунд после того, как он был доставлен на вертолете на палубу гигантского авианосца Lake Champlain – здесь не было никаких вспаханных полей, ведер с картошкой и испуганных селян, приветствующих его возвращение на Землю, – ему сразу же позвонил президент с бурными поздравлениями. Кеннеди, писал Хью Сайди, чувствовал себя, как будто «с его спины только что сняли груз в миллион фунтов»[697]. Через три дня, 8 мая, президент устроил большой парад в честь астронавта в столице, что явно перекликалось с приемом Гагарина в Москве, хотя мероприятие и вышло не таким масштабным. И все же празднование заняло весь день: было чествование Шепарда в Конгрессе, овация 500 представителей прессы в Государственном департаменте, а в Белом доме Шепард был удостоен медали «За выдающиеся заслуги». Торжественную церемонию, правда, чуть подпортило то, что президент умудрился уронить медаль на пол.

Но путь теперь был ясен. «Будущее всей нашей программы пилотируемых космических полетов, – писал фон Браун, – полностью зависело от успеха этого полета»[698]. Это было ключевое испытание, последнее серьезное препятствие, которое необходимо было преодолеть, прежде чем лунное предприятие могло получить одобрение. Шепард – и NASA – прошли его с честью. Теперь нужно было уточнить детали, согласовать затраты – на все это требовалось время, и 25 мая 1961 года, ровно через 43 дня после того, как Юрий Гагарин поразил мир, президент Кеннеди в прямом телеэфире зачитал обращение к Конгрессу, которое всегда после этого будет ассоциироваться с его именем:

Я верю, что наша страна должна принять на себя обязательство достичь цели – до конца этого десятилетия[699] высадить человека на Луну и благополучно вернуть его на Землю. Никакой другой космический проект в этот период не будет более впечатляющим для человечества или более важным для долгосрочного исследования космоса, и никакой другой не будет столь сложно и дорого осуществить… В реальности на Луну отправится не один человек, а вся наша страна, потому что все мы должны работать, чтобы доставить его туда[700].

Вот так президент, который никогда не проявлял особого интереса к пилотируемому освоению космоса и который едва упомянул космос в своей инаугурационной речи, подписался сам и подписал свою страну на самую дерзкую, самую сомнительную и самую дорогостоящую из авантюр. Это решение, по словам его советника по науке Джерома Визнера, он принял не сгоряча, а «хладнокровно»[701]. Оно было принято потому, что его необходимо было принять[702]. Сам президент, в той же самой речи в Конгрессе, обозначил это начинание как битву «между свободой и тиранией», битву, которая в этот поворотный момент истории просто должна была быть выиграна. Кеннеди только что проиграл свой первый раунд в космической гонке, но, проиграв его, он начал новую, куда более масштабную гонку.

И хотя сам он не дожил до финала, на этот раз Соединенные Штаты победили.

Всем семерым астронавтам Mercury предстояло побывать в космосе, но только один из них сумел попасть на Луну. Почти через 10 лет после своего короткого суборбитального полета, 31 января 1971 года, Алан Шепард командовал кораблем Apollo 14 в девятисуточном полете на Луну и обратно. Вместе с астронавтами Стюартом Русой и Эдгаром Митчеллом Шепард стартовал с площадки 39А космодрома, переименованного в Космический центр Кеннеди, на борту одной из мощных ракет Saturn V Вернера фон Брауна – самой высокой, самой тяжелой и самой мощной ракеты из всех когда-либо построенных. Их лунный модуль Antares прилунился 5 февраля возле кратера Конус в усыпанной валунами области Фра-Мауро после сложного спуска, который Шепард традиционно описал как «пару пустяков»[703] в сравнении с посадкой реактивного истребителя на авианосец. «Это был длинный путь, – сказал он, ступив на поверхность Луны на следующий день, – но мы здесь»[704]. За 36 часов, которые он и Митчелл провели там, Шепард вошел в историю, первым из людей ударив на Луне по мячу для гольфа наконечником клюшки, прикрепленным к ручке одного из геологических инструментов. Благодаря низкой лунной гравитации второй мяч, сказал он, улетел «на многие и многие мили»[705].

Больше он в космос не летал. В снятом на пленку интервью 1991 года его спросили, остались ли у него еще какие-то дерзкие цели. «Было бы неплохо посетить Эверест, – сказал он, – если бы не надо было туда взбираться»[706]. В 1996 году у Шепарда диагностировали лейкемию. Он умер через два года, 21 июля 1998 года, в возрасте 74 лет. Его вдова Луиза умерла всего на месяц позже, 25 августа, за несколько минут до 17:00 – момента, когда ее муж всегда звонил ей с работы. Его старшая дочь Лаура – та самая, что молилась за него в кабинете директора школы в тот день, когда он впервые покинул Землю, – теперь живет в Коко-Бич, всего в нескольких милях от мыса Канаверал. С ее балкона можно разглядеть стартовую площадку, с которой ее отец поднялся в космос в то яркое майское утро в 1961 года. Иногда она называет ее «папиной площадкой»[707].

Джон Гленн, дублер, друг и соперник Алана Шепарда, первым из американцев побывал на орбите. В феврале 1962 года его капсула Mercury под названием Friendship 7 трижды обогнула Землю. Бóльшую часть полета он вручную управлял своим космическим кораблем и приводнился в Атлантике после почти пяти часов полета. Это был, сказал он, «лучший день моей жизни». Во многих отношениях его орбитальный полет сравнял счет с Советским Союзом. Президент Кеннеди устроил ему грандиозный прием и чествование в Нью-Йорке, где публика встречала Гленна с диким энтузиазмом.

В 1974 году способности Гленна к публичной деятельности, которые так потрясли остальных астронавтов Mercury во время их первой пресс-конференции в 1959 года, вышли на первый план: он был избран сенатором от демократов в штате Огайо и пребывал в статусе сенатора четверть века. В 1983 году он выдвинул свою кандидатуру в президенты, но проиграл гонку за выдвижение от Демократической партии Уолтеру Мондейлу. Еще через 15 лет, в 1998 году, Гленн в возрасте 77 лет вернулся в космос. Пройдя медкомиссию как более молодые астронавты, он полетел на космическом челноке Discovery в стремлении, помимо прочих исследовательских проектов, определить воздействие космоса на возраст. На протяжении почти 10 суток он и шестеро его коллег проделали по орбите Земли путешествие длиной около 5 800 000 км. «Я понял, как скучал по космосу все эти годы»[708], – сказал он. Он и сегодня остается старейшим человеком, когда-либо летавшим в космос.

Из всей команды Mercury 7 Гленн ушел из жизни последним. Бег трусцой и одержимость поддержанием физической формы, которые впечатляли и иногда раздражали его коллег-астронавтов, он не оставил и в дальнейшей жизни. В 90 он все еще сохранял лицензию пилота. Гленн умер 8 декабря 2016 года в возрасте 95 лет. Его статус американского идола был столь устойчив, что президент Барак Обама, узнав о кончине астронавта, приказал приспустить по всей стране флаги.

Хэм не удостоился подобных почестей. После полета в январе 1961 года следующие два года шимпанзе прожил под наблюдением все в той же лаборатории на базе Холломан. Позже он начал тренировки для второго космического полета, но был дисквалифицирован из-за очевидного отсутствия энтузиазма, в 1963 году его передали в Национальный зоопарк в Вашингтоне. Слава бежала впереди него: он появился в качестве «гостя» в нескольких телешоу и даже сыграл самого себя в фильме про каскадера Эвела Нивела, однако с большим трудом приспосабливался к жизни в зоопарке. В 1980 году ВВС США отправили Хэма, который к тому времени сильно растолстел, в другой зоопарк в Северной Каролине, где он и умер в январе 1983 года в сравнительно молодом возрасте – 26 лет. План сделать из него чучело и выставить в Смитсоновском институте был отвергнут из-за негативной реакции публики. Скелет Хэма хранится в Национальном музее здоровья и медицины в Мэриленде, тогда как прочие останки захоронены в Международном зале славы космонавтики в Аламогордо (штат Нью-Мексико). На мемориальной табличке значится, что он «Первый в мире астрошимп»[709], который «доказал, что человечество способно жить и работать в космосе».

В отличие от Хэма, советские собаки Белка и Стрелка, облетевшие вокруг Земли 18 раз в августе 1960 года, после смерти были превращены в чучела и до сих пор выставлены в стеклянных боксах возле входа в Музей космонавтики в Москве. Та же судьба ждала и Чернушку – первую собаку, участвовавшую в генеральной репетиции перед полетом Гагарина в марте 1961 года: она находится в Институте авиационной и космической медицины в Москве, где ее когда-то тренировали. Вторая собака, Звездочка, была подарена какому-то зоопарку, и ее последующая судьба неизвестна. Судя по всему, она либо убежала, либо была украдена кем-то, кто знал ее историю как пионера космонавтики. Спутник их обеих, манекен Иван Иванович, был выставлен на аукцион Sotheby's в Нью-Йорке в 1993 году и продан американскому бизнесмену Россу Перо за $189 500. Перо передал Ивана вместе с множеством других памятных вещей, связанных с советским космосом, Смитсоновскому авиационно-космическому музею в Вашингтоне, где его жутковатое человекоподобное лицо с ненормально длинными ресницами и сегодня смущает посетителей. Наряду со смитсоновским экземпляром существует и другой Иван: одетый в скафандр, он сидит пристегнутый в кресле космонавта в Музее космодрома Байконур. Табличка рядом гласит, что именно этот Иван летал 25 марта 1961 года и что его подарил музею сам Королев. Как это часто случается с начальным этапом советской космической программы, истину трудно установить даже сегодня, спустя 60 лет. Остается только надеяться, что Россу Перо достался тот самый Иван.

Вершиной карьеры Вернера фон Брауна стала посадка Apollo 11 на Луну в 1969 году. Ракета Saturn V, которую он вместе со своей командой сконструировал и построил в Центре космических полетов Маршалла в Хантсвилле, отработала великолепно – в отличие от ее советского аналога, чуть менее крупной ракеты Н-1. Все четыре ее испытательных пуска закончились неудачей, разрушив всякие надежды Советов доставить на Луну русского. Сегодня в разных местах выставлено три ракеты Saturn V с оригинальными частями[710]. Ракета настолько громадна, что во всех трех случаях она находится в лежачем положении, но тем не менее продолжает внушать благоговейный трепет. Ее создателю повезло меньше. Сразу после завершения лунной программы Apollo интерес общества к космосу упал, а с ним рухнула и великая мечта фон Брауна отправить людей на Марс. В 1972 году он покинул NASA, чтобы работать в коммерческом секторе, но к тому моменту его догнало прошлое. Проведенный в Германии судебный процесс по военным преступлениям[711] поставил под сомнение утверждения о том, что фон Браун не знал о концлагере «Дора», узники которого использовались на сборке его ракет V-2 и работали в ужасающих условиях. Предложение дать фон Брауну Президентскую медаль Свободы было отвергнуто в 1976 году из-за его нацистского прошлого. «Он продолжает оказывать США услуги, но, откровенно говоря, уже получил то, что заслуживает»[712], – написал тогда один из советников президента Джеральда Форда. В 1977 году он умер от рака незадолго до того, как информация о худших его прегрешениях[713] – членстве в СС и использовании рабского труда – была наконец опубликована. Его сотрудничество с Гитлером – сделка, достойная доктора Фауста, – принесло ему славу, восхищение и успех. Без него и немецких инженеров космическая программа США, несомненно, выглядела бы совершенно иначе, но прошлое оставило пятно на его репутации. В конечном итоге странно, что именем человека, чьи ракеты V-2 когда-то дождем падали на Лондон и Антверпен, назвали кратер на Луне[714].

Великий соперник фон Брауна Сергей Королев умер на 11 лет раньше него, в 1966 году. В последние годы жизнь к нему тоже была не особенно ласкова. После сенсационного успеха Гагарина от него требовали все новых космических достижений, которыми можно было бы удивить мир, сначала Хрущев, а после 1964 года Брежнев. В результате вместо скоординированной программы, целью которой был бы спор с американцами в лунной гонке, появился ряд не связанных друг с другом, хотя и интересных, достижений: первая женщина в космосе, первый трехместный космический корабль, первый выход в открытый космос. Некоторые из них были связаны с огромным риском. Трехместный корабль, получивший название «Восход», представлял собой, по существу, тот же «Восток», на котором летал Гагарин, но с тремя креслами. Там было так тесно, что космонавты не могли даже находиться в нем в скафандрах.

Дела шли все хуже и хуже. За весь 1965 год был запущен лишь один «Восход», на этот раз двухместный[715], тогда как NASA успешно вывело на орбиту пять двухместных Gemini. Королев, угнетенный смертью нескольких лучших и вернейших коллег, атакуемый и подсиживаемый давними врагами, такими как Глушко, измученный и все более страдающий от проблем с сердцем, превратился к тому времени в собственную тень и «выглядел так, будто он сразу постарел лет на 10»[716], по словам ведущего дневник Каманина. «Я все время в каком-то состоянии утомления и напряжения, – писал Королев жене Нине в 1965 году, – [но] мне нельзя и виду показать, что я волнуюсь. И я держусь изо всех сил»[717].

Но давление продолжалось. В декабре 1965 года Брежнев потребовал, чтобы к XXIII съезду КПСС, в марте 1966 года, Королев запустил два «Восхода», что было почти невозможно по срокам. В том же декабре у Королева диагностировали полип в кишечнике, и на начало года была назначена рутинная операция по его удалению. Утром, уходя в больницу, Королев, по словам его дочери Наталии, был «сильно расстроен» тем, что не мог найти две свои счастливые копеечные монетки. Операцию провел в пятницу 14 января министр здравоохранения Борис Петровский[718]. В ходе операции возникли сложности. Как только Петровский попытался удалить полип, у Королева началось сильное кровотечение. Несколько попыток дать пациенту более глубокую анестезию и остановить кровотечение ни к чему не привели. Челюсть Королева, сломанная в 1938 года в НКВД, не позволила трем анестезиологам провести интубацию. Затем Петровский обнаружил злокачественную опухоль размером вдвое больше мужского кулака на стенке прямой кишки Королева. Операция, которая предполагалась короткой, продолжалась больше восьми часов, поскольку Петровский попытался удалить опухоль; Нина все это время ждала в соседней комнате. В конце концов слабое и изношенное сердце Королева не выдержало и остановилось. Запустить его не удалось. В 16:30 была констатирована смерть. За два дня до этого Королеву исполнилось 59 лет.

При жизни Королев не был известен миру, но после смерти завеса секретности, окружавшая его имя и достижения, наконец была снята. Через два дня после его смерти «Правда» напечатала некролог с фотографией и списком наград. Однако Королев всегда был настолько засекреченным, что внешний мир не спешил признавать его заслуги – The New York Times лишь коротко сообщила о его смерти на странице 82 своего воскресного выпуска, в день выхода некролога в «Правде»[719]. Перед кремацией гроб Королева был выставлен в Колонном зале Дома Союзов в Москве, куда проститься с ним пришли тысячи людей. Гагарин, Титов и многие другие космонавты стояли у гроба в почетном карауле. В морозный день 18 января проводить Королева в последний путь – а его похороны проходили в Москве с государственными почестями – собрались огромные толпы людей. Урна с его прахом была вмурована в кремлевскую стену на Красной площади, что является одной из высших государственных почестей.

Каманин сравнил его смерть с внезапно обрушившейся горной лавиной[720]. «Страна потеряла одного из самых выдающихся своих сыновей, а космонавтика наша осиротела», – записал он. Вторая жена Королева Нина так больше и не вышла замуж. Остаток своей жизни она посвятила разбору и упорядочиванию архивов Королева. Она умерла в 1999 году. Первая жена Королева Ксения умерла в 1991 году. Его дочь Наталия, при жизни редко видевшая отца, хранит воспоминания о нем в своей московской квартире, где полки полны памятных вещей, а стены увешаны его фотографиями. «Все, что я хотела, – сказала она автору в 2019 году, когда ей было уже 84, – это обнять и поцеловать его. Обнять и поцеловать. Это все, что я хотела»[721].

Сегодня не осталось в живых никого из передовой шестерки космонавтов[722]. Последним из жизни ушел в 2019 году Валерий Быковский. Пятеро из шестерых слетали в космос. Не удалось сделать этого Григорию Нелюбову – человеку, которого одно время считали даже кандидатом на первый полет. Откровенный эгоизм, который отмечали в нем инструкторы, оказался причиной его падения. В 1963 году, выпив по какому-то поводу в буфете у платформы Чкаловская, он затеял ссору с военным патрулем, – а затем отказался извиниться, несмотря на неоднократные попытки начальства его заставить. В результате его отчислили из отряда космонавтов и отправили служить на Дальний Восток. Там он вновь начал летать на истребителях. Нелюбов отчаянно пытался вернуться в отряд, но безуспешно. На фотографиях отряда космонавтов, которые позже публиковались властями, его лицо и фигура были обычно заретушированы. Даже новые коллеги по эскадрилье не верили, что он когда-то был космонавтом. «Меня уже нет», – сказал он как-то своей жене Зинаиде. К тому времени он сильно пил и пребывал в глубокой депрессии. Однажды в феврале 1966 года он ушел из дома и погиб под колесами поезда во время метели. Ему был 31 год. Официально так и не установили, было ли это самоубийство, но записку Зинаиде он оставил. «Ты всегда была лучше всех, – написал он. – Прости»[723].

Герман Титов полетел в космос 6 августа 1961 года и стал вторым русским и третьим в мире человеком, который побывал там, после Гагарина и Шепарда. Как и предсказывал Каманин, программа его полета была намного сложнее, чем у Гагарина. Он совершил 17 витков, а всего этот тяжелый полет продолжался 25 часов и 11 минут. Титов взял с собой кинокамеру и впервые снял Землю и ее атмосферу из космоса. Кроме того, он взял с собой свою фотографию, которую подписал для жены Тамары, находясь на орбите: «Моей маленькой Томочке почти все звездочки просили передать большой привет»[724]. Однако сам полет прошел не без осложнений. По крайней мере половину времени Титов сильно страдал от космической болезни, вызванной продолжительной невесомостью, и его не единожды рвало. После приземления советская пресса ничего не писала об этом, как и о том, что два отсека его «Востока» первоначально не разделились, как это было и у Гагарина. Финальный этап спуска у Титова получился еще более сложным: он едва не угодил в приближающийся поезд, машинист которого вынужден был экстренно затормозить. Водитель машины, ехавшей к месту посадки прямо по полю, попал в яму, и его пассажирка разбила себе голову. Титову пришлось использовать собственную аптечку, чтобы забинтовать ее.

Как и Гагарин, Титов удостоился торжественной встречи на Красной площади 9 августа, когда Хрущев опять хвастался триумфом коммунизма с трибуны Мавзолея Ленина. Всего через четыре дня, в воскресенье 13 августа, восточногерманские войска закрыли границу между Восточным и Западным Берлином. Строители начали сооружать Берлинскую стену, и это усилило напряжение с двух сторон железного занавеса.

Титов больше не летал в космос. Подобно Гагарину, а иногда и вместе с ним, его посылали в изнурительные поездки по всему миру рекламировать достижения советской космической программы и системы, ее породившей. Оба они страдали от этого, иногда прикладывались к бутылке или начинали развлекаться с женщинами, но Титов не обладал ни гагаринским обаянием, ни его улыбкой, а во время не слишком удачного тура по Соединенным Штатам в 1962 году умудрился вызвать враждебность американской прессы. Однако импровизированное барбекю с Джоном Гленном ему понравилось, хотя мясо превратилось едва ли не в уголья, когда решетка неожиданно вспыхнула.

К 1968 году для него оказался закрытым не только космос. Титову запретили летать на самолетах – он считался слишком ценным национальным достоянием, чтобы подвергать его риску. Это решение стало сильным ударом для него. Тем не менее, прежде чем уйти в отставку в 1991 году, он поднялся до весьма высокой позиции в советской космической программе. Титов умер дома от сердечного приступа в 2000 году в возрасте 65 лет. К тому моменту его слава начала забываться, как он всегда предвидел. Четыре десятилетия после своего полета ему пришлось нести на своих плечах тяжкий груз – быть космонавтом № 2, вечно вторым в истории. Этот момент всплывал почти в каждом его интервью, в каждой статье, книге или документальном телефильме, где речь шла о нем, – в точности как в истории Базза Олдрина, второго человека на Луне.

Ну и, конечно, космонавт № 1.

Сразу после полета советское правительство осыпало Юрия Гагарина и его семью всевозможными наградами. Секретное распоряжение Совета Министров[725], выпущенное всего через четыре дня после празднования на Красной площади, но опубликованное впервые лишь через 47 лет, позволяет лучше увидеть власть и влияние государства на жизни этих людей – и, возможно, скромность их жизни до этого. Один за другим в постановлении перечисляются блага, которые предоставляются каждому члену семьи. Родители Гагарина получали новый дом с телевизором, радиоприемником, мебелью, тогда как Валентине доставались, помимо прочего, три платья, черный костюм, две шляпы, две дамские сумки и три пары туфель. В списке были игрушки, куклы и детская кровать, денежные выплаты сестре и двум братьям, а самому Юрию Гагарину полагалось множество вещей, включая шесть комплектов шелкового нижнего белья, легкое летнее пальто и электрическую бритву. Гагаринская квартира в Чкаловском, которую государство обеспечило теперь предметами роскоши вроде холодильника и стиральной машины, была увеличена вдвое. Позже, в 1966 году, семья переехала в элитный новый дом в комплексе, который вскоре после этого получил название Звездный Городок, – в растущем и хорошо охраняемом Центре подготовки космонавтов под Москвой.

А сам Гагарин путешествовал по миру, месяц за месяцем, год за годом. Его неотразимое обаяние и магнетизм завоевывали миллионы поклонников во всех странах, которые он посещал. О визите в Индию Каманин написал, что он напомнил ему картину «встречи Иисуса Христа с народом»[726]. Гагарин, обожаемый по обе стороны железного занавеса, стал для Хрущева – и для СССР – идеальным живым примером. В июле 1961 года он успешно попил чаю с королевой в Букингемском дворце, куда его привезли через приветствующие толпы народа в открытом роллс-ройсе с номерным знаком YG 1. И хотя ему не довелось ездить, как Титову, по Соединенным Штатам, в 1963 году в Нью-Йорке он обратился к ООН. Но звездный статус порождал свои проблемы и для Гагарина, и для Титова. Выпивка, скоростные машины и эпизоды с женщинами причиняли страдания самым любимым и любящим. Один инцидент на курорте в Крыму, где Гагарин то ли спрыгнул, то ли упал с балкона второго этажа в состоянии, как написал Каманин, алкогольного опьянения[727], – и, возможно, для того, чтобы не быть пойманным с другой женщиной, – чуть не стал причиной крупного скандала. Его замяли, как и скандалы с участием Титова, но шрам над левым глазом, оставшийся после этого, стал для него живым напоминанием о том, как близко он подошел к краю.

Возможно, это также напоминало о том, каким бременем была жизнь на виду и как сильно она сказывалась на здоровье, браке и карьере. Отстранение Хрущева от власти в 1964 году и его замена Брежневым в результате, по существу, дворцового переворота, лишь усилили давление, поскольку новая гвардия неизбежно отнесла Гагарина к фаворитам Хрущева. Смерть Королева два года спустя, в 1966 году, стала для него сокрушительным ударом. Эти двое по-настоящему любили друг друга. Королев очень редко говорил об ужасном времени, проведенном им в сталинских лагерях, но друг Гагарина Алексей Леонов позже писал, что за два дня до предполагаемой операции, которая стала для него роковой, Королев облегчил свою душу, подробно рассказав о том времени обоим молодым космонавтам.

В то время Гагарин отчаянно стремился снова полететь в космос. Он сумел убедить Каманина разрешить ему начать тренировки по пилотированию нового космического корабля под названием «Союз». Он работал не покладая рук – подтянулся физически, стал целеустремленным и дисциплинированным и гораздо больше походил теперь на себя прежнего. Но «Союз» страдал от сотен проблем, по существу, после смерти Королева корабль стал жертвой все более бесцельной советской космической программы. В попытке соперничать с американцами, ушедшими уже далеко вперед, он был поспешно признан годным задолго до реальной готовности. Владимир Комаров, один из ближайших друзей Гагарина, весной 1967 года был назначен на полет в нем к 50-й годовщине революции. Комаров понимал, что, скорее всего, погибнет. Гагарин резко критиковал это решение и даже пытался занять место Комарова, но не преуспел. Единственный раз, когда дочь Гагарина Елена видела отца плачущим, это в день прощания с Комаровым. Комаров погиб 24 апреля 1967 года: после полета на орбите, сопровождавшегося множеством проблем, при посадке парашютная система не сработала, и он врезался в землю со скоростью 200 км/ч.

«Отец так злился!»[728] – говорит Елена сегодня, и не в последнюю очередь потому, что «правительство не хотело объявлять, что на самом деле случилось». Гагарин вынудил их сказать правду – его влияние как иконы советской космонавтики было по-прежнему велико. Но самого его отстранили от космической подготовки под предлогом того, что он слишком ценен, чтобы его потерять. Гагарин добился права летать на самолетах и начал тренироваться с опытными инструкторами. В ходе именно такого полета утром 27 марта 1968 года его двухместный МиГ-15 упал в заснеженный подмосковный лес, и Гагарин погиб. Ему было всего 34 года. Его инструктор Владимир Серегин тоже погиб в той катастрофе. Снег был настолько глубоким, что поисковая команда под руководством Каманина обнаружила останки только на следующий день. В бумажнике Гагарина лежали его водительские права и фотография Королева.

Справедливости ради следует сказать, что причины катастрофы[729] так и не были полностью установлены. Делу не помогала одержимость советского правительства секретностью в ходе первичного расследования. Похоже, тогда шли по крайней мере три официальных расследования, включая расследование со стороны КГБ, причем многие материалы оставались засекреченными десятилетиями. Полученные данные были неоднозначны и позволяли предположить, что самолет мог потерять управление в плохих погодных условиях из-за попытки избежать столкновения с птицей или метеорологическим зондом. Однако исследование материалов близким другом Гагарина Алексеем Леоновым почти через 20 лет после аварии указывало на совершенно иную причину: на возможность того, что где-то рядом присутствовал еще по крайней мере один военный самолет (возможно, даже сверхзвуковой истребитель), который не должен был находиться там. Не исключено, что этот самолет слишком приблизился в облаках к гагаринскому МиГу и своей реактивной струей послал маленький самолетик в штопор.

С годами число альтернативных причин аварии только выросло – к ним добавились и совершенно безосновательные слухи о том, что пилоты были плохо подготовлены к полету, пьяны или даже пытались на самолете гонять лосей. Как происходит всегда при внезапной гибели фигур мирового масштаба, таких как президент Кеннеди или принцесса Диана, вокруг этой трагедии до сих пор бурлит водоворот из всевозможных теорий заговора. Разумеется, возникли – и до сих пор существуют – слухи о грязной игре, особенно если вспомнить об отношении Гагарина к советскому руководству как до, так и после гибели Комарова, но никаких достоверных данных в пользу хотя бы одного из них нет. По словам племянницы Гагарина Тамары Филатовой, его отец Алексей считал, что сына могли намеренно убить, «но без доказательств – кто станет настаивать на этом?»[730]. «Никто не знает, что произошло», – говорит дочь Гагарина Елена сегодня, и боль от осознания этого остается с ней все эти годы. «Окончательных ответов нет, – говорит Тамара. – Нет и покоя».

Государственные похороны Юрия Гагарина 30 марта 1968 года стали масштабным проявлением национальной и личной скорби. Десятки тысяч людей выстроились вдоль улиц Москвы в скорбном молчании, когда его гроб везли на Красную площадь – странное и грустное эхо другого, радостного события, происходившего здесь же семью годами ранее. Его прах, как и прах его летного инструктора, был захоронен в кремлевской стене недалеко от Королева. Валентина, жена Гагарина, вместе с дочерьми вернулась домой в Звездный Городок. Елене тогда было почти девять, Галине только что исполнилось семь. После этого они почти никогда – а может, и совсем никогда – не говорили о том, что произошло. «Моя мама была такой, – говорит Елена. – Она никогда не говорила о своих чувствах».

С годами пропасть между Гагариным – мужем, отцом, сыном и братом и Гагариным-иконой все расширялась. Культ личности, который уже при жизни Гагарина начал обволакивать его, пускал все более глубокие корни в советском, а затем и российском обществе. Сегодня в городах по всей стране стоят многочисленные посвященные ему монументы, причем почти все они изображают его фигуру в величественной и героической позе. Одна из статуй в Москве поднята на высоту более 40 м над площадью, которая теперь называется площадью Гагарина. С верхушки монументальной колонны титановый Гагарин смотрит на город, который однажды покорил. Во всех местах России, связанных с Гагариным, и на космодроме в Казахстане созданы музеи, превращенные почти в храмы. В одном из них к его шарообразному «Востоку», до сих пор несущему на себе следы космического путешествия, подходят по красной ковровой дорожке. Место его посадки – там стоит еще одна статуя – представляет собой национальный мемориал, хотя и находится, по всей вероятности, не на том вспаханном поле, где он приземлился[731]. На космодроме, который сейчас официально называется Байконур[732], домик, где он провел последнюю ночь перед полетом, сохраняется в неизменном виде, а на спинке кровати висят его рубашка и галстук. В других местах памятные вещи любовно хранятся под стеклом: его кеды, его форма, футбольный мяч и охотничий нож, полотенце, которым он вытирался в день полета, свисток, которым он однажды пользовался как судья баскетбольного матча в училище. Даже его машина – еще один подарок от благодарного государства – сохраняется в безупречном состоянии в стеклянном боксе в Гжатске, который сегодня называется Гагарин.

В конце жизни даже его мать Анна жила в одном из музеев, посвященных памяти ее сына, – одинокая вдова 80 лет, которую в 1983 году городские власти обязали жить на верхнем этаже одного из восьми музеев Гагарина в городе Гагарине. Туристы, бывало, встречали ее в комнатах музея, наполненных его медалями и предметами одежды, и она предлагала им персональную экскурсию, наверное, чтобы не чувствовать себя так одиноко. А иногда Анна пробиралась ночью тайком в свой старый дом, тоже превращенный в музей, и спала там. Она умерла всего через полгода после переселения в музей.

Валентина осталась в Звездном и до своих последних дней жила в той квартире, которую когда-то делила с мужем. Елена и Галина выросли и уехали, чтобы жить своей жизнью и делать собственную карьеру. Валентина – стеснительная, всегда избегавшая излишнего внимания – тихо прожила в своем доме много лет, за это время мир снаружи, особенно в ее собственной стране, сильно изменился. Пятьдесят лет она делила свою жизнь с ручной попугаихой по кличке Лора[733] – подарком Фиделя Кастро. Из своего окна на шестом этаже она могла видеть внизу статую мужа, гордо стоящую на постаменте в парке перед домом. Но с годами деревья в парке разрослись, и ко времени ее кончины в марте 2020 года памятник был виден из окон только зимой.

К тому времени имя Юрия Гагарина, по-прежнему знаменитое и почитаемое в его родной стране, в значительной степени померкло в сознании остального мира. Его затмили другие имена, в первую очередь имя Нила Армстронга, связанное с великим космическим путешествием на Луну. И если это приключение за минувшие десятилетия потеряло свою власть над воображением человека, то теперь все вернулось, и с лихвой.

Сегодня планируются новые, еще более масштабные путешествия: возвращение на Луну, полет к Марсу, а когда-нибудь, возможно, и к другим планетам. Космические приключения не кончились, они всего лишь ждут своего времени. Но путь к ним открыл Юрий Гагарин – человек, который стал первым, когда 60 лет назад сел в кресло в своем небольшом шаре на верхушке ракеты, пристегнулся и сделал шаг за пределы земной колыбели.

Библиография, фильмография и оригинальные интервью

Оригинальные интервью

Интервьюеры обозначены метками SW (Стивен Уокер) и SP (Светлана Палмер). Звездочкой отмечены интервью, взятые по телефону.

Россия

Наталья Береговая (Попович) – SP, Москва, 16 декабря 2019 года.

Ростислав Богдашевский – SW, Москва, 27 апреля 2012 года.

Валентина Быковская – SW и SP, Москва, 10 октября 2019 года.

Виталий Волович – SP и SW, Москва, 1 июля 2013 года.

Борис Волынов – SP и SW, Москва, 1 июля 2013 года.

Елена Гагарина – SP и SW, Москва, 28 сентября 2019 года.

Дмитрий Заикин – SW, Москва, 27 апреля 2012 года.

Наталья Королева – SP и SW, Москва, 3 октября 2019 года.

Адиля Котовская – SP и SW, Москва, 2 июля 2013 года.

Хиония и Владимир Краскины – SP и SW, Санкт-Петербург, 30 января 2015 года.

Алексей Леонов – SP и SW, Кёльн, 1 июля 2013 года.

Игорь Лисов – SP, Москва, 16 декабря 2019 года.

Татьяна Макарычева – SP и SW, школа села Узморье, 1 октября 2019 года.

Ирина Пономарева – SP, Москва, 17 декабря 2019 года.

Борис Смирнов – SW, Москва, 28 апреля 2012 года.

Виктор Солодкий – SP и SW, школа села Узморье и место посадки Гагарина, 1 октября 2019 года.

Тамара Титова – SP и SW, Москва, 3 октября 2019 года.

Тамара Филатова – SW и SP, Гагарин, 29 сентября 2019 года.

США (все интервью SW)

Джей Барбри – мыс Канаверал, 17 декабря 2019 года.

Терри и Джин Гринфилд – Титусвилл, 20 декабря 2019 года.

Терри Гринфилд, Уильям Чендлер, Айк Ригелл – мыс Канаверал, 18 декабря 2019 года.

Джулия Шепард Дженкинс – 22 ноября 2019 года*.

Джеки Лавлейс Джонсон – 1 ноября 2019 года*.

Шерон Лавлейс – 12 ноября 2019 года*.

Глинн Ланни – Хьюстон, 14 декабря 2019 года.

Джоэнн Морган – Титусвилл, 19 декабря 2019 года.

Айк и Кейти Ригелл – Титусвилл, 20 декабря 2019 года.

Лаура Шепард Черчли – 18 ноября 2019 года*.

Манфред «Датч» фон Эренфрид – 5 ноября 2019 года*.

Основные печатные источники

Опубликованные и неопубликованные мемуары очевидцев включены в раздел «Дополнительные источники».

СССР / Россия

Оригинальные интервью для документального сериала BBC/CNN «Холодная война» (Cold War), 1995–1998, хранящиеся в Королевском колледже, Лондон:

Борис Черток;

Хиония Краскина;

Мария Степанова;

Олег Трояновский;

Сергей Хрущев (в двух частях);

Герман Титов.

Акт о приземлении корабля-спутника «Восток» за подписью И. Г. Борисенко. 12 апреля 1961 года. – Экспозиция Музея космонавтики, Москва.

Акт о результатах экзамена, проведенного со слушателями-космонавтами Центра подготовки космонавтов ВВС. 25 января 1961 года. – Архив Музея космодрома Байконур.

Вис Берт. Запись интервью с Павлом Поповичем. – Оттава, 30 сентября 1996 года, личный архив.

Гагарин Ю. А. Письмо Валентине Гагариной и двум их дочерям. 10 апреля 1961 года // Комсомольская правда. 2017. 9 марта.

Гагарин Ю. А. Секретный доклад государственной комиссии, 9 мая 1961 года. (Копия документа предоставлена Асифом Сиддики, оригинал хранится в Российском государственном архиве научно-технической документации (РГАНТД), Москва.)

Данные психоневрологических наблюдений за поведением Гагарина Ю. А., 11 апреля 1961 года. – Архив Музея космодрома Байконур.

Заметки члена поисково-эвакуационного отряда, ведущего конструктора ОКБ-1 А. В. Палло о встрече с Ю. А. Гагариным в городе Энгельсе, 1996 // РГАНТД. Ф. 107. Оп. 5. Д. 100. Л. 1–5.

Инструкция космонавту по эксплуатации и управлению космическим кораблем «Восток-3А», 25 января 1961 года. (Копия инструкции предоставлена Асифом Сиддики, оригинал хранится в РГАНТД.)

Каманин Н. П. Скрытый космос: в 4 кн. Кн. 1. 1960–1963 гг. – М.: Инфортекст-ИФ, 1995.

Клинико-физиологическая характеристика слушателя-космонавта первого отдела ЦПК, старшего лейтенанта ВВС СССР Гагарина Юрия Алексеевича, 14 января 1961 года. – Архив Музея космодрома Байконур.

Королев. Горизонт событий. Нежные письма сурового человека. 1947–1965. – М.: Бослен, 2019.

Основные данные по изделию РН «Восток» и кораблю-спутнику «Восток», 11 апреля 1961 года // Первый пилотируемый полет: сборник документов: в 2 кн. Кн. 1. – М.: Родина МЕДИА, 2011. С. 431.

Первый навсегда: первому космонавту планеты Юрию Алексеевичу Гагарину посвящается / Авт. – сост. О. Л. Климашевская. – М.: Институт изучения реформ предпринимательства, 2014:

О подготовке к запуску пилотируемого космического корабля «Восток», 10 сентября 1960 года – с. 22;

Акт о результатах экзамена, проведенного со слушателями-космонавтами Центра подготовки космонавтов ВВС, 25 января 1961 года – с. 129–132;

Постановление Президиума ЦК КПСС «О запуске космического корабля-спутника», 3 апреля 1961 года – с. 30;

Записи пускающего офицера «Востока», 12 апреля 1961 года – с. 95;

Доклад товарища Ю. А. Гагарина 13 апреля 1961 года на заседании государственной комиссии после космического полета – с. 87–94;

Переговоры по УКВ-каналу, 12 апреля 1961 года – с. 42–60;

Переговоры по КВ-каналу и записи на бортовой магнитофон, 12 апреля 1961 года – с. 60–64.

В это издание также включены воспоминания очевидцев:

Кириллова А. С. – с. 526–536;

Пономарева Г. П. – с. 553;

Солодухина А. Н. – с. 277–285;

Стаднюка В. Е. – с. 371–372;

Чекунова Б. С. – с. 301–303;

Ярополова В. И. – с. 308–317.

Перечень возможных названий корабля «Восток». Рукописный документ С. П. Королева, в экспозиции музея РКК «Энергия» имени С. П. Королева, г. Королев, Россия.

Служебная характеристика слушателя-космонавта первого отдела Центра подготовки космонавтов ВВС старшего лейтенанта Гагарина Юрия Алексеевича, В-879760, 9 января 1961 года. – Архив Музея космодрома Байконур.

Советский космос. Специальное издание к 50-летию полета Юрия Гагарина // Вестник Архива Президента Российской Федерации. – М.: Можайский полиграфический институт, 2011:

Записка Д. Устинова, Р. Малиновского, К. Руднева и других в ЦК КПСС. № ВП-3/1647, 10 сентября 1960 года – с. 285–286;

Записка Р. Малиновского и М. Захарова Ф. Козлову, Л. Брежневу и Д. Устинову. № 75204ов, 15 февраля 1961 года – с. 303–304;

Шифротелеграмма М. Келдыша, С. Королева, С. Зверева и других в ЦК КПСС. № 799/ш, 9 марта 1961 года – с. 311;

Записка Д. Устинова, К. Руднева, В. Калмыкова и других в ЦК КПСС. № ВП-13/466, 14 марта 1961 года – с. 311–312;

Шифротелеграмма М. Келдыша, С. Королева, Н. Юрышева и А. Захарова в ЦК КПСС. № 951/ш, 25 марта 1961 года – с. 332;

Записка Ф. Козлова, Л. Брежнева, Д. Устинова в ЦК КПСС. № ВП-1955ов, 29 марта 1961 года – с. 332–333;

Записка Д. Устинова, К. Руднева, В. Калмыкова и других в ЦК КПСС. № ВП-13/534, 30 марта 1961 года – с. 333–336;

Записка Д. Устинова, А. Шелепина, К. Вершинина и других в ЦК КПСС, 11 апреля 1961 года – с. 338;

Постановление Президиума ЦК КПСС «О подарках тов. Гагарину Ю. А. и членам его семьи» и Распоряжение Совета Министров СССР № 1037рс., 18 апреля 1961 года – с. 354–355.

Титов Г. С. Неопубликованные письма Тамаре Титовой в ее личном архиве.

США

CIA Archives:

Sydney Finer, The Kidnapping of Lunik (1967). Sanitised for release September 1995.

Here are the Men and Formulas that Launched Sputnik, March 18, 1958. Released 1996.

Intelligence Warning of the 1957 Launch of Sputnik: https://www.cia.gov/library/readingroom/collection/intelligence-warning-1957-launchsputnik.

Khrushchev's 'We Will Bury You'. February 7, 1962. Released January 22, 2001.

Moskva Scientific Research Institute NII Bolshevo 4 – Strategic Weapons Industrial Facilities USSR. January 1, 1971. Released July 29, 2003.

NIE (National Intelligence Estimate) 11–5–60 Soviet Capabilities in Guided Missiles and Space Vehicles. May 3, 1960.

NIE 11–4–60 Main Trends in Soviet Capabilities and Policies 1960–1965. December 1, 1960. Released May 17, 2012.

NIE 11–5–61 Soviet Capabilities in Guided Missiles and Space Vehicles. April 25, 1961.

Plaster, Henry G. 'Snooping on Space Pictures' CIA Studies in Intelligence Vol. 8 Fall 1964. Released 1995.

Soviet Version of the U-2 Incident. June 9, 1960. Released August 11, 2010.

Space Contribution of NIE 11–60. February 9, 1960. Released August 14, 2001.

The President's Intelligence Checklist. June 17, 1961. Released September 15, 2015.

Wheelon, Albert & Graybeal, Sidney. 'Intelligence for the Space Race' CIA Studies in Intelligence Vol. 5 Fall 1961. Released September 18, 1995.

Dryden, Hugh. Discussion Notes by the Deputy Administrator of the National Aeronautics and Space Administration. April 22, 1961. Available at Office of the Historian, US Department of State. https://history.state.gov/historicaldocuments/frus1961-63v25/d362.

Grimwood, J. Mercury Pressure Suit Development. U. S. Government Memorandum to Lee N. McMillion, November 1, 1963.

John F. Kennedy Presidential Library: www.jfklibrary.org:

Inaugural address, January 20, 1961. Digital identifier (DI): JFKPOF-034-002-p0001

Interview with WGN-TV, April 10, 1961. DI: JFKWHA-021-005

Low, George. Interview, May 1, 1964. DI: JFKOH-GML-01

Memorandum for Vice President, April 20, 1961. DI: JFKPOF-030-019-p0006

President's Science Advisory Committee (PSAC) Ad Hoc Mercury Panel Report, April 12, 1961. DI: FKPOF-086a-002-p0001

Press Conference, February 8, 1961. DI: JFKWHA-009

Press Conference, February 15, 1961. DI: JFKWHA-011

Press Conference, March 23, 1961. DI: JFKWHA-020

Press Conference, April 12, 1961. DI: JFKPOF-054-011-p0001

Special Message to Joint Session of Congress on Urgent National Needs, May 25, 1961. DI: JFKWHA-032

Khrushchev's Speech to the UN, September 23, 1960. Wilson Center Digital Archive: https://digitalarchive.wilsoncenter.org/document/155185.pdf?v=9f7ac7df82c2cf1162b9f845c67ef067.

Logsdon J., with Launius, R. D. Ed. Exploring the Unknown: Selected Documents in the History of the US Civil Space Program, Vol 7: Human Spaceflight: Projects Mercury, Gemini and Apollo. NASA History Series, 2008. Includes Report of the Ad Hoc Mercury Panel, April 12, 1961, 1–34.

NASA The Mercury Redstone Project, NASA, September 1961.

NASA Proceedings of a Conference on Results of the First Manned Suborbital Spaceflight. June 6, 1961. https://msquair.files.wordpress.com/2011/05/results-of-the-first-manned-sub-orbital-space-flight.pdf.

NASA 'Report to Committee on Science and Astronautics US House of Representatives', Aeronautical and Astronautical Events of 1961, US Government Printing Office, 1962.

NASA Results of the Project Mercury Ballistic and Orbital Chimpanzee Flights. Eds. Henry, James P. & Mosely, John D., NASA 1963.

NASA Lyndon B. Johnson Space Center, Houston (JSC) History Portal for Project Mercury: https://historycollection.jsc.nasa.gov/JSCHistoryPortal/history/mercury.htm

NASA JSC Oral History Project: https://historycollection.jsc.nasa.gov/JSCHistoryPortal/history/oral_histories/oral_histories.htm.

Charles A. Berry, interviewed by Carol Butler. Houston, Texas. April 29, 1999.

Manfred H. 'Dutch' von Ehrenfried, interviewed by Rebecca Wright. Houston, Texas. March 29, 2009.

Maxime A. Faget, interviewed by Jim Slade. Houston, Texas. June 18–19, 1997.

Maxime A. Faget, interviewed by Carol Butler. Houston, Texas. August 19, 1998.

Dr Robert Gilruth, interviewed by Linda Ezell, Howard Wolko, Martin Collins. National Air and Space Museum, Washington DC. June 30, 1986.

John H. Glenn Jnr., interviewed by Sheree Scarborough. Houston, Texas. August 25, 1997.

Caldwell C. Johnson, interviewed by Michelle Kelly. League City, Texas. April 1, 1998.

Christopher Kraft, interviewed by Rebecca Wright. Houston, Texas. May 23, 2008 and August 5, 2014.

Christopher Kraft, interviewed by Jennifer Ross-Nazzal. Houston, Texas. April 14, 2009.

Eugene F. Kranz, interviewed by Roy Neal. Houston, Texas. March 19, 1998.

Glynn S. Lunney, interviewed by Roy Neal. Houston, Texas. March 9, 1998.

Glynn S. Lunney, interviewed by Carol Butler. Houston, Texas. January 28, 1999 and February 8, 1999.

Dee O'Hara, interviewed by Rebecca Wright. Mountain View, California. April 23, 2002.

Alan B. Shepard, Jr., interviewed by Roy Neal. Pebble Beach, Florida. February 20, 1998.

Dr Robert B. Voas, interviewed by Summer Chick Bergen, Vienna, Virginia. May 19, 2002.

Guenter F. Wendt, interviewed by Catherine Harwood. Titusville, Florida. February 25, 1999.

National Archives and Records Administration (NARA). Guide to locations of NASA records by Field Center: https://history.nasa.gov/nara1.html

National Archives and Records Administration (NARA), Fort Worth, Texas, containing records from the Lyndon B. Johnson Space Center. Mercury Series. Relevant Boxes include:

Boxes 1–18: Chronological Files 1951–June 1961

Boxes 24–31: Mercury Flight Related Documents, including MR-1, MR-1A, MR-2, MR-BD & MR-3

Box 47: Project Mercury Status Reports (PMSR):

PMSR Number 8, period ending October 31, 1960.

PMSR Number 9, period ending January 31, 1961.

PMSR Number 10, period ending April 30, 1961.

PMSR Number 11, period ending July 31, 1961.

Box 74: Familiarization Manuals including Astronaut's Handbook Project Mercury

Box 88: Astronaut Selection and Training

Mercury Press Conferences (transcripts):

January 31, 1961. Cape Canaveral. Following the Launch of Mercury-Redstone 2 (Entry 60)

February 21, 1961. Cape Canaveral. Mercury-Atlas 2 (Box 28)

February 22, 1961. Cape Canaveral. Project Mercury/Astronauts (Box 17)

April 25, 1961. Cape Canaveral. Mercury-Atlas III

Mercury Press Releases:

January 28, 1961. Release 61–14–3. Animal Flight Program (Box 27)

February 28, 1961. Summary Statement: Program Results and Objectives by Hugh Dryden before the Senate Committee on Aeronautical and Space Sciences (Box 17)

March 22, 1961. Release 61–57. Mercury Redstone Booster Development Test

April 23, 1961. Release 61–85. Mercury-Atlas 3 Spacecraft Flight Test

NASA Information Plans and Memoranda:

Memorandum on Mercury-Redstone Booster Problems. March 20, 1961.

Information Plan: Redstone Development Test MR-BD. March 21, 1961.

Memorandum on Mercury-Redstone Booster Development Flight (MR-BD). March 26, 1961.

Memorandum on Mercury-Redstone Booster Development Test. March 27, 1961.

Public Information Operating Plan: Project Mercury MR-3. April 21, 1961.

NASA Working Papers:

Project Mercury Working Paper no. 174: Astronaut Preparation and Activities Manual for Mercury-Redstone Mission No. 3 (MR-3). February 6, 1961 (Box 18).

Project Mercury Working Paper no. 192: Postlaunch Report for Mercury-Redstone No.3 (MR-3). June 16, 1961.

NASA Press Releases at NASA News: https://www.nasa.gov/centers/kennedy/pdf/744715main_1961.pdf.

March 27, 1961. (No title.) Subject regarding news coverage for upcoming first manned suborbital Project Mercury flight.

April 12, 1961. Statement by Mr. Robert R. Gilruth, NASA Space Task Group.

April 12, 1961. Comment by Mercury Astronaut Virgil I. Grissom at 10:30 a. m.

April 12, 1961. Comment by Mercury Astronaut Alan B. Shepard, Jr.

April 12, 1961. Comment by Mercury Astronaut John H. Glenn.

Proceedings of House Committee on Science and Astronautics. Full text (all 1961): March 13, 14, 22, 23, April 10, 11, 14, 17. https://babel.hathitrust.org/cgi/pt?id=uc1.31822015358211&view=1up&seq=201.

Ohio State University Libraries: Transcript of Mercury Seven Press Conference, April 9, 1958. https://library.osu.edu/site/friendship7/selection-and-training/.

Газеты и журналы

Местонахождение:

BL – British Library

BNA – British Newspaper Archive

NYPL – New York Public Library

Aviation Week 1959–61 (https://archive.aviationweek.com)

Daily Herald April 1961 (BNA)

Daily Mirror 1961 (BNA)

Daily Worker April 1961 (BL)

Life Magazine 1959–61 (NYPL)

New York Daily News 1960–1 (NYPL)

New York Times January–May 1961 (NYPL & Times Machine)

Time Magazine January–May 1961 (NYPL)

Washington Post 1960–1 (NYPL)

«Известия», январь – май 1961 (BL)

«Огонек», январь – май 1961 (BL)

«Правда», январь – май 1961 (BL)

Дополнительные источники

На русском языке:

Белякова Л. А. Где начинался Звездный. Что здесь было до Звездного // Запись и редактура Г. И. Соколова. – Звездный городок, февраль 2016. https://zvezdny.mosreg.ru/about/story.

Благов В. Д. Королевский прорыв во Вселенную: воспоминания ветерана космической отрасли. 21 ноября 2018 г. https://www.i-podmoskovie.ru/history/korolyevskiy-proryv-vo-vselennuyu-vospominaniya-veterana-kosmicheskoy-otrasli/.

Борисенко И. Г., Романов А. П. Отсюда дороги к планетам легли. 2-е изд., доп. – М.: Политиздат, 1986. (Есть англоязычная версия: Borisenko, Ivan G. & Romanov, Aleksander P. Where All Roads into Space Begin. Moscow: Progress Publishers, 1982.)

Гагарин Ю. А. Дорога в космос. – М.: Правда, 1961. (Есть англоязычная версия: Gagarin, Yuri A. Road to the Stars. Honolulu: University Press of the Pacific, 2002.)

Гагарин В. А. Мой брат Юрий. – М.: Московский рабочий, 1979.

Гагарина А. Т. Слово о сыне. – М.: Прогресс, 1983.

Галлай М. Л. С человеком на борту. – М.: Советский писатель, 1985.

Голованов Я. К. Королев: факты и мифы. – М.: Наука, 1994.

Дихтярь А. Прежде чем прозвучало: «Поехали!». – М.: Политиздат, 1987.

Дороги в космос: в 2 кн. – М.: Изд-во МАИ, 1992. (Перевод этой работы включен в англоязычный сборник: Rhea, John (ed.). Roads to Space: An Oral History of the Soviet Space Program. New York: Aviation Group Week, 1995.)

Ивановский О. Г. Ракеты и космос в СССР. Записки секретного конструктора – М.: Молодая гвардия, 2005.

Каманин Л. Н. Героями не рождаются, героями становятся. http://astronaut.ru/bookcase/article/ar07.htm.

Кац В. Заря гагаринской весны. – Иерусалим: AT International, 2019.

Королева Н. С. Отец: в 2 кн. – М.: Наука, 2002.

Куприянов В. Н. Космическая одиссея Юрия Гагарина. – СПб.: Политехника, 2011.

Леоненко Е. С. Я начал жить здесь еще до Звездного (запись и редактура Г. И. Соколова). – Звездный Городок, февраль 2016. https://zvezdny.mosreg.ru/about/story.

Лисов И. А. Инструкция по настройке ПВУ «Гранит-5В». https://buchwurm.livejournal.com/363224.html.

Лисов И. А. Еще о полете Гагарина. https://buchwurm.livejournal.com/407477.html.

Локтев А. Четыре встречи с Арвидом Палло. https://prvregion.narod.ru/data/hstpm/4v_pallo.htm.

Начало космической эры. Воспоминания ветеранов ракетно-космической техники и космонавтики. – М.: РНИЦКД, 1994. (Перевод этой работы включен в англоязычный сборник: Rhea, John (ed.). Roads to Space: An Oral History of the Soviet Space Program. New York: Aviation Group Week, 1995.)

Неизвестный Байконур. Сборник воспоминаний ветеранов Байконура / Ред. В. В. Порошков. – М.: Глобус, 2001.

Об участии МЭИ в первом пилотируемом космическом полете. К 50-летней годовщине космического полета Ю. А. Гагарина. – М.: Гласность, 2011.

Первушин А. И. Юрий Гагарин: один полет и вся жизнь. – СПб.: Пальмира, 2017.

Полет Ю. А. Гагарина в космос: взгляд на реальные события тех лет из XXI века // Общественно-государственный комитет празднования 85-летия Юрия Алексеевича Гагарина. http://gagarinday.ru/articles/17-polet-yu-a-gagarina-v-kosmos-vzgljad-na-realnye-sobytija-teh-let-iz-xxi-veka.html.

Радбель Д. Гагарину после возвращения с орбиты стало очень плохо. Думаю, виновато было ситро (интервью с Махмудом Рафиковым) // Нация. 2017. 11 апреля. https://nationmagazine.ru/events/gagarinu-posle-vozvrashcheniya-s-orbity-stalo-ochen-plokho-dumayu-vinovato-byl-sitro/.

Ребров М. Ф. Звезда на траверсе мыса Горн // Красная звезда. 1994. 12 апреля.

Романов А. П. Королев. – М.: Молодая гвардия, 1990.

Романов А. П., Лукьянов Б. Б., Лебедев Л. А. Сыны голубой планеты. – М.: Политиздат, 1973. (Есть англоязычный вариант: Lebedev, L., Lyk'yanov, B., Romanov, A. Sons of the Blue Planet. Moscow: Political Literature Press, 1971.)

Солодухин А. Н. Краткие мемуары инженера-испытателя. (Не опубликованы.)

Титов Г. С. 700 000 километров в космосе. – М.: Правда, 1961. (Есть англоязычная версия: Titov, Gherman, as told to Borzenko, S. 700,000 kilometres through Space. Moscow: Foreign Languages Publishing House, 1961.)

Титова Т. Н. Жена космонавта. – Барнаул: Алтайский государственный мемориальный музей Г. С. Титова, 2014.

Циолковский К. Э. Исследование мировых пространств реактивными приборами // Вестник воздухоплавания. 1912. № 3. С. 16.

Ченцов Н. Всемирно известный, всемерно засекреченный // Наука и жизнь. 1991. № 2.

Черток Б. Е. Ракеты и люди: в 4 кн. Кн. 2. Фили. Подлипки. Тюратам. – М.: Машиностроение, 1996. (В англоязычной версии глава о полете Гагарина был перенесена в Книгу 3. Горячие дни «холодной войны». – М.: РТСофт, 2007: Chertok, Boris. Rockets and People, Vol. III: Hot Days of the Cold War. Washington: NASA History Series, 2009.)

Яздовский В. И. На тропах Вселенной. – М.: Слово, 1996.

Яздовский В. И. Они были первыми // Aerospace Journal, No. 2, March–April 1996.

Abramov, Isaac and Skoog, Ingemar. Russian Spacesuits. New York: Springer, 2003.

Andrews, James and Siddiqi, Asif (eds). Into the Cosmos: Space Exploration and Soviet Culture. Pittsburgh: University of Pittsburgh Press, 2011.

Applebaum, Anne. Gulag: A History. New York: Random House, 2003.

Baker, David. The History of Manned Spaceflight. New York: Crown, 1982.

Barbree, Jay. Live from Cape Canaveral: Covering the Space Race from Sputnik to Today. London: Collins/Smithsonian Books, 2007.

Brantz, Dorothee (ed.). Beastly Natures: Animals, Humans, and the Study of History. University of Virginia, 2010.

Braun, Wernher von. History of Rocketry and Space Travel. Nelson, 1967.

Brinkley, David. American Moonshot: John F. Kennedy and the Great Space Race. New York: HarperCollins, 2019.

Brugioni, Dino. Eyes in the Sky: Eisenhower, the CIA and Cold War Aerial Espionage. Annapolis: Naval Institute Press, 2010.

Burgess, Colin. Selecting the Mercury Seven: The Search for America's First Astronauts. New York: Springer Praxis Books, 2011.

Burgess, Colin. Freedom 7: The Historic Flight of Alan B Shepard, Jr. New York: Springer, 2014.

Burgess, Colin and Dubbs, Chris. Animals in Space: From Research Rockets to the Space Shuttle. Chichester: Praxis, 2007.

Burgess, Colin and Hall, Rex. The First Soviet Cosmonaut Team: Their Lives, Legacy and Historical Impact. Chichester: Praxis, 2009.

Burnett, Thom. Who Really Won the Space Race? London: Collins & Brown, 2005.

Burrows, William. This New Ocean: The Story of the First Space Age. New York: Modern Library, 1999.

Cabled radio in the USSR. http://kommunalka.colgate.edu/cfm/essays.cfm?ClipID=340&TourID=910.

Cadbury, Deborah. Space Race: The Battle to Rule the Heavens. London: Harper Perennial, 2006.

Caro, Robert. The Years of Lyndon Johnson. Vol. 4: The Passage of Power. London: Bodley Head, 2014.

Carpenter, Scott and Stoever, Chris. For Spacious Skies: The Uncommon Journey of a Mercury Astronaut. New York: Harcourt, 2002.

Cassutt, Michael. 'Star City at 50'. Air & Space Magazine, March 2011.

Catchpole, John. Project Mercury: NASA's First Manned Space Programme. Chichester: Praxis, 2001.

Chalkin, Andrew. 'How the Spaceship got its Shape'. Air & Space Magazine, November 2009.

Chambers, Joseph. A Century at Langley. Th e Storied Legacy and Soaring Future of NASA Langley Research Center. Government Printing Office, 2017.

CIA Historical Collections: Penetrating the Iron Curtain: Resolving the Missile Gap with Technology. United States Printing Office 2014.

Cole, Michael D. Vostok 1: First Human in Space. Springfield, N.J.: Enslow Publishers, 1995.

Collins, Michael. Carrying the Fire. London: W. H. Allen, 1975.

Computers in Spaceflight: The NASA Experience. https://history.nasa.gov/computers/Ch8–2.html.

Cooper, Gordon with Henderson, Bruce. Leap of Faith: An Astronaut's Journey into the Unknown. New York: HarperCollins, 2000.

Day, Dwayne. 'In Space No One Can Hear You Sigh'. Space Review, September 22, 2014.

Day, Dwayne. 'Pay No Attention to the Man with the Notebook: Hugh Sidey and the Apollo Decision'. Space Review, December 5, 2005.

Day, Dwayne. 'Those Magnificent Spooks and their Spying Machines'. Spaceflight, Vol. 39, March 1997, p. 98–100.

Doran, Jamie & Bizony, Piers. Starman: The Truth Behind the Legend of Yuri Gagarin. London: Bloomsbury, 1998.

Dunar, Andrew & Waring, Stephen. Power to Explore: A History of the Marshal Space Flight Center 1960–1990. The NASA History Series, 1999. https://archive.org/stream/nasa_techdoc_20000031366/20000031366_djvu.txt.

Ehrenfried, Manfred von. The Birth of NASA: The Work of the Space Task Group, America's First True Space Pioneers. Springer, 2016.

Eicher, David J. & May, Brian. Mission Moon 3D: Reliving the Great Space Race. London Stereoscopic Company, 2018.

Elliott, Richard G. 'On a Comet Always'. New Mexico Quarterly, 1966, Vol. 36, Issue 4.

French, Francis & Burgess, Colin. Into That Silent Sea: Trailblazers of the Space Era 1961–1965. University of Nebraska, 2007.

Gaddis, John. The Cold War: A New History. London: Penguin, 2007.

Garber, Megan. 'Astro Mad Men: NASA's 1960s Campaign to Win America's Heart'. The Atlantic, July 31, 2013.

Garber, Megan. 'Kennedy, before Choosing the Moon: "I'm not that interested in Space"'. The Atlantic, September 12, 2012.

Gibbons, R.F. & Clark, S.P. 'The Evolution of the Vostok and Voshkod Programs'. Journal of the British Interplanetary Society (JBIS), 1985, Vol. 38, P. 3–10.

Glenn, John with Taylor, Nick. John Glenn: A Memoir. New York: Bantam Books, 1999.

Golyakhovsky, Vladimir Yu. Oral History Memoir. New York: William E. Wiener Oral History Library of the American Jewish Committee at New York Public Library, 1979.

Golyakhovsky, Vladimir Yu. Russian Doctor. A Surgeon's Life in Contemporary Russia and Why He Chose to Leave. New York: St Martin's Press, 1984.

Grahn, Sven. An Analysis of the Flight of Vostok. http://www.svengrahn.pp.se/histind/Vostok1/Vostok1X.htm.

Grahn, Sven. Radio Systems of Soviet/Russian Manned Spacecraft. http://www.svengrahn.pp.se/radioind/mirradio/mirradio.htm.

Grahn, Sven. Sputnik 6 and the Failure of December 22. http://www.svengrahn.pp.se/histind/sputnik6/sputnik6.html.

Grahn, Sven. TV from Vostok. http://www.svengrahn.pp.se/trackind/TVostok/TVostok.htm#Shemya.

Grahn, Sven. Vostok Retrofire Attitude. http://www.svengrahn.pp.se/histind/vostokretro/vostokretro.html.

Granath, Bob. NASA Kennedy Space Center Historic Hangar S. NASA, March 2016. https://www.nasa.gov/feature/historic-hangar-s-was-americascradle-of-human-space-exploration.

Gunter's Space Page. https://space.skyrocket.de/doc_sdat/vostok-3k.htm.

Hall, Rex & Shayler, David. The Rocket Men: The First Soviet Manned Spaceflights. London: Springer, 2001.

Hardesty, V. and Reisman G. Epic Rivalry: The Inside Story of the Soviet and American Space Race. National Geographic, 2007.

Harford, James. Korolev: How One Man Masterminded the Soviet Drive to Beat America to the Moon. New York: John Wiley & Sons, 1997.

Harpole, Tom. 'Saint Yuri'. Air & Space Magazine, January 1999.

Hendrickx, B. 'The Kamanin Diaries 1960–1963'. Journal of the British Interplanetary Society, 1997, Vol. 50, P. 33–40.

Jenks, Andrew L. The Cosmonaut Who Couldn't Stop Smiling. Ithaca: NIU Press, 2012.

Khrushchev, Nikita S. Khrushchev Remembers. Boston: Little, Brown and Co., 1970.

Khrushchev, Sergei N. (ed.) Memoirs of Nikita Khrushchev: Statesman 1953–1964, Vol. 3. Pennsylvania State University Press, 2013.

Khrushchev, Sergei N. Nikita Khrushchev and the Creation of a Superpower. Pennsylvania State University Press, 2000.

King, Andrew. Spinning Out Heroes: The Johnsville Centrifuge. Pennsylvania Center for the Book. https://www.pabook.libraries.psu.edu/literarycultural-heritage-map-pa/feature-articles/spinning-out-heroesjohnsville-centrifuge.

Koppel, Lily. The Astronaut Wives Club. Kindle Edition, Headline, 2016.

Kraft, Chris. Flight: My Life in Mission Control. New York: Dutton, 2001.

Kranz, Gene. Failure Is Not an Option: Mission Control from Mercury to Apollo and Beyond. New York: Berkley Books, 2000.

Lamb, Lawrence. Inside the Space Race: A Space Surgeon's Diary. Synergy Books, 2006.

Link, Mae Mills. Space Medicine in Project Mercury. NASA, SP 4003, 1965.

Logsdon, John. John F. Kennedy and the Race to the Moon. New York: Palgrave Macmillan, 2010.

Logsdon, John (ed.). The Penguin Book of Outer Space Exploration. New York: Penguin, 2018.

Mallon, Thomas. 'Rocket Man'. New Yorker, October 22, 2007.

Maybury, Jim. 'A Tribute to Edward C. Dittmer'. New Mexico Museum of Space History, Curation Paper 8, Summer 2012.

McClesky C. & Christensen D. 'Dr Kurt H. Debus: Launching a Vision'. 52nd International Astronautical Congress, Toulouse October 1–5, 2001. https://www.nasa.gov/centers/kennedy/pdf/112024main_debus.pdf.

McQuaid, Kim. 'Sputnik Reconsidered: Image and Reality in the Early Space Age'. Canadian Review of American Studies 37, 2007.

Meeter, George. The Holloman Story: Eyewitness Accounts of Space Age Research. New Mexico: University of New Mexico Press, 1967.

Menand, Louis. 'Ask Not, Tell Not: Anatomy of an Inaugural'. New Yorker, November 1, 2004.

The Mercury Seven. We Seven: by the Astronauts Themselves. New York: Simon & Schuster 1962.

Mieczkowski, Yanek. Eisenhower's Sputnik Moment: The Race for Space and World Prestige. Ithaca, New York: Cornell University Press, 2013.

Hal G. Miller. The Early Days of Simulation and Operations, oral history memoir. Great Falls Virginia, June 30, 2013.

Mitroshenkov, V. (ed.) Pioneers of Space. Moscow: Progress Publishers, 1989.

Mullane, Mike. Riding Rockets. New York: Scribner, 2006. (Есть русский перевод: Маллейн М. Верхом на ракете. – М.: Альпина нон-фикшн, 2017).

Murphy, Alan. 'The Losing Hand: Tradition and Superstition in Space Flight'. Space Review, May 28, 2008.

Nelson, Craig. Rocket Men: The Epic Story of the First Men on the Moon. London: John Murray, 2010.

Neufeld, Michael. Von Braun, Dreamer of Space, Engineer of War. New York: Vintage, 2008.

Nilson, Thomas. 'The Cold War Airbase Will be Developed into High-end Residential Neighbourhood'. Barents Observer, June 10, 2018. https://thebarentsobserver.com/en/node/4037.

Oberg, J. Uncovering Soviet Disasters. New York: Random House, 1988.

Ordway III, Frederick & Sharpe, Mitchell. The Rocket Team. New York: Thomas Crowell, 1979.

Osborne, Ray. Images of America: Cape Canaveral. Charleston S. C.: Arcadia, 2008.

Parfitt, Tom. 'How Yuri Gagarin's Flight Was Almost Grounded'. Guardian, April 6, 2011.

Powers, Francis Gary & Gentry, Curt. Operation Overflight: A Memoir of the U-2 Incident. London: Hodder & Stoughton, 1970.

Rasenberger, Jim. The Brilliant Disaster: JFK, Castro, and America's Doomed Invasion of Cuba's Bay of Pigs. London: Simon & Schuster, 2011.

Reichhardt, Tony. 'Light this Candle'. Air & Space Magazine, April 2012.

Riabchikov, Yevgeny & Kamanin, Nikolai P. (eds) Russians in Space. New York: Doubleday, 1971.

Rigell, Ike. Ike: The Memory of Isom 'Ike' Rigell. Kindle edition, Koehler Books, 2017.

Rose, Andrea (ed.). Gagarin in Britain. London: British Council, 2011.

Ryan, Amy & Keeley, Gary. 'Sputnik and US Intelligence: The Warning Record'. Studies in Intelligence, 2017, Vol. 61, № 3.

Salinger, Pierre. With Kennedy. London: Jonathan Cape and Weidenfeld & Nicolson, 1967.

Schlesinger, Arthur. A Thousand Days: John F. Kennedy in the White House. Boston: Mariner, 2002.

Scott, David & Leonov, Alexei with Toomey, Christine. Two Sides of the Moon. London: Simon & Schuster, 2004.

Shepard, Alan & Slayton, Deke with Barbree, Jay. Moon Shot. New York: Open Road, 2011.

Siddiqi, Asif A. Challenge to Apollo: The Soviet Union and the Space Race 1945–1974. Washington, D.C.: National Aeronautics and Space Administration, 2000.

Siddiqi, Asif A. 'The Man behind the Curtain'. Air & Space Magazine, November 2007.

Siddiqi, Asif A. 'Mourning Star: The Nedelin Disaster'. Quest, 1994, Vol. 3, No. 4.

Siddiqi, Asif A. 'Russia's Long Love Affair with Space'. Air & Space Magazine, August 2007.

Siddiqi, Asif. A. 'Soviet Design Bureaux'. Spaceflight, 1997, Issue 39, P. 277–80.

Siddiqi, Asif. A. 'Declassified Documents Offer a New Perspective on Yuri Gagarin's Flight'. Space Review, October 12, 2015.

Sidey, Hugh. John F. Kennedy, President. New York: Crest, 1963.

Slayton, Donald K. with Cassutt, Michael. Deke! New York: Tom Doherty, 1994.

Spacecraft Vostok and Soyuz 7K-OK Control and Instrument Panels. https://vostoksupersite.weebly.com.

Spielmann, Karl. Analyzing Soviet Strategic Arms Decisions. London: Routledge, 2019.

Stone, Robert & Andres, Alan. Chasing the Moon. London: William Collins, 2019.

Suvorov, Vladimir & Sabelnikov, Alexander. The First Manned Spaceflight: Russia's Quest for Space. New York: Nova Science Publishers, 1997.

Swenson, Loyd & Grimwood, James & Charles Alexander. This New Ocean: A History of Project Mercury. NASA History Series, St Petersburg, Florida, 1989.

Thielmann, Greg. 'The Missile Gap Myth and its Progeny'. Arms Control Today, 2011, Vol. 1, No. 4.

Thompson, Neal. Light this Candle: The Life & Times of Alan Shepard. New York: Three Rivers Press, 2004.

Turkina, Olesya. Soviet Space Dogs. London: Fuel, 2014.

Villain, Jacques. A Brief History of Baikonur. Presented at 45th Congress of the International Astronautical Federation. Jerusalem, October 1994.

Vostok panels and information on tracking. https://vostoksupersite.weebly.com.

Ward, Bob & Glenn John. Dr Space: The Life of Wernher von Braun. Naval Institute Press, 2013.

Wade, Mark. R-7 Technical Details. http://www.astronautix.com/r/r-7.html.

Wade, Mark. Vostok Technical Characteristics. http://www.astronautix.com/r/r-7.html.

'We Are Simply Surviving Here Today. Why they Feel Homesick for Russia in Baikonur'. Argumenty i Fakty, April 25, 2018.

Wendt, Gunter. The Unbroken Chain. Canada: Apogee, 2001.

Wernher, Braun von. History of Rocketry and Space Travel. Nelson, 1967.

Wolfe, Tom. The Right Stuff. San Francisco: Black Swan Press, 1989. (Есть русский перевод: Том Вулф. Битва за космос. – СПб.: Амфора, 2006.)

Wright, Rebecca. 'A Home for Heroes'. Houston History Magazine. Center for Public History at the University of Houston, March, 2013.

Zak, Anatoly. Preparing Sputnik 2 for Flight. http://www.russianspaceweb.com/sputnik2_preflight.html.

Zak, Anatoly. Russian Ground Control. http://www.russianspaceweb.com/kik.html.

Zak, Anatoly. Site 2 in Baikonur. http://www.russianspaceweb.com/baikonur_r7_2.html.

Zak, Anatoly. Vostok in Preparation. http://www.astronautix.com/v/vostok.html.

Кинофильмы и телевизионные программы

На русском языке:

РГАНТД, Москва: Обширный архив фильмов по советской космической программе 1957–1961 гг., включая материалы, отснятые Владимиром Суворовым и его коллегами.

Гагаринское поле. – Саратовская телестудия, 1974. https://www.youtube.com/watch?v=oMPptQBj7oI.

Герман Титов. Первый после Гагарина. – Первый канал, 2010. https://vk.com/video-48697404_456240276.

Фрагмент фильма «Дорога к звездам», реж. П. Клушанцев, 1957. https://www.youtube.com/watch?v=LFKLMgYrCaw.

Интервью Марины Попович. – Flying Heritage Collection, Washington. http://video.flyingheritage.com/v/116998872/general-lieutenant-marina-lavrentyevna-popovich.htm.

Космический рейс. – Мосфильм, 1935. https://www.youtube.com/watch?v=hDhJKzuOb2w.

Он мог быть первым. – Студия «Русский космос», 2007. https://www.youtube.com/watch?v=TyLg0YaDYyU.

Разлученные небом. – Студия «Встреча», Первый канал, 2010. https://www.youtube.com/watch?v=pMh-8XvzcXY.

Вспоминая Юрия Гагарина. – ООО «Совинфильм», 2003. https://www.youtube.com/watch?v=T-GDek4eZ60.

Три дня Юрия Гагарина и вся жизнь. – Кинокомпания «Талан». https://www.youtube.com/watch?v=Y_T_VeZEzHw.

Red Stuff: The True Story of the Russian Race for Space, Leo de Boer, 1999.

Alan Shepard interview. American Academy of Achievement. February 1, 1991.

Chasing the Moon. PBS/BBC, 2019.

Cosmonauts: How Russia Won the Space Race. BBC4, 2014.

Days That Shook the World: Reach for the Stars. BBC2, 2004.

Freedom 7: Full Mission. NASA, 1961.

From the Earth to the Moon. Episode 1. HBO, 2006.

History of Mercury Mission Control. NASA, 2013.

Horizon: The Race to Ruin. BBC2, 1981.

Horizon: Red Star in Orbit. BBC2, 1990.

Man in Space. Tomorrowland series, Season 1, ep.20. Disney TV, 1955.

Mercury 13. David Sington & Heather Walsh, Netflix, 2018.

Mission Control: The Unsung Heroes of Apollo. David Fairhead, USA, 2017.

NASA's Greatest Missions, Episode 1, Ordinary Supermen; Episode 3, Friends and Rivals. Discovery Channel, 2009.

One Small Step: The Story of the Space Chimps. History Channel UK and CBC Television, 2003.

Pioneers of the Vertical Frontier: Aeromedical Research Laboratory, 1967. https://www.youtube.com/watch?v=Pq_C26JG6FQ.

Reputations Special: Yuri Gagarin – Starman. BBC2, 1998.

Son & Moon: Diary of an Astronaut (Manuel Huerga). 2009.

Space Race: Superpowers, Secrets and Soaring Ambition. BBC2, 2005.

The Astronauts, United States Project Mercury. NASA, 1960.

Рекомендуем книги по теме

Руководство астронавта по жизни на Земле. Чему научили меня 4000 часов на орбите

Кристофер Хэдфилд

Верхом на ракете: Возмутительные истории астронавта шаттла

Майк Маллейн

Люди на Луне: Главные ответы

Виталий Егоров

«Аполлон-8»: Захватывающая история первого полета к Луне

Джеффри Клугер

Примечания

Детальное описание источников и интервью приведено в разделе «Библиография, фильмография и оригинальные интервью».

При подготовке русского издания было сделано всё возможное для избежания ошибок двойного перевода. Бóльшая часть исходно русскоязычных цитат, переведенных в оригинале книги на английский, была прослежена до истоков и восстановлена в первоначальном виде. Во всех подобных случаях в «Примечаниях» приводится ссылка не на англоязычную публикацию, а на фактический источник цитаты. Авторские ссылки на переводные книги заменены оригинальными русскими изданиями. Если цитата была взята автором из вторичного источника, но удалось найти русскоязычный первоисточник, то ссылка дается именно на него. Такие первоисточники не включены в авторский список литературы, однако при первом упоминании в «Примечаниях» приводится полная ссылка.

Благодарности

Я начал работать над этой книгой в марте 2020 года, за неделю до того, как в Великобритании в результате пандемии объявили первый национальный локдаун. Но ее корни уходят в 2012 год, когда студия Working Title Films предложила мне написать сценарий и стать режиссером документального фильма на основе оригинальных секретных советских киноматериалов, связанных с полетом Гагарина.

Результатом стали три поездки в Россию для интервью со свидетелями того впечатляющего исторического момента. Некоторые из них – как многие другие до них – с тех пор ушли из жизни. Пленки, которые мы тогда обнаружили, были настоящим откровением, но значительная их часть испортилась в хранилищах и не поддавалась восстановлению, так что документальный фильм так и не продвинулся дальше 30-минутного «пробника». Но идея не умерла, по крайней мере в моей голове, и в конечном итоге вылилась в книгу.

Немалую роль в этом сыграла моя дочь Китти, которая первой предложила мне сохранить первоначальные заметки и сценарии и подтолкнула к написанию истории. Я должен также поблагодарить тех, кто поддерживал меня с момента моей первой поездки, связанной с фильмом, особенно Эрика Феллнера и Амелию Грейнджер из Working Title, превосходных продюсеров, моего потрясающего киноагента Джейн Вильерс, фантастических кинематографистов Кристофера Райли и Дункана Коппа и выдающегося русского исследователя-историка Александра Кандаурова.

Кроме того, я в особом долгу перед Еленой Гагариной, дочерью Юрия Гагарина, и перед Екатериной Караваевой, дочерью Елены. На протяжении почти 10 лет обе они помогали мне и при этом всегда уважали мою независимость как режиссера-документалиста и писателя. Я благодарю их обеих за проявленную доброту и доверие. За это же я должен поблагодарить и Лауру Шепард Черчли, дочь Алана Шепарда, великодушно пригласившую меня в свой дом в Коко-Бич, с крыши которого мне довелось наблюдать незабываемый ночной пуск ракеты Falcon Heavy из Космического центра Кеннеди по ту сторону залива. Многие другие свидетели этой истории и в России, и в США великодушно жертвовали ради меня своим временем, позволяли расспрашивать их и записывать воспоминания. Их имена перечислены в начале библиографического раздела этой книги, и я очень благодарен каждому из них. Воспоминания о встречах с ними я ценю и буду помнить вечно.

Я также чрезвычайно благодарен тем, кто, не ожидая ничего взамен, позволял мне пользоваться их знаниями и опытом и щедро делился со мной своими контактами. Если я случайно забыл кого-то назвать здесь, надеюсь, они меня простят за это. В их числе Дэвид Фэйрхед, Хизер Уолш, Тони Рейхардт, Берт Вис, Джоэнн Морган, Джерри Гриффин, Лео де Бур, Кит Хэвиленд, Дженнифер Росс-Назаль, Роджер Лауниус, Дуэйн Дей и Родни Крайка из архива NARA в Форт-Уэрте. Все они в меру своих сил освещали мне путь.

В США я в особенно большом долгу перед Манфредом фон Эренфридом и Терри Гринфилдом. Эти инженеры и ветераны NASA, работавшие когда-то над проектом Mercury-Redstone, отвечали на потоки моих электронных писем с большим терпением. Я благодарен также Джею Барбри за чудесную увлекательную экскурсию по Коко-Бич в его очень быстром открытом автомобиле и Кристоферу Джиму Уильямсу, начальнику отдела по связям с общественностью Станции ВВС США «Мыс Канаверал», за то, что он уделил мне два дня, показал первые стартовые площадки и бункеры и в качестве неожиданного бонуса позволил мне увидеть с невероятно близкого расстояния пуск ракеты Atlas V, уносившей корабль Starliner фирмы Boeing навстречу флоридскому рассвету.

В России я должен поблагодарить Инну Буйкевич, директора Народного музея Юрия Гагарина в Саратове, Елену Черных, моего гида по музею РКК «Энергия» имени С. П. Королева, Елену Плахову из Краеведческого музея г. Энгельса, Светлану Медведеву из школьного музея Юрия Гагарина в Узморье, Николая Миронова, директора Музея первого полета в г. Гагарине, и Тамару Филатову, племянницу Гагарина и советника директора Объединенного мемориального музея Гагарина. Я благодарен также Николаю Ловуту, нашему усердному, всегда жизнерадостному водителю, который возил меня во многие из этих мест и терпел мои ну очень грязные ботинки в своей идеально чистой машине. Я выражаю глубокую признательность Антонине Богдановой, директору Музея космодрома Байконур, и Галине Милковой из Музея истории Байконура за захватывающий двухдневный тур по этому необычному городу и космодрому. В их достославные ряды непременно нужно добавить и Владислава Шевкунова, директора компании Vegitel Aero and Space Tourism в Звездном Городке, который позволил мне в сентябре 2019 года стать свидетелем последнего в истории пуска с Гагаринской площадки, когда ракета «Союз» с тремя космонавтами на борту с ревом унеслась в небеса и заставила землю задрожать, в точности как это сделала гагаринская Р-7 почти 60 годами раньше.

Эта книга не появилась бы на свет без советов трех лучших историков в этой области. Мне особенно приятно выразить сердечную благодарность Игорю Лисову в Москве, Колину Берджесу в Сиднее и Асифу Сиддики, профессору истории Фордэмского университета в Нью-Йорке. Все они сворачивали горы ради меня, исправляли мои ошибки (а те, что все же остались, конечно, следует отнести на мой счет), предлагали улучшения. Колин и Асиф, кроме того, прочли первоначальную рукопись и сделали кучу полезных замечаний. Их вклад от начала до конца бесценен. Я должен также поблагодарить своих переводчиков Эрика Олстада и Клэр Уолмсли, которые с готовностью отрывались от собственных исследований и перекладывали для меня русские документы на хороший английский, а также Энн Майлс и Венди Джордж, которые великолепно расшифровывали мои многочисленные и часто отвратительно плохо записанные интервью.

Мои превосходные литературные агенты Генри Дуноу в США и Дэвид Годвин в Великобритании на протяжении всей работы над проектом служили мне надежной опорой, и я благодарю их обоих за руководство и энтузиазм, как и великолепные команды издательства HarperCollins по обе стороны Лужи, в том числе Йена Ханта за разумную корректуру и, конечно, моих талантливых и поразительно терпеливых редакторов Терри Картена и Арабеллу Пайк, которые сопровождали меня на всем пути.

В личном плане я не могу не замолвить слово о моих родителях, которым уже за 90. Все долгие месяцы локдауна и самоизоляции, пока я писал, они были для меня неиссякаемым источником любви, хотя мы и не могли встретиться и обнять друг друга. Они хорошо помнят многие события, описанные в этой книге, хотя, по их словам, им хватало и других забот – так случилось, что я родился всего через 10 дней после полета Гагарина и за 13 дней до полета Шепарда. Может, в этом и есть причина моей одержимости! В дополнение ко всему меня невыразимо тронули любовь, забота и поддержка со стороны Салли Джордж, которая всегда была рядом, подбадривала меня, когда я спотыкался, и помогала мне сохранять ясность ума в этом очень трудном году. Она стала моей первой читательницей и вдохновенным критиком. Как и в случае моей предыдущей книги «Ударная волна», название здесь тоже предложила она. Но, самое главное, она все это время была для меня совершенно особым якорем. Без нее эта книга просто не увидела бы свет.

Наконец, эта книга не появилась бы без еще одного человека. Светлана Палмер сначала работала со мной над киновоплощением этой истории, а затем вернулась, чтобы работать над книгой в качестве моего русского исследователя, коллеги и друга. Я безмерно признателен ей. Неустанный поиск неведомых советских источников, милые, но всегда детальные интервью с каждым русским участником, ее интеллект, профессионализм, страсть и преданность задаче, какой бы сложной или даже невозможной она ни была, не раз поражали меня до глубины души. К тому же с ней всегда было весело. Мне кажется, никто из нас не забудет тот первый вечер в замерзшем Байконуре после 29-часового путешествия из Лондона, когда нам нечем было подкрепиться, кроме шоколадки и коробки чипсов. Я благодарю ее от всей души.

Фотографии

Стартовые площадки на мысе Канаверал в начале 1960-х годов, место запуска как американских ракет военного назначения, так и ракет NASA[734]

Недавняя фотография Площадки № 1 («Гагаринского старта») на территории нынешнего космодрома Байконур в Казахстане. Под площадкой хорошо виден огромный газоотводной канал. С 1961 года мало что изменилось[735]

Подготовка к полету в космос одной из первых советских собак[736]

Мисс Бейкер в капсуле перед размещением в головной части ракеты в мае 1959 года[737]

Хэм в нижней части контейнера перед установкой крышки. Слева – его тренер Эдвард Диттмер[738]

Кадры с бортовой камеры во время полета Хэма[739]

«Эти штуки по-настоящему пугали». Ракета Juno II взрывается через несколько секунд после старта 16 июля 1959 года[740]

Команда Mercury 7 в полном облачении. Слева направо, сверху вниз: Алан Шепард, Вирджил Гриссом, Гордон Купер, Скотт Карпентер, Джон Гленн, Дональд Слейтон, Уолтер Ширра[741]

Соперники американцев – передовая шестерка. В первом ряду слева направо: Евгений Карпов (начальник Центра подготовки космонавтов), Юрий Гагарин, Андриян Николаев, Герман Титов, Николай Каманин (руководитель программы подготовки и тайный летописец), Павел Попович, Валерий Быковский, Иван Аникеев (космонавт, но не из передовой шестерки), Григорий Нелюбов[742]

Джон Гленн – идеальный американец и для многих главный претендент на роль первого человека в космосе[743]

Алан Шепард – человек, который обошел Гленна в борьбе за титул первого астронавта[744]

Герман Титов и Юрий Гагарин. Близкие друзья, соседи и основные соперники в борьбе за роль первого советского космонавта[745]

Вернер фон Браун, ведущий американский инженер-ракетчик, у перископа перед запуском[746]

Фон Браун с бывшими соратниками в нацистской Германии[747]

Великий соперник фон Брауна Сергей Павлович Королев с Юрием Гагариным. По словам дочери Королева, Сергей Павлович любил Гагарина как сына[748]

Подготовка американских астронавтов. Ненавистная центрифуга в округе Бакс (штат Пенсильвания). Очередная жертва собирается войти в гондолу[749]

Подготовка советских космонавтов. Герман Титов демонстрирует свои акробатические способности[750]

Сурдобарокамера, или «камера абсолютной тишины» сегодня[751]

Центр управления полетом кораблей Mercury на мысе Канаверал. 1961 год[752]

Пристартовый бункер на советском космодроме. 1961 год[753]

Приборная панель капсулы Mercury. Слева внизу расположены кнопки и тумблеры ручного управления, правая рука астронавта держит основную ручку ориентации[754]

Реконструкция кабины корабля «Восток». Слева – цифровая панель для разблокировки системы ручного управления и тумблеры бортовых приборов. Справа – ручка управления ориентацией и приемник, похожий на автомобильное радио 1960-х годов. Иллюминатор системы «Взор» расположен в центре под миниатюрным глобусом[755]

Рисунок космического корабля «Восток» на орбите. В сферической части находится космонавт, а под ней – приборный отсек с тормозным двигателем. Эти две части корабля должны были разделиться перед входом в атмосферу[756]

Капсула Mercury гораздо меньше по размеру. «В космический корабль Mercury не садятся, – шутил Джон Гленн, – его надевают на себя»[757]

Медицинский осмотр Юрия Гагарина перед полетом. В центре – доктор Адиля Котовская. «Я спокойно делала свою работу, без суеты, но с любовью», – сказала она[758]

Шедевр Королева – гигантская 290-тонная ракета Р-7 с четырьмя громадными ускорителями. Она была советским секретом во время полета Гагарина в 1961 году, и только в 1967 году ее представили на всеобщее обозрение – в данном случае на выставке в Будапеште[759]

Задумчивый Гагарин в автобусе на пути к стартовой площадке. За его спиной – полностью экипированный Титов, готовый его заменить[760]

«Поехали!» Кадр из кинохроники, снятой кинооператором Владимиром Суворовым[761]

В окружении толпы на территории воинской части майора Ахмеда Гассиева. Одна из первых неофициальных фотографий Гагарина после приземления[762]

Примерно так выглядел закопченный шар корабля «Восток» после приземления (в реальности на снимке беспилотный «Восход»). «Он теперь – история, – сказал Королев. – Достояние всего человечества. Он – первый»[763]

Москва 14 апреля 1961 года. Гагарин и Хрущев в аэропорту. «Хрущев сиял. Можно сказать, что он радовался как ребенок, получивший долгожданный и очень дорогой подарок»[764]

Толпа на Красной площади. «Были слезы радости, – вспоминала пекарь Галина Мишина, стоявшая тогда в толпе. – Люди целовались на улицах с незнакомцами»[765]

5 мая 1961 года. Алан Шепард в ожидании старта[766]

Наконец-то Redstone, надежда Америки, поднялась в воздух с крошечной капсулой Mercury на вершине[767]

Взволнованные президент Кеннеди и Джеки наблюдают за запуском ракеты в прямом эфире[768]

Жизнь после полета. Фото- и кинокамеры не оставляют семью Гагариных без внимания. Гагарин дома с женой Валентиной и дочерьми Галиной (слева) и Еленой (справа)[769]

Родители советского героя, Анна Тимофеевна и Алексей Иванович Гагарины[770]

Человек-легенда – Гагарин, парящий в московском небе[771]

Сноски

1

Письмо К. Э. Циолковского от 12 августа 1911 года Б. Н. Воробьеву, редактору журнала «Вестник воздухоплавания» // Архив РАН. Ф. 1528. Д. 173. Л. 3.

2

Выступление сенатора Линдона Джонсона на совещании руководства Демократической партии 7 января 1958 года // Logsdon, John F. Kennedy and the Race to the Moon, p. 30.

3

По информации Асифа Сиддики, высота Р-7 в этом варианте (8К72К) составляла 38,36 м.

4

Ракета Р-7 могла нести боезаряд мощностью 3–5 мегатонн. Бомба «Малыш», сброшенная на Хиросиму, имела мощность около 15 килотонн. Иными словами, оценка «эквивалентна 200 бомбам» довольно скромная, почти наверняка соотношение было намного больше.

5

Scott and Leonov, Two Sides of the Moon, p. 35.

6

Koppel, The Astronaut Wives Club, p. 15.

7

Бо́льшая часть материала и цитат в описании спасательной экспедиции Палло заимствована из его собственного рассказа в сборнике воспоминаний «Дороги в космос». Дополнительный материал – из интервью Палло Александру Локтеву в газете «Вестник» (1999). См. также Grahn, Sputnik 6 and the Failure of December 22. Рассказ А. В. Палло сверен с первоисточником: Дороги в космос. Кн. 2. С. 47–51.

8

Пчелка и Мушка были запущены на борту третьего корабля-спутника 1 декабря 1960 года. Система АПО уничтожила их вместе с кораблем 2 декабря 1960 года.

9

Цитата воспроизведена по сообщению ТАСС: Правда. 1960. 3 декабря.

10

Siddiqi, Challenge, p. 260, а также электронное письмо автору от 16 декабря 2019 года. Дополнительная информация об АПО имеется в книге Chertok, Rockets and People, vol. III, p. 53, и в воспоминаниях Юрия Мозжорина в сборнике «Дороги в космос». См. также Grahn, Sputnik 6 and the Failure of December 22.

11

Это число привел Асиф Сиддики в переписке с автором. Еще 16 умерли позднее в госпиталях. До сего дня по традиции 24 октября на Байконуре не проводятся пуски.

12

Например, журнал Aviation Week от 26 декабря 1960 года прогнозировал осуществление первого американского пилотируемого полета на март.

13

New York Daily News, January 20, 1961. Дополнительные детали событий перед инаугурацией и концертом почерпнуты из The Washington Post, January 20, 1961; Sidey, John F. Kennedy, p. 43–47; Salinger, With Kennedy, p. 108–109, где также дана оценка размера телевизионной аудитории.

14

Ehrenfried, The Birth of NASA, p. 39.

15

Посредником при заключении эксклюзивного контракта стал известный вашингтонский юрист Лео Деорси, не взявший себе за это ни цента. Сообщалось, что каждому астронавту ежегодно в течение трех лет должны были выплачивать $25 000, что соответствует примерно $210 000 в ценах 2021 года. Эти выплаты шли в дополнение к зарплате астронавта – еще $7500 – и надбавке за летные часы. Контракт давал астронавтам контроль над печатаемыми материалами, многие из которых выходили под их собственными именами. См. также: Garber, Astro Mad Men: NASA’s 1960s Campaign to Win America’s Heart, The Atlantic, July 31, 2013.

16

We Seven, p. 21.

17

Thompson, Light This Candle, p. 129.

18

Там же, p. xx.

19

Life, March 3, 1961.

20

Brinkley, American Moonshot, p. 238.

21

Life, March 3, 1961.

22

Thompson, Light This Candle, p. 270.

23

Там же, p. 271.

24

Слова Хрущева воспроизведены по первоисточнику: Черток. Ракеты и люди. Кн. 2. С. 318.

25

Интервью с Котовской, 2 июля 2013 года.

26

Интервью с Леоновым, 5 июля 2013 года.

27

Интервью с Заикиным, 27 апреля 2012 года.

28

Интервью с Натальей Попович, 16 декабря 2019 года.

29

Слова П. Р. Поповича в телевизионном документальном фильме о Нелюбове «Он мог быть первым» (2007).

30

Цитата воспроизведена по оригинальному русскому изданию: Каманин. Скрытый космос. Кн. 1. С. 13.

31

Интервью с Тамарой Титовой, 3 октября 2019 года.

32

Цитата воспроизведена по первоисточнику: Петров Е. Космонавты. Записки руководителя группы. – М.: Красная звезда, 1963.

33

Голованов. Королев. С. 630.

34

Burgess and Hall, FSC, p. 87.

35

Цитата воспроизведена по оригинальному русскому изданию: Каманин. Скрытый космос. Кн. 1. С. 13.

36

Асиф Сиддики сообщил следующее: дневник Каманина продолжается до конца 1970-х годов, но его официальное участие в космической программе закончилось в 1971 году. Цензурированные выдержки из дневника публиковались начиная с 1966 года (в журнале «Огонек»). Первые нецензурированные фрагменты появились в 1988 году, в эпоху гласности. Их публикация продолжалась с 1988 по 1995 год, когда вышел первый том книжного издания.

37

Цитата воспроизведена по оригинальному русскому изданию: Каманин. Скрытый космос. Кн. 1. С. 13.

38

Число 17 приведено в Siddiqi, Challenge, p. 262 (и заимствовано у Голованова); в Burgess and Hall, FSC, p. 138, говорится о 12 голосах.

39

Акт о результатах экзамена, проведенного со слушателями-космонавтами Центра подготовки космонавтов ВВС. 25 января 1961 года.

40

Служебная характеристика слушателя-космонавта первого отдела Центра подготовки космонавтов ВВС старшего лейтенанта Гагарина Юрия Алексеевича.

41

Jenks, The Cosmonaut Who Couldn’t Stop Smiling, p. 32.

42

Doran and Bizony, Starman, 13; цитата частично сверена с первоисточником: Гагарин В. А. Мой брат Юрий. – Минск: Юнацтва, 1988.

43

Интервью с Е. Ю. Гагариной, 28 сентября 2019 года.

44

Jenks, Cosmonaut, p. 56. Согласно Jenks, p. 55, одна из первых работ Гагарина называлась «Классовая борьба в деревне и коллективизация».

45

Цитата воспроизведена по оригинальному русскому изданию: Гагарин. Дорога в космос. С. 33.

46

Цитата воспроизведена по первоисточнику: Зверев Ю. Юрий Гагарин и Саратовская земля. – Саратов: Приволжское книжное издательство, 1981.

47

Интервью Г. С. Титова сериалу BBC/CNN «Холодная война» (1998), King’s College, London.

48

Sidey, John F. Kennedy, p. 46.

49

Стенограмма и видео инаугурационной речи в Президентской библиотеке Джона Ф. Кеннеди (www.jkflibrary.org).

50

Logsdon, John F. Kennedy, p. 12–13.

51

В книге Brinkley, American Moonshot, p. 166, утверждается, что Кеннеди использовал в ходе своей кампании «отставание по ракетам» как «визитную карточку», хотя «проблема… оказалась фикцией». См. также в National Intelligence Estimate Number 11-5-61 (April 25, 1961) довольно точную оценку ЦРУ количества советских ракет в то время и их возможностей. Также см. Greg Thielmann ‘The Missile Gap Myth and its Progeny’, Arms Control Association, https://www.armscontrol.org/act/2011-05/missile-gap-myth-its-progeny.

52

A Civil Defense film (1952) режиссер Энтони Риццо.

53

Подробно описано в David Pryce-Jones ‘What the Hungarians Wrought: The Meaning of October 1956’ National Review October 23, 2006.

54

Хрущев сказал это 18 ноября 1956 года на приеме в польском посольстве в Москве: «Хотите вы или нет, история на нашей стороне. Мы вас похороним!» (Time, November 26, 1956). Документ ЦРУ от 7 февраля 1962 года, разрешенный к публикации 22 января 2002 года, ставит вопрос о том, действительно ли Хрущев произнес эти слова: https://www.cia.gov/library/readingroom/docs/CIA-RDP73B00296R000200040087-1.pdf.

55

Thielmann ‘The Missile Gap Myth and its Progeny’.

56

Как утверждается, это произошло на 902-м пленарном заседании ООН, 12 октября 1960 года. В одном варианте изложения Хрущев выразил так свой протест против речи делегата от Филиппин с нападками на Советский Союз. Сын Хрущева Сергей также описывает этот инцидент в книге «Никита Хрущев: кризисы и ракеты», но у него фигурирует делегат от Испании. Фотографии данного эпизода почти наверняка являются фальшивками, и весьма вероятно, что стучания ботинком не было вообще. Как и во многих других колоритных историях, связанных с Хрущевым, граница между реальностью и мифом временами размыта.

57

Цитата воспроизведена по первоисточнику: Хрущев Н. С. За новые победы мирового коммунистического движения // Коммунист. 1961. № 1. С. 3–37.

58

Jenks, Cosmonaut, p. 127.

59

Chertok in BBC, Cold War, episode 9.

60

Эта величина является очень приблизительной – она основана на данных Бюро трудовой статистики по индексу потребительских цен и средней инфляции с 1961 года, см.: https://www.in2013dollars.com/us/inflation/1961?amount=100. Такой же коэффициент пересчета применен ко всем суммам в долларах США.

61

Brinkley, American Moonshot, p. 204.

62

Logsdon, John F. Kennedy, p. 32–35. Отличная характеристика Визнера была приведена в Aviation Week, January 16, 1961.

63

Интервью с Лаурой Шепард Черчли, 18 ноября 2019 года.

64

Koppel, Astronaut Wives Club, p. 15.

65

Mieczkowski, Eisenhower's Sputnik Moment, p. 11.

66

BBC, Cold War, episode 9.

67

McQuaid, 'Sputnik Reconsidered', Canadian Review of American Studies, p. 37 (2007).

68

Mieczkowski, Eisenhower's Sputnik Moment, p. 11.

69

'NASA's Origins and the Dawn of the Space Age', Monographs in Aerospace History 10 (NASA) https://history.nasa.gov/monograph10/onesmlbl.html.

70

Brinkley, American Moonshot, p. 137.

71

Khrushchev, Khrushchev Remembers, p. 47.

72

Life, November 18, 1957.

73

Интервью с Барбри, 17 декабря 2019 года.

74

Число из статьи от Барбри в «Википедии». Сейчас оно почти наверняка увеличилось.

75

Barbree, Live from Cape Canaveral, p. 11.

76

Там же.

77

Neufeld, Von Braun, p. 161–162.

78

Фон Браун, по-видимому, был арестован 22 марта и освобожден 1 или 2 апреля 1944 года (Neufeld, Von Braun, p. 170f). Помимо этих пораженческих слов, подслушанных на каком-то мероприятии, он также обвинялся в том, что больше заинтересован в строительстве космических кораблей, чем в создании оружия. Его освободили после вмешательства Альберта Шпеера, гитлеровского министра вооружений, который сумел получить в деле фон Брауна поддержку самого Гитлера.

79

Там же, p. 208.

80

Песенка Лерера, написанная в 1965 году, заканчивалась следующими словами: «Ты тоже можешь быть героем, если умеешь вести обратный отсчет. "На немецком и на английском я умею это делать, а еще учу китайский", – говорит фон Браун».

81

Neufeld, Von Braun, p. 290.

82

Сверено по первоисточнику: Хрущев Н. С. О контрольных цифрах развития народного хозяйства СССР на 1959–1965 годы. Доклад XXI съезду КПСС. – М.: Политиздат, 1959.

83

Цитата воспроизведена по оригинальному русскому изданию: Хрущев С. Н. Никита Хрущев: кризисы и ракеты: в 2 т. Т. 1. – М.: Новости, 1994. С. 473.

84

Thompson, Light This Candle, p. 216.

85

Harford, Korolev, p. 148.

86

Burgess, Selecting the Mercury Seven, p. 33.

87

Swenson, Grimwood, Alexander, This New Ocean, p. 144.

88

Интервью д-ра Роберта Воаса в рамках проекта Oral History Project, 19 мая 2002 года.

89

Дочери д-ра Лавлейса, Джеки Лавлейс Джонсон и Шерон Лавлейс, великодушно поделились с автором воспоминаниями об отце и матери. Обе были маленькими, когда в их доме проходил прием с коктейлем для участников проекта Mercury. Детям больше всего понравился Скотт Карпентер, а наименее приятным показался Джон Гленн. Вопреки нацеленности большинства участников отборочной комиссии на поиск «настоящих мужчин», д-р Лавлейс активно продвигал идею включения женщин в состав астронавтов. В 1960 году он пригласил 25 опытных женщин-пилотов пройти те же самые испытания первого этапа, что и мужчины, и сам оплатил их. Выдержали испытания 13 женщин, которых неофициально так и называли Mercury 13. Далее им предстояло знакомство с реактивными самолетами и испытания на центрифуге, но тут NASA вмешалось и наложило запрет. В 1962 году женщины обратились с этим вопросом к Конгрессу, но не получили поддержки. Одним из тех, кто выступил на слушаниях против, был Гленн. «Они просто-напросто не хотели учреждения такой программы, – говорит Джеки Лавлейс. – Это была бы серьезная пощечина». См. отличный документальный фильм "Mercury 13" (2018), снятый Дэвидом Сингтоном и Хезером Уолшом.

90

Burgess, Selecting the Mercury Seven, p. 220.

91

Там же, p. 210.

92

Там же, p. 221.

93

Там же.

94

Там же, p. 214.

95

Там же, p. 220.

96

Там же, p. 238.

97

Там же.

98

Kranz, Failure Is Not an Option, p. 36.

99

Пресс-конференция астронавтов 9 апреля 1959 года.

100

Полное видео пресс-конференции в трех частях доступно на https://www.youtube.com/watch?v=FXj5lc_QUOM.

101

Thompson, Light This Candle, p. 202.

102

NASA's Greatest Missions, episode 1, Discovery Channel (2009).

103

Там же.

104

Интервью Ланни в рамках проекта OHP, 1998.

105

Интервью с Ригеллом.

106

NASA's Greatest Missions, episode 1.

107

Jenks, Cosmonaut, p. 16–17.

108

Интервью со Смирновым, 28 апреля 2012 года.

109

Rigell, Ike, p. 247.

110

Интервью Гленна в рамках проекта OHP, 1997.

111

Специализация остальных четырех астронавтов была следующей: Карпентер – средства связи и навигации, Купер – ракета Redstone, Гриссом – средства автоматического и ручного управления кораблем, Слейтон – ракета Atlas, которая в конечном итоге должна была поднять астронавтов на орбиту.

112

Barbree, Live from Cape Canaveral, p. 34.

113

Интервью с Ригеллом, 18 декабря 2019 года.

114

Kranz, Failure Is Not an Option, p. 131.

115

Автор признателен инженерам блокгауза, участникам MR-1 и других пусков по проекту Mercury-Redstone – покойному Эду Фаннину, Уильяму «Керли» Чандлеру, Айку Ригеллу и в особенности Терри Гринфилду, за великолепные описания и объяснения по этому и другим полетам.

116

См. The New York Times, November 22, 1960: уже через день после MR-1 был опубликован новый график.

117

Выразительное описание Луостари и его окрестностей, включая снимки заброшенной базы советских ВВС, содержится в статье Thomas Nilsen, 'Cold War Airbase Turns Ghost Town', Barents Observer, September 5, 2013. Как ни удивительно, на контрольно-пропускном пункте все еще находились люди (во всяком случае в 2013 году), хотя самолетов на базе уже не было: https://barentsobserver.com/en/security/2013/09/cold-war-airbase-turns-ghost-town-05–09.

118

Интервью с Еленой Гагариной, 28 сентября 2019 года.

119

Цитаты воспроизведены по первоисточнику: Шонин Г. С. Самые первые. – М.: Молодая гвардия, 1976.

120

Как и во многих других аспектах советской космической истории, документальные источники не стыкуются с воспоминаниями очевидцев, в которых говорится, что врачи стали посещать воинские части уже в июне и июле – эти две даты заимствованы из воспоминаний д-ра Яздовского и д-ра Касьяна. Однако приказ по ВВС об образовании специальных комиссий был подписан только 13 августа 1959 года.

121

Цитаты воспроизведены по первоисточнику: Горьков В. Место прописки – Звездный // Авиация и космонавтика. 1990. № 1.

122

Данные сверены с первоисточником с исправлением имевшихся в нем ошибок суммирования: Сведения о предварительном отборе кандидатов в космонавты в 1959 г. // Человек. Корабль. Космос: сборник документов к 50-летию полета в космос Ю. А. Гагарина. – М.: Новый хронограф, 2011. С. 136–137.

123

Интервью с Валентиной Быковской, 10 октября 2019 года.

124

Цитаты воспроизведены по оригинальному русскому изданию: Яздовский В. И. На тропах Вселенной. С. 67–68.

125

Там же, с. 116.

126

Цитата воспроизведена по первоисточнику: Яздовский. На тропах Вселенной. С. 109.

127

Цитата воспроизведена по оригинальному русскому изданию: Яздовский. На тропах Вселенной. С. 110.

128

Государственная межведомственная комиссия официально отвечала за отбор космонавтов. Она включала представителей различных заинтересованных сторон, таких как министерство обороны, медики и биологи, оборонная промышленность.

129

Интервью Берта Виса с Павлом Поповичем, 30 сентября 1996 года.

130

Гагарин определенно уже находился в госпитале к 11 октября и оставался там до 4 ноября 1959 года. Сообщение от Сиддики по электронной почте от 15 мая 2020 года.

131

Scott and Leonov, Two Sides, p. 40.

132

Цитата сверена с оригинальным русским изданием: Яздовский. На тропах Вселенной. С. 130.

133

Интервью с Заикиным, 27 апреля 2012 года.

134

И последующие цитаты: интервью с Волыновым, 1 июля 2013 года.

135

Цитата сверена по первоисточнику: Гагарин. Дорога в космос. С. 89.

136

Интервью с Богдашевским, 27 апреля 2012 года.

137

Автор благодарен Тамаре Титовой за разрешение привести цитаты из писем ее мужа.

138

Цитата сверена по первоисточнику: интервью Титовой в документальном фильме «Герман Титов: Первый после Гагарина» (2010).

139

Scott and Leonov, Two Sides, p. 40.

140

Интервью с Поповичем в документальном фильме «Он мог быть первым».

141

Женатых членов отряда космонавтов переселили из спортивного клуба на Центральном аэродроме в коммунальные квартиры на Ленинском проспекте, дом 95, в июне 1960 года. Этот дом на окраине тогдашней Москвы существует по сей день. В течение сентября и октября 1960 года их переселили вновь, на этот раз в поселок Чкаловский, около военного аэродрома на северо-востоке от Москвы. Холостяки заняли две коммуналки, а женатые космонавты получили квартиры в доме офицерского состава № 25: бездетные пары – однокомнатные, а с детьми – двухкомнатные. Этот дом сохранился и сейчас имеет адрес – улица Циолковского, дом 4. Интервью Светланы Палмер с Игорем Лисовым и последующая переписка по электронной почте.

142

Это двухэтажное здание также сохранилось, хотя самого аэродрома имени Фрунзе давно нет. Его современный адрес – Ленинградский проспект, дом 39, строение 17. Интервью Светланы Палмер с Игорем Лисовым и последующая переписка по электронной почте.

143

Scott and Leonov, Two Sides, p. 47–48.

144

Интервью Марины Попович в документальном фильме «Разделенные небом» (2010).

145

Интервью с Тамарой Титовой.

146

Цитата сверена по первоисточнику: The Red Stuff, документальный фильм Лео де Бура (Нидерланды, 2000).

147

Интервью с Леоновым, 1 июля 2018 года.

148

Текст письма Нине Ивановне Королевой воспроизведен по оригинальному русскому изданию: Королев. Горизонт событий. С. 321.

149

Он сохранен в первоначальном виде, каким был во времена Королева, и очень похож на соседний домик, где провели ночь с 11 на 12 апреля 1961 года Гагарин и Титов.

150

Интервью с Котовской.

151

Harford, Korolev, p. 17.

152

Там же, p. 1.

153

Подробности ареста С. П. Королева см. Королева Н. С. Отец. Кн. 2. С. 7–10.

154

Applebaum, Gulag, p. 516. Глубокая оценка числа заключенных и погибших в лагерях ГУЛАГа дана в приложении: 'How Many?', p. 515–522.

155

Иван Клейменов и Георгий Лангемак.

156

Цитата воспроизведена по оригинальному русскому изданию: Королева. Отец. Кн. 2. С. 22.

157

Harford, Korolev, p. 4.

158

Там же, p. 56.

159

Цитата воспроизведена по первоисточнику: Коновалов Б. П. Тайна советского ракетного оружия. – М.: ЗЕВС, 1992. С. 30.

160

Цитата воспроизведена по первоисточнику: Ивановский. Ракеты и космос в СССР. С. 8.

161

Это слова инженера Анатолия Абрамова. Цитата воспроизведена по первоисточнику: Начало космической эры. – М.: РНИЦКД, 1994. С. 14.

162

Jenks, Cosmonaut, p. 96.

163

Цитата воспроизведена по оригинальному русскому изданию: Хрущев. Никита Хрущев: кризисы и ракеты. Т. 1. С. 449–450, 456–457.

164

После запрета на посещение Диснейленда Хрущев, как говорят, произнес: «У вас там что, ракетные площадки? Или эпидемия холеры?» Сопровождавшие его 340 представителей прессы жадно ловили эти тирады. См.: Elder, 'Cold War Roads', Newsweek, November 15, 2014.

165

Цитата воспроизведена по оригинальному русскому изданию: Хрущев. Никита Хрущев: кризисы и ракеты. Т. 1. С. 104.

166

Речь Хрущева на Президиуме ЦК КПСС 8 декабря 1959 года: Nikita Khrushchev, Reformer, 655.

167

Цитата воспроизведена по первоисточнику: Хрущев Н. С. Воспоминания. Время. Люди. Власть: в 2 кн. Кн. 1. – М.: Вече, 2016. С. 976.

168

Воспроизведены по оригинальному русскому изданию: Хрущев. Никита Хрущев: кризисы и ракеты. Т. 1. С. 111–112.

169

Hall and Shayler, The Rocket Men, 45.

170

К 1961 году разведывательная информация ЦРУ относительно и советских ракет, включая Р-7, и районов их пусков была во многих аспектах удивительно точной. Хороший пример можно найти в Национальной разведывательной оценке NIE по советским техническим возможностям в области управляемых ракет и космических носителей, датированной 26 апреля 1961 года. Документ не только описывает советскую программу создания межконтинентальной баллистической ракеты, включая испытательные пуски и характеристики Р-7 (хотя и не дает ее названия), но также содержит впечатляюще точный чертеж («на основе фотографических и иных источников») стартовой позиции Р-7 на секретном ракетном комплексе в Тюратаме.

171

Finer, The Kidnapping of Lunik (CIA document sanitised for release, September 1995).

172

Man in Space (first broadcast March 1955), Man on the Moon (December 1955), Mars and Beyond (December 1957).

173

Цитата воспроизведена по оригинальному русскому изданию: Королева. Отец. Кн. 2. С. 311.

174

'Here Are the Men and Formulas that Launched Sputnik', CIA, March 18, 1958 (approved for release 1996).

175

Текст письма воспроизведен по оригинальному русскому изданию: Королев. Горизонт событий. С. 313.

176

Цитата воспроизведена по первоисточнику: Дороги в космос. Кн. 1. С. 70.

177

Цитата воспроизведена по первоисточнику: Леонов А. А. Время первых. Судьба моя – я сам. – М.: АСТ, 2019. С. 104.

178

Life, January 27, 1961.

179

Полное техническое описание см. в Results of the Project Mercury Ballistic and Orbital Chimpanzee Flights (NASA 1963).

180

Левый рычаг предназначался для «процедуры избегания перемежающихся или дискретных» сигналов, правый – для «процедуры постоянного избегания».

181

'Animal Handling Statement' in NASA press release January 28, 1961 (No. 61-14-3).

182

Burgess and Dubbs, Animals in Space, p. 117.

183

Интервью Гюнтера Вендта в рамках проекта OHP, 25 февраля 1999 года.

184

Энос был печально известен проблемами поведения. Однако именно он позднее стал пассажиром корабля, выведенного на орбиту вокруг Земли 29 ноября 1961 года, перед первым американским пилотируемым орбитальным полетом, который состоялся в феврале 1962 года.

185

Maybury, A Tribute to Edward C. Dittmer, New Mexico Museum of Space History, Curation Paper 8, Summer 2012.

186

Без сомнения, лучшим и наиболее авторитетным отчетом о животных, использованных в ракетных и космических исследованиях и в США, и в СССР, является книга Burgess and Dubbs, Animals in Space. Автор в большом долгу и перед этой книгой, и перед Колином Берджессом за многократное общение по электронной почте.

187

Burgess and Dubbs, Animals in Space, p. 45.

188

Там же, p. 134.

189

One Small Step film documentary by David Cassidy and Kristin Davy (2008).

190

Aviation Week, March 20, 1961.

191

Цитата воспроизведена по оригинальному русскому изданию: Яздовский. На тропах Вселенной. С. 20.

192

Цитата воспроизведена по оригинальному русскому изданию: Галлай. С человеком на борту. С. 65.

193

Асиф Сиддики в электронном письме автору от 14 мая 2020 года сообщил: «По этому вопросу очень много противоречивых данных! Если верить документу, находящемуся в РГАНТД, всего была 31 попытка запуска ракет с собаками (в том числе 29 успешных запусков) и 41 собака, из которых 22 погибли. Опять же эти цифры варьируют от источника к источнику, а ситуация осложняется тем, что разные собаки могли иметь одну и ту же кличку (например, если собака погибала, то следующую называли точно так же.

194

Siddiqi, Challenge, p. 94.

195

Фильм NASA с этими словами доступен на https://www.youtube.com/watch?v=uDyfDKqsNGs.

196

Kraft, Flight, p. 3.

197

Maybury, Tribute to Edward C. Dittmer.

198

We Seven, p. 104.

199

Интервью автора с Уильямом «Кудряшкой» Чендлером, 18 декабря 2019 года.

200

Это произошло 16 июля 1959 года при запуске ракеты Juno 2 со стартового комплекса 5/6.

201

Интервью автора с Кейти и Айком Ригелл, 20 декабря 2019 года.

202

Отсчет детально расписан в The Mercury Redstone Project (MRP) 7–11.

203

Kraft, Flight, p. 90.

204

Там же, p. 2.

205

Там же, p. 134.

206

Kranz, Failure Is Not an Option, p. 32.

207

Детали полета Хэма см.: Results of Project Mercury Ballistic and Orbital Chimpanzee Flights; Kraft, Flight, p. 125–126; Catchpole, Project Mercury, p. 259–264; Burgess and Dubbs, Animals in Space, p. 249–255; Swenson et al., This New Ocean, p. 297–304; Ehrenfried, The Birth of NASA, p. 121f.

208

Если точно, «сервоклапан соотношения компонентов топлива застрял в открытом положении». Это было одной из причин, по которой в камеру сгорания поступало слишком много кислорода. «Скорость потребления топлива была также увеличена из-за давления перекиси водорода, которое заставляло турбонасос вращаться быстрее». Газообразные продукты разложения перекиси водорода приводили в действие турбонасосы, которые подавали компоненты топлива – этиловый спирт и жидкий кислород – в камеру сгорания, где они воспламенялись. Эти две неисправности вместе вызвали преждевременную остановку двигателя, который полностью израсходовал весь запас жидкого кислорода.

209

Results of Project Mercury Ballistic and Orbital Chimpanzee Flights, p. 28.

210

Kraft, Flight, p. 126.

211

MRP 8–9.

212

Автоматическая система прекращения полета Redstone описана в MRP 5.2f. В сущности, помимо полигонной системы командного подрыва и возможности прерывания полета астронавтом в пилотируемом полете («кнопка труса»), ракетчики Хантсвилла предусмотрели автоматическое прерывание полета в случае, если Redstone выйдет за границы определенных, установленных заранее параметров, например отклонится от расчетной траектории. Преимуществом системы была возможность заметить ошибку быстрее, чем это смог бы сделать человек в условиях быстро протекающего полета. Одним из таких условий было преждевременное исчерпание компонентов топлива: датчик давления в камере обнаруживал это и инициировал «аборт». В полете MR-2 систему впервые использовали в контуре управления, и она действительно должна была сработать, если что-то пойдет не так. Система отключалась через 137,5 секунды после старта, так как к этому времени ракета была бы уже достаточно высоко, чтобы нужда в аварийном механизме отпала.

213

Kraft, Flight, p. 4.

214

Там же, p. 5.

215

Там же, p. 6.

216

В книге Results of Project Mercury Ballistic and Orbital Chimpanzee Flights, p. 30. Другие физиологические данные содержатся на с. 29–32.

217

Согласно MRP 8–9, Хэм должен был подняться на максимальную высоту 183,5 км, но фактически залетел на 251 км, а вместо расчетной дистанции 468 км он покрыл 668 км.

218

New York Daily News, February 1, 1961.

219

El Paso Times, February 4, 1961; там же рассказана история про палец Джо Пейса.

220

Life, February 10, 1961.

221

Barbree, Live from Cape Canaveral, p. 46.

222

Jane Goodall in One Small Step: The Story of the Space Chimps.

223

Results of Project Mercury Ballistic and Orbital Chimpanzee Flights, p. 31.

224

El Paso Times, February 4, 1961, слова подполковника Джеймса Генри из NASA.

225

Центр баллистических ракет сухопутных сил США в Хантсвилле, где фон Браун и его коллеги разрабатывали боевые и космические ракеты, в июле 1960 года был передан NASA и, таким образом, перешел из-под военного контроля в гражданскую сферу. Полное название новой организации звучало как Центр космических полетов Маршалла, сокращенно MSFC (George C. Marshall Space Flight Center).

226

Kranz, Failure Is Not an Option, p. 31.

227

Немецкий инженер, ответственный за ракету-носитель, работал в центре управления Mercury на связи с блокгаузом у стартовой площадки. Во время печально известного «четырехдюймового полета» 21 ноября 1960 года Кюттнер говорил по-немецки с немецкими инженерами в блокгаузе, когда произошел описываемый инцидент. См. Ehrenfried, The Birth of NASA, p. 121.

228

Интервью с Волыновым.

229

Интервью с Барбри.

230

Пожалуй, наилучшим исследованием является Grahn, Notes on the Space Tracking Activities and Sensational Claims made by the Judica-Cordiglia Brothers: http://www.svengrahn.pp.se/trackind/Torre/TorreB.html.

231

Press conference, February 8, 1961, in John F. Kennedy Presidential Library (www.jkflibrary.org).

232

Из интервью с Хорнигом в Logsdon, John F. Kennedy, p. 49.

233

Кеннеди сделал это заявление 14 февраля 1961 года. См. Aeronautical and Astronautical Events of 1961. NASA Report to Committee on Science and Astronautics US House of Representatives (US Government Printing Office 1962), p. 6.

234

Aviation Week, February 13, 1961.

235

McClesky and Christensen, Dr Kurt H. Debus: Launching a Vision (52nd International Astronautical Congress, Toulouse 1–5 October 2001), p. 15.

236

Swenson et al., This New Ocean, p. 309.

237

Neufeld Von Braun, р. 359.

238

Интервью Гилрута Линде Эзелл, Ховарду Волко и Мартину Коллинзу, Национальный аэрокосмический музей, 1986.

239

Kraft, Flight, p. 127.

240

Интервью с Гринфилдом, 20 декабря 2019 года.

241

Neufeld, Von Braun, p. 337.

242

В качестве директора Управления научно-технической политики в 1957–1961 годах Джордж Кистяковски был главным советником президента Эйзенхауэра по науке. Прекрасный специалист по взрывчатым веществам, он помог в разработке плутониевой бомбы при осуществлении Манхэттенского проекта во время Второй мировой войны. Стоит отметить, что Дональд Хорниг, возглавлявший скептически настроенную комиссию по Mercury, работал над атомной бомбой под началом Кистяковски.

243

В интервью Гилрута.

244

We Seven, p. 20.

245

Barbree, Live from Cape Canaveral, p. 14.

246

Koppel, Astronaut Wives Club, p. 49.

247

Интервью с Джулией Шепард Дженкинс, 22 ноября 2019 года.

248

Thompson, Light This Candle, p. 259.

249

Вероятно, определение самих астронавтов; Koppel, Astronaut Wives Club, p. 47.

250

Там же, p. 55.

251

Thompson, Light This Candle, p. 255.

252

Glenn, Glenn, p. 294.

253

Thompson, Light This Candle, p. 179.

254

NASA press conference, Cape Canaveral February 22, 1961.

255

NASA press conference, Cape Canaveral February 22, 1961.

256

NASA press conference, Cape Canaveral, February 21, 1961.

257

Цитата воспроизведена по оригинальному русскому изданию: Каманин. Скрытый космос. Кн. 1. С. 19.

258

Цитата воспроизведена по оригинальному русскому изданию: Каманин. Скрытый космос. Кн. 1. С. 17.

259

Цитата воспроизведена по оригинальному русскому изданию: Хрущев. Никита Хрущев: кризисы и ракеты. Т. 1. С. 407.

260

Записка Р. Малиновского и М. Захарова Ф. Козлову, Л. Брежневу и Д. Устинову от 15 февраля 1961 года: Советский космос. С. 304.

261

Siddiqi, Challenge, p. 214.

262

Harford, Korolev, p. 3.

263

Цитата воспроизведена по оригинальному русскому изданию: Каманин. Скрытый космос. Кн. 1. С. 22.

264

Неопубликованное письмо Гагарина семье от 13 февраля 1961 года, предоставленное Тамарой Филатовой.

265

Интервью с Натальей Попович.

266

Интервью с Еленой Гагариной.

267

Интервью с Тамарой Титовой.

268

Интервью с Тамарой Титовой.

269

Цитата воспроизведена по первоисточнику: Петров. Космонавты.

270

Интервью с Волыновым.

271

Там же.

272

Цитата воспроизведена по первоисточнику: Гагарин. Дорога в космос. С. 111.

273

Mercury-Redstone Project, ref. 5.3.4, соответствующие таблицы.

274

Thompson, Light This Candle, p. 279.

275

Цитата воспроизведена по первоисточнику: Суворов В. А. Точка отсчета // Звездный путь. М.: Политиздат, 1986. С. 95

276

Suvorov, First Manned Spaceflight, 8.

277

Там же, p. 4.

278

Там же, p. 2.

279

Там же, p. 24.

280

Там же, p. 52.

281

Там же, p. 25.

282

Владимир Ярополов, Первый навсегда. С. 311.

283

Интервью с Котовской.

284

Цитата воспроизведена по первоисточнику: Ярополов В. И. Страницы моей жизни. 59 лет в космонавтике. – М.: Космоскоп, 2020. С. 31–32.

285

Последующая цитата воспроизведена по первоисточнику: Иванов А. Первые ступени. – М.: Молодая гвардия, 1975.

286

Цитата воспроизведена по оригинальному русскому изданию: Яздовский. На тропах Вселенной. С. 92.

287

Детали демодулирования телевизионного сигнала «Востока» см. в Henry G. Plaster, Snooping on Space Pictures, Vol. 8, CIA Studies in Intelligence, Fall 1964 (approved for release 1994).

288

Suvorov, First Manned Spaceflight, p. 52.

289

Цитата воспроизведена по оригинальному русскому изданию: Каманин. Скрытый космос. Кн. 1. С. 26.

290

Цитата воспроизведена по первоисточнику: Правда. 1961. 10 марта.

291

Цитата воспроизведена по оригинальному русскому изданию: Каманин. Скрытый космос. Кн. 1. С. 27.

292

Doran and Bizony, Starman, p. 111.

293

Цитата воспроизведена по первоисточнику: Черток. Ракеты и люди. Кн. 3. С. 67.

294

Интервью с Еленой Гагариной

295

Некоторые источники (например, Каманин и Александр Серяпин, см. следующее примечание) говорят, что у Бондаренко шел 10-й день 13-суточного эксперимента, другие (Первушин. Юрий Гагарин. С. 353) – что 15-суточного. Берджесс и Холл воспроизводят первоначальную версию Ярослава Голованова, у которого эксперимент заканчивался на 10-е сутки, а потому Бондаренко снял датчики с понятным облегчением, бросил ватный тампон и попал на электроплитку.

296

Цитата воспроизведена по оригинальному русскому изданию: Каманин. Скрытый космос. Кн. 1. С. 29.

297

Цитата воспроизведена по первоисточнику: Суворов. Точка отсчета. С. 98.

298

Цитаты воспроизведены по оригинальному русскому изданию: Каманин. Скрытый космос. Кн. 1. С. 29.

299

Оригинал хранится в РГАНТД. Автор благодарен Асифу Сиддики за предоставленную копию.

300

Запись от 21 марта 1961 года воспроизведена по оригинальному русскому изданию: Каманин. Скрытый космос. Кн. 1. С. 33.

301

Запись от 23 марта 1961 года воспроизведена по оригинальному русскому изданию: Каманин. Скрытый космос. Кн. 1. С. 33.

302

Цитата воспроизведена по оригинальному русскому изданию: Яздовский. На тропах Вселенной. С. 138.

303

В 1969 году это название было официально заменено на Ленинск в связи с повышением статуса поселка до города.

304

Анатолий Солодухин в книге «Первый навсегда». С. 279.

305

Цитата воспроизведена по оригинальному русскому изданию: Каманин. Скрытый космос. Кн. 1. С. 33.

306

Цитата воспроизведена по оригинальному русскому изданию: Галлай. С человеком на борту. С. 53.

307

Hall and Shayler, The Rocket Men: The First Soviet Manned Spaceflights, p. 45.

308

Цитата воспроизведена по оригинальному русскому изданию: Неизвестный Байконур. Сборник воспоминаний ветеранов Байконура. С. 91.

309

Цитата воспроизведена по оригинальному русскому изданию: Неизвестный Байконур. С. 17.

310

Siddiqi, Challenge, p. 136.

311

Цитата воспроизведена по оригинальному русскому изданию: Неизвестный Байконур. С. 17.

312

Цитата воспроизведена по первоисточнику: Начало космической эры. С. 147.

313

Там же, с. 133.

314

Интервью с Хионией и Владимиром Краскиными, 30 января 2015 года.

315

Интервью с Хионией Краскиной: BBC, Cold War, 1998.

316

Цитата воспроизведена по первоисточнику: Черток. Ракеты и люди. Кн. 3. C. 19.

317

Hall and Shayler, The Rocket Men, p. 54.

318

Burgess and Dubbs, Animals in Space, p. 143.

319

Цитата воспроизведена по первоисточнику: Заключительное слово товарища Н. С. Хрущева на заседании Верховного Совета СССР 7 мая 1960 года // Правда. 1960. 8 августа.

320

Пауэрс отсидел свой срок не полностью. Его обменяли 10 февраля 1962 года на агента КГБ полковника Уильяма Фишера (Рудольфа Абеля) на мосту Глинике в Берлине. В 1977 году Пауэрс погиб, пилотируя вертолет для студии новостей в Лос-Анджелесе.

321

Детали разведки Тюратама силами ЦРУ из Resolving the Missile Gap with Technology (CIA Historical Collections).

322

Brugioni, Eyes in the Sky, p. 378.

323

Эта и последующие цитаты из интервью с Хионией и Владимиром Краскиными, а также из интервью с Хионией Краскиной: BBC, Cold War, 1998.

324

Голяховский В. Ю. Путь хирурга. Полвека в СССР. – М., 2006.

325

Цитата воспроизведена по первоисточнику: Голованов. Королев. С. 633.

326

Цитаты воспроизведены по первоисточнику: Шонин. Самые первые.

327

Сегодня эта камера находится в экспозиции Музея первого полета в городе Гжатске (Гагарине), на родине первого космонавта.

328

Величина давления и процент кислорода взяты из интервью с Ириной Пономаревой 17 декабря 2019 года. С ними согласился Игорь Лисов в электронном письме от 3 марта 2020 года. Пономарева работала с космонавтами в экспериментах с сурдобарокамерой. Берджесс и Холл в книге «Первый советский отряд космонавтов» цитируют Леонова, который утверждал, что доля кислорода составляла 68 %.

329

Наша версия событий основана на интервью с Пономаревой и Волыновым. Последний утверждает, что участвовал в расследовании пожара. Дополнительный материал почерпнут из детального интервью Бориса Есина, начальника «Почты космонавтов» в ЦПК, журналу «Новости космонавтики» (2001. № 5). Другую версию изложил Александр Серяпин, в то время военный врач в Институте авиационной и космической медицины, также в интервью «Новостям космонавтики» (2009. № 1). Серяпин вспоминал, что 23 марта у Бондаренко шел 10-й день 13-суточного эксперимента в сурдобарокамере. По его словам, Бондаренко как раз закончил свои дела в туалете и перешел к запланированному забору крови из пальца. Он вытер место укола ваткой со спиртом и нечаянно уронил ее на включенную электроплитку, отчего и начался пожар. Наблюдатели в этот момент не контролировали действия Бондаренко, поскольку тот только что был в туалете. По правде говоря, как это очень часто бывает с историей советской космической программы того периода, невозможно решить, какая версия рассказа верна. Однако во всех них трагический исход вызвала ватка, смоченная спиртом.

330

Цитата воспроизведена по первоисточнику: Голованов. Королев. С. 633. Эти слова или очень на них похожие повторили в интервью с автором космонавты Заикин и Волынов.

331

Цитата воспроизведена по оригинальному русскому изданию: Каманин. Скрытый космос. Кн. 1. С. 33.

332

Подтверждено интервью с Волыновым, Заикиным и Пономаревой.

333

Интервью с Волыновым.

334

Интервью со Смирновым.

335

Цитата воспроизведена по оригинальному русскому изданию: Яздовский. На тропах Вселенной. С. 141.

336

Интервью с Пономаревой.

337

Burgess and Hall, FSC, p. 130. В 1991 году Международный астрономический союз присвоил имя Бондаренко кратеру на Луне.

338

Цитаты, включая детали заседания государственной комиссии 24 марта 1961 года, воспроизведены по оригинальному русскому изданию: Каманин. Скрытый космос. Кн. 1. С. 34.

339

Цитата воспроизведена по оригинальному русскому изданию: Галлай. С человеком на борту. С. 60.

340

Цитата из записи от 20 марта 1961 года воспроизведена по оригинальному русскому изданию: Каманин. Скрытый космос. Кн. 1. С. 32.

341

Цитата воспроизведена по первоисточнику: Галлай. С человеком на борту. С. 59.

342

Испытательный пуск Redstone состоялся 24 марта в 12:30 EST (17:30 UTC). Иван Иванович стартовал 25 марта в 05:54 UTC, на 12 часов 24 минуты позже.

343

Kraft, Flight, p. 129.

344

Интервью с Ланни, 14 декабря 2019 года.

345

Information Plan: Redstone Development Test MR-BD, March 21, 1960: In NARA, Fort Worth, Texas.

346

Memorandum on Mercury-Redstone Booster Development, Patrick Air Force Base, Florida, March 26, 1961, in NARA, Fort Worth, Texas.

347

Kraft, Flight, p. 129.

348

Burgess, Freedom 7, p. 99.

349

New York Daily News, March 25, 1961.

350

Burgess, Freedom 7, p. 63.

351

Logsdon, John F. Kennedy, p. 64.

352

Цитата Уэбба взята из текста доклада на шести страницах, который он написал в ночь перед встречей с президентом. Надо полагать, он столь же настойчиво проводил эту мысль на следующий день при личной беседе.

353

Об этом эпизоде и о лаосском кризисе в целом см. Schlesinger, A Thousand Days, p. 329–334.

354

Logsdon, John F. Kennedy, p. 67.

355

Doran and Bizony, Starman, p. 76–77. Историю с рецептом подтвердил автору в интервью инженер ОКБ-1 Олег Ивановский.

356

Интервью с Котовской.

357

Цитата воспроизведена по оригинальному русскому изданию: Первушин. Юрий Гагарин. С. 357.

358

Цитата воспроизведена по первоисточнику: Наш Гагарин. – М.: Прогресс, 1978. С. 94.

359

Автор благодарен Игорю Лисову за указание на сетевую версию отчета Палло: http://epizodsspace.airbase.ru/bibl/stati/pallo/pallo4.html. Цитата воспроизведена по тексту ссылки.

360

По словам Владимира Ефимова, члена спасательной команды, в Burgess and Hall, FSC, p. 137.

361

Suvorov, First Manned Spaceflight, p. 53.

362

Цитаты воспроизведены по сообщению ТАСС и статье академика Н. М. Сисакяна: Правда. 1961. 26 марта.

363

Цитата Топчиева из Aviation Week, April 3, 1961.

364

New York Daily News, March 26, 1961.

365

Каманин. Скрытый космос. Кн. 1. С. 35–36.

366

Цитата воспроизведена по первоисточнику: Черток. Ракеты и люди. Кн. 3. С. 67.

367

Кабинет Королева в ОКБ-1 сохранен в качестве музея, и ключ все еще лежит у него на столе. ОКБ-1 называется сегодня Ракетно-космической корпорацией «Энергия» имени С. П. Королева.

368

Интервью с Королевой.

369

Цитата из записи от 29 марта 1961 года воспроизведена по оригинальному русскому изданию: Каманин. Скрытый космос. Кн. 1. С. 38.

370

Записка экспонируется в музее РКК «Энергия».

371

Записка Д. Устинова, К. Руднева, В. Калмыкова и др. в ЦК КПСС от 30 марта 1961 года – содержание проверено, цитата воспроизведена по оригинальному русскому изданию: Советский космос. С. 333–336.

372

Цитата из записи от 20 марта 1961 года воспроизведена по оригинальному русскому изданию: Каманин. Скрытый космос. Кн. 1. С. 32.

373

Цитата воспроизведена по оригинальному русскому изданию: Голованов. Королев. С. 635.

374

Документ воспроизведен по официальной публикации: Первый пилотируемый полет. Сборник документов: в 2 кн. Кн. 1. – М.: Родина МЕДИА, 2011. С. 380.

375

Цитата из записи от 3 апреля 1961 года воспроизведена по оригинальному русскому изданию: Каманин. Скрытый космос. Кн. 1. С. 42.

376

Rasenberger, The Brilliant Disaster, p. 122.

377

New York Times, April 4, 1961.

378

Rasenberger, Brilliant Disaster, p. 160.

379

Schlesinger, A Thousand Days, p. 252.

380

Rasenberger, Brilliant Disaster, p. 159.

381

Там же, p. 162.

382

Schlesinger, A Thousand Days, p. 259.

383

Эта и последующие цитаты из записи от 5 апреля 1961 года воспроизведены по оригинальному русскому изданию: Каманин. Скрытый космос. Кн. 1. С. 43.

384

Интервью с Титовой.

385

Цитата воспроизведена по оригинальному русскому изданию: Голованов. Королев. С. 635–636.

386

Хранятся в РГАТНД в Москве.

387

Цитата воспроизведена по оригинальному русскому изданию: Голованов. Королев. С. 634–635.

388

Цитата воспроизведена по оригинальному русскому изданию: Хрущев. Никита Хрущев: кризисы и ракеты. Т. 2. С. 96.

389

Цитата воспроизведена по первоисточнику: Черток. Кн. 2. С. 418.

390

Цитата воспроизведена по первоисточнику: Ярополов. Страницы моей жизни. С. 32.

391

Цитата проверена по оригинальному русскому изданию: Каманин. Скрытый космос. Кн. 1. С. 44.

392

Harford, Korolev, p. 166.

393

Цитата воспроизведена по первоисточнику: Ярополов. Страницы моей жизни. С. 38.

394

Цитата воспроизведена по оригинальному русскому изданию: Галлай. С человеком на борту. С. 91.

395

Цитата воспроизведена по оригинальному русскому изданию: Галлай. С человеком на борту. С. 91.

396

Цитата воспроизведена по первоисточнику: Голованов. Королев. С. 630.

397

Интервью с Богдашевским.

398

Интервью с Королевой.

399

Текст письма от 6 апреля 1961 года воспроизведен по оригинальному русскому изданию: Королев. Горизонт событий. С. 326.

400

Солодухин, Первый навсегда. С. 281.

401

Эта и последующие цитаты из записи от 7 апреля 1961 года воспроизведены по оригинальному русскому изданию: Каманин. Скрытый космос. Кн. 1. С. 46.

402

В РГАНТД в Москве.

403

Suvorov, First Manned Spaceflight, p. 56.

404

Цитата воспроизведена по оригинальному русскому изданию: Ивановский. Ракеты и космос в СССР. С. 128.

405

Одним из самых известных из них был Николай Гастелло, летчик Красной армии, который намеренно направил свой подбитый бомбардировщик ДБ-3 на германскую танковую колонну 26 июня 1941 года, на пятый день немецкого вторжения в СССР. Гастелло посмертно присвоили звание Героя Советского Союза. Несколько поколений советских школьников воспитывались на его примере. Космонавты, несомненно, отлично знали эту историю и лежащие в ее основе дух самопожертвования и готовность пойти на огромный риск во имя любви к Родине.

406

Интервью Поповича в документальном фильме «Разлученные небом».

407

Thompson, Light This Candle, p. 286.

408

Glenn, Glenn, p. 315.

409

Thompson, Light This Candle, p. 285.

410

Там же, p. 281.

411

Автором карикатуры был британский график Эммвуд, он же Джон Масгрейв-Вуд. Копия ее в рамке хранится в архиве Джона Гленна в Университете штата Огайо.

412

Thompson, Light This Candle, p. 280.

413

NASA press release, March 27, 1961.

414

Гленн в документальном фильме Mercury 13.

415

Первушин. Юрий Гагарин, с. 401–404.

416

Swenson et al., This New Ocean, p. 204.

417

Цитата воспроизведена по оригинальному русскому изданию: Галлай. С человеком на борту. С. 101.

418

Цитата из российского документального фильма «Три дня и вся жизнь» (2011).

419

Цитата воспроизведена по оригинальному русскому изданию: Галлай. С человеком на борту. С. 101.

420

Автор ссылается на запись Каманина от 8 апреля 1961 года, однако в оригинальном русском издании этих слов нет.

421

Цитата воспроизведена по оригинальному русскому изданию: Галлай. С человеком на борту. С. 101

422

Цитата из записи от 8 апреля 1961 года воспроизведена по оригинальному русскому изданию: Каманин. Скрытый космос. Кн. 1. С. 47.

423

Цитата воспроизведена по оригинальному русскому изданию: Гагарин. Дорога в космос. С. 102.

424

В документальном фильме Red Stuff Титов так рассказывает о советском премьере: «Говорят, что когда Хрущеву доложили, что есть два кандидата, Юрий Гагарин и Герман Титов, то якобы он сказал: "Что это еще за немецкое имя, Герман?"»

425

Интервью с Натальей Попович.

426

Интервью с Леоновым.

427

Burgess and Hall, FSC, p. 145.

428

Цитата из записи от 10 апреля 1961 года воспроизведена по оригинальному русскому изданию: Каманин. Скрытый космос. Кн. 1. С. 48.

429

Цитата воспроизведена по оригинальному русскому изданию: Титов. 700 000 километров в космосе. С. 78.

430

Цитата из документального фильма The Red Stuff.

431

Doran and Bizony, Starman, p. 85.

432

Цитата из российского документального фильма «Герман Титов. Первый после Гагарина».

433

Там же.

434

Doran and Bizony, Starman, p. 86.

435

По рассказу Владимира Хильченко в сборнике «Начало космической эры». С. 236. Хильченко также утверждал, что Р-9 взорвалась на старте, однако Сиддики в электронном письме от 24 февраля 2020 года говорит, что это не так. Черток также подтверждает отказ второй ступени («Ракеты и люди». Кн. 2. С. 433), а ему С. П. Королев поручил расследование аварии.

436

Interview with WGN-TV April 10, 1961, in John F. Kennedy Presidential Library.

437

Автор благодарен работе Rasenberger, Brilliant Disaster, 176ff, за эти детали.

438

Правда. 1961. 6 апреля.

439

Это число приводит Первушин («Юрий Гагарин», с. 361). Инженер Владимир Ярополов говорил о 6–8 кг. Рассказ о том, как Ивановский снял часть аппаратуры, чтобы снизить вес, и о гневе Королева взят у Ярополова («Страницы моей жизни», с. 50). Как это часто бывает с воспоминаниями о советской космической программе, существует несколько вариантов этой истории. Первушин, например, утверждает, что сам Королев накануне вечером дал инструкции специалистам по «Востоку» избавиться от лишнего веса. В этой же версии фигурирует предложение заменить Гагарина Титовым, так как последний был на 4 кг легче. Эта идея была отвергнута на том основании, что Гагарина уже выбрали.

440

РГАНТД.

441

Цитата воспроизведена по оригинальному русскому изданию: Каманин. Скрытый космос. Кн. 1. С. 49.

442

Цитата воспроизведена по оригинальному русскому изданию: Гагарин. Дорога в космос. С. 126.

443

Цитата воспроизведена по первоисточнику: Суворов. Точка отсчета. С. 101.

444

Цитаты из записи от 10 апреля 1961 года воспроизведены по оригинальному русскому изданию: Каманин. Скрытый космос. Кн. 1. С. 48–50.

445

Цитата сверена по фрагменту киносъемки заседания.

446

Цитата воспроизведена по первоисточнику: Суворов. Точка отсчета. С. 102.

447

Цитата сверена по фрагменту киносъемки заседания.

448

Jenks, Cosmonaut, p. 125.

449

Daily Mirror, April 11, 1961.

450

New York Daily News, April 11, 1961.

451

Сейчас некоторые авторы ошибочно датируют материал Огдена на первой полосе Daily Worker 10-м апреля 1961 года, однако в действительности он появился 12 апреля, в день полета Гагарина, вместе с рисунком корабля «Россия», почти неотличимого от американского Mercury.

452

House of Representatives, Science and Astronautics Committee, April 11, 1961, from Hathi Trust Digital Library.

453

Дневниковая запись Анатолия Солодухина от 11 апреля 1961 года в книге «Первый навсегда». С. 282.

454

Цитата воспроизведена по оригинальному русскому изданию: Галлай. С человеком на борту. С. 107.

455

Цитата воспроизведена по первоисточнику: Голованов. Королев. С. 640.

456

Дневниковая запись Анатолия Солодухина от 11 апреля 1961 года в сборнике «Первый навсегда». С. 283.

457

Цитата воспроизведена по оригинальному русскому изданию: Голованов. Королев. С. 640.

458

Слова С. П. Королева по дневниковой записи Анатолия Солодухина от 11 апреля 1961 года в сборнике «Первый навсегда». С. 282.

459

Цитата воспроизведена по статье: Батурин Ю. М. «Поехали!» // Новая газета. 2016. 23 декабря.

460

Цитата воспроизведена по оригинальному русскому изданию: Галлай. С человеком на борту. С. 102.

461

Эта и последующие цитаты из записи от 11 апреля 1961 года воспроизведены по оригинальному русскому изданию: Каманин. Скрытый космос. Кн. 1. С. 50–51.

462

«Данные психоневрологических наблюдений», 11 апреля 1961 года.

463

Цитата воспроизведена по оригинальному русскому изданию: Галлай. С человеком на борту. С. 109.

464

Интервью с Котовской.

465

Цитата воспроизведена по первоисточнику: Суворов. Точка отсчета. С. 104.

466

По моему указанию по секрету от космонавтов Иван Шадринцев (инженер по радиоэлектронике) вклеил в матрацы космонавтов тензодатчики, а провода от них через дорогу провел к другому помещению, где он вместе с психологом Федором Горбовым следил за показаниями датчиков (Яздовский. На тропах Вселенной. С. 140).

467

Письмо Гагарина жене от 10 апреля 1961 года. Валентина нашла его в чемодане мужа после возвращения. Письмо Ю. А. Гагарина воспроизведено с сокращениями по первой публикации: Ларионов В. Завещание космонавта // Правда. 1991. 8 апреля. Спецвыпуск «Наш Гагарин».

468

Цитата воспроизведена по первоисточнику: Наш Гагарин. С. 122.

469

Цитата воспроизведена по первоисточнику: Суворов. Точка отсчета. С. 104.

470

Циолковский К. Э. Исследование мировых пространств реактивными приборами. – Калуга: 1-я Гостип. ГСНХ, 1926. С. 16.

471

Записанное обращение Ю. А. Гагарина, 3 апреля 1961 года.

472

Doran and Bizony, Starman, p. 88.

473

И другие цитаты Суворова воспроизведены по первоисточнику: Суворов. Точка отсчета. С. 104–105.

474

Цитата воспроизведена по первоисточнику: Наш Гагарин. С. 123.

475

Цитата воспроизведена по первоисточнику: Ярополов. Страницы моей жизни. С. 51.

476

Вариант ракеты Р-7 для запуска корабля «Восток» имел обозначение 8К72. Полная масса заправленной ракеты с кораблем составляла 291 619 кг, а сухая масса – до заправки – 28 431 кг. Таким образом, более 90 % массы ракеты приходилось на компоненты топлива. Обзор ракеты «Восток» приведен у Анатолия Зака: http://www.russianspaceweb.com/vostok_lv.html.

477

Интервью с Котовской.

478

Цитата воспроизведена по оригинальному русскому изданию: Галлай. С человеком на борту. С. 111.

479

Цитата воспроизведена по первоисточнику: Гагарин. Дорога в космос. С. 128.

480

Цитата воспроизведена по оригинальному русскому изданию: Гагарин. Дорога в космос. С. 128.

481

Эта и другие детали из Jenks, Cosmonaut, p. 132.

482

Цитата воспроизведена по оригинальному русскому изданию: Гагарин. Дорога в космос. С. 128.

483

Цитата воспроизведена по первоисточнику: Петров. Космонавты. С. 95–96.

484

И прочие детали нанесения надписи на шлем воспроизведены по оригинальному русскому изданию: Галлай. С человеком на борту. С. 114.

485

Logsdon, John F. Kennedy, p. 69–70.

486

New York Daily News, April 11, 1961.

487

Там же. В телевизионном расписании Daily News это было расписано так: '10 p.m. – 11 p.m. NBC (Channel 4) JFK – Report № 2: President and Mrs John Kennedy. The President describes how the White House functions under his administration and Mrs Kennedy discusses her role as First Lady.'

488

Существует не подтвержденный рассказ о том, что Гагарин попросил остановить автобус, чтобы помочиться, и это стало освященной временем традицией пилотов советских космических кораблей. Как и многие другие рассказы о событиях того дня, этот, почти наверняка является мифом.

489

Цитата воспроизведена по первоисточнику: Гагарин. Дорога в космос. С. 128.

490

Солодухин, Первый навсегда. С. 284.

491

Королева. Отец. Кн. 2. С. 341.

492

Цитата воспроизведена по первоисточнику: Суворов. Точка отсчета. С. 106.

493

Цитата воспроизведена по оригинальному русскому изданию: Галлай. С человеком на борту. С. 115.

494

Цитаты воспроизведены по оригинальному русскому изданию: Каманин. Скрытый космос. Кн. 1. С. 52.

495

Doran and Bizony, Starman, p. 92.

496

Там же, p. 92.

497

Интервью с Котовской.

498

Цитата воспроизведена по первоисточнику: Суворов. Точка отсчета. С. 108.

499

Запись радиопереговоров и запись на бортовом магнитофоне воспроизведены по первой официальной публикации: Звездный рейс Юрия Гагарина // Известия ЦК КПСС, 1991, № 5.

500

Цитата воспроизведена по первоисточнику: Ивановский. Ракеты и космос в СССР. С. 146. Эти слова есть также в книге Doran and Bizony, Starman, p. 94, однако Доран называет цифры 3–2–5. Галлай, который положил конверт в корабль, указал в своей книге 1–2–5, а Каманин в записи от 12 апреля 1961 года приводит 1–4–5. Выбирайте на вкус!

501

Чекунов и последующие цитаты – из книги «Первый навсегда». С. 302.

502

Цитата воспроизведена по оригинальному русскому изданию: Батурин. «Поехали!» С. 16–17.

503

«Радиус действия КВ-связи 5000 км, УКВ-связи – 1500 км, – записал Каманин 6 марта 1961 года, но радиусы эти пока практически не проверены, и нет уверенности в надежности связи».

504

ЦРУ потребовалось несколько лет, чтобы проникнуть в НИИ-4. Брифинг, описывающий функции НИИ-4, был подготовлен лишь в 1971 году, а при рассекречивании его в 2003 году больше половины текста было вымарано. См. Moskva Scientific Research Institute NII Bolshevo 4 – Strategic Weapons Industrial Facilities, USSR, CIA, 1971 (approved for release 2003/08/05). За детали советской системы сопровождения ракет автор благодарен профессору Сиддики, который прислал их в электронных письмах от 4 и 24 февраля 2020 года, а также Игорю Лисову (электронное письмо от 24 января 2020 года). В сети имеется поразительный отчет о химически обработанной бумаге и масках, подготовленный Виктором Благовым, который работал в Болшево, а позднее был заместителем руководителя полета советских орбитальных станций «Салют» и «Мир»: Благов В. Д. Королевский прорыв во Вселенную: воспоминания ветерана космической отрасли. 21 ноября 2018 г. https://www.i-podmoskovie.ru/history/korolyevskiy-proryv-vo-vselennuyu-vospominaniya-veterana-kosmicheskoy-otrasli/ С. 351 «Вдруг слышим»: эта и последующие цитаты Солодухина из книги «Первый навсегда», с. 284.

505

Цитата уточнена по первоисточнику: Ивановский. Ракеты и космос в СССР. С. 146.

506

Проблема была не в герметичности люка, ее еще предстояло проверить. КП-3 был не просто сигналом правильной установки крышки – срабатывание этого датчика по отстрелу крышки люка уже при спуске в атмосфере инициировало программу катапультирования космонавта. Отсутствие сигнала КП-3 означало, что катапультирование может не произойти.

507

Цитата уточнена по первоисточнику: Ивановский. Ракеты и космос в СССР. С. 142.

508

Эта и последующие цитаты воспроизведены по первоисточнику: Суворов. Точка отсчета. С. 109–110.

509

Неизвестно точно, когда Суворов снимал реконструкцию событий в бункере, но это, скорее всего, произошло почти сразу после того, как Гагарин вышел на орбиту, и у всех еще были свежи в памяти только что произнесенные слова. Суворов утверждает, что снимал Королева в это же самое время (Suvorov, First Manned Spaceflight, p. 65), но это маловероятно, поскольку Королев должен был находиться на командном пункте, чтобы следить за полетом. Как пишет дочь главного конструктора Наталья, часть с Королевым в действительности отсняли позднее в его кабинете в Москве, где был воспроизведен покрытый зеленым сукном стол и микрофон (Королева. Отец. Кн. 2. С. 307). С учетом реальных обстоятельств его поведение вполне убедительно.

510

Цитата воспроизведена по первоисточнику: Ярополов. Страницы моей жизни. С. 56.

511

Цитата воспроизведена по первоисточнику: Начало космической эры. С. 238.

512

Фраза Кириллова и последующие цитаты – из книги «Первый навсегда». С. 535.

513

Интервью с Богдашевским.

514

Проверено по оригинальному русскому изданию: Голованов. Королев. С. 643.

515

Интервью с Хионией и Владимиром Краскиными.

516

Doran and Bizony, Starman, p. 98.

517

Siddiqi, Challenge, p. 276.

518

Цитата воспроизведена по оригинальному русскому изданию: Галлай. С человеком на борту. С. 118.

519

http://gagarinday.ru/articles/17-polet-yu-a-gagarina-v-kosmos-vzgljad-na-realnye-sobytija-teh-let-iz-xxi-veka.html.

520

Интервью с Хионией Краскиной.

521

Эта и последующие цитаты из доклада Гагарина госкомиссии воспроизведены по первой официальной публикации: Звездный рейс Юрия Гагарина.

522

Чекунов, Первый навсегда. С. 302.

523

Цитата из записи от 12 апреля 1961 года воспроизведена по оригинальному русскому изданию: Каманин. Скрытый космос. Кн. 1. С. 52.

524

Цитата воспроизведена по первоисточнику: Ивановский. Ракеты и космос в СССР. С. 150.

525

Чекунов, Первый навсегда. С. 302.

526

Интервью с Титовым в документальном фильме «Вспоминая Юрия Гагарина» (1969).

527

В мемуарах С. Н. Хрущева, на которые ссылается автор, цитата не найдена.

528

Цитата воспроизведена по оригинальному русскому изданию: Галлай. С человеком на борту. С. 120.

529

Автор благодарен Игорю Лисову за объяснение причин, по которым Гагарин вышел на орбиту выше расчетной.

530

В противоречии с интуитивным пониманием, чем выше орбита, тем ниже средняя скорость. А меньшая скорость означает, что Гагарин должен приземлиться с недолетом до намеченной точки, так как таймер «Гранит» запускал операции для схода с орбиты в заданное время.

531

Детали этого дня заимствованы из книг: Гагарина. Слово о сыне; Гагарин. Мой брат Юрий.

532

Рассказ Зои Гагариной в Doran and Bizony, Starman, p. 106.

533

Scott and Leonov, Two Sides, p. 60. Рассказ А. А. Леонова не подтверждается официальной стенограммой переговоров.

534

Интервью с Леоновым.

535

Детали из Plaster, Snooping on Space, и Gran, TV from Vostok.

536

Доклад Ю. А. Гагарина 13 апреля 1961 года.

537

Цитата воспроизведена по первоисточнику: Гагарин. Дорога в космос. С. 135.

538

И подобные характеристики: запись радиопереговоров.

539

Сообщение ТАСС с авторскими сокращениями воспроизведено по публикации: Правда. 1961. 13 апреля.

540

Собственный рассказ Левитана по изданию: Дихтярь. Прежде чем прозвучало: «Поехали!». С. 9–10.

541

Рассказ С. Н. Хрущева в документальном фильме «Три дня и вся жизнь».

542

Дихтярь. Прежде чем прозвучало… С. 9.

543

Рассказ Ираны Казаковой в документальном фильме «Три дня и вся жизнь».

544

Burgess and Hall, FSC, p. 158.

545

Рассказ Титовой в документальном фильме «Герман Титов: Первый после Гагарина».

546

Интервью с Титовой.

547

Интервью с Еленой Гагариной.

548

Цитаты из фильма «Три дня и вся жизнь».

549

Doran and Bizony, Starman, p. 107.

550

Doran and Bizony, Starman, p. 107.

551

Цитаты воспроизведены по первоисточнику: Гагарина. Слово о сыне.

552

Sidey, John F. Kennedy, p. 111.

553

Barbree, Live from Cape Canaveral, p. 52.

554

Cadbury, Race to Space, p. 246; также The [London] Times, April 13, 1961: 'We're All Asleep'.

555

Цитаты из записи переговоров и из доклада Гагарина госкомиссии воспроизведены по первой официальной публикации: Звездный рейс Юрия Гагарина.

556

Есть некоторая неопределенность в отношении точного времени работы, в разных источниках оно варьирует между 40 и 44 секундами. Мой источник – переписка с Лисовым по электронной почте в 2020 и 2021 годах.

557

Детали из книги Зверев Ю., Оксюта Г. Юрий Гагарин на земле Саратовской. – Саратов: Приволжское книжное издательство, 1972.

558

Детали о поисково-спасательной группе из интервью с Воловичем.

559

Doran and Bizony, Starman, p. 87.

560

И последующие цитаты: доклад Ю. А. Гагарина 13 апреля 1961 года.

561

И другие технические детали возвращения Гагарина с орбиты: данные Игоря Лисова в переписке по электронной почте в 2019 и 2020 годах.

562

Проверено по оригинальному русскому изданию: Голованов. Королев. С. 652–653.

563

Цитата воспроизведена по первоисточнику: Гагарина. Слово о сыне.

564

Эта и последующие цитаты из доклада Гагарина госкомиссии воспроизведены по первой официальной публикации: Звездный рейс Юрия Гагарина.

565

Цитата воспроизведена по первоисточнику: Гагарин. Дорога в космос. С. 142–143.

566

Обычно в силу традиции пишут, что Гагарин приземлился в 10:55, что соответствует 108 минутам полетного времени. Однако официальный секретный документ 1961 года – упомянутый выше Предварительный отчет ОКБ-1 – указывает 10:53; спускаемый аппарат «Востока» приземлился на пять минут раньше, в 10:48. В электронном письме автору от 30 ноября 2020 года Игорь Лисов, который в течение многих лет изучал полет Гагарина, пишет: «Неизвестно, откуда взялось время посадки, объявленное первоначально как 10:55 по московскому времени. На месте посадки не было спортивных комиссаров. Наиболее вероятно, что это время было оценено примерно по чьим-нибудь личным часам с неизвестной ошибкой хода и с неизвестной задержкой относительно реального события».

567

Цитаты проверены по первоисточнику: Кац. Заря гагаринской весны. С. 60, 104.

568

Интервью с Виктором Солодким, 1 октября 2019 года.

569

Цитата воспроизведена по первоисточнику: Ивановский. Ракеты и космос в СССР. С. 153.

570

Цитаты сверены по публикации: Ребров М. Ф. Космические катастрофы. Странички из секретного досье. – М.: ЭксПринт НВ, 1996.

571

Рассказ Риты Тахтаровой: http://12apr.su/books/item/f00/s00/z0000055/st003.shtml.

572

Румия Нурсканова, она же Рита Тахтарова, в интервью видеоканалу ИА «Взгляд-Инфо»: https://www.youtube.com/watch?v=29Xet1m2ug0.

573

Цитата воспроизведена по оригинальному русскому изданию: Гагарин. Дорога в космос. С. 142–143.

574

Doran and Bizony, Starman, p. 119.

575

Рассказ Риты Тахтаровой: http://12apr.su/books/item/f00/s00/z0000055/st003.shtml.

576

По некоторым отчетам, их было пять или шесть, однако интервью, взятые Стивеном Уокером и Светланой Палмер в районе посадки в октябре 2019 года, позволяют полагать, что правильнее говорить о четырех человеках. Среди них были два тракториста (Яков Лысенко и Василий Казаченко), один учетчик (Иван Руденко) и один заправщик (Алексей Веревка).

577

Интервью с Татьяной Макарычевой и Виктором Солодким, 1 октября 2019 года.

578

Doran and Bizony, Starman, p. 118.

579

Цитата воспроизведена по первоисточнику: Гагарин. Дорога в космос. С. 143.

580

Цитата воспроизведена по источнику: Бучарский В. Саратовские небеса // Наш современник. 2009. № 3.

581

Там же.

582

Цитата воспроизведена по рассказу майора Гассиева.

583

Дженкс приводит в качестве примера фильм Keystone Cops: Jenks, Cosmonaut, p. 137.

584

Цитата воспроизведена по оригинальному русскому изданию: Галлай. С человеком на борту. С. 125.

585

Цитата воспроизведена по оригинальному русскому изданию: Галлай. С человеком на борту. С. 126.

586

Цитата воспроизведена по первоисточнику: Ивановский. Ракеты и космос в СССР. С. 154.

587

Интервью с Тамарой Филатовой, 29 сентября 2019 года.

588

Цитата воспроизведена по первоисточнику: Гагарин. Мой брат Юрий.

589

Эта и последующие цитаты воспроизведены по первоисточнику: Гагарина. Слово о сыне.

590

Цитаты из отчета Гагарина госкомиссии воспроизведены по первой официальной публикации: Звездный рейс Юрия Гагарина.

591

И последующие цитаты: интервью с Воловичем, 1 июля 2013 года.

592

Разговор с Н. С. Хрущевым воспроизведен по первоисточнику: Правда. 1961. 13 апреля.

593

Копия акта представлена в экспозиции Музея космонавтики в Москве.

594

Цитата воспроизведена по первоисточнику: Интервью спортивного комиссара Федерации авиаспорта СССР И. Г. Борисенко о встрече Ю. А. Гагарина… // Человек. Корабль. Космос. С. 618.

595

Jenks, Cosmonaut, p. 138.

596

Интервью с Воловичем.

597

Sidey, John F. Kennedy, p. 111–112.

598

Поздравление Кеннеди воспроизведено по официальной русскоязычной публикации: Правда. 1961. 13 апреля.

599

Thompson, Light This Candle, p. 282.

600

Характеристика К. А. Малышева из публикации: Бурмистров А. Фиксация прошла нормально // Новая газета (Энгельс). 2008. 26 марта.

601

Интервью с Татьяной Макарычевой.

602

Воспоминания Маргариты Бутовой из публикации: Бурмистров. Фиксация прошла нормально.

603

Цитата приведена по оригинальному русскому изданию: Заметки члена поисково-эвакуационного отряда, ведущего конструктора ОКБ-1 А. В. Палло о встрече с Ю. А. Гагариным в городе Энгельсе // Человек. Корабль. Космос. С. 611.

604

Doran and Bizony, Starman, p. 121.

605

К. А. Малышев в публикации: Бурмистров. Фиксация прошла нормально.

606

Интервью с Татьяной Макарычевой.

607

Цитата воспроизведена по оригинальному русскому изданию: Галлай. С человеком на борту. С. 133.

608

Цитата воспроизведена по оригинальному русскому изданию: Голованов. Королев. С. 655.

609

Цитата воспроизведена по оригинальному русскому изданию: Ивановский. Ракеты и космос в СССР. С. 155.

610

Интервью пилота Ил-14 Виктора Малыгина в документальном фильме «Три дня и вся жизнь».

611

И последующие цитаты из записи от 12 апреля 1961 года воспроизведены по оригинальному русскому изданию: Каманин. Скрытый космос. Кн. 1. С. 53.

612

И последующие цитаты Титова: Doran and Bizony, Starman, p. 125.

613

Цитата воспроизведена по оригинальному русскому изданию: Голованов. Королев. С. 656.

614

Doran and Bizony, Starman, p. 110.

615

Возможно, этот телефонный разговор состоялся на следующий день, 13 апреля, если он вообще был. Слова Зои, по-видимому, являются единственным свидетельством того, что Гагарин разговаривал с женой и матерью до встречи с ними в московском аэропорту Внуково 14 апреля.

616

Цитаты воспроизведены по оригинальному русскому изданию: Голованов. Королев. С. 656.

617

Детали пресс-конференции: John F. Kennedy Presidential Library, JFKPOF-054-011-p0001.

618

Со слов Теодора Соренсена в Logsdon, John F. Kennedy, p. 70.

619

Ad Hoc Mercury Panel Report, 12 April 1961. Facsimile in John F. Kennedy Presidential Library, FKPOF-086a-002-p0001.

620

Цитата воспроизведена по первоисточнику: Гагарин. Дорога в космос. С. 150–151.

621

Автор ссылается на документальный фильм «Три дня и вся жизнь», однако в нем этой фразы нет.

622

Письмо генерал-лейтенанта Цедрика (который также говорит об «агрессивности» толпы), цит. по: Первушин. Юрий Гагарин. С. 395–396.

623

В документальном фильме «Три дня и вся жизнь».

624

Заголовки швейцарских и ватиканских газет в Logsdon, John F. Kennedy, p. 72;

625

Evening Gazette, April 12, 1961.

626

Vancouver Sun, April 12, 1961.

627

Daily Mirror, April 13, 1961.

628

New York Times, April 14, 1961.

629

Jenks, Cosmonaut, p. 154.

630

Life, April 21, 1961.

631

Правда. 1961. 13 апреля.

632

Chicago Daily News, April 12, 1961.

633

Daily News, April 13, 1961.

634

Man into Space, NBC-TV, April 12, 1961.

635

The Race for Space, WPIX-TV, April 13, 1961.

636

Logsdon, John F. Kennedy, p. 73.

637

Huntsville Times, April 12, 1961.

638

New York Times, April 13, 1961.

639

Thompson, Light This Candle, p. 282.

640

NASA press release, April 12, 1961.

641

Thompson, Light This Candle, 283.

642

Интервью с Тамарой Филатовой.

643

Запись Н. П. Каманина от 13 апреля 1961 года.

644

Цитата воспроизведена по первоисточнику: Гагарин. Дорога в космос. С. 151.

645

Цитата воспроизведена по оригинальному русскому изданию: Хрущев. Никита Хрущев: кризисы и ракеты. Т. 2. С. 101.

646

Рапорт Гагарина воспроизведен с авторскими сокращениями по официальному репортажу: Правда. 1961. 15 апреля.

647

Doran, Starman, p. 130.

648

Цитата воспроизведена по первоисточнику: Гагарин. Дорога в космос. С. 153.

649

В документальном фильме «Три дня и вся жизнь».

650

Записка Д. Устинова, А. Шелепина, К. Вершинина и др. в ЦК КПСС от 11 апреля 1961 года: Советский космос. С. 339–340.

651

New York Times, April 15, 1961.

652

Цитата воспроизведена по оригинальному русскому изданию: Хрущев. Никита Хрущев: кризисы и ракеты. Т. 2. С. 100.

653

BBC archives. April 14, 1961.

654

BBC, Cold War, episode 8.

655

Речи Гагарина и Хрущева с авторскими сокращениями воспроизведены по официальному репортажу: Правда. 1961. 15 апреля.

656

Doran and Bizony, Starman, p. 132.

657

Интервью с Титовой.

658

Так рассказывает дочь Королева Наталья (Отец. Кн. 2. С. 308). Один из помощников главного конструктора, Владимир Шевалев, предлагает другую версию: в «Чайке» Королева порвался ремень привода вентилятора (Harford, Korolev, p. 176).

659

Королева. Отец. Кн. 2. С. 311.

660

Цитата воспроизведена по первоисточнику: Королева. Отец. Кн. 2. С. 310.

661

Цитата воспроизведена по первоисточнику: Гагарина. Слово о сыне.

662

Sidey, John F. Kennedy, p. 120. Сайди лично присутствовал в кабинете Белого дома и слышал эти слова президента.

663

Эта и другие цитаты с совещания приведены: Sidey, John F. Kennedy, p. 118–121.

664

Манхэттенский проект обошелся оценочно в $2 млрд, или примерно $29 млрд в ценах 2021 года. Оценка Уэбба была завышенной: программа Apollo обошлась примерно в $25,4 млрд (Forbes, Apollo 11's 50th Anniversary: The Facts and Figures, July 20, 2019).

665

Автор отмечает с благодарностью книгу Rasenberger, Brilliant Disaster – недавний отчет об операции в заливе Свиней.

666

Salinger, With Kennedy, p. 147.

667

Цитата воспроизведена по оригинальному русскому изданию: Хрущев. Никита Хрущев: кризисы и ракеты. Т. 2. С. 103–104.

668

Rasenberger, Brilliant Disaster, xiv.

669

И последующие цитаты: Salinger, With Kennedy, p. 147.

670

Logsdon, John F. Kennedy, p. 79.

671

Caro, The Years of Lyndon Johnson, p. 183.

672

BBC, Cold War, episode 10.

673

Salinger, With Kennedy, p. 149.

674

Sidey, John F. Kennedy, p. 131.

675

'Memorandum for Vice President', April 20, 1961, John F. Kennedy Presidential Library: JFKPOF-030-019-p0006.

676

Logsdon, John F. Kennedy, p. 88. В части решения Кеннеди о полете на Луну автор признателен отличному отчету Логсдона и столь же прекрасной работе Douglas Brinkley, American Moonshot: John F. Kennedy and the Great Space Race.

677

Такую оценку к 22 апреля 1961 года представил Линдону Джонсону первый заместитель администратора NASA Хью Драйден. Сумму в $20 млрд также называл «наиболее вероятной» руководитель пресс-службы NASA Билл Ллойд незадолго до того, как 25 мая Кеннеди произнес свою речь. См.: Logsdon, John F. Kennedy, p. 110.

678

Johnson memo to Kennedy, April 28, 1961, в: Logsdon, John F. Kennedy, p. 90.

679

Life, April 21, 1961, p. 26–27.

680

Судя по прямому репортажу CBS, первоначально пуск планировался на 7:30 по местному времени, но Шепард стартовал примерно двумя часами позже.

681

Thompson, Light This Candle, p. 294.

682

Интервью с Барбри.

683

Kranz, Failure Is Not an Option, p. 52.

684

Thompson, Light This Candle, xviii.

685

Интервью с Лаурой Шепард Черчли.

686

NASA's Greatest Missions, episode 1.

687

Sidey, John F. Kennedy, p. 152.

688

Kraft, Flight, p. 141.

689

Sidey, John F. Kennedy, p. 152.

690

Burgess, Freedom 7, p. 252. В приложении 2 содержится полная расшифровка радиопереговоров с точными временными отметками.

691

Newsday, May 5, 1961.

692

Orlando Evening Star, May 5, 1961.

693

Cincinnati Enquirer, May 5, 1961.

694

Detroit Times, May 5, 1961.

695

Цитата воспроизведена по первоисточнику: Правда. 1961. 6 мая.

696

New York Daily News, May 5, 1961.

697

Sidey, John F. Kennedy, p. 153.

698

Neufeld, Von Braun, p. 363.

699

В первоначальном варианте речи в качестве срока фигурировал 1967 год, но по просьбе главы NASA Джеймса Уэбба вместо него поставили «конец десятилетия», чтобы иметь большее пространство для маневра. См. Neufeld, Von Braun, p. 363.

700

Special Message to Joint Session of Congress on Urgent National Needs, May 25, 1961, John F. Kennedy Presidential Library: JFKWHA-032.

701

Logsdon, John F. Kennedy, p. 83.

702

Борис Черток, один из старших инженеров-ракетчиков Королева, сделал в своей авторитетной книге «Ракеты и люди» интересное, провокационное заявление: «Я уверен, что, если бы 12 апреля 1961 года полет Гагарина закончился неудачей, американский астронавт Нил Армстронг не ступил бы на Луну 21 июля 1969 года» (Черток. Ракеты и люди. Кн. 3. С. 78). Логсдон (Logsdon, John F. Kennedy, p. 50) также отмечает, что, если бы Шепард полетел первым, «вряд ли запуск Юрия Гагарина… имел столь драматическое влияние на американскую космическую политику». Если бы топливо у Хэма закончилось на полсекунды позже, лунные экспедиции могли бы и не состояться.

703

Интервью с Шепардом в рамках проекта OHP, 20 февраля 1998 года.

704

Thompson, Light This Candle, p. 420.

705

Там же, p. 426.

706

Интервью с Шепардом, American Academy of Achievement, February 1, 1991.

707

Интервью с Лаурой Шепард Черчли.

708

Glenn, Glenn, p. 522.

709

Burgess and Dubbs, Animals in Space, p. 258.

710

В Космическом центре Кеннеди на мысе Канаверал во Флориде, в Космическом центре Джонсона в Хьюстоне (Техас) и в Дэвидсоновском центре освоения космоса в Хантсвилле (Алабама). Эти музейные экземпляры содержат ступени от различных летных ракет Saturn V. В Хантсвилле имеется также копия РН Saturn V, которая демонстрируется в вертикальном положении.

711

В Эссене в 1968–1970 годах.

712

Neufeld, Von Braun, p. 471.

713

Там же, p. 475.

714

Он находится в западной части Океана Бурь. См. Mallon, Rocket Man, in the New Yorker, October 15, 2007.

715

«Восход-2» в марте 1965 года, из которого друг Гагарина Алексей Леонов первый вышел в открытый космос. Первый «Восход» с тремя космонавтами совершил полет в октябре 1964 года. Первая женщина в космосе, Валентина Терешкова, совершила одиночный полет на «Востоке-6» в июне 1963 года. Для сравнения: первая американская женщина-астронавт Салли Райд стартовала на шаттле Challenger в июне 1983 года, почти через 20 лет.

716

Цитата воспроизведена по оригинальному русскому изданию: Каманин. Скрытый космос. Кн. 2. С. 163.

717

Цитата воспроизведена по оригинальному русскому изданию: Королев. Горизонт событий. С. 408.

718

Министр здравоохранения СССР нередко лично оперировал пациентов такого уровня, как Королев. Детали операции почерпнуты из книги Натальи Королевой (Отец. Кн. 2. С. 324–326); на с. 342 она упоминает две потерянные копеечные монеты.

719

Небольшой материал на с. 82 был озаглавлен «Умер ведущий космический ученый». В нем утверждалось, что Королева «считали таинственным "главным конструктором" космической программы», но без подтверждения.

720

Цитаты воспроизведены по оригинальному русскому изданию: Каманин. Скрытый космос. Кн. 2. С. 288.

721

Интервью с Натальей Королевой.

722

Из 20 космонавтов первого набора жив только Борис Волынов.

723

Из документального фильма «Он мог быть первым».

724

Из документального фильма «Герман Титов. Первый после Гагарина».

725

Постановление Президиума ЦК КПСС «О подарках тов. Гагарину Ю. А. и членам его семьи» от 18 апреля 1961 г. и выдержки из Распоряжения СМ СССР от 18 апреля 1961 г. № 1037рс воспроизведены по первой публикации: Советская космическая инициатива в государственных документах 1946–1964 гг./Под ред. Ю. М. Батурина. – М.: РТСофт, 2008. С. 174–177.

726

Цитата воспроизведена по оригинальному русскому изданию: Каманин. Скрытый космос. Кн. 1. С. 73.

727

Там же, с. 58–59.

728

И последующие цитаты: интервью с Еленой Гагариной.

729

Детальное описание катастрофы и последующего расследования см. в Siddiqi, Challenge, p. 628, а также Doran and Bizony, Starman, p. 207–229. Эндрю Осборн (Andrew Osborn, What Made Yuri Fall? Air and Space Magazine, September 2010) предложил альтернативное объяснение, связанное с открытым воздушным клапаном в кабине. Версия Алексея Леонова опирается на его собственные впечатления, поскольку он находился в том же районе в день катастрофы: он слышал нечто, похожее на удар при переходе самолета на сверхзвук, всего за пару секунд до звука падения аварийного самолета (интервью автора с Леоновым). Когда же в 1986 году Леонов наконец получил доступ к материалам расследования, он обнаружил, что его показания были переписаны.

730

И последующие цитаты: интервью с Тамарой Филатовой.

731

Сегодня никто не знает точные места приземления Гагарина и его «Востока». Оба они были первоначально отмечены простыми столбиками с табличками, которые вскоре исчезли. Часть местных жителей считает, что статуя и монумент, которые официально отмечают поле, куда опустился на парашюте Гагарин, стоят не на том месте, хотя и близко. Место приземления спускаемого аппарата было обозначено намного позже, главным образом из-за секретов, окружавших детали возвращения Гагарина на Землю. Виктор Солодкий сообщил в интервью автору, что невыразительный бетонный столб был установлен на предполагаемом месте посадки лишь в 2017 году благодаря усилиям местных школьников и энтузиастов истории. Однако и этот столб, возможно, стоит не точно на месте посадки, а примерно в 200 м от него.

732

После полета Гагарина, по решению государственной комиссии от 8 апреля 1961 года, космодром был обозначен как Байконур. Это название в действительности относилось к небольшому поселку в 280 км к северо-востоку. Город Ленинск, как с 1969 года назывался поселок Ленинский, и сам был переименован в Байконур в 1995 году. Стартовая площадка Гагарина использовалась в последний раз 25 сентября 2019 года – на закате этого дня с нее стартовал корабль «Союз МС-15», на борту которого находились Олег Скрипочка, Хазза аль-Мансури и Джессика Меир, доктор морской биологии и астронавт NASA. Автору довелось наблюдать этот последний пуск с гагаринской площадки.

733

В электронном письме автору от 15 октября 2020 года внучка Гагарина Екатерина Караваева сообщила: попугаиха «провела со мной последние пару месяцев, пока бабушка лежала в больнице, и пережила ее всего на несколько дней. Было такое впечатление, что она потеряла смысл жизни».

734

Стартовые площадки на мысе Канаверал (NASA)

735

Стартовая площадка на космодроме Байконур (Сергей Казак/ТАСС)

736

Подготовка к полету в космос одной из первых советских собак (Лев Портер/ТАСС/Legion-Media)

737

Мисс Бейкер (NASA)

738

Хэм в нижней части контейнера (NASA)

739

Хэм во время полета (NASA)

740

Взрыв ракеты Juno II, мыс Канаверал (NASA)

741

Команда Mercury 7 (NASA)

742

Передовая шестерка (Российский государственный архив научно-технической документации)

743

Джон Гленн (NASA)

744

Алан Шепард (NASA)

745

Герман Титов и Юрий Гагарин (Игорь Снегирев/РИА Новости)

746

Вернер фон Браун у перископа (Getty Images)

747

Фон Браун в нацистской Германии (Legion-Media)

748

Сергей Павлович Королев с Юрием Гагариным (Игорь Снегирев/РИА Новости)

749

Центрифуга в округе Бакс, штат Пенсильвания (NASA)

750

Титов демонстрирует свои акробатические способности (Александр Сергеев/РИА Новости)

751

Сурдобарокамера (коллекция автора)

752

Центр управления полетом кораблей Mercury (NASA)

753

Пристартовый бункер на советском космодроме (Legion-Media)

754

Приборная панель капсулы Mercury (NASA)

755

Кабина корабля «Восток» (Shutterstock)

756

Корабль «Восток» на орбите (Shutterstock)

757

Капсула Mercury (NASA)

758

Медицинский осмотр Гагарина (РИА Новости)

759

Королевская ракета Р-7 (Василий Малышев/РИА Новости)

760

Гагарин и Титов в автобусе на пути к стартовой площадке (РИА Новости)

761

Старт Гагарина (Getty Images)

762

Гагарин в окружении толпы после приземления (Анатолий Пекарский)

763

Закопченный шар корабля «Восток» после приземления (РИА Новости)

764

Гагарин и Хрущев в аэропорту (Getty Images)

765

Толпа на Красной площади (Юрий Абрамочкин/РИА Новости)

766

Алан Шепард в ожидании старта (NASA/VRS)

767

Запуск ракеты Redstone (NASA)

768

Президент Кеннеди и Джеки наблюдают за запуском ракеты в прямом эфире (Getty Images)

769

Съемка Гагарина в семейной обстановке (фотоархив Елены Гагариной)

770

Гагарин с родителями (Игорь Снегирев/РИА Новости)

771

Памятник Гагарину в Москве (Shutterstock)

Content

Стивен Уокер
Первый: Новая история Гагарина и космической гонки

Предисловие к русскому изданию

От автора

Пролог За 15 минут до старта 12 апреля 1961 года, 8:52

Действие I Четырьмя месяцами ранее Декабрь 1960 года – январь 1961 года

1 Собаки Арвида Палло

2 Кто впустил сюда русского?

3 Дом в лесу

4 Инаугурация

5 Стыд и опасность

6 Американская команда

7 Советская команда

8 Король

9 Испытуемый № 65

10 Адский заезд

Действие II Решение Февраль – начало апреля 1961 года

11 Уравнение риска

12 «На пятки наступают»

13 Иван Иванович

14 Крупнейший ракетный полигон в мире

15 Цена прогресса

16 Ракеты и манекены

17 Военно-промышленная комиссия

Действие III Предстартовый отсчет 4–11 апреля 1961 года

18 Балансирование на грани

19 На всякий случай

20 Таймер

21 Барбекю из шимпанзе

22 Избранный

23 Первая подача

24 Путь к стартовой площадке

25 Ночь

Действие IV Старт 12–14 апреля 1961 года

26 Материнская любовь

27 Ключ на старт

28 Первые 17 минут

29 Следующие 32 минуты

30 Говорит Москва! Через 55 минут после старта

31 Красивый ореол Через 63 минуты после старта

32 Бабах! Через 95 минут после старта

33 Гагаринское поле 106 минут после старта

34 Триумф и поражение

35 Шар на холме

36 Время праздника

Эпилог Финал Середина апреля – май 1961 года

Библиография, фильмография и оригинальные интервью

Рекомендуем книги по теме

Примечания

Благодарности

Фотографии

Сноски