Карл Август Виттфогель

Восточный деспотизм. Сравнительное исследование тотальной власти

KARL AUGUST WITTFOGEL

Doriental Despotism

A COMPARATIVE STUDY OF TOTAL POWER

© Перевод, ЗАО «Центрполиграф», 2022

© Художественное оформление,

ЗАО «Центрполиграф», 2022

Предисловие

Данное исследование освещает два аспекта восточного деспотизма: не западную, полууправляемую систему власти и коммунистический тоталитаризм как безраздельно административный и гораздо более деспотичный вариант этой системы.

Третий аспект, который изучен гораздо слабее, но значительно сильнее влияет на результат, заключается в использовании крупных структурных концепций, которые помогают выявить образцы социальной структуры, а также перемен в обществе.

Впрочем, этот метод совсем не нов, его использовали еще Аристотель, Макиавелли и физиократы. Он позволил получить впечатляющие результаты, когда Адам Смит и его последователи создали систему экономики, в которой устройство ремесленной мастерской и рынка рассматривалось в контексте всеобщей экономики и социального порядка.

За этим последовали годы забвения. Но в наши дни этот метод снова оказался востребованным. Для понимания современной национальной и международной экономики необходимы всеобъемлющие аналитические инструменты. Без них не обойтись и в том случае, если мы хотим составить себе правильное представление о сложных операциях коммунистического мира. Сейчас экономисты заговорили о новом типе экономики – макроэкономике. А социальные ученые, представляющие другие научные дисциплины, не меньше экономистов заинтересованы в использовании методов исследования, которые можно назвать макроаналитическими.

Макроэкономический метод обещает стать самым многообещающим инструментом познания в эпоху нынешнего интеллектуального кризиса. Но он поможет нам только в том случае, если мы подвергнем эмпирическую реальность исследованию во всей ее геоисторической полноте и к тому же включим в арсенал наших средств крупные проверенные концепции наших интеллектуальных предшественников. Попытки объяснить такие явления коммунистического тоталитаризма, как коллективное лидерство и самодержавие, экономика мощи и экономика выживания, самовоспроизводство и самоуничтожение, принесут больше вреда, чем пользы, если мы будем опираться в основном на опыт многоядерных обществ и оставим без внимания единственный прецедент длительного существования тотальной власти – восточный деспотизм. Попытки объяснить аграрные кризисы в СССР и коммунистическом Китае вряд ли будут успешными, если мы будем рассматривать советское сельское хозяйство с позиций американского, а китайское сельское хозяйство – с позиций советского. Такие попытки являются макроаналитическими по своим намерениям, но мезоаналитическими по сути. Обобщения в этом случае делаются на основе ограниченной и неадекватной эмпирической базы.

Настоящий же макроаналитик займется тщательным изучением теоретического наследия в этой области, точно так же, как это делает инженер, стремящийся использовать все креативные возможности, предоставляющиеся ему на земле, на дне океана и в космосе. Ученый, который полагает, что должен изобретать новые методы исследования, может войти в ситуацию, которую необходимо изучить с пустыми мозгами, – и выйдет из нее с такими же. Если же правильно распорядиться данными, которые у нас уже имеются, то потенциал крупной концепции окажется поистине гигантским. Опираясь на идеи и опыт прошлого, мы получим все шансы развить их с помощью новых эмпирических данных, которые, скорее всего, нам откроются.

Макроаналитические принципы руководили мной, когда в начале тридцатых годов я попытался выявить особенности китайской экономики, являющейся частью особого китайского (и «азиатского») общества. Они руководили мной и тогда, когда в начале сороковых годов я надеялся установить, чем отличались китайские завоевательные династии от обычных. Я руководствовался этими принципами и в ту пору, кода пытался выявить различия между восточным деспотизмом, многоядерными обществами Запада (и Японии) и коммунистическим, а также фашистским тоталитаризмом. Те же самые принципы продолжали руководить мной и в то время, когда я занялся сравнительным исследованием тотальной и тоталитарной власти в наши дни.

Исследование природы бюрократического тоталитаризма по определению должно было столкнуться с серьезными препятствиями. Среди тех, кто помог мне их преодолеть, я хочу особо отметить Джорджа И. Тейлора, директора Института Дальнего Востока и России при Вашингтонском университете, который никогда не сомневался в необходимости моего труда и поддержал меня, когда уверенность в том, что я смогу его завершить, меня покинула. Моя жена и ближайший сотрудник Эстер Голдфренк помогала мне искать научную истину и бороться за человеческие ценности.

Именно вера в эти ценности и привела меня в гитлеровский концлагерь. Мои последние мысли обращаются к тем, кто, подобно мне, сумел пережить этот ад тотального террора. Среди них были и такие люди, которые надеялись, что придет время, когда из заключенных и жертв они превратятся в охранников и хозяев режима. Эти люди возмущались, но не тоталитарными средствами принуждения, а тем, что они сами подвергались воздействию этих страшных средств.

Другие люди реагировали по-иному. Они просили меня, что, если мне когда-нибудь представится такая возможность, объяснить всем, кто согласится меня выслушать, что тоталитарное правление в любой форме совершенно бесчеловечно. И в течение многих лет эти просьбы вдохновляли меня на исследование, которое поможет людям лучше понять природу тоталитарной власти.

Карл А. Виттфогель

Введение

1

Когда в XVI и XVII веках, как следствие коммерческой промышленной революции, европейская торговля и власть дошли до самых отдаленных уголков земного шара, несколько проницательных западных ученых и путешественников сделали интеллектуальное открытие, не уступающее по значимости великим географическим открытиям того же периода. Сравнивая цивилизации Ближнего Востока, Индии и Китая, они обнаружили сочетание черт, которых не было ни в классической Античности, ни в средневековой и современной Европе. И тогда классические экономисты заговорили о специфическом восточном или азиатском обществе.

Общей чертой всех восточных обществ является деспотическая мощь их политической власти. Конечно же, тиранические правительства существовали и в Европе, а рост капиталистического порядка совпал с появлением абсолютистских государств, однако наблюдатели, обладавшие критическим складом ума, отмечали, что восточный абсолютизм был, несомненно, более всеобъемлющим и более деспотичным, чем западный. Они назвали восточный деспотизм самой тяжелой формой тоталитарной власти.

Люди, занимавшиеся изучением методов управления, вслед за Монтескье, обращали внимание на то, как восточный деспотизм влиял на жизнь людей, а ученые, исследовавшие экономику, делали упор на его специфические черты, которые проявлялись в делах управления собственностью. Классических экономистов в особенности поражали крупные водные проекты, связанные с ирригацией и способами связи. И они отмечали, что практически повсюду на Востоке правительство было крупнейшим землевладельцем в своей стране.

Эти очень ценные замечания могли бы стать отправным пунктом для систематического и сравнительного исследования тоталитарной власти. Но такого исследования проведено не было. Почему? Само по себе нежелание ученых, занимавшихся исследованием социальной жизни, было очень странным. Но их можно легко понять, если рассмотреть изменения, которые произошли в XIX веке в общих обстоятельствах западной жизни. Когда Бернье описывал свое пребывание на Ближнем Востоке и в Индии Великих Моголов и когда Монтескье писал свой «Дух законов», в Европе господствовал абсолютизм. Но к середине XIX века почти во всех промышленно развитых странах появились репрезентативные правительства. И в ту пору социальная наука обратилась к изучению тех проблем, которые казались ученым более серьезными.

2

Счастливый век. Счастливый, несмотря на все те страдания, которые распространение промышленности принесло тем массам мужчин и женщин, которые не принадлежали к привилегированным классам. Потрясенный их ужасной жизнью, Джон Стюарт Милль в 1852 году заявил, что «ограничения, накладываемые коммунизмом, можно считать свободой по сравнению с современным положением большей части человеческой расы». Тем не менее он заявлял, что современная промышленность, основанная на системе частной собственности, сумеет удовлетворить запросы человечества, не перемолов его при этом в «покорную массу», которая будет мыслить и действовать по единому образцу.

Это было счастливое время. Его дети, критикующие всех и вся, могли бороться с проявлениями деспотизма привилегий и власти, поскольку им не пришлось жить в годы «всеобщего рабства». И образ абсолютной власти был от них столь далек, что они не испытывали никакой потребности его изучать.

Некоторые ученые, вроде Макса Вебера, исследовали, но не слишком старательно, некоторые основные аспекты восточного способа управления и восточной бюрократии. Но в целом замечание, сделанное Бери в конце периода либерализма, соответствовало истине: изучением особенностей абсолютизма с помощью сравнительного и детального анализа не занимался практически никто.

Счастливое время, полное оптимизма, веры в то, что восходящее солнце цивилизации рассеет последние проявления деспотизма, которые закрывали человечеству путь к прогрессу.

3

Однако яркий полдень не оправдал обещаний утренней зари. Политические и социальные потрясения, значительно превосходившие по силе те, которые случались в колыбели современной науки, заставили людей понять, что их завоевания вовсе не стабильны и могут быть с легкостью разрушены. Тоталитаризм, вместо того чтобы послушно улетучиться, распространялся, словно опасное и агрессивное заболевание. Именно это заставило человечество вспомнить о своем прошлом опыте – самых крайних формах «деспотического» правления. Именно это и позволило провести новый, более глубокий анализ восточного, или, как я предпочитаю его называть, гидравлического общества.

4

В течение трех десятилетий я изучал институт восточного деспотизма и довольно долго именовал его восточным обществом. Но чем дальше я продвигался в своей работе, тем сильнее понимал, что надо присвоить этому явлению новое название. Я стал называть крестьянскую экономику, которая удовлетворялась незначительными ирригационными сооружениями, гидроагрикультурой, а ту, что включала крупномасштабные работы, управляемые правительством, а также борьбу с наводнениями, гидравлическим (ирригационным) сельским хозяйством. Вскоре я пришел к заключению, что определения «гидравлическое общество» и «гидравлическая цивилизация» лучше отражают особенности порядка, который я исследовал. Новое название, которое делает основной упор на человеческие усилия, а не на географию, ничуть не хуже терминов «индустриальное общество» и «феодальное общество». К тому же оно помогает включить в наше исследование более развитые аграрные цивилизации Америки, существовавшие до Колумба, а также их гидравлические параллели в Восточной Африке и на островах Тихого океана, особенно на Гавайях. Подчеркивая ведущую роль правительства, термин «гидравлический», как я его определяю, привлекает внимание к управленческому и бюрократическому характеру этих цивилизаций.

5

Настоящая книга выходит далеко за рамки предыдущих исследований восточного общества. Ниже я попытаюсь дать систематическое описание гидравлического ответа в аридных, полуаридных (засушливых) и, особенно, влажных регионах. Я также намереваюсь продемонстрировать, как основные аспекты гидравлического общества сплетаются в энергично функционирующую систему.

Эти системы включают в себя геоинституционные узлы, которые похожи на индустриальное общество. Центральные области оказывают решающее влияние на условия, существующие в крупных промежуточных и периферийных областях. Во многих случаях эти периферийные области политически связаны с центральными, но могут существовать и самостоятельно. Впрочем, организационные и стяжательские институты агродеспотических стран могут существовать и без гидравлических институтов, которые, если судить по имеющимся у нас данным, отвечают за возникновение всех исторически значимых зон аграрного деспотизма. Понимание связей, существующих между центром и периферией гидравлического общества (на эту особенность первые его исследователи не обращали практически никакого внимания), жизненно необходимо для постижения истории Западной Римской империи, поздней Византии, цивилизации индейцев майя, а также царской России, возникшей после монгольского владычества.

Говоря о частной собственности, надо отметить, что первых институционалистов вполне удовлетворяли заявления о том, что восточное государство контролирует стратегически значимые средства производства и, что важнее всего, земли, пригодные для обработки. Но реальная ситуация гораздо сложнее и, с точки зрения общественного лидерства, гораздо более тревожащая. История показывает, что во многих гидравлических сообществах существовала очень крупная активная (продуктивная) частная собственность; но она также показывает, что это не создавало угрозы для деспотичных режимов, поскольку владельцы этой собственности не были организованы и отличались политической импотенцией.

О частной собственности в целом было сказано слишком много, но слишком мало о сильной и слабой собственности, а также об условиях, порождающих обе эти формы. Анализ разных форм частной собственности в гидравлическом обществе помогает определить границы небюрократической (и бюрократической) частной собственности в странах восточного деспотизма. Его результаты противоречат вере в то, что всякая форма государственного благотворительного планирования способствует доминированию частной собственности. А это условие у современных социологов вызывает сильное отвращение.

Но ведь существует еще и проблема классов. Ричард Джонс и Джон Стюарт Милль утверждали, что в восточном обществе чиновники имели такие же крупные доходы и капиталы, как и владельцы частной собственности на землю в странах Запада и капиталисты. И они были правы. Но эти ученые высказали свои замечания как бы между прочим, без указания на то, что управленческие бюрократы в агродеспотических странах принадлежали к правящему классу. Поэтому они не подвергают сомнению принятую всеми концепцию класса, главным критерием которой является разнообразие видов (активной) частной собственности.

Данное исследование анализирует образцы классов, лидерам которого, а вовсе не частным собственникам и предпринимателям, принадлежит власть в деспотическом государстве. Эта процедура, помимо определения состава правящего класса, помогает нам понять такие явления, как землевладение, капитализм, дворянство и гильдия. Она объясняет, почему в гидравлическом обществе существует бюрократическое землевладение, бюрократический капитализм и бюрократические помещики. Она объясняет, почему в таких обществах профессиональные организации, хотя и имевшие некоторые общие черты с гильдиями средневековой Европы, с социальной точки зрения были на них совсем не похожи. Это также объясняет, почему в таких обществах всегда господствует самодержавное правление. И хотя закон об уменьшении доходов управленческого аппарата определяет нижний предел бюрократической пирамиды, характер ее вершины определяется кумулятивной тенденцией к неограниченной власти.

6

Человек, проповедующий новые научные идеи, неизбежно вынужден отвергать старые, но ему не избежать критики со стороны тех, кто их придерживается. И нередко это противопоставление проливает новый свет на всю проблему. Так случилось и с теорией восточного (или гидравлического) общества.

Читатель не будет удивлен, узнав, что эта теория вызвала жестокую критику со стороны новой тотальной управленческой бюрократии, которая, называя себя коммунистической, контролировала значительную часть мирового населения. Советские идеологи, которые в 1931 году объявили концепцию восточного общества и «функциональной» правящей бюрократии политически несостоятельной, цинично признавали, что их отрицание было порождено политическими интересами, а вовсе не научными исследованиями. В 1950 году ученые, занимавшиеся в Советском Союзе исследованием Востока, назвали своим самым важным достижением «разгром печально знаменитой теории азиатского способа производства».

Термин «азиатский способ производства» является примером тех проблем, с которыми столкнулись коммунисты, пожелавшие опровергнуть теорию восточного общества. Чтобы понять, какого рода были эти трудности, следует вспомнить, что Маркс не признавал ценностей западного мира, институты которого, основанные на частной собственности, он хотел уничтожить. В отличие от советской концепции партизанщины в искусстве и науке Маркс называл «грехом против науки» и «убожеством» любой метод, который подчинял научную объективность внешним интересам, в том числе и интересам рабочего класса. И, следуя за Ричардом Джонсом и Джоном Стюартом Миллем, он в начале 50-х годов XIX века начал использовать концепцию специфического азиатского или восточного общества. Выделяя в особенности азиатскую систему экономики, Маркс придерживался азиатской концепции до самой своей смерти, иными словами, большую часть своей взрослой жизни. Энгельс, несмотря на временные разногласия, до конца жизни разделял Марксову версию этой концепции. Однако ни Маркс, ни Энгельс так и не дали четкого определения того, что представляет собой маргинальное восточное общество, но начиная с 1853 года они оба подчеркивали «полуазиатский» характер общества в царской России и восточный деспотический характер его правления.

Ленин одобрительно отзывался о Марксовой концепции специфического азиатского способа производства сначала в 1894-м, а потом – в 1914 году. Вслед за Марксом и Энгельсом он признавал значение «азиатских» институтов для царской России, общество которой он называл «полуазиатским», а правительство – деспотичным.

7

Я ничего не знал о политическом применении сравнительных исследований тоталитарного способа управления, когда, зимой 1922/23 года, под влиянием Макса Вебера, начал исследовать особенности гидравлического общества и способа управления страной. Я ничего не слышал об этой концепции и в 1924 году, когда, ссылаясь на Маркса и Вебера, отмечал, что «азиатское общество» формируется под влиянием бюрократического деспотического государства. Я еще не знал тогда, что, делая свои выводы из азиатской концепции Маркса, от которой он сам отказался в 1926 году, используя Марксовы социально-экономические критерии, писал, что развитие Китая во второй половине первого тысячелетия до н. э. породило официальную административную структуру, возглавляемую императором. Император обладал абсолютной властью, а правящий класс в Китае, Индии и Египте представлял собой могущественную гидравлическую бюрократию. Я разрабатывал эту идею в 1926, 1927, 1929 и 1931 годах, «вдохновленный идеей Маркса о познании объективной истины». В 1932 году один советский критик моих работ заявил, что не может поверить в то, что я стремлюсь отыскать объективную истину. Одновременно советские издатели отказались публиковать мой анализ азиатского общества в целом и китайского – в частности.

В 1930-х годах я постепенно отказался от надежд на то, что национализация всех основных средств производства в СССР приведет к народному контролю над правительством и созданию бесклассового общества. Углубление моего понимания характера советского общества проложило путь к последующим исследованиям структуры и идеологии бюрократического деспотизма. Более тщательное изучение марксистско-ленинской концепции восточного общества показало мне, что Маркс не сам создал «азиатскую» концепцию, а обнаружил ее уже готовой в трудах классических экономистов. Я понял, что, хотя Маркс и принял классический взгляд на многие очень важные особенности этого общества, он не смог вывести заключения, которое неизбежно вытекало из его теории, что в условиях азиатского способа производства руководящим классом становится бюрократия, управляющая сельским хозяйством.

Противоречивое отношение Ленина к «азиатской» системе еще более красноречиво. В 1906–1907 годах Ленин утверждал, что следующая революция в России, вместо создания социалистического общества, может привести к «реставрации азиатчины». Но когда разразилась Первая мировая война, предоставившая новые возможности для революционного захвата власти, он отказался от азиатской концепции, которую, с определенными оговорками, поддерживал целых двадцать лет. Обсуждая взгляды Маркса на государство, но не приводя его идей об азиатском государстве и восточном деспотизме царской России, Ленин написал, вероятно, самую бесчестную книгу за всю свою карьеру, «Государство и революция». Постепенный отказ от азиатской концепции в СССР, который в 1938 году завершился перефразированием выдающегося высказывания Маркса об азиатском способе производства, стал логическим выводом из ленинского отказа от азиатской концепции накануне Октябрьской революции.

8

Кампания, развернутая против азиатской концепции, показала, что ведущие умы коммунистического лагеря не способны подкрепить свой отказ от нее убедительными аргументами. Это, в свою очередь, объясняет те сомнительные и в целом негативные методы, с помощью которых друзья коммунистического тоталитаризма в некоммунистическом мире борются с этой концепцией. Непосвященных эти методы, включающие в себя искажения фактов, смещение акцентов, а также отказ от дискуссии, сильно смущают. А посвященным они демонстрируют научную слабость самой мощной атаки на теорию восточного (гидравлического) общества.

9

Картина гидравлического общества, приводимая в этом исследовании, включает в себя определенные концепции типов общества и их развития. Вне всякого сомнения, в личной истории человека существуют структура и связи. Все люди основывают свое поведение на убеждении в том, что законы прошлого тесно связаны с законом сегодняшнего и грядущего дня, а история человечества имеет свою структуру и связь. Отдельные люди и группы людей любят поговорить об установленных единствах, которые действуют в настоящем и которые, как они надеются, будут действовать или заметно изменятся в будущем. Агностическое отрицание проблемы развития поэтому перестанет внушать доверие, стоит только его четко обозначить.

Однако абсурдность отрицания развития никак не может оправдать ту теорию исторических перемен, которая утверждает, что развитие общества происходит нелинейно, неотвратимо и неизбежно прогрессивно. Идея Маркса и Энгельса о том, что азиатское общество представляет собой отдельное от других стационарное образование, демонстрирует идейную неискренность тех, кто, от имени Маркса, защищает идею однообразной конструкции. А сравнительное исследование общественных структур демонстрирует эмпирическую непригодность их позиции. Подобное исследование высвечивает сложный социально-исторический образец, который включает в себя стагнацию, развитие, различные перемены и регрессию, а также прогресс. Выявляя эти возможности, а также препятствия в открытых исторических ситуациях, эта концепция позволяет вооружить человека мощной реальной ответственностью, для которой в однообразной схеме, с ее неизбежным фатализмом, не находится никакого места.

10

В соответствии с приведенными выше аргументами я начал свое исследование с описания социального порядка, частью которого является агроуправленческий деспотизм, и подчеркнул особенность этого порядка, присвоив ему название «гидравлическое общество». Тем не менее я применяю и традиционные названия «восточное общество» и «азиатское общество», в качестве синонимов «гидравлического» общества. Все эти определения совершенно равнозначны. Однако я отдаю первенство старой формулировке, которую вынес в заглавие книги, «Восточный деспотизм», чтобы, с одной стороны, подчеркнуть глубину моей основной концепции, а с другой – чтобы показать, что большинство крупных гидравлических цивилизаций существует в тех местах, которые, по обычаю, называют Востоком. Первоначально я намеревался озаглавить эту книгу «Восточное общество».

Сохранение старой номенклатуры окажется для нас полезным, когда речь пойдет о современном развитии. И хотя в некоторых регионах Латинской Америки сохранились лишь остатки гидравлического общества, во многих странах Востока следы прежнего порядка еще очень хорошо заметны. Поэтому главной проблемой этих регионов остается проблема переходного периода от гидравлического общества к современному.

Под каким влиянием и какими путями люди Востока избавляются от условий гидравлического общества, существовавшего в этих странах целое тысячелетие? Значение этого вопроса становится очевидным только тогда, когда мы поймем, что восточный деспотизм дробит небюрократические группы и слои, которые в феодальной Европе и Японии способствовали развитию коммерческого и промышленного общества. По-видимому, нигде гидравлическое общество не сможет пройти тот же путь без помощи извне. Именно по этой причине Маркс называл азиатское общество стационарным и верил, что британское правление в Индии сможет совершить «единственную социальную революцию в Азии», установив здесь неазиатское общество, основанное на частной собственности.

Однако события показали, что Маркс сильно преувеличил трансформирующую силу капиталистической экономики. Западное правление в Индии и других странах Востока создало новые возможности для свободного развития; но в конце эпохи западного колониализма и несмотря на создание парламентских правительств различного рода политические лидеры Востока все еще сильно привержены методам бюрократического управления, ибо они помогают сохранить чрезвычайно сильное государство и крайне слабый небюрократический и частный сектор общества.

11

В этом контексте определенные аспекты недавнего развития России заслуживают самого тщательного изучения. Маргинальная восточная цивилизация царской России находилась под сильным влиянием Запада, хотя Россия не была его колонией или полуколонией. Вестернизация России радикальным образом изменила ее политический и экономический климат, и весной 1917 года ее антитоталитарные силы получили уникальный шанс совершить антиазиатскую социальную революцию, которую Маркс в 1853 году ожидал увидеть в Индии. Но осенью 1917 года эти антитоталитарные силы были разгромлены большевиками, сторонниками нового тоталитарного порядка. Сторонники демократии потерпели поражение, потому что не смогли использовать тот демократический потенциал, который заключался во временно появившейся для этого исторической возможности. С точки зрения личной свободы людей и социальной справедливости 1917 год, вероятно, стал самым судьбоносным годом в современной истории.

Интеллектуальные и политические лидеры некоммунистической Азии, которые утверждали, что верят в демократию, и которые, в большинстве своем, с уважением относились к Марксу, смогут выполнить свое историческое предназначение только в том случае, если изучат деспотическое наследство восточного мира лучше, чем Маркс. В свете русского опыта 1917 года они должны будут рассмотреть вопрос об «азиатской реставрации» не только на примере событий в России, но и в связи с современной ситуацией в Азии.

12

Хозяева современной тоталитарной сверхдержавы создали крупные интегрированные институты, которые, как они утверждают, Западу превзойти не удастся. Они генерируют крупные интегрированные идеи, которые, по их словам, Западу не создать. И они правы в одном – Запад не имеет тоталитарных систем интегрированной власти и идеологии. Благоприятное сочетание исторических событий помогло ему избежать чудовищных преобразований, которые парализуют поиск научной истины и социального развития. Но наши оппоненты ошибаются, утверждая, что мы неспособны к добровольному объединению, поскольку отвергаем дисциплину всеобщего (государственного) рабства. Они ошибаются, когда думают, что мы не способны создавать крупные и структурированные идеи, поскольку отрицаем догмы, навязанные государством.

Политическая свобода вовсе не предполагает отсутствия организованных действий, хотя наши враги были бы рады, если бы это было так. А интеллектуальная свобода не означает отсутствия объединенных идей. Но всеобъемлющие группы идей можно проверить лишь в условиях свободной дискуссии.

В недавнем прошлом ученые часто занимались исследованием деталей, поскольку принимали многие принципы жизни и мысли как нечто само собой разумеющееся. Увидев угрозу для этих принципов, они начали вспоминать, что современная мысль рассматривает природу и общество как интегрированные порядки, архитектуру которых они исследуют. Ньютоны, Монтескье, Адамы Смиты и Дарвины по-новому интерпретировали явления мира. Эти интерпретации были столь же спонтанными, как и согласованными, и столь же сильными, как и компетентными.

Нельзя бороться с тем, чего не существует. В кризисной ситуации любой теоретический вакуум, как и любой силовой вакуум, порождает беду. Нельзя позволять врагу поступать так, как ему заблагорассудится, в то время когда наша сторона обладает бесконечными резервами превосходящей его силы. Не может быть никакого оправдания тем, кто позволяет тоталитарным стратегам устраивать парады своих доктрин на территории, которая, по закону, принадлежит нам. Нельзя допустить, чтобы они выиграли битву идей с помощью дефолта.

Научное исследование имеет собственные законы. Но оно заслуживает привилегии быть свободным только в том случае, если, уходя корнями в наследие прошлого, без опаски смотрит в мир раздираемого конфликтами настоящего и храбро исчерпывает возможности открытого будущего.

Глава 1

Естественная среда гидравлического общества

Изменяющийся человек в изменяющейся природе

В противовес популярным представлениям о том, что природа никогда не меняется, породившим теории статического энвиронтализма и их столь же статические опровержения, природа изменяется очень сильно, когда человек, в ответ на простые или сложные исторические вызовы, коренным образом меняет свое техническое оснащение, социальную организацию и свои взгляды на то, что его окружает. Человеческое воздействие на среду, в которой он живет, не прекращается ни на минуту. Люди постоянно изменяют эту среду, вводя в действие новые силы, и это помогает им перейти на новый уровень действий. Достижим ли этот уровень и к чему это приведет, если человек сумеет на него подняться, зависит, во-первых, от институционального порядка, а во-вторых, от конечной цели его действий. Человеку доступны физический, химический и биологический миры. Таким образом, при одинаковых институциональных условиях разница заключается лишь в природных условиях, которые позволяют – или мешают – развивать новые формы технологии, существования и социального контроля.

Водопад интересовал примитивного человека очень мало – лишь как ориентир или объект поклонения. Когда же человек, ведущий оседлый образ жизни, развил промышленность до высокого механического уровня, он стал использовать энергию падающей воды. На берегах рек появилось много новых сооружений – водяных мельниц. Обнаружение технического потенциала, заключенного в угле, заставило человека исследовать недра, а водяные мельницы стали романтическими памятниками на измененном индустриальном ландшафте, в котором стали доминировать механизмы, использующие силу водяного пара.

Позже человек научился использовать энергию электричества, и снова его внимание обратилось на падающую воду. Но даже тогда, когда инженер XX века сооружал электростанцию на том самом месте, где раньше стояла мельница, снабжавшая энергией текстильную фабрику, он приводил в действие новые силы на старом месте. Природа обрела новую функцию и постепенно стала выглядеть по-другому.

Историческое место гидравлического общества

То, что справедливо для индустриального ландшафта, справедливо и для сельскохозяйственного. Гидравлический потенциал регионов, имеющих дефицит воды, можно использовать только при специфических исторических обстоятельствах. Вододефицитные регионы были известны человеку еще с незапамятных времен; но, пока он зависел от сбора трав, охоты и рыболовства, нужды в плановом контроле над водой у него не было. Только научившись использовать репродуктивные процессы растений, он начал оценивать, какие возможности для сельского хозяйства существуют в тех аридных регионах, где имеются не только атмосферные осадки, но и другие водные ресурсы. И он начал использовать новые качества старого места, создавая небольшие ирригационные сооружения, которые снабжали водой его поля (гидроагрокультура) и/или крупномасштабные, управляемые правительством фермы (гидравлическая агрокультура). Только после этого стало возможным возникновение деспотических образцов правления и общества.

Появление подобных образцов возможность, но отнюдь не необходимость. Крупные предприятия водного контроля не создавали гидравлического порядка, если они были частью более широкого негидравлического хозяйства. Ирригационные сооружения в долине реки По, в Венеции и Нидерландах изменили условия в этих регионах, но ни в Северной Италии, ни в Голландии не появилось гидравлической системы управления и собственности. Даже мормоны, создавшие процветавшее гидравлическое сельское хозяйство в центре аридных районов Северной Америки, не смогли полностью уберечься от политического и культурного влияния широкой индустриализации окружающей их среды. История более поздних дней показала организационный потенциал крупномасштабной ирригации и ограничения, которые накладывало на развитие гидравлических институтов доминирующее западное общество.

Таким образом, слишком малые и слишком большие запасы воды не обязательно приводят к правительственному контролю за ее использованием; да и сам этот контроль не обязательно должен включать деспотические методы управления. Только выше уровня добывающей экономики, за пределами влияния мощных центров дождевого сельского хозяйства и ниже уровня индустриальной цивилизации, основанной на частной собственности, человек, реагирующий особым образом на ландшафт, созданный недостатком воды, создает специфический гидравлический порядок жизни.

Природное окружение

При одинаковых исторических условиях основной причиной решающих различий в человеческих институтах, скорее всего, становится различие в природных условиях

Многие факторы порождали различия в сельском хозяйстве народов в доиндустриальную эпоху, но самым главным было различие в засушливых районах, в которых, помимо атмосферных осадков, имелись и другие доступные источники воды. При этом условии сельское хозяйство, существовавшее в доиндустриальную эпоху, имело решающее значение для людей, ибо оно снабжало их продуктами питания и организовывало человеческие отношения. Если человек хотел обрабатывать сухие, но потенциально плодородные земли, с постоянной отдачей для себя, то ему необходимо было подвести к ним воду. Изо всех задач, которые ставила перед людьми природа, задача обеспечения сухих земель водой сильнее всех других стимулировала создание гидравлических методов социального контроля.

Природные условия, необходимые для сельского хозяйства

Вода – не единственное условие для успешного земледелия. Для организации сельскохозяйственного производства человек должен иметь участок с плодородной почвой, семена различных растений, необходимое количество воды и подходящие температурные условия (достаточное количество тепла и продолжительный вегетативный сезон). Кроме того, участок земли должен располагаться там, где рельеф позволяет вести ее обработку (то есть на равнине или в предгорьях).

Все эти факторы совершенно равнозначны; отсутствие хотя бы одного из них уничтожает агрономическую ценность всех остальных. Человек не сможет использовать землю до тех пор, пока этот недостаток не будет устранен.

Ряд необходимых факторов делают компенсирующие акции невозможными; другие способы

Эффективность компенсирующих действий зависит от одного условия – легко ли можно устранить недостачу одного из природных условий. Некоторые из них можно считать неустранимыми, ибо при данных технологических условиях они человеку не подвластны. Другие же поддаются человеческим усилиям – ими можно управлять, а в случае необходимости даже изменять.

Главными постоянными элементами сельскохозяйственного ландшафта являются температура и рельеф. Они были ведущими в древние времена и остались такими и по сей день. Попытки изменить влияние температуры в доиндустриальную эпоху не привели, по очевидным причинам, к успеху. Даже появление систем центрального отопления и кондиционирования воздуха не привело к нужным переменам. Человеку не удалось изменить и космические условия, которые в конечном счете и определяют температурные условия на Земле.

Рельеф также почти не подвластен человеку. Лишь небольшие изменения поддаются его усилиям – выравнивание полей или террасирование склонов. Чаще всего это связано с обводнением полей. Но до появления мощной современной техники и сильных взрывчатых средств рельеф Земли оставался практически неизменным. Даже там, где поля обрабатывают механизмами, сельское хозяйство, как и раньше, процветает на равнинах, высоких плато или на пологих склонах холмов, а не в районах, где высятся горные хребты.

Зато растения и почвы легко поддаются человеческим действиям, и фермеры профессионально ими манипулируют. Они могут пересадить полезные растения туда, где их нет. Впрочем, такие действия совершают лишь время от времени; когда цель достигнута, их прекращают. В определенных сельскохозяйственных районах селекционные операции повторяются снова и снова; но растения покрывают землю неравномерно, и, хотя при определенных условиях фермеры могут трудиться в команде, природа отдельных растений или их сочетаний такова, что успешное культивирование не требует крупномасштабной кооперации работников. До появления механизмов сельское хозяйство развивалось очень эффективно даже тогда, когда за урожаем ухаживал всего лишь один человек или небольшая группа людей.

Второй переменный фактор, а именно почва, тоже подчинялся вышеизложенному правилу, и лишь относительно тяжелый вес приборов для распыления удобрений накладывал определенные ограничения. Семена и сами растения часто перебрасывали в те места, где ощущался их недостаток, зато почву перемещали крайне редко. Нет сомнений в том, что поля с малоплодородными почвами улучшались, благодаря доставке хорошего грунта из других мест, но такие действия мало изменяли характер почв в основных сельскохозяйственных районах Земли. Усилия людей были в основном направлены на повышение плодородия полей с помощью вспашки плугом, разрыхления ее мотыгой или вскапывания лопатой, а также внесения удобрений, которые улучшали ее химический состав.

Таким образом, почва поддается манипуляциям, но такого типа, который требует определенного количества рабочих, которое не превышает число необходимых для культивации растений. И даже в условиях примитивного хозяйства, когда расчисткой земли и сбором урожая занималось большое число людей, вспашка полей требовала лишь одного или нескольких работников.

Особые свойства воды

По сравнению с этими условиями вода обладает специфическими особенностями. Температура и рельеф поверхности, из-за их соответствующих космических и геологических изменений, практически сводили на нет или сильно ограничивали человеческие действия в доиндустриальную эпоху и после нее. По сравнению с этими факторами водные массы никогда не были слишком далекими или слишком крупными, чтобы ими нельзя было манипулировать. В этом отношении вода схожа с двумя другими переменными: растительностью и почвой. Но она отличается от них способностью к движению и способами, которые позволяют этим движением управлять.

Вода тяжелее многих растений. Тем не менее управлять ею гораздо удобнее. Подчиняясь закону гравитации и обладая способностью просачиваться в почву, вода автоматически течет к самому низкому месту в данном районе. Во всех сельскохозяйственных ландшафтах вода является природной переменной par excellence.

И это еще не все. Стекая автоматически, вода скапливается неравномерно: либо под землей в виде грунтовых вод, либо на поверхности в отдельных углублениях (впадинах, прудах, озерах) или же движется вдоль своего русла (в ручьях, реках). В районах достаточного увлажнения эти объекты имеют подчиненное значение, но там, где имеется дефицит влаги, они приобретают огромную важность. Человек, имеющий дело с водой, оперирует с веществом, которое не только подвижнее других агрономических переменных, но и массивнее их.

Последняя особенность создает для человека особые трудности, когда он пытается подчинить себе огромные массы воды. И он может делать это только там, где позволяют природные и технологические условия. Ни одна операция с почвами или растениями не заставляет его работать в кооперации с большим числом людей. Но величина водных ресурсов, за исключением ручьев и небольших речушек, ставит перед человеком техническую задачу, которую он сможет решить только в том случае, если будет сотрудничать с огромным числом людей.

Существует ли необходимость использования гидравлического потенциала?

Открытая историческая ситуация и известные способы ее решения

Стимулирующее противоречие, заключающееся в ландшафте, который имеет огромный гидравлический потенциал, очень хорошо заметно. Такой ландшафт получает недостаточное количество осадков или вообще их лишен, но имеет другие доступные ресурсы влаги. Если человек решает, что их надо использовать, он может превратить сухие земли в плодородные поля и сады. Может, но захочет ли? Что заставляет его заняться делом, которое потребует огромных усилий и связано с высокопроблематичными последствиями?

История показывает нам, что такое решение принимали многочисленные группы людей. Но в то же время множество других от него отказывались. В течение нескольких тысячелетий племена собирателей, охотников, рыболовов и пастухов жили в регионах, обладавших огромным гидравлическим потенциалом, часто в соседстве с людьми, занимавшимися ирригацией, но лишь немногие отказались от своего привычного образа жизни ради гидроагрокультуры.

Впрочем, следует отметить, что у людей не было крайней необходимости использовать новые возможности, которые предоставляла им природа. Ситуация была открытой, и создание водных сооружений представляло собой одну из нескольких возможностей. Тем не менее люди выбирали этот курс так часто и в таком большом количестве мест, что мы можем сделать вывод, что эта процедура была регулярной.

Человек всегда выбирает то, что сулит ему какие-либо выгоды. В тех случаях, когда внутренние или внешние причины предлагают ему изменить технологию, материальное производство или социальные отношения, он сравнивает преимущества существующего положения дел с преимуществами – или недостатками – того положения, которое возникнет в результате перемен. Для достижения поставленной цели необходимо будет приложить огромные усилия, которые заставят его отказаться от приятных действий в пользу неприятных, а также осуществить социальную и культурную адаптацию, которая может привести к потере личной или политической независимости.

Если сумма преимуществ решительно перевесит все будущие жертвы, человек станет стремиться к переменам и начнет действовать; если же преимущества покажутся ему проблематичными, то он предпочтет, чтобы все осталось таким, как было. И здесь, как и везде, бюджет представляет собой сочетание материальных и нематериальных вещей; попытка сформулировать их исключительно в терминах большего или меньшего количества сооружений или товаров окажется несостоятельной. Материальные соображения, разумеется, играют очень большую роль, но истина может быть установлена только в том случае, если полностью оценены такие факторы, как личная безопасность, отсутствие насилия и проверенные временем образцы мышления и действий.

Историки культуры придают большое значение такому факту: в течение недавней эпохи геозоологии отдельные группы людей занялись сельским хозяйством, позволяющим добыть пропитание; оно могло быть их основным занятием, а могло стать лишь вспомогательным. Тех, кто выбрал сельское хозяйство в качестве главного, было больше. Нет сомнений, что этот выбор повлиял на судьбу человечества самым решительным образом. Тем не менее любая ссылка на закон признанного преимущества должна учитывать, что многие племена первобытных людей не занялись растениеводством ни в древние времена, ни даже после появления мощных стратифицированных аграрных цивилизаций.

Аграрная альтернатива не стала особенно привлекательной для групп людей, не желавших заниматься сельским хозяйством в те времена, когда оно было примитивным, а лидерство – не всеобъемлющим. Однако после расслаивания сельскохозяйственных сообществ выбор стал более осознанным. Власть, которой обладали в соседних аграрных странах правительства и богатые землевладельцы, стала отпугивать людей, ибо переход к земледелию мог привести к тому, что они вынуждены будут подчиниться жестоким методам политического контроля и контроля за собственностью. Очень часто новые поля неподалеку от лагеря своих бывших соплеменников обрабатывали жены и дети соседнего племени, которые были захвачены в плен, а доминирующие члены племени, то есть взрослые мужчины, упорно не желали отказываться от охоты, рыбной ловли или пастушества. Многие примитивные люди, страдавшие от голодных лет или даже долгих периодов недоедания, не желая превращаться в земледельцев, демонстрировали огромную привлекательность нематериальных ценностей, когда материальная безопасность могла быть достигнута только ценой политического, экономического и культурного подчинения.

Признанное преимущество ирригационного сельского хозяйства

Переход к орошаемому земледелию породил еще более сложную проблему выбора. Главный выбор – начинать или не начинать гидроагрокультуру там, где ее до этого не было, обычно делала группа людей, которая была знакома с технологиями примитивного орошения полей.

Второстепенный выбор – надо ли подражать уже созданной ирригационной экономике или нет, вставал не только перед людьми, выбравшими орошение, но и перед теми, кто этого выбора еще не сделал. Кочевнику приходилось труднее всех – он был не готов к этому с технической и культурной точек зрения. В обоих случаях выбор становился еще более сложным, когда обращение к материально более привлекательной ирригационной экономике приводило к снижению и без того очень низкого социального и политического статуса людей.

Именно по этой причине многие сообщества, занимавшиеся дождевым земледелием в Юго-Западном Китае, Индии и Мезоамерике, а также большое число охотничьих, рыболовных и пастушеских племен, живших на границе с миром, занимавшимся орошаемым земледелием, отказались от этого выбора. Их ждала разная судьба, но, какой бы она ни была, история предложила им этот выбор, и люди его сделали, но не как пассивный инструмент судьбы, а как разумные существа, активно участвовавшие в формировании своего собственного будущего.

Если… то…

Ирригационное сельское хозяйство всегда требует от людей более крупных физических усилий, чем дождевое, но оно приводит к радикальным социальным и политическим переменам только при наличии особых геоисторических условий.

Строго локальные задачи копки, сооружения дамб и распределения воды может выполнить любой крестьянин в одиночку, одна семья или небольшая группа односельчан. В этом случае крупных организационных шагов не требуется. Гидроагрокультура, то есть фермерское хозяйство, основанное на мелкомасштабной ирригации, увеличивает количество продуктов, но оно не требует той организации и социального контроля, которые были характерны для гидравлического сельского хозяйства и восточного деспотизма.

Подобная организация появляется лишь тогда, когда экспериментирующие сообщества фермеров обнаруживают крупные резервуары воды в засушливых, но потенциально плодородных районах. Если ирригационное сельское хозяйство зависело от эффективного управления большими объемами воды, то решающим фактором становилась главная особенность воды – ее тенденция скапливаться в больших водоемах.

Большие объемы воды можно распределить и держать в нужных границах только с помощью массового труда; а труд больших масс людей должен быть скоординирован, подчинен строгой дисциплине и возглавлен. Так, крестьяне, желавшие превратить аридные низменности и равнины в плодородные земли, вынуждены были вырабатывать организационные структуры, которые – в условиях, когда еще не существовало машин, – давали лишь один шанс на успех: надо было работать совместно со своими товарищами и подчиняться управляющему органу.

И снова история следовала не линейным путем, а тем, который был продиктован необходимостью. Имелись альтернативы, и те люди, которые их видели, могли сделать свой выбор. Но каким бы этот выбор ни был, он существовал лишь в рамках, которые устанавливало ограниченное число возможностей.

Таким образом, переход к гидравлическому сельскому хозяйству или отказ от него проходил вовсе не беспорядочно, ибо он подчинялся заданному направлению. Различные решения демонстрировали регулирование условий и мотивации. Однако относительное равенство выборов вовсе не означало равенства в конечном результате. Подавляющее большинство охотников, рыболовов и крестьян, которые сохранили привычный образ жизни, превратились в бедняков, а некоторые из них вообще прекратили свое существование. Но некоторые группы, занимавшиеся смешанной экономикой с небольшой долей гидроагрокультуры, оказались достаточно сильными, чтобы навязать свою волю соседним гидравлическим цивилизациям.

Кочевники появились как самостоятельные народы сравнительно поздно и в особых географических условиях. Они часто выступали против всех видов сельского хозяйства и в ряде случаев совершали набеги и завоевывали народы, коренным образом изменяя политическую и социальную структуру подчиненных им аграрных цивилизаций.

Представители дождевого сельского хозяйства творили историю в отдельных районах Запада, природные условия которых подходили для этого типа экономики. Но все гидравлические агрокультуры сумели перерасти и победить большинство соседних народов только в тех случаях, когда местные условия и международные события были благоприятны для агроуправляемой экономики и государственных методов управления.

Пионеры гидравлического сельского хозяйства, как и пионеры дождевого земледелия, не знали, к чему, в конечном счете, приведет их выбор. Стремясь достичь преимущества, они начали создавать у себя институты власти, которые увели их далеко от начального пункта. Их наследники и последователи создали колоссальные политические и социальные структуры; но это было сделано за счет ущемления многих свобод, которые консервативные люди пытались сохранить и частично сохранили.

Аридные[1], семиаридные и гумидные[2] области: гипотетические образцы взаимодействия и развития

В поисках преимуществ крестьяне, жившие в районах с достаточным увлажнением, стали экспериментировать с гидроагрокультурой не только в пустынных областях и в степях, но и там, где влаги было достаточно и где можно было выращивать растения, требующие орошения, и в первую очередь рис.

Первые два типа ландшафтов, взятые вместе, покрывают почти три пятых земной поверхности. В пределах этой области каждый из трех типов потенциальных гидравлических ландшафтов мог играть особую роль, особенно в период формирования гидравлической экономики. В главном секторе, который включает в себя все три типа, в семиаридных (полупустынных) регионах условия очень хорошо подходят для небольших, постепенно разрастающихся предприятий водного контроля. Аридные регионы представляют собой прекрасную опытную площадку для испытания новых технологий. Семиаридные регионы и регионы с достаточным количеством влаги еще больше выигрывают от технического и организационного опыта, приобретенного в успешной борьбе человека с пустыней.

Таким путем, вероятно, и распространялось гидравлическое сельское хозяйство в столь удаленных друг от друга регионах, как Древняя Месопотамия, Индия и западная часть Южной Америки. В пустынных ландшафтах, вероятно, развитие шло другим путем, а там, где большую часть занимают полупустыни, был избран третий путь.

Во всех этих случаях наличие или отсутствие рядом гумидных районов усложняло развитие. В Египте у собирателей, охотников и рыболовов сельское хозяйство, по-видимому, играло второстепенную роль. Люди, жившие по берегам Нила, которые ежегодно во время разливов реки затопляла вода, освоили сельское хозяйство еще задолго до того, как оно приобрело в стране ведущую роль. В Центральной Америке и в Китае нельзя исключать вторжения захватчиков из Южной Америки и из Внутренней и Южной Азии соответственно. Но эти внешние вторжения были не нужны; если они происходили на самом деле, они были эффективны только потому, что крестьяне, жившие в районах с обилием дождей, помогали соседям признать преимущества новой технологии.

В Древнем Китае полуаридный Север и Юг, где выращивали рис, создали весьма эффективные способы сотрудничества. Под влиянием рисовой культуры Юго-Восточной Азии в районе реки Янцзы появились древние государства; но именно полуаридный (полупустынный) Север долгое время служил доминантным центром власти и культурного развития во всей Восточной Азии. В Индии пустынные, полупустынные и влажные регионы Севера опередили в своем развитии чрезмерно влажные районы Бенгалии.

Все эти идеи о причинах неравномерного развития относятся к разряду гипотез. Однако вопрос, соответствуют ли они истине или нет, никак не влияет на наш анализ общественной структуры. Тем не менее о них следовало упомянуть, ибо наши современные археологические данные и исторические знания сообщили нам о высокодинамичном взаимодействии различных типов ландшафтов, которые, комбинируясь, сформировали крупные области гидравлической цивилизации.

Глава 2

Гидравлическая экономика – управленческая и по-настоящему политическая экономия

Гидравлическая экономика имеет множество характеристик, но главными из них являются три. Гидравлическое сельское хозяйство включает в себя специфический тип разделения труда. Оно улучшает обработку земли и повышает урожайность. И оно делает необходимым крупномасштабное сотрудничество людей. Третью характеристику описали несколько исследователей восточного сельского хозяйства. Второе часто упоминали, но очень редко анализировали. Первому же не уделяли практически никакого внимания. И это особенно обидно потому, что гидравлические методы организации труда и их действие самым решительным образом повлияли на управляющую функцию гидравлического государства.

Экономисты в целом считают разделение труда и кооперацию ключевым условием современного производства. Но в сельском хозяйстве эти условия практически не встречаются. Впрочем, утверждения экономистов отражают особенности западного сельского хозяйства в условиях обилия дождей и природных источников пресной воды. Для этого типа это в целом справедливо.

Между тем экономисты, как правило, не считают нужным указывать на эту особенность. Говоря о сельском хозяйстве без указаний на регион мира и конкретную область государства, в котором оно развивается, и на то, какие требования там существуют, они добиваются того, что у тех, кто читает их труды, создается впечатление, что это заявление справедливо для всех стран мира и применимо как к гидравлическому, так и к другим типам сельского хозяйства. Сравнительное изучение фактов быстро доказывает несостоятельность этих выводов.

Разделение труда в гидравлическом сельском хозяйстве

Подготовительные и защитные мероприятия, не связанные с обработкой земли

То, что справедливо для современной экономики, а именно зависимость производства от различных подготовительных и защитных операций, было с самого начала справедливо и для гидравлического сельского хозяйства. Подготовительные и защитные гидравлические операции представляют собой тот аспект гидравлической агрокультуры, без которой она становится невозможной.

Крупномасштабные подготовительные операции (цель: ирригация)

Сложные сельскохозяйственные действия ирригационного фермера сравнимы с комбинированными операциями обычного крестьянина. Но действия первого включают в себя такие формы труда (копание рвов и канав, сооружение плотин и заполнение водой), которые в операциях последнего не встречаются. Об объеме работ можно судить по следующему примеру: житель китайской деревни 20–50 % своего рабочего времени посвящает ирригации, а во многих индийских деревнях обводнение посевов является самой трудоемкой работой.

Гидроагрокультура (ирригационное сельское хозяйство мелкого масштаба) требует исключительно высокой степени культивации на обводненных полях, и очень часто – на сухих. Такой способ обработки земли применяется только в тех случаях, когда крестьянам приходится оперировать большими объемами воды. Везде, где в доиндустриальные времена человек вынужден был собирать воду, хранить ее и направлять в нужное место, мы находим четкое разделение между подготовительными и завершающими работами. И это характерно для всей гидравлической агрокультуры.

Крупномасштабные защитные операции (цель: предотвращение наводнений)

Помимо орошения земель, человеку приходится бороться и с наводнениями. Потенциально самые благоприятные районы для земледелия располагаются в засушливых регионах, а земли, лучше всего подходящие для выращивания риса, часто находятся в низинах, что позволяет проводить воду для их орошения из соседних рек. Истоки этих рек обычно находятся в далеких горах, и летом, когда часть снега, накопившегося там, тает, уровень воды в них резко повышается.

Все это вызывает ежегодные наводнения в Египте, Месопотамии, Туркестане, Индии, Китае, а также в Андах и Мексике. В полупустынных зонах обильные осадки создают дополнительную угрозу наводнения. Такие условия существуют в Северном Китае, современной Месопотамии (Ассирии) и в районе Мексиканских озер. Поэтому гидравлическое сообщество, которое проводит специальные работы для обеспечения своих земель водой, должно также создавать защитные сооружения, чтобы уберечь посевы от периодического чрезмерного увлажнения.

Когда в доисторические времена китайцы начали обрабатывать землю на великих равнинах Северного Китая, они быстро поняли, что самые плодородные районы являются и областями наибольшей опасности. Как писал Джон Лоссинг Бак, «с точки зрения геологии человек заселил эти равнины за тысячи лет до того, как они были готовы для освоения… Китайцы построили вдоль рек огромные валы, которые, хотя и не смогли полностью устранить риск затопления, были сходны по своим масштабам или даже превосходили по своему размаху подготовительные работы в этом регионе».

В Индии огромные проблемы создают реки Инд, Ганг и Брахмапутра, благодаря которым в Бенгалии возникли оптимальные условия для выращивания риса и максимальная опасность наводнений. К 1900 году в Бенгалии было сооружено девяносто семь миль крупных ирригационных каналов и 1298 миль обваловки.

В Древней Месопотамии даже самые предприимчивые правители не смогли помешать наводнениям наносить огромный ущерб плотно заселенным равнинам. В Туркестане мощные разливы рек периодически случались в долине реки Зеравшан. В Верхнем Египте вода в Ниле поднималась на 1 метр над уровнем равнины, по которой он протекал, в Среднем Египте – на два метра, а в дельте – до трех с половиной метров!

Жители озерного края Мексики могли использовать плодородные земли этого края, только смирившись с тем, что его короткие, узкие реки периодически выходят из берегов. Мексиканцам приходилось создавать защитные сооружения, чтобы уберечь свои поля от затопления. Таким образом, практически во всех основных гидравлических цивилизациях подготовительные работы в ирригации сопровождались и дополнялись строительством сооружений, помогавших предотвратить наводнения.

Сотрудничество

В связи с этим изучение гидравлических структур, существовавших в Китае (особенно в северной его части), Индии, Туркестане, Месопотамии (особенно в Ассирии), Египте и Центральной Америке (в озерном районе Мексики), должно рассматривать обе формы гидравлических операций. Только так мы сможем оценить их реальные размеры, характер и главную организационную особенность – объединение усилий многих людей.

Размер сотрудничества

Если гидравлическое общество располагается в одном месте, одну или несколько коммунальных работ могут выполнить все взрослые мужчины, живущие в этой местности. Различные потребности и обстоятельства изменяют количество мобилизованных для этого людей. В гидравлических государствах, имеющих несколько независимых источников воды, ее распределением занимались несколько команд, работавших независимо друг от друга.

У жителей Хил-Сака в Восточной Африке существовало правило: «На строительстве каналов обязаны трудиться все мужчины». У индейцев племени чагга поддержанием в рабочем состоянии сложной ирригационной системы занимался весь народ. В Бали крестьяне обязаны были работать в региональном гидравлическом отряде су бака, к которому они относились. Хозяева шумерской храмовой экономики требовали, чтобы все взрослые мужчины, находившиеся под их властью, «принимали участие в создании и очистке каналов». Большинство египетских документов эпохи фараонов сообщают нам, что участие населения в подобных работах считалось само собой разумеющимся. Лишь изредка в тексте уточняется характер работ, в которых должны были быть заняты люди. Среди них самыми трудоемкими были копка и подъем тяжестей.

В императорском Китае в гидравлических и других общественных работах обязана была участвовать вся семья простолюдина. Политические и юридические документы Индии свидетельствуют о том, что в этой стране существовало аналогичное правило. Законы Перу в эпоху инков требовали, чтобы на общественные работы являлись все трудоспособные мужчины. В древней Мексике взрослые простолюдины и представители верхних классов обучались умению копать рвы и строить дамбы. Время от времени хозяева этой гидравлической страны собирали мужчин из нескольких штатов для претворения в жизнь своих гигантских гидравлических проектов.

В XIX веке «все трудоспособное население Египта» в четыре огромных смены работало над сооружением каналов, которым руководил Мехмед Али. Каждая смена трудилась в течение сорока пяти дней, пока все работы не были завершены. На это уходило 180 дней. С 1881 года, во времена упадка и развала, «вся эта работа свалилась на плечи беднейших классов». Лишь небольшое число получило компенсацию, когда рабочее время было продлено еще на 90 дней. А в некоторых районах мобилизованным рабочим пришлось трудиться 180 дней.

Интеграция

Для успешной кооперации требуется плановая интеграция. Она особенно необходима, когда цель работ очень сложна, а команды рабочих многолюдны.

Гидравлические работы обычно отличаются повышенной сложностью. Большинство авторов, рассказывающих о гидравлическом сельском хозяйстве, упоминают о копке, дноуглубительных работах и сооружении дамб. Организация таких работ требует огромных усилий. Но люди, планирующие крупные гидравлические сооружения, сталкиваются с гораздо более сложными проблемами. Сколько потребуется рабочих и где их найти? На основе предыдущих расчетов плановики должны определить квоты и критерии отбора. За отбором следует объявление, а за ним – мобилизация рабочего персонала. Группы рабочих часто передвигаются в колоннах, похожих на воинские. Когда они добираются до места, всю массу рядовых следует распределить по видам работ в нужном количестве. На строительстве выполняются следующие виды работ: копка, вынос земли и т. д. Если потребуются материалы: солома, вязанки прутьев (фашины), пиломатериалы или камни, следует организовать их добычу и подвоз. Если рабочие команды – все без исключения или только отдельные – должны получать питание и воду для питья, то необходимо позаботиться о доставке продуктов и их распределении. Даже в самой простой форме агрогидравлические работы требуют огромного дополнительного труда. Для особо сложных проектов требуется обширное и сложное организационное планирование.

Руководство

Всякая команда нуждается в умелых руководителях, а работа в большой интегрированной команде требует распорядителей и надсмотрщиков, а также организаторов работ и специалистов по их планированию. Крупные предприятия гидравлического сельского хозяйства нуждаются и в тех и в других. Десятник обычно не выполняет никакой ручной работы, и, за исключением нескольких специалистов-инженеров, основными организаторами служат чиновники, отвечающие за рабочую силу.

Конечно, без физического элемента – угроз наказания и самого наказания – обойтись было нельзя, но в этом деле, как и в других, главным являлся опыт и умение предвидеть. Ведущую роль в организации и выполнении работ играла продуманность, находчивость и умение объединять людей для выполнения поставленных задач.

Гидравлическое лидерство – политическое лидерство

Эффективное управление крупномасштабными работами включало в себя создание организационной сети, которая покрывала либо все население страны, либо самое динамичное его ядро. Поэтому те люди, которые контролировали эти работы, способны были осуществлять и высшую власть в стране.

С точки зрения исторического эффекта не имеет никакого значения, кем были руководители гидравлического проекта до того, как они его возглавили, – мирными вождями, военными командующими, жрецами, жрецами-вождями или простыми гидравлическими чиновниками. В племени чагга гидравлическое ополчение созывалось на работу той же трубой, которая обычно звала соплеменников на войну. У индейцев племени пуэбло военные вожди (или жрецы) хотя и находились в подчинении у касика (верховного вождя), но держали под своим контролем все действия, совершаемые племенем. Древними гидравлическими городами-государствами Месопотамии, по-видимому, управляли цари, которые одновременно были и жрецами. В Китае знаменитый новатор правительственного контроля за водными ресурсами, великий Юй, согласно легенде, от звания высшего чиновника поднялся до правителя, сделавшись, если верить древним документам, основателем первой китайской династии Ся.

Не имело никакого значения, каким образом традиционно негидравлические лидеры приходили к власти: создавая или подчиняя себе уже существующий гидравлический «аппарат» управления или же сами лидеры становились той движущей силой, которая позволяла им осуществлять все важные общественные функции. Не может быть никаких сомнений в том, что во всех этих случаях новый режим власти формировался благодаря лидерству и социальному контролю, которого требует гидравлическое сельское хозяйство.

Сложные водные сооружения и тяжелая промышленность

Что касается способов управления, гидравлическое сельское хозяйство имеет много общего с тяжелой промышленностью. Оба этих типа экономической деятельности служат подготовкой к производству конечного продукта. Они снабжают рабочих необходимыми материалами для создания этого продукта и являются всеобъемлющими или «тяжелыми». По этой причине крупные предприятия гидравлического сельского хозяйства можно назвать «тяжелыми водными заводами».

Однако в глаза сразу же бросаются и их отличия. Сложные водные сооружения гидравлического сельского хозяйства и предприятия тяжелой индустрии современной экономики имеют несколько крупных базовых отличий, которые, если их правильно описать, помогут нам лучше разглядеть особенности гидравлического общества.

Крупные водные сооружения снабжают потребителя одним очень важным вспомогательным материалом, а именно водой. Тяжелая же индустрия производит вспомогательные материалы и сырье различных видов, включая инструменты для создания конечного продукта и в самой тяжелой промышленности. Крупные водные сооружения помогают защитить всю страну в целом, в то время как защитные сооружения промышленности (здания) этого не делают. Гидравлические работы часто захватывают обширную территорию страны, а защитные сооружения промышленности (здания и т. д.) этого не делают. Ирригационные работы ведутся на относительно крупных площадях, а с развитием гидравлического порядка распространяются еще дальше. Предприятия тяжелой индустрии занимают гораздо меньше места; предварительная обработка сырья может происходить в небольших, рассредоточенных по территории страны мастерских; но по мере развития промышленности в стране эти мастерские сливаются в несколько крупных и мощных предприятий.

Характер рабочей силы тоже меняется. Крупные ирригационные сооружения нуждаются в огромном числе работников, в то время как заводы тяжелой индустрии требуют, чтобы рабочие жили поблизости к ним. Водные предприятия удовлетворяются работой взрослых мужчин, которые продолжают жить в своих деревнях, в то время как промышленность требует концентрации рабочей силы.

Большинство работников, занятых на строительстве ирригационных сооружений, остаются крестьянами; чаще всего их мобилизуют на относительно короткий период времени – в лучшем случае на несколько дней, в худшем – на такой срок, который не приносит вреда их основному занятию. Таким образом, разделение труда при сооружении плотин или каналов не приводит к разделению самих работников.

Отличие от политики в отношении рабочих в тяжелой промышленности видно невооруженным взглядом. Ирригационные сооружения создаются в течение нескольких месяцев, а предприятия тяжелой индустрии функционируют наиболее эффективно только в том случае, если их работа не прерывается. Владельцы заводов и фабрик стремятся обеспечить работой свой персонал в течение всего года. Так разделение труда в промышленности приводит к более или менее полному разделению рабочих.

Оба сектора экономики и управляются по-разному. В целом предприятиями современной тяжелой индустрии руководят либо их владельцы, либо менеджеры. Зато крупными ирригационными сооружениями руководит в основном правительство страны. Правительство участвует в управлении и других крупных предприятий, которые в разных сочетаниях обеспечивают саму агрогидравлическую экономику.

Астрономические наблюдения и составление календарей – важнейшие функции гидравлического режима

Среди интеллектуальных функций вождей гидравлических режимов были и такие, которые не имели прямой связи с организацией материалов и больших масс людей. Для успеха гидравлических экономик необходимо было отмечать время и составлять календари, а в особых условиях требовалось проведение особых измерений и расчетов. Способы выполнения этих задач оказывали влияние на политическое и культурное развитие гидравлических сообществ.

При всех формах добывающей экономики и во всем аграрном мире для человека всегда была важна смена сезонов. Но в большинстве случаев он отмечает лишь то время, когда весна сменяется летом, когда наступают холода и когда дождь переходит в снег. Однако гидравлическим цивилизациям этого явно недостаточно. В засушливых регионах необходимо было тщательно подготовиться к разливу рек, который, если им правильно управлять, повышал плодородие почвы и помогал получить богатый урожай. Неуправляемые же наводнения уносили человеческие жизни и разрушали постройки и сооружения. Во время сухого сезона необходимо было сооружать дамбы, которые позволяли сдержать напор воды, и очищать каналы, чтобы влага поступала туда, куда нужно. В семиаридных районах (степях и полупустынях), где осадков мало или они выпадают неравномерно, наличие точного календаря не менее важно. Небольшие объемы дождевой воды будут полностью использованы только в том случае, если валы, каналы и резервуары будут готовы к началу сезона дождей.

Правильное размещение периодически затопляемых полей и определение размеров гидравлических и других структур стимулировало развитие арифметики и геометрии. Геродот объясняет появление геометрии в Египте потребностью в ежегодном измерении площади затопляемых земель.

Не имеет значения, где были сделаны самые первые шаги в этом направлении – в долине Нила или Месопотамии, основная корреляция сохраняет свою суть. Очевидно, что пионеры и мастера гидравлических цивилизаций были хорошо подготовлены для создания двух ведущих и связанных между собой наук: астрономии и математики.

Как правило, операции определения времени, научных измерений и подсчетов выполнялись официальными лицами, жрецами или светскими специалистами, служившими гидравлическому режиму. Окутанные тайнами магии и астрологии и отгороженные от мира покровом строжайшей секретности, эти математические и астрономические вычисления помогали не только увеличить объемы продукции, но и обеспечить гидравлическим лидерам абсолютную власть.

Другие сооружения, возводившиеся в гидравлических обществах

Руководители гидравлических государств не ограничивали свою деятельность лишь вопросами, напрямую связанными с сельским хозяйством. Методы кооперации, столь эффективные в деле выращивания урожая, с успехом применялись и для решения других, не менее важных задач.

Определенные виды работ должны были предварять другие. Ирригационные каналы появились раньше навигационных; копка рвов и создание дамб предшествовали строительству дорог. Но перед началом строительства проводились подготовительные мероприятия, а различия в природных условиях приводили к различным эволюционным последствиям. Так что различия во взаимодействии и росте были весьма велики. Они включали в себя многие конструктивные особенности и за пределами гидравлического сельского хозяйства.

Неаграрные гидравлические работы

Акведуки и резервуары, снабжавшие людей питьевой водой

Сообщества, способные перебрасывать воду в разные места для нужд ирригации, охотно применяли гидравлические технологии и для снабжения населения питьевой водой. Большая часть средневековой Европы в этом не нуждалась, ибо дожди в течение всего года обеспечивали ей достаточные запасы грунтовых вод. Жителям большинства городов той эпохи этого вполне хватало.

Но даже в гидравлическом мире одной питьевой водой обойтись было нельзя. В тех местах, где реки, ручьи или ключи имели достаточно воды, чтобы снабжать ею города в течение года, особых проблем не возникало. Жителям долин Нила, Ганга и многих других аналогичных районов не приходилось строить акведуки для переброски воды.

Там же, где реки или ручьи в жаркое время года сильно мелели, а также существовала относительно легкая доступность горных потоков с чистой водой, создавались крупные сооружения для хранения и распределения питьевой воды. В Америке большие акведуки строились гидравлическими цивилизациями зоны Анд и в Мезоамерике. Многие хранилища для воды, популярные в Южной Индии, часто служили нескольким целям, а неподалеку от крупных государств Ближнего Востока, таких как Сирия и Ассирия, великолепно спроектированные акведуки удовлетворяли потребности в воде многих знаменитых городов, среди которых были Тир, Антиохия и Ниневия.

В Западной Европе, где преобладало дождевое сельское хозяйство, акведуки строили в основном греки и римляне, которые с древнейших времен поддерживали тесные связи с технически более продвинутыми странами Западной Азии и Северной Африки и учились у них. Нет сомнений, что греки и римляне могли решить свои проблемы с питьевой водой и без помощи извне; но их сооружения свидетельствуют о влиянии восточных инженерных идей.

Навигационные каналы

Изо всех великих аграрных держав мира только гидравлические сообщества смогли построить крупные навигационные каналы. Греки, жившие на берегу моря и превратившие Средиземное море в свою главную дорогу, каналов не строили, поскольку понимали, что с этой задачей им не справиться. Немногочисленные каналы Рима, очевидно, были созданы в те времена, когда растущая ориентализация правительственного аппарата стимулировала, помимо всего прочего, интерес римлян ко всем видам общественных работ.

Фермеры средневековой Европы, которым вполне хватало воды, как и другие крестьянские сообщества, старались избегать заболоченных речных долин. А их господа обращали мало внимания на состояние водных путей, поскольку не пользовались ими. Еще меньше их интересовало сооружение дополнительных искусственных рек – каналов. В течение Средних веков было построено лишь несколько второстепенных каналов, а торговля и транспорт той эпохи сильно страдали от ужасного состояния рек, по которым можно было плавать на судах.

Запад начал сооружать многочисленные каналы только после появления коммерческого и индустриального капитализма, развитие которого поддерживали правительства западных стран.

Строительство самого первого канала современной Европы, французского Канала дю Миди, завершилось только во второй половине XVII века, в 1661 году, то есть за сто лет до падения абсолютистского режима в этой стране. А в стране внутренней навигации, Англии, для строительства каналов было сделано очень мало до середины XVIII века. Каналами здесь занялись через много лет после падения абсолютистского режима, то есть практически перед началом машинной эры.

Как уже отмечалось выше, члены гидравлических сообществ по-другому относились к управлению природными и искусственными водными путями. Они поселялись как можно ближе к рекам, осушали заболоченные берега и изменяли их конфигурацию. Естественно, вопрос о плавании по рекам возникал не везде. Существующие протоки могли быть пригодны для ирригации, но не для плавания (районы обитания племен пуэбло и чагга, а также горные районы Перу). В некоторых районах внутреннюю навигацию обеспечивали реки, режимом которых люди научились управлять (Египет, Индия); к таким водоемам относили и озера в Мексике, а в Месопотамии ирригационные каналы были так велики, что по ним можно было плавать на лодках (Месопотамия).

Но в тех местах, где вспомогательные водные пути были не только возможными, но и желательными, организаторы агрогидравлических работ не испытывали особых проблем в использовании своего кооперативного «аппарата» для их прокладки. Новые каналы часто становились лишь дополнением к уже существующим водным путям. Древние египтяне сооружали каналы, чтобы обойти нильские пороги, и они временно соединяли Нил с Красным морем. Впрочем, эти предприятия оказали мало влияния на гидравлическую в целом экономику этой страны.

В других местах навигационные каналы приобрели огромное значение. Они удовлетворяли потребности руководителей гидравлического государства: позволяли доставлять продукты сельского хозяйства в административные центры и перевозить гонцов и войска.

В Таиланде (Сиаме) пересекались различные гидравлические задачи. Помимо разных видов продуктивных и защитных гидравлических сооружений, правительство этой страны приказало создать центры производства риса, а также построить несколько каналов, принадлежавших государству, которые служили «водными дорогами», по которым рис доставляли в столицу.

Соответствующие структуры в Китае особенно хорошо задокументированы. На крупных равнинах Северного Китая навигационные каналы начали строить еще в эпоху удельных княжеств, то есть до 221 года до н. э. В те годы различными региональными правительствами руководили чиновники, которые за свою службу получали участки государственной земли.

Почти полное отсутствие общественных работ в феодальной Европе и огромное количество этих работ – гидравлических и других – в удельных княжествах Китая демонстрирует ту разницу, которая существовала между государственной системой раздачи земель в Китае и рыцарским феодализмом, а также почти полным отсутствием общественных работ в феодальной Европе.

Географическая и административная унификация Китая, которая породила огромную нужду в навигационных каналах, тоже способствовала усилению государственной организационной власти, благодаря которой они и были сооружены. Первые века империи стали свидетелями создания не только огромного числа ирригационных каналов, водохранилищ и защитных речных дамб, но и каналов большой протяженности, которые использовались для передвижения административных и фискальных чиновников.

Когда, после нескольких веков политической раздробленности, правители из династии Суй в конце VI века начали снова объединять Поднебесную, они воздвигли новую политическую структуру, создав из отдельных отрезков единый гигантский имперский канал, называемый в Китае Юньхо, или Великий канал. Его длина в наши дни составляет около 800 миль, что равно расстоянию от американо-канадских Великих озер до Мексиканского залива или – в европейских единицах исчисления – расстоянию от Берлина до Бордо или от Гамбурга до Рима. Для выполнения лишь части этих работ правительство Суй мобилизовало в одних только регионах, расположенных к северу от Желтой реки, «более миллиона мужчин и женщин», иными словами, половину населения Англии с XIV по XVI век.

Гигантское число людей, занимавшихся обваловкой рек и строительством каналов в Китае, отмечал американский ученый Ф.Х. Кинг, который утверждал, что общая длина водных путей Китая, Кореи и Японии, созданных человеком, составляет около 200 тысяч миль. Сорок каналов, пересекающих Соединенные Штаты с востока на запад, и шестьдесят – с севера на юг, имеют меньшую протяженность, чем каналы в этих трех странах в наши дни. Вполне вероятно, что эта оценка не слишком велика для одного Китая.

Крупные негидравлические сооружения

Мощные оборонительные структуры

Как только какой-нибудь народ заводит у себя гидравлическое сельское хозяйство, сразу же возникает необходимость в мощных оборонительных сооружениях. В отличие от фермера, живущего в районах обильного увлажнения, который может без особых проблем перейти на другое поле, фермер в засушливых районах зависит от таких источников плодородия, которые хотя и дают богатый урожай, но переноске в иные места не подлежат.

В начальный период гидравлического культивирования земель аграрные сообщества, зависевшие от фиксированных систем водоснабжения, заставляли людей строить мощные оборонительные сооружения вокруг своих домов и полей.

Для этой цели гидравлическое сельское хозяйство оказалось очень полезным: во-первых, оно научило людей обращаться со всеми видами строительных материалов: землей, камнями, древесиной и прочим, а также показало, как надо организованно ими манипулировать. Строители каналов и дамб легко овладели искусством сооружения башен, палисадов, рвов и длинных оборонительных стен.

Во время этих работ, а также тех, что связаны с ними, характер и размах операций определяли внутренние и внешние обстоятельства. К примеру, индейцы пуэбло, жившие в окружении очень воинственных соседей, использовали для строительства все, что попадалось им под руку, ибо их селения были невелики – в них редко проживало более ста человек. Деревни пуэбло напоминали настоящие крепости; они поразили даже испанских конкистадоров, которые порой были вынуждены осаждать одну такую деревню несколько дней и даже недель, прежде чем овладеть ею. Тесное сотрудничество сельчан обеспечивало безопасность их деревень и успехи в обработке земли. Эту особенность жизни индейцев пуэбло подчеркивал один из наблюдателей: «Все они трудятся совместно, чтобы построить свои деревни».

Кастанеда, который был официальным летописцем первой испанской экспедиции, отмечал, что оборонительные башни крупного селения Цуни были снабжены «амбразурами… для защиты крыш на разных этажах». Он добавлял: «Сначала надо было забраться на крыши, и эти верхние дома служили для их защиты». Опыт второй экспедиции подтвердил и дополнил эти наблюдения. Галлегос заканчивает свой рассказ о том, как строили свои дома индейцы пуэбло, описанием передвижных деревянных лестниц, «с помощью которых они забираются в свое жилье». Ночью они их поднимают, поскольку воюют друг с другом. Военную ценность лестниц подчеркивал и Обрегон; кроме того, он объяснял, как сами эти сооружения помогали защитить деревни: «Эти дома имеют стены с амбразурами, с помощью которых они [индейцы] защищают себя и атакуют врагов во время сражений».

Один из лейтенантов Каронадо, подойдя к селениям племени тигуа, «обнаружил, что деревни окружены палисадами». Индейцы пуэбло, подвергавшиеся различным «видам притеснений и оскорблений», приготовились к бою. Сделать ничего было нельзя, поскольку они не спускались на равнину; жители деревень были столь сильны, что подчинить их испанцам не удалось. «Атаковав неприятельскую деревню, испанские солдаты забрались на верхний этаж… Они сражались целый день, но выбить индейцев им не удавалось до тех пор, пока мексиканские индейцы, сопровождавшие их, не подобрались к пуэбло снизу, сделав подкоп и выкурив обитателей с помощью дыма» (Кастанеда).

Индейцы племени чагга столь же эффективно перенесли свои гидравлические рабочие навыки на военные сооружения. Великий вождь этого народа Хоромбо сгонял несколько тысяч человек на строительство мощных фортификаций, часть которых сохранилась до наших дней. Высота их стен составляет около 180 сантиметров, длина с южной стороны – 277,5 метра, с северной – 443 метра, с восточной – 252 метра, а с западной – 124 метра. Стены дополнялись туннелями, длинными рвами и ямами (Вилкокс В. Египетская ирригация). Эти сооружения появились у чаггов несколько веков назад. Глубокие подвалы, вырытые прямо под хижинами и часто соединенные подземными коридорами с выходами на поверхность на некотором расстоянии от селения, использовались для бегства. Почти все деревни индейцев этого племени имели подобные ходы, которые можно увидеть и в наше время; часто они залегают на большой глубине.

Эти примеры показывают нам, каких высот могли достичь даже примитивные гидравлические общества, когда они использовали свои кооперативные ресурсы на полную катушку. Более развитые гидравлические общества применяли и варьировали основные принципы в соответствии со своими техническими и конституционными обстоятельствами.

В доколумбовой Мексике отсутствие тягловых животных налагало ограничения на транспорт; это затрудняло ведение осад, но не мешало борьбе за города или их обороне. В случае необходимости многие гидравлические сооружения, построенные правительством в главном озерном районе, могли выполнять и военные функции, а гигантские дворцы и храмы превращались в бастионы борьбы против захватчиков. Недавние исследования привлекли внимание к различным типам мексиканских фортов и крепостных стен. Учитывая их величину и огромное значение для защиты страны, их вполне можно отнести к разряду построек, сооружением которых руководило государство. Колоссальные крепости и стены доиспанского Перу, так поражавшие древних и современных исследователей, были сооружены, по приказу правительства, «невероятно» крупными массами рабочих, согнанных на их строительство.

Многие тексты и рисунки демонстрируют нам стены, ворота и башни Древнего Египта, Шумера, Вавилонии, Ассирии и Сирии. Книга «Арташастра» отмечает, что правители первой великой Индийской империи систематически решали вопросы фортификаций и обороны. В начале китайской истории новые столицы сооружались по приказу правителей, а в последние века периода Чоу удельные княжества использовали труд согнанных со всей страны рабочих для сооружения стен, окружавших все приграничные регионы, не только для защиты от варварских племен, но и друг от друга. В III веке до н. э. объединитель Китая Цинь Шихуанди объединил и укрепил все оборонительные структуры в единую длиннейшую стену, подобной которой никто еще не видел, – Великую Китайскую стену. Периодический ремонт этой стены демонстрировал высокую эффективность гидравлической экономики и массового труда, направляемого государством.

Дороги

Ученые считают, что уже в Вавилонский период существовали дороги, построенные государством (Мейснер Б. Вавилон и Ассирия). Документы, свидетельствующие об этом, были созданы в Ассирии. Нет никаких сомнений в том, что древние сооружения и дороги Персии, эллинских государств и Рима строились по их образцу. Великая персидская Царская дорога произвела огромное впечатление на тогдашних греков и послужила моделью для их собственных дорог (Ростовцев М. Социальная и экономическая история Эллинистического мира). Они, в свою очередь, вдохновили строителей правительственных дорог в Римской империи. Если верить Мецу, арабы унаследовали «тип правительственных дорог», как и их название, от персидской Царской дороги (Мец. Возрождение ислама). Впрочем, кроме нее, хороших дорог у них не было, может быть, потому, что они предпочитали передвигаться с помощью верблюжьих караванов. Более поздние мусульманские режимы на Ближнем Востоке использовали шоссе, но никогда не доводили их до того технического совершенства, которое было характерно для до-арабского периода.

В Индии энергичные правители из рода Мауриа тщательно следили за состоянием дорог («Арташастра»). Царская дорога длиной в 10 тысяч стадий, которая шла из столицы к северо-западной границе, имела систему обозначения расстояний, которая в модифицированной форме применялась и монгольскими императорами. В Южной Индии, где Хиндская цивилизация существовала еще несколько веков после того, как северная часть страны была завоевана, дороги, построенные правительством, упоминаются в описаниях, и «некоторые из них зовутся королевским шоссе».

Мусульманские правители Индии продолжили индийскую, а не западноазиатскую традицию создания и содержания дорог за счет государства. Шер-Шах (умер в 1545 году) построил четыре большие дороги, одна из которых соединяла Бенгал с Агрой, Дели и Лахором. Говорят, что Шер-Шах вдохновил Акбара на сооружение новой «королевской дороги», которую назвали «Долгая прогулка». На протяжении четырехсот миль она шла «в тени высоких деревьев, [росших] по обе стороны от нее».

В Китае сразу же после создания империи в 221 году до н. э. была построена гигантская сеть дорог. Но в этом случае, как и в случае с ирригационными и навигационными каналами или оборонительными стенами большой протяженности, имперские инженеры только систематизировали и развили идеи, которыми руководствовались их предшественники. Задолго до III века до н. э. мощное удельное государство должно было иметь сеть дорог, поддерживаемых в хорошем состоянии. За этим следили центральные и местные власти. Дороги были с двух сторон обсажены деревьями, имели станции и дома для отдыха проезжающих. Во времена империи большие государственные дороги соединяли все важнейшие центры северной части Китая, где располагалась его столица. Согласно официальной «истории династии Хань», первый император «построил императорскую дорогу, [пересекавшую] всю страну. Стали доступны берега Цзяна [реки Янцзы], озер и литорали вдоль морского побережья. Дорога имела ширину в пять шагов. Полоса шириной три чанга [примерно 6,5 метра] была обсажена с двух сторон деревьями. Две полосы были построены с большой прочностью, для их укрепления использовались металлические полосы. Вдоль дорог росли сосны. [Император] сделал свою дорогу такой элегантной, что более поздние поколения не смогли найти ни единой кривой дорожки, на которую можно было бы поставить ногу» (Ханьшу).

В годы правления последующих династий строительство и содержание крупных магистральных дорог и их многочисленных ответвлений оставалось привычной задачей центрального и местных правительств Китая.

Пересеченная местность Центральной Америки и отсутствие полностью скоординированных империй, казалось бы, должно было препятствовать сооружению дорог в доколумбовый период, по крайней мере на высоких плато. Тем не менее Анды стали сценой грандиозного дорожного строительства. Испанские завоеватели подробно описывали прекрасные дороги, которые пересекали прибрежные равнины и горные районы, а также соединяющие их перемычки. Описывая дороги в Андах, Эрнандо Писсаро отмечал, что никогда не видел ничего подобного в аналогичной местности «в пределах всего христианского мира». Единственная параллель, которая пришла ему на ум, была система дорог, сооруженных римлянами. И это сходство говорит о многом. Как мы скажем ниже, многочисленные римские дороги были плодом судьбоносной трансформации, которая превратила Римскую империю в эллинистическое (восточное) деспотическое государство.

Затраты сил, необходимые для создания всех этих великих дорог, привлекали меньше внимания, чем сами дороги. Но те свидетельства, которые дошли до наших дней, говорят о том, что, подобно многим другим крупным правительственным предприятиям, эти задачи были решены благодаря совместным усилиям тысяч рабочих, отправленных государством на их сооружение. В империи инков правительственные чиновники отмечали участки и сообщали местным жителям, что они должны построить здесь дорогу. И это строительство обходилось для правительства очень дешево. Присланные из разных мест строители «приходили со своими инструментами и провизией».

Дороги императорского Китая требовали гигантского количества рабочих и огромных затрат на их строительство и содержание. Надпись в Хане отмечает, что на сооружении определенной дороги в 63–66 годах н. э. работало 766 800 человек. И из этого числа только 2690 были заключенные (Цзинь Ши).

Дворцы, столичные города и гробницы

Правительственный аппарат, способный выполнить все эти гидравлические и негидравлические проекты, можно было использовать и для сооружения дворцов и площадок для развлечения правителя страны и его двора, а также правительственных зданий, монументов и гробниц для прославленных мертвецов. Его можно было использовать в тех случаях, когда эгалитарные условия примитивного племени уступили место племенным и переставшим быть племенными формам единовластия.

Поля, принадлежавшие верховному вождю индейцев из племени пуэбло, обрабатывали люди, жившие в его деревне. Но его жилище, очевидно, не особо отличалось от домов его соплеменников, разве что имело больше удобств и располагалось в безопасном месте. Зато вожди племени чагга владели самыми настоящими дворцами, воздвигнутыми специально для них, а число рабочих, согнанных на их строительство, было весьма велико (Вайдемен. Древний Египет).

Колоссальные дворцы правителей древнего Перу возводились трудом огромного числа рабочих. В доколумбовой Мексике король Тезкуко, второй по величине страны Ацтекской федерации, по слухам, привлекал на сооружение своего огромного дворца и парка более двухсот тысяч рабочих в день.

Неограниченная власть над трудовыми ресурсами страны позволила правителям Шумера, Вавилона и Египта создать великолепные дворцы, парки и гробницы. Та же самая практика господствовала и во многих мелких государствах, в которых, по приказу правительства, возводились сооружения, подобные тем, что строились в Египте и Месопотамии. Согласно Библии, царь Соломон построил свой прекрасный храм с помощью рабочих групп, которые, как и в Вавилонии, обязаны были работать на него четыре месяца в году (Мендельсон И. Рабство на Древнем Ближнем Востоке).

Великие сооружения Индии эпохи Моголов описаны очень подробно. Менее известны, но столь же интересны сооружения более ранних периодов. Третий правитель Туглага Фируз-шах (около 1308–1388) велел прорыть несколько очень важных ирригационных каналов, среди которых был и знаменитый канал Старый Джумпа. Он строил крепости, дворцы, дворцовые города, мечети и гробницы. Дворец-форт Котла-Фируз-шах, воздвигнутый в новой столице Фирузабад (Дели), сохранил для нас грандиозный стиль доисламской индийской и восточной архитектуры. (Маршалл М. Памятники мусульманской Индии).

Китайский вариант общего агроуправляемого тренда проявился во многих творениях. Первый император Китая Цинь Шихуанди в самом начале своего правления начал строительство крупных гидравлических сооружений; за годы своей власти он выполнил колоссальный объем негидравлических общественных работ получастного типа. Уничтожив всех соперников в своем княжестве, он создал уже упоминавшуюся сеть дорог, которая позволила его чиновникам, гонцам и войскам легко добираться до всех регионов обширной империи. Позже он сумел защитить свою страну от кочевых орд, пришедших с севера, создав Великую стену. В первые годы своего правления он строил лишь небольшие дворцы для личного проживания и только в 213 году до н. э. приступил к сооружению огромного дворца. На строительстве этого монстра, вместе с огромной гробницей, трудилась, как утверждают источники, рабочая армия, которая насчитывала более 700 тысяч человек.

Через восемь сотен лет второй монарх объединенного Китая Ян-ди (604–617) из династии Суй мобилизовал еще большее число людей для осуществления похожих гигантских предприятий. В дополнение к более чем миллионной армии мужчин и женщин, занятой на сооружении Большого канала, он отправил гигантские команды на строительство дорог и новых участков Великой стены. Если верить «Истории династии Суй», Великую стену сооружало более миллиона человек. Согласно тому же официальному источнику, строительство новой столицы на востоке страны и нового императорского дворца гигантских размеров потребовало отправлять на место стройки не менее двух миллионов человек ежемесячно.

Храмы

Положение, судьба и престиж светских правителей гидравлического общества были тесно связаны с их небесными покровителями. Все политические лидеры без исключения стремились утвердить и подкрепить свою законность и величие утверждением о том, что им помогают небесные покровители. И все светские монархи и короли-священники прилагали огромные усилия, чтобы обеспечить своих подданных соответствующими сооружениями для богослужений, а церковнослужителей – местом для проживания.

Рабочие команды, строившие по приказу правителей гигантские дворцы, сооружали и огромные храмы. В древних надписях упоминаются многочисленные храмы, построенные по приказу месопотамских царей (Бартон Дж. Царские надписи Шумера и Аккада). Эти правители говорили о них так, как будто их сооружение стало результатом их собственных усилий, и лишь случайные замечания дают понять, что на строительстве присутствовал «народ», который трудился в соответствии с намеченным планом. Аналогичным образом большое число текстов эпохи фараонов рассказывает нам об огромных достижениях и величии правящего суверена, и лишь незначительное количество – о рабочих или «народе», трудившемся под руководством правителей.

Религиозные сооружения агроуправляемых народов доколумбовой Америки были особенно впечатляющими. В легендах местных жителей и испанских документах подчеркивается, какие огромные усилия были затрачены на сооружение и поддержание этих святых домов и пирамид.

Для постройки первого храма в основанном ими городе во внутренних районах Мексики, который позже стал столицей ацтеков, мексиканские вожди объединили силы всего народа. А их потомки, власть которых непрерывно усиливалась, мобилизовали жителей многих завоеванных ими стран для возведения гигантских храмов. Дворец знаменитого короля Тезкуко Нетзабдалкойти, похожий на город, включал в себя не менее сорока храмов. О том, какое огромное число людей было занято на строительстве этого города-храма, говорилось выше. Подобно гигантским рабочим командам Мексики, трудовые армии Тезкуко включали в себя все подлежавшее мобилизации население страны.

В другой стране главного озерного региона Куаутитлана за крупномасштабными гидравлическими работами последовало строительство гигантского храма, которое продолжалось тринадцать лет.

В Андах, как и в большинстве других областей гидравлического мира, существовала тесная связь жрецов с правительством. Инки тратили огромные средства на украшение своих пирамид и храмов и привлекали для сбора необходимых материалов, их доставки к месту строительства и самого строительство любое количество людей, которое им было нужно (Сиезо де Леон П. Владетель инков).

Руководители гидравлического общества – великие строители

Как мы уже убедились, люди, возглавлявшие гидравлические сообщества, где бы они ни жили – на Ближнем Востоке, в Индии, Китае или в доколумбовой Америке, были великими строителями. Эта формула справедлива как для эстетических, так и для технических аспектов проблемы; они и вправду были тесно взаимосвязаны. Ниже мы приводим краткое описание обоих этих аспектов в связи со следующими типами гидравлических и негидравлических работ:

I. Гидравлические работы

А. Продуктивные сооружения (каналы, акведуки, водохранилища, шлюзы и дамбы для ирригации)

B. Защитные сооружения (дренажные каналы и дамбы для предотвращения наводнений)

C. Акведуки, по которым поступает питьевая вода

D. Навигационные каналы

II. Негидравлические виды работ

A. Сооружения для обороны и связи

1. Стены и другие оборонные структуры

2. Дороги

B. Сооружения, обслуживающие общественные и личные нужды светских и религиозных владык гидравлического общества

1. Дворцы и столицы

2. Гробницы

3. Храмы

Эстетический аспект

Неодинаковый подход к внешнему виду

Большинство авторов, которые описывали грандиозные сооружения Азии и древней Америки, уделяли основное внимание негидравлическим монументам. Среди гидравлических структур больше всего места отводилось для акведуков, по которым поступала питьевая вода, и навигационных каналов, а о продуктивных и защитных сооружениях гидравлического сельского хозяйства говорилось гораздо меньше. Очень часто о последних вообще не упоминалось. Среди негидравлических строений лучше всего были изучены «большие дома» правителей и священнослужителей, а также гробницы великих людей. Зато о крупных коммуникациях и защитных сооружениях сообщалось мельком.

Подобное «несправедливое» отношение к гигантским сооружениям гидравлического общества вовсе не случайно. По функциональным, эстетическим и социальным причинам гидравлические сооружения не столь впечатляющи, как не-гидравлические. Те же причины порождали и неодинаковое отношение внутри самих этих категорий.

С функциональной точки зрения ирригационные каналы и защитные валы распределяются по ландшафту широко и равномерно, в то время как дворцы, гробницы и храмы разбросаны по разным местам. С точки зрения эстетики большинство гидравлических сооружений строилось в чисто утилитарных целях, в то время как дворцы, храмы и гробницы великих людей обязательно должны быть красивыми. С социальной точки зрения организаторы распределения людской энергии и материалов относились к той же категории, которая напрямую наслаждалась благами многих негидравлических структур. Поэтому они стремились вложить в эти структуры (дворцы, храмы и столицы) максимум эстетических усилий, а во все другие – самый минимум.

Разумеется, этот контраст не имеет абсолютного характера. Некоторые ирригационные сооружения: дамбы, акведуки, навигационные каналы, дороги и оборонительные стены и башни – очень красивы. А близость к центру власти могла подвигнуть чиновников, отвечающих за строительство набережных, акведуков, дорог, мостов, стен, ворот и башен, к их украшению, если это позволяли материалы и затраты труда.

Но это не меняет два основных факта: большинство гидравлических и негидравлических общественных сооружений с эстетической точки зрения обладают меньшей привлекательностью, чем королевские дворцы, храмы и гробницы, а самая важная часть гидравлических сооружений – каналы и дамбы – с точки зрения искусства отличаются большой скромностью.

Монументальный стиль

Тем не менее дворцы, правительственные здания, храмы и гробницы имеют одну общую черту с «общественными» сооружениями: их обычно делают очень крупными. Излюбленный архитектурный стиль гидравлического общества – это стиль монументализма.

Его черты хорошо заметны в поселениях индейцев пуэбло, очень похожих на крепости. Он присутствует и в храмовых городах, дворцах и крепостях древних государств Центральной и Южной Америки. В этом же стиле сооружались гробницы, город а-дворцы и царские монументы Египта в эпоху фараонов и Древней Месопотамии. Ни один человек, которому довелось увидеть городские ворота и стены какой-нибудь китайской столицы, к примеру Пекина; который бродил по площадям Запретного города и проходил через его гигантские дворцовые ворота, чтобы посетить не менее грандиозные дворцовые здания, древние храмы и личные резиденции, не мог не поразиться их монументальному виду.

Лучше всего проявляется монументальный стиль гидравлической архитектуры в пирамидах и гробницах куполообразной формы. Здесь эстетический эффект достигается минимумом идей и максимумом материала. Пирамида – это не более чем огромная куча каменных глыб, уложенных в симметричном порядке.

Общество Древней Греции, жизнь которого основывалась на владении собственностью и с каждый годом становилась все более индивидуалистичной, отказалось от слишком массивной архитектуры, которая появилась во время квазигидравлического Микенского периода. Во вторую половину 1-го тысячелетия до н. э., когда всем Ближним Востоком управляли Александр Македонский и его преемники, архитектурные концепции Эллады изменились и сделали гидравлический стиль более рафинированным, не уничтожив, однако, присущей ему монументальности.

В исламском мире оба стиля слились и создали третий. Сооружения этого стиля появились как в западном форпосте исламской культуры – Мавританской Испании, так и в великих восточных центрах ислама: Каире, Багдаде, Бухаре, Самарканде и Стамбуле. Тадж-Махал в Агре и сходные с ним здания демонстрируют, что те же силы работали и в Индии. На этом субконтиненте до исламского вторжения господствовала своя собственная, очень богатая монументальная архитектура.

Институционное значение

Стоит ли говорить о том, что другие аграрные цивилизации тоже сочетали красоту архитектуры с величиной своих сооружений. Однако гидравлические правители Востока отличались от светских и церковных владык древнего и средневекового Запада тем, что, во-первых, их строительные предприятия захватывали практически все сферы жизни, а во-вторых, их контроль над трудовыми и материальными ресурсами всей страны позволял им достичь поистине грандиозных результатов.

Фермы, получавшие достаточное количество влаги за счет дождей, не нуждались в объединении сил в масштабе всей страны, в отличие от стран с гидравлическим типом сельского хозяйства. Многие поместья европейских рыцарей превратились в укрепленные резиденции (замки), но их размер ограничивался числом крепостных крестьян, которых можно было согнать на их сооружение. Поэтому короли, будучи в своей стране всего лишь главными феодалами, строили свои замки, используя только ту рабочую силу, которой располагал его личный домен.

Концентрация средств в региональных церковных центрах позволяла создавать самые крупные средневековые здания: церкви, аббатства и соборы. Следует отметить, что эти сооружения создавались структурой, которая, в отличие от всех других крупных западных институтов, имела возможность совмещать феодальные и гидравлические методы организации работ.

Что касается национальных ресурсов и социального контроля, то надо отметить, что гидравлические государства не имели себе равных в негидравлическом мире. Весьма скромный по своим размерам Тауэр в Лондоне и рассеянные по всей Европе средневековые замки демонстрировали особенности сбалансированного баронского общества Великой хартии вольности не менее четко, чем огромные административные города и колоссальные дворцы, храмы и гробницы Азии, Египта и древней Америки, которые свидетельствовали об организационной координации и мобилизационном потенциале гидравлической экономики и государственного управления.

Другие крупные предприятия, которыми также управляло гидравлическое правительство

Сравнительный обзор

Правительство, которое обладало способностью руководить крупными гидравлическими и негидравлическими проектами, могло, по своему желанию, возглавить и те отрасли экономики, которые не были связаны со строительством. Это были отрасли, поставлявшие сырье: полезные ископаемые, соли и тому подобное; а также производство оружия, тканей, колесниц, мебели и так далее. Если производство в этих отраслях отличалось крупными масштабами, то его, по большей части, напрямую контролировало гидравлическое правительство или их монополизировало. В Египте эпохи фараонов и Перу эпохи инков преобладало государственное управление. При более дифференцированных социальных условиях правительство ограничивалось тем, что передавало часть шахт, добычи соли и прочее в руки частных предпринимателей, осуществляя за ними строгий контроль и облагая высокими налогами. Само оно при этом продолжало напрямую руководить большей частью заводов и фабрик.

Сравнив эти факты с тем, что нам известно о гидравлических и негидравлических строительных операциях государства, мы можем определить, какое место занимало гидравлическое государство в сельском хозяйстве и промышленности.

Таблица 1

Правительственное управление в сфере сельского хозяйства и промышленности

Обозначения:

+ преобладало

(+) имело огромное значение

– было незначительным или вообще отсутствовало

() ограниченная тенденция или модифицированная под влиянием факторов, указанных в тексте

* Простые условия.

** В масштабе всей страны.

*** В пределах поместий.

В Древней Греции добыча полезных ископаемых находилась в основном в руках деловых людей, получавших на нее лицензию. Пока предприниматель, имевший лицензию, отдавал фиксированную долю продукции государству, он пользовался «очень широкими» правами. «О нем говорили, что он купил рудник, организовал производство, как считал нужным, вся добытая руда принадлежала ему, и он имел право передавать свою концессию в третьи руки».

В средневековой Европе добыча сырья тоже находилась в основном в частных руках; предприниматели, получив концессию от короля или местных властей, занимались добычей независимо от них, в основном с помощью шахтерских кооперативов. Некоторые меркантильные правительства Европы сами управляли работой шахт, но большая часть этих предприятий принадлежала частным владельцам, находившимся под строгим контролем государства. Вся эта структура сильно отличалась от системы правительственного управления рудниками и шахтами, которая господствовала в Египте эпохи фараонов и у инков Перу. Меркантилистское использование напоминает по форме, но не по сути, политику, существовавшую в ряде наиболее дифференцированных гидравлических обществ, где существовало смешанное управление. Отдельные шахты принадлежали правительству, но существовали и частные, на которые можно было приобрести лицензии.

За исключением добычи полезных ископаемых, промышленные производства восточного и западного абсолютных режимов сильно отличались друг от друга, а в феодальной Европе имелось даже определенное сходство между гидравлическим и феодальным обществом. В гидравлической стране большая часть немногочисленных крупных промышленных предприятий находилась под управлением государства. На Востоке же они в основном принадлежали частным владельцам, а государство осуществляло над ними контроль, проявлявшийся в разных видах. В прибрежных городах-государствах Греции правительство не имело никакого желания заниматься промышленным производством, да и знаний и способностей для этого у него не было. Правители средневековой Европы, столкнувшись с иной ситуацией, вели себя по-другому. В своих поместьях они держали мастерские, в которых работали крепостные мастера, удовлетворявшие потребности своих хозяев. Феодалы также заставляли своих крепостных участвовать в строительстве «больших домов» или замков. Сходство между манориальной системой кооперативного труда и гидравлическими работами очевидно. Но функциональное сходство ограничивалось различиями в социальном положении. Средневековые короли и бароны могли использовать лишь труд своих крепостных, а гидравлические лидеры сгоняли на крупные работы как неопытных, так и умелых работников с больших территорий, а иногда – и со всей страны.

Тем не менее решающее различие между гидравлическим обществом и тремя цивилизациями, с которыми мы его сравниваем, ограничивалось, если говорить о промышленном производстве, лишь сферой строительных работ. Именно в этой сфере оно достигало таких результатов, которых в аграрном или торговом обществах достичь было невозможно.

Полное институциональное значение этого факта становится очевидным только в том случае, если соединить его с соответствующим аграрным развитием. Управляемые правительством сложные работы, связанные с водой, приводят к тому, что крупномасштабный руководящий аппарат сельского хозяйства попадает в руки государства. Управляемые им строительные работы превращают его в неоспоримого хозяина наиболее важного сектора крупномасштабной индустрии. В двух главных сферах производства государство занимает неоспоримое первенство, осуществляя оперативное лидерство и организационный контроль.

Гидравлическое государство оказывает на трудящихся более сильное давление, чем владельцы капиталистических предприятий

В обеих сферах гидравлическое государство рекрутирует и контролирует трудовые массы нужного ему размера с помощью методов принуждения, которые у феодального лорда имелись в незначительном количестве и могли применяться только на ограниченной площади. Эти методы коренным образом отличались от капиталистических. Гидравлические лидеры были достаточно сильны, чтобы решать в масштабе всей страны такие задачи, какие феодальный суверен или помещик мог выполнить лишь в пределах своего домена. Эти лидеры заставляли простолюдинов работать на них на барщине.

Работа на барщине – это принудительный труд. Но, в отличие от рабского, который является постоянным, барщина – это временная, хотя и повторяющаяся из года в год, повинность. Отработав определенный срок на господина, крестьянин возвращался домой и мог заниматься своими делами.

Крестьянин, таким образом, был свободнее раба. Но он пользовался меньшей свободой, чем наемный работник. Он не имел возможности торговаться на рынке труда; это было справедливо и для тех случаев, когда государство снабжало его провизией (на Ближнем Востоке это часто ограничивалось «хлебом и пивом») или платило небольшую сумму денег. В районах с высокоразвитой денежной экономикой гидравлическое государство могло ввести налог на барщину и не подвергать мобилизации, а нанимать нужное число работников. Такое практиковалось в больших масштабах в Китае в последние годы правления династии Мин и во время большей части правления Цин.

Но здесь, как и везде, правительство устанавливало размер заработной платы совершенно произвольно. И всегда держало работников в полувоенном подчинении. Гидравлическое государство всегда имело возможность использовать рабочую силу по своему усмотрению, не важно, нанимало ли оно рабочих или мобилизовывало. Единственным исключением были времена явного политического кризиса. Говорили, что правитель Моголов Акбар с помощью своего фирмана (приказа) мог набрать столько работников, сколько хотел. Его аппетиты ограничивались лишь количеством людей, живших в его империи. Mutatis mutandis (с определенными оговорками) это высказывание справедливо для всех гидравлических цивилизаций.

Подлинный и специфический тип административного режима

Таким образом, гидравлическое государство выполняет несколько значимых управленческих функций. В большинстве случаев оно организует выполнение очень важных для страны гидравлических работ, а в аграрном секторе является единственным оператором крупных подготовительных и защитных мероприятий. К тому же оно контролирует работу главных негидравлических промышленных предприятий, в особенности сооружение крупных объектов. Это справедливо даже для определенных «маргинальных зон», где гидравлические работы не достигают большого размаха.

Гидравлическое государство отличается от современного тотального государства тем, что оно основано на сельском хозяйстве и оперирует лишь частью экономики страны. Оно отличается от стран с индустриальным обществом минимальным вмешательством в экономику, которая базируется на частной собственности, тем, что выполняет свои экономические функции с помощью команд, то есть принудительного труда.

Глава 3

Государство, которое сильнее общества

Неправительственные силы, конкурирующие с государством за социальное лидерство

Гидравлическое государство – это, по сути своей, командное государство, и этот факт имеет далекоидущие последствия для общества. Управляющее гидравлическими и другими гигантскими сооружениями государство не позволяет неправительственным силам общества кристаллизоваться в независимые органы, у которых будет достаточно силы, чтобы уравновешивать и держать под контролем политическую машину.

Отношения между правительственными и неправительственными силами общества столь же разнообразны, как и образцы самого общества. Все правительства стремятся защитить своих подданных от внешнего врага, организуя военные действия и поддерживая порядок внутри страны (с помощью законов и полицейских мер того или иного вида). Насколько хорошо правительство справляется с этими и другими задачами, зависит от тех способов, которые помогают поддерживать порядок в стране, или от ограничения деятельности правительства, с одной стороны, и развития соперничающих с ним сил – с другой.

Неправительственные организации, стремившиеся к социальному и политическому лидерству, включали в себя (особенно в примитивных сообществах) представителей автономных религиозных организаций (которых было много в ряде примитивных цивилизаций, но, как показывает история христианской церкви, никоим образом ими не ограничивалось); независимых или относительно самостоятельных главарей военных групп (племенных отрядов, армий феодальных лордов); а также владельцев различных форм собственности (денег, земель, промышленного оборудования и способности работать).

В некоторых странах развитию гидравлического деспотизма, вероятно, препятствовали главари мощных кланов или религиозные группы, стремившиеся сохранить традиционную автономию. В других полунезависимые военные вожди, вероятно, предпринимали попытки помешать хозяевам гидравлического аппарата установить тотальный контроль. Однако соперничавшие силы не обладали организационной мощью и достаточно крупной собственностью, которая в античном мире греков и римлян, а также в средневековой Европе помогала сплотить все неправительственные силы общества. В гидравлических цивилизациях правительства всячески препятствовали объединению всех неправительственных группировок. Так государство становилось «сильнее общества». Любую организацию, которая дает своим представителям неограниченную власть над ее подданными, можно назвать «аппаратом». В отличие от государства, которое контролируется обществом, имеющим не один, а много центров, страна, в которой существует гидравлическое общество и всего лишь один центр, является не чем иным, как настоящим аппаратным государством.

Организационная мощь гидравлического государства

Великие создатели гидравлического общества – великие организаторы

Верховная организационная власть может иметь различные корни. В гидравлической структуре потребность во всеобщей организации заложена с самого начала – в конструкциях, которые порождаются особенностями аграрного порядка.

Эти конструкции создают множество технических проблем и всегда требуют крупномасштабной организации. Сказать, что правители гидравлического общества – великие строители, равносильно тому, чтобы объявить их великими организаторами.

Основы эффективной организации: подсчет и хранение документов

Задача организатора заключается в том, чтобы объединить отдельные элементы в единое целое. Он может делать это по мере необходимости, если его цель проста или преходяща. Но в том случае, если он столкнулся со сложной задачей постоянного характера, ему необходимо провести более тщательную подготовку. Управляя массами – их трудом, военным потенциалом, способностью платить налоги, – он должен знать, сколько у него людей и в каких условиях они находятся. Для этого он должен вести их подсчет. И в тех случаях, когда намерен часто и регулярно привлекать своих подданных к решению сложных задач, он должен сохранять результаты своих подсчетов либо в памяти, либо в записи.

Поэтому не случайно, что у народов, ведущих оседлый образ жизни, пионеры гидравлического сельского хозяйства и государственного управления создали рациональные системы счета и письма. Не случайно также и то, что записи гидравлического общества касались не только ограниченных областей – отдельных городов или городов-государств, королевских доменов или феодальных поместий, но и городов и сел целых народов и империй. Правители гидравлического общества стали великими строителями не только потому, что были великими организаторами, но и великими хранителями записей.

Цветные веревки с завязанными на них узелками (гипусы), с помощью которых индейцы племени инков сохраняли результаты своих частых подсчетов, показывают, что отсутствие письменности не создает непреодолимого препятствия для регистрации численности населения (Гарсилазо де ла Вега. Комментарии о жизни инков). В доколумбовой Мексике различные формы земельных владений и связанных с этим обязанностей тщательно описывались в кодексах, а распоряжения местных правителей были, очевидно, основаны на этих важнейших документах (Торквемада X. Индейская монархия).

В Китае сложная система записей и подсчетов появилась еще в эпоху династии Шан, то есть во втором тысячелетии до нашей эры. Во время правления следующей династии Чжоу переписные листы использовались для определения потенциального числа воинов и рабочих, а также для подсчета доходов и расходов. В государстве Чжоу существовала особая система подсчета и записи, и нам известно, что в конце периода Чжоу переписи населения проводились также в огромной северо-западной стране Цинь и в государстве Чи. В последнем перепись населения устраивали каждую осень. В том же сезоне число людей подсчитывалось и при первой императорской династии, которая правила очень долго и носила название Хань. Сохранившиеся бамбуковые записи свидетельствуют о том, что переписи населения в годы правления этой династии проводились регулярно. Две группы документов, составленных во время этих переписей, сохранившиеся в официальных бумагах той эпохи, дают самые полные отчеты о том, сколько людей проживало в Китае. Таких подробных данных мы не имеем даже о Римской империи.

Изучение более поздней истории китайских переписей представляет большие трудности, которые еще не удалось преодолеть. Методы их проведения и точность подсчетов с течением времени сильно изменились, но то, что они проводились по приказу правительства, сомнений не вызывает. Тем или иным способом имперская бюрократия сумела сохранить записи о своих человеческих и материальных ресурсах.

То же самое справедливо и для Индии. «Арташастра», а также исламские источники свидетельствуют о том интересе, который национальные и чужеземные правители проявляли к подсчету числа своих подданных, а также к оценке их доходов. И этот интерес был вовсе не академическим. Мегасфен выявил в империи мавров несколько групп чиновников, в обязанности которых входило определение площади полей и подсчет численности населения. Многие описания проливают свет на переписи, проводившиеся в последний период Индии Хинду (Аппародай А. Экономические условия в Южной Индии).

Если не считать Китая, то мы, вероятно, лучше всего осведомлены о правительственных переписях и регистрациях Ближнего Востока. Самые древние расшифрованные надписи, посвященные экономике Месопотамского храмового города, содержат многочисленные данные о земле, людях, сельском хозяйстве и общественных службах. В Египте эпохи фараонов людей начали регулярно пересчитывать еще во времена Древнего царства. Документальные свидетельства о связях переписи с фискальными и персональными обязательствами людей сохранились только от эпохи Среднего и Нового царств, но отсутствие более ранних данных по этим вопросам, несомненно, случайно. Накануне Эллинского периода количество людей и собственность, очевидно, пересчитывались ежегодно, а Птолемеи продолжили эту древнюю традицию. Записи на папирусе свидетельствуют о том, что существовало два кадастра, которые использовали для взаимной проверки: один хранился в деревне, а другой – в метрополии.

При последующих режимах методы подсчета людей и собственности претерпели значительные изменения, но, как и в Индии и Китае, основополагающие принципы остались прежними. Римляне унаследовали греческие методы, а арабы построили свою систему на системе Восточной Римской империи. Проверенный временем способ ведения записей сохранили у себя турки, которые в период расцвета своей империи требовали, чтобы «перепись проводилась каждые тридцать лет, и тот, кого не было в записях, обязан был быть зарегистрирован» (Райт В.Л. Османские правители).

Организация и гидравлическое управление

Взгляд на методы гидравлических записей в метрополии и на местах объясняет происхождение термина «бюрократия» – «правление с помощью бюро». Власть агроуправляемых режимов на самом деле была тесно связана с «бюрократическим» контролем, который государство осуществляло над своими подданными.

Организационные задачи крупного строительства, гидравлического и иного сельского хозяйства

Как отмечалось выше, сооружение крупных объектов должно решать гигантские организационные проблемы. Этим занимается государство и его аграрный аппарат. Эти задачи играют решающую роль в кристаллизации всеобщего подчинения. Описав в предыдущей главе конструкционные особенности гидравлического общества, перейдем теперь к характеристике решающего значения организации в этой области.

Гидравлический способ управления

Ведущими формами гидравлического управления (в отличие от строительства) является распределение воды для орошения полей и предотвращение наводнений. В целом обе эти операции требуют гораздо меньших затрат рабочей силы, чем строительство и ремонт, однако люди, занимающиеся распределением водных ресурсов, должны сотрудничать очень тесно.

Мегасфен подробно описывает, как чиновники империи Маурьев открывали и закрывали каналы и трубопроводы, регулируя потоки ирригационных вод. Китайские пособия по государственному управлению «Чжоу Ли» сообщают нам «о специальных чиновниках, которые регулировали подачу воды из водохранилищ и крупных каналов в более мелкие и в канавы на полях». Геродот в часто цитируемом отрывке рассказывает, что в Персии Ахеменидов главными гидравлическими операциями руководил сам царь: «Царь отдает приказ открыть водные ворота в страну, где потребность в воде самая острая, и позволяет почве пить, сколько она захочет; после этого ворота с этой стороны закрываются и открываются для той нации, которая нуждается в ней больше всего».

Мегасфен и Геродот в своих «Персидских войнах» дают нам ясно понять, что распределением воды для орошения занималось государство; но они не вдаются в описание организационных вопросов. Данные об этом были погребены в административных руководствах и учебниках, поэтому эти детали, из-за их технического характера, не привлекли внимания историков. Среди исключений можно назвать лишь некоторые отчеты, составленные в Персии в X и XVI (или XVII) веках, а также несколько ирригационных руководств, обнаруженных в Бали.

Документы, связанные с условиями ирригации в Персии, демонстрируют, с какой точностью распределялась доступная для орошения вода. Они отмечают также слаженную работу «водного мастера», подчиненных ему чиновников и помощников, а также деревенских начальников[3].

Данные, полученные на острове Бали, знакомят нас с работой хорошо отлаженного гидравлического порядка. Здесь правитель и министр доходов принимали ключевые решения о том, когда и как подавать воду в различные гидравлические сооружения (субак) данного района. Подачей воды в каждый субак руководил официальный глава кластера этих сооружений, а глава районного масштаба, клиан субак, координировал действия отдельных крестьян, которые давали клятву выполнять все правила, пока рисовые поля не заполнятся водой. Таким образом, распределение воды, подчиненное строгой очередности между владельцами рисовых полей, совершалось под тщательным наблюдением, и это было обосновано строгой необходимостью. Владелец поля не имел права получить больше воды, чем другие, ибо запасы ее были сильно ограничены.

Владельцы рисовых полей, жившие в одном поселке, обязаны были делиться доступной водой; их поля заполнялись последовательно. Организационные операции по распределению воды отличались большой точностью и централизованным руководством. Между собственниками полей и разными селами часто случались конфликты. «Если владелец поля будет действовать, как ему захочется, возникнет большой беспорядок, и владелец самого нижнего субака не получит ни капли воды». Все эти проблемы эффективно решались только благодаря тому, что распределение воды, а также водные законы находились в руках одного человека.

Контроль над распределением воды требует больших организационных затрат только при особых обстоятельствах. Операционные проблемы существуют главным образом там, где во время сезона дождей возникает опасность разрушения ирригационных каналов и создается опасность для тех, кто от них зависит.

В Бали необходимо было следить за верховьями реки, а для этого назначалась специальная команда – это являлось частью гидравлической барщины входивших в ее состав людей. В императорском Китае, даже во времена его упадка, правительство размещало вдоль каналов тысячи людей, которые следили за тем, чтобы не началось наводнение. Между 1883 и 1888 годами египетское правительство ежегодно отправляло на борьбу с наводнениями около ста тысяч человек.

Организация средств быстрого передвижения и разведки

При гидравлических условиях сельского хозяйства проводятся крупные строительные и управленческие операции. Другие организационные действия не нуждаются в подобной срочности, но становятся возможными только в том случае, если правительство создает специальные центры для руководства и координации всех основных производственных районов. Будучи в состоянии установить свою власть не только над ограниченным королевским доменом, но и над несколькими городами, принадлежащими правящему дому (что было характерно для типичного феодального государства), гидравлический режим размещал своих администраторов и офицеров во всех главных поселениях, которые практически везде приобретали характер административных и гарнизонных городов, контролируемых правительством.

Эффективный правительственный контроль включает в себя, во-первых, политическую и фискальную власть, а во-вторых – средства передачи команд и отправки командиров в подчиненные ему города.

Стремление осуществлять свою власть посредством контроля над коммуникациями характерно для всех политических иерархий; однако вопрос о том, насколько эти желания будут удовлетворены, зависит от обстоятельств. Глава феодального общества ценил быструю связь не меньше восточного деспота, но рассеянные по стране административные центры и отсутствие хороших дорог не позволяли его гонцам перемещаться с такой же скоростью и к тому же без опасности для жизни, как гонцам гидравлического суверена.

Создание навигационных каналов и дорог большой протяженности – еще одно доказательство экстраординарного строительного потенциала гидравлического общества. Аналогичным образом создание эффективных систем связи подтверждает его мощный организационный потенциал. Почти все гидравлические государства нарастили свою власть путем создания сложных систем почтовой связи и разведки.

Термины «почта» и «почтовая служба» отражают тот факт, что вдоль дорог через определенные промежутки создаются посты, а формула «надежная система» указывает на то, что между постами существует регулярная связь. Эти термины взаимозаменяемы, и в нашем исследовании они характеризуют организацию, поддерживаемую государством в своих собственных целях. Время от времени по почтовому тракту перевозили редкие, скоропортящиеся продукты (фрукты и рыбу для нужд двора и тому подобное). Но их главной задачей было обеспечить передвижение привилегированных систем (гонцов, чиновников, иностранных дипломатов), а также сообщений и тех, кто обязан был их доставлять. Благодаря этому в странах с хорошо оборудованными дорогами разведка могла быстро передавать самые важные тайные сообщения, а также сведения деликатного характера.

В децентрализованном обществе средневековой Европы отдельные люди или группы людей (купцы, мясники, жители городов) создали коммуникации, охватывающие всю страну, еще задолго до того, как организацией постоянной почтовой службы занялось государство. В гидравлическом мире частные коммуникации тоже имелись, но они не могли соперничать с раскинувшейся по всей стране эффективной и надежной системой, созданной государством (Сомбарт В. Современный капитализм). В восточном мире почта была политическим институтом, а члены восточных правительств держали монополию на быструю связь, которая, взаимодействуя со сложной системой разведки, превратилась в мощное оружие контроля над обществом.

Гидравлические государства древней Америки имели простую, но очень надежную систему связи. Из-за отсутствия подходящих животных сообщения доставляли гонцы, которые в Мексиканской области перемещались по общественным дорогам, а в Андах – по великолепным государственным шоссе. В Мексике станции располагались примерно на расстоянии двух лиг (6 миль) друг от друга, а скорость доставки посланий превышала сотню лиг (300 миль) в день (Торквемада X. Индейская монархия). Станции на дороге инков располагались ближе друг к другу, иногда их разделяло не более трех четвертей мили. Пешие гонцы могли двигаться со скоростью 150 миль в день, ибо они не шли, а бежали. Если верить Кобо, одно сообщение было доставлено из прибрежного города Лима в Куско, столицу горной страны, расстояние между которыми составляло около 400 миль, а дорога проходила по сложным и нередко крутым склонам, всего за три дня. Через сто лет после испанского завоевания у испанской конной почты на преодоление такого расстояния в той же местности уходило 12–13 дней. Находясь на службе, гонцы должны были получать питание; кормить их входило в обязанность жителей селений, через которые проходила дорога. Впрочем, во всех частях гидравлического мира люди, жившие вдоль почтовых дорог, были обязаны снабжать почтовые станции провизией, выполнять необходимые работы по ремонту дороги и снабжать проезжающих чиновников лошадьми, повозками, портшезами и лодками по их требованию.

Говорят, что инки были очень хорошо осведомлены о самых отдаленных районах своей империи. Отличная организация почтовой службы в Персии Ахеменидов произвела огромное впечатление на Геродота (Геродот. Персидские войны). Доставлялись по стране и частные письма, но почтовые чиновники обязаны были их читать из соображений безопасности. Ксенофон подчеркивал значение почтовой службы для разведывательной деятельности. Благодаря почте цари из династии Ахеменидов очень быстро узнавали, что происходит в любом уголке страны.

Технические особенности римской государственной почты описывались очень часто. Расположение ее крупных и мелких станций и организация всей службы достойны восхищения. Однако не следует забывать, что с самого начала государственная транспортная система Рима была предназначена в первую очередь для снабжения имперского центра необходимой информацией с мест. Создав почтовую службу, император Август заложил основу всеобъемлющей разведывательной системы. Особые чиновники, которых сначала называли frumentarii, а со времен Диоклетиана – agentes еп rebus, работали в тесном сотрудничестве с техническим персоналом почт. Их деятельность значительно усиливала власть аристократии над своими подданными.

В начале Византийского периода почта работала как часы. Если верить Прокопию, ее курьеры могли за один день покрывать расстояние, на которое у других уходило не менее десяти. Сассанидские правители Персии следовали ахеменидской традиции в поддержании эффективной работы почты и в использовании ее главным образом для нужд государства.

Считается, что халифы создали свою почтовую службу по персидскому образцу. По-видимому, это так, с одной лишь очень важной оговоркой – арабы, которые принесли с собой свои обычаи степей и пустыни, передвигались на лошадях или на верблюдах в караванах. Поэтому они обращали мало внимания на состояние дорог, которые до эпохи Сассанидов славились на весь Ближний Восток. Тем не менее арабы стремились поддерживать эффективную работу государственной почтовой службы. Говорят, что в IX веке халифат держал на своих дорогах более 900 почтовых станций (Геродот. Персидские войны).

При халифах главный почтмейстер нередко возглавлял и разведывательную службу. В указе о назначении в 315 году н. э. (927–928 годы в нашем летоисчислении) четко указывается, что халиф ждет от главы почтовой службы детальных отчетов о государственном сельском хозяйстве, об условиях жизни населения, о поведении правительственных судей, работе монетного двора и других важных вопросах. Правительству присылались отдельные секретные сообщения о различных классах функционеров, судей, полицейских чиновников, сборщиков налогов и т. д. В особых директивах описывались сложные методы сбора и составления информационных таблиц.

Цари из династии Фатимидов продолжили почтовые традиции своих арабских предшественников, а мамлюки стремились поддерживать работу почты, которая в годы расцвета их государства связывала Египетскую метрополию с различными районами Сирии. Калгашанди отмечает тесную связь между регулярной работой почты, разведки и шпионажа. Правительственные чиновники, отвечавшие за эти вопросы, подчинялись одному министерству – Дивану корреспонденции. Гонцы, доставлявшие депеши османского правительства, разносили политические и административные послания «по всей длине и ширине Османской империи».

Мегасфен упоминает о деятельности сотрудников разведки в мавританской Индии, а в «Арташастре» и «Книге Ману» описываются методы, применяемые шпионами. Связь, существовавшая между подчиненными правительству курьерами и секретной службой, очень хорошо видна из текстов Гуптского периода (III–VIII века н. э.); ее можно проследить и в документах мусульманского периода. Во времена Моголов местная разведка была подчинена чиновнику, именуемому котвал. Вероятно, будет вполне законным признать, что национальная секретная службы была тесно связана с системой дорог, гостиницы которой (сараи) и другие заведения функционировали в соответствии с практикой, [существовавшей] в древние времена лучших царей Хинду.

В Китае система связи создавалась одновременно с государственными дорогами и искусственными водными путями. Сохраняя и совершенствуя более ранние структуры, правители империи создали такую почтовую службу, которая с многочисленными изменениями и модификациями просуществовала более двух тысяч лет. Императорская почта снабжала правительство быстрой и конфиденциальной информацией обо всех частях страны. Во время Ханского периода восставшие варвары нередко сжигали почтовые станции. Чиновник высокого ранга, носивший титул князь Янь и мечтавший захватить власть и стать императором, создал свою собственную систему быстрой передачи посланий. Этот чиновник, которого правительство мечтало бросить в тюрьму, заявил в своем меморандуме, что власти начали его поиск, разослав «по почте послания, в которых содержался приказ отправить почтовых лошадей с этим приказом в ближние и дальние селения». Разыскивающие его чиновники «изучали все человеческие следы» на дорогах и следовали за каждой телегой. И это дало нужный результат – беглец попался в сеть, раскинутую по всей стране, был арестован и казнен.

Почтовая система правительства Тан (618–907) имела более 1500 станций, из которых около 1300 были расположены на суше, 260 функционировали как «водные посты», а 86 – совмещали и то и другое. Почтовая станция Ляо обслуживала только правительственных чиновников, а ее содержание легло тяжким бременем на плечи народа. Каждое княжество обязано было иметь свою собственную почтовую станцию, которую население должно было снабжать необходимым числом лошадей и быков.

В отличие от этих описаний рассказ Марко Поло о почтовой системе Монгольского Китая кажется вполне правдоподобным, особенно если вспомнить, что империя Великого хана имела много трактов, которые трудно назвать дорогами. Монгольские правители Китая держали необычно большое число лошадей. Однако следует отметить, что помимо содержания многочисленных крупных «почт с лошадьми» имелось много более мелких станций для тех, кто доставлял письма пешком. С помощью пеших гонцов, число которых было огромно, жители Монгольской империи получали депеши с новостями из мест, до которых было десять дней пути, за одни сутки.

Использование пеших гонцов – как дополнение к конной и лодочной почте – продолжалось до конца правления последней династии Цин (1612–1912). К 1825 году почтовая служба Китая имела разветвленную сеть главных и боковых дорог, на которых располагалось более 2000 экспресс-станций и почти 1500 станций для пеших гонцов. Для первого типа правительство держало 30 256 лошадей и 71 279 служителей, а для второго – 47 735 пеших гонцов. Но эти числа охватывают лишь технический персонал. Официальные послания и депеши разведки доставлялись региональными и местными чиновниками, которым, в случае невыполнения задания, грозило суровое наказание. Для четкого функционирования этой гигантской системы требовались огромные усилия. Не менее впечатляющими кажутся и скорость передачи информации, и сохранение ее конфиденциальности. В столичной провинции Чжили (Хэбэй) имелось 185 экспресс-станций и 923 почты для пеших гонцов. Для провинции Шаньдун эти цифры составляют 139 и 1062, для Шаньси – 127 и 988, для Шэньси – 148 и 534, для Сычуань – 66 и 1409 и для Юньнань – 76 и 425. В течение XVII и XVIII веков не менее 10 процентов расходов провинции Цзин уходило на поддержание безупречной работы всей почтовой системы Китая.

Организация военных действий в гидравлическом обществе

Контроль над населением в годы мира предоставляет правительству огромные возможности для скоординированных действий во время войны. Это станет понятным, если мы задумаемся над такими важными аспектами обороны, как монополизация и координация военных операций, снабжение, военная теория и потенциальный размер вооруженных сил. Сравнительный обзор этих и связанных с ними мер помогает выявить главные особенности гидравлического общества не только в этом, но и в других вопросах.

Монополизация и координация

Суверен феодального государства не обладал монополией на военные действия. Как правило, он мог мобилизовать своих вассалов сначала на три месяца, а позже – на сорок дней, причем держатели небольших феодов нередко служили всего двадцать или десять дней, а порой и меньше. Это временное ополчение составляло лишь часть – и нередко не самую большую – военной мощи вассала, вероятно, третью или четвертую, а порой – и того меньше. К тому же даже эта часть не обязана была следовать за сувереном, если он воевал за границей.

Правитель феодального государства держал под контролем только свою собственную армию, которая в соответствии с децентрализованным характером общества составляла лишь часть – нередко совсем небольшую – временно мобилизованной национальной армии. В Англии норманнское завоевание ускорило усиление правительственной власти, но даже здесь королевское ядро не сразу приобрело господствующее положение. В 1300 году во время кампании Карлаверока король осуществил то, что историк Тут назвал максимальной мобилизацией «конных гвардейцев короны». В те времена конница составляла примерно «четвертую часть всей армии», а в лучшем случае – третью. В 1437 году германский император попытался собрать войско в 5217 всадников и 13 285 пехотинцев для борьбы с турками. Из этого числа императорский контингент должен был составить 300 кавалеристов и 700 пехотинцев, в то время как шесть выборщиков должны были поставить ему 320 и 740 человек соответственно. Сорока семи архиепископам и епископам велено было выставить 721 и 1813 человек; двадцати одному принцу – 735 и 1730; различным графам и сеньорам – 679 и 1383, а семидесяти девяти городам – 1509 и 2926 (Аппародай А. Экономические условия в Южной Индии).

В отличие от них армии гидравлических государств создавались совсем по другим принципам. Солдаты не были защищены ни демократическим контролем, ни феодальными контрактами. И не важно, держали они государственные земли или нет, обязаны были явиться по первому же приказу властей, шли туда, куда им велели, и воевали столько времени, сколько было нужно их правителю, не задавая вопросов о том, кто здесь командует, а кто подчиняется.

Постоянная ротация в армейских контингентах, которые, согласно феодальному контракту, служили лишь короткий период времени, являлась главной причиной неустойчивости, которая характеризовала практически все составные феодальные армии. Другой причиной было отсутствие четкого руководства. Там, где суверен считался всего лишь первым среди равных и где многие лорды гордо отстаивали привилегии своего положения, подчинение легко сменялось ссорами. В результате этого в войсках отсутствовала дисциплина, а бойцы не проявляли особого мужества.

Обучение и боевой дух

В армии гидравлических государств среди рекрутов было много людей, плохо знавших военное дело и не обладавших особой храбростью. Эти люди не имели военной выучки и невыгодно отличались от хорошо обученных бойцов феодального войска. Что касается боевого духа, то до бойцов Древней Греции и феодальной Европы им было далеко. Но в хорошо спланированных боевых действиях они не уступали древним грекам и значительно превосходили европейских рыцарей.

Таблица 2 Типы общества и типы бойцов

Обозначения:

+ высокая степень

– низкая или вообще отсутствует

Греки, признававшие высокое мастерство элитных армий Востока, с презрением отзывались о плохо обученных массах вспомогательных войск, которые, несомненно, приходили туда по призыву. Многие из них не обладали той высотой духа, которая была присуща греческим армиям, сформированным из жителей городов. Столкнувшись с беспорядочными боевыми соединениями средневековой Европы, армии восточных монархов давали им мощный отпор. Около 900 года н. э. автор «Тактики» император Лев VI дал своим генералам совет «пользоваться отсутствием у них [франков и ломбардов] дисциплины и порядка». «У них нет ни организации, ни обучения», поэтому, «сражаясь пешком или верхом, они бросаются в атаку плотными, неуправляемыми массами, которые не умеют маневрировать». «В организации западных армий нет ничего, что могло бы сравниться с нашим собственным делением на батальоны и бригады. Лагеря у них беспорядочны, поэтому их легко атаковать ночью. Они не обращают никакого внимания на организацию снабжения» своих войск. Страдая от недостатка продуктов и других вещей, воины разбегаются, «ибо они не испытывают никакого уважения к своим командирам – один благородный господин считает себя ничем не хуже другого, а когда они испытывают недовольство, перестают подчиняться приказам» (см. рассказ Геродота о разговоре между отправленным в ссылку спартанским царем Демаратом и Ксерксом).

Эта картина западной армии IX или X века, то есть того времени, когда шло развитие феодальной кавалерии, оставалась справедливой, с некоторыми оговорками, для всей эпохи феодализма в Европе. Турки описывали войска крестоносцев как «беспорядочные толпы, лишенные какой-либо организации. Отсутствие дисциплины у них сочеталось с ярким стремлением к грабежу; явное нежелание части офицеров [воевать] было столь же обычным, как и беспечность и безрассудность части бойцов. В феодальных армиях так бывало всегда».

Современный египетский историк Атья объясняет победу турок над крестоносцами во время последнего крупного крестового похода «отсутствием единства в армиях и ротах, а также бездарной тактикой командиров. Турецкая же армия, наоборот, была… прекрасным примером самой строгой дисциплины, фанатичной верности своей цели, концентрации высшей тактической власти в руках одного человека – султана».

Организация снабжения

Правители гидравлического общества применяли в военном деле те же организационные принципы, что и в строительстве и коммуникациях. Во многих случаях рекрутов в армию мобилизовывали точно так же, как и рабочих на строительство. Собранные армии передвигались в полном порядке, разведка и создание лагерей для ночевок производились организованно. Там, где было возможно, армии кормились за счет населения, а в случае недостатка продуктов принимались эффективные меры.

Индейцы племени инков создали «превосходную систему снабжения». Персидский царь Ксеркс, готовясь к вторжению в Грецию, во многих местах устроил склады с провизией… Он навел тщательные справки обо всех городах и создал склады там, где это было удобнее всего. Он велел доставлять провизию разными путями из различных районов Азии; часть привозили транспортами, а часть доставляли купцы.

Византийские генералы, несомненно, тоже заботились о хорошем снабжении своих войск. Арабы и турки на пике могущества уделяли большое внимание вопросам снабжения, которое они осуществляли способами, подходящими для их специфических методов борьбы. История китайских войн полна рассказов о том, какими способами китайцы решали вопросы снабжения войск.

Планирование боевых действий и военная теория

Характер военных действий при феодализме, не способствовавший развитию тактики и стратегии в истинном смысле этого слова, не мог создать и военной теории. Средневековые хроники приводили бесчисленные примеры сражений, а рыцарский эпос не уставал описывать военные приключения. Но все они восхваляли храбрость и умение отдельных бойцов. Тактические соображения не интересовали ни литературу, ни реальность.

Зато в гидравлическом мире организация военных действий подвергалась тщательному изучению. Военные эксперты любили описывать свой опыт в трактатах по тактике и стратегии. Читая «Арташастру», мы видим, что мавританская Индия прекрасно понимала проблемы, характерные для наступления и обороны. Обширная литература Византии, посвященная военному делу, отмечает многие проблемы, созданные оборонительной стратегией империи.

Организационным вопросам исламского боевого искусства уделено внимание в Коране. Там говорится о том, что Аллах любит тех, кто сплоченными рядами идет за него воевать. Позже многие мусульманские писатели обсуждали в своих трудах военные вопросы.

Однако ни одна великая гидравлическая цивилизация не создала такой обширной литературы о войне, как китайская. Китайские государственные мужи уделяли военным проблемам большое внимание; уже в эпоху удельных княжеств многие следовали в своей политике не феодальным, а гидравлическим образцам. Автор «Искусства войны» Сунь-Цзы, каким бы талантливым он ни был, не являлся единственным великим военным теоретиком того времени – не менее одаренными были Сунь Пин и У Ци, а многие идеи Сунь-Цзы позаимствовал, как утверждают современные ученые, из работ древних авторов.

Почти все ведущие удельные княжества имели свои школы военной мысли. Но как бы давно ни были сформулированы их идеи, классический вид они приобрели только во время существования удельных государств. Китайская империя проявляла живейший интерес к вопросам стратегии и тактики по чисто прагматическим причинам. Упомянем лишь одно свидетельство – все ведущие официальные источники начиная с династии Тан (618–907) включали в себя особые и часто крупные разделы, посвященные военному делу.

Численность армий

Правители гидравлических государств, которые считали командование военными действиями своей привилегией, могли – если хотели – создавать очень крупные армии. Их мобилизационный потенциал сильно отличался и значительно превосходил потенциал феодальной Европы.

Завоевав Англию, норманны унаследовали от ее королей, помимо феодальной элиты, элементы старого племенного ополчения. Завоеватели сохранили и развили этот рудимент национальной армии, но даже в Англии феодальное государство могло призывать в армию лишь часть населения.

Армии гидравлических государств не имели пределов. Их численность изменялась в зависимости от военных технологий (вооружения пехоты, колесниц, а также тяжелой и легкой кавалерии), экономических условий (натуральной или монетарной экономики) и национального состава военнослужащих (подчинившихся завоевателям наций или коренных жителей страны). Но потенциально эти армии могли быть очень большими.

Там же, где солдаты сражались в пешем строю – либо из-за отсутствия подходящих для армии животных, либо потому, что в данной стране не знали колесниц и верховой езды, – огромное значение имела численность войска, даже если разные его части были вооружены и обучены по-разному. В древней Мексике и Перу эпохи инков правительство созывало огромные армии пехотинцев. Там, где люди ездят на конях или колесницах, пехотинцев бывает гораздо меньше, и их число может быть сильно сокращено. При развитии денежной экономики большую роль стали играть наемники, которые могли образовывать большие кадровые армии или служить в отрядах вместе с «благородными» воинами.

Что касается завоеваний, то нередко основатель династии, особенно в том случае, когда мечтал о захвате чужих земель, желая сохранить свою власть, стремился опираться на своих соотечественников и не торопился обучать новых подданных военному искусству.

Но какими бы ни были армии аграрных деспотов, преимущество в размерах определяет все. И лучшие армии продвинутого типа обычно состояли из завоевателей и представителей покоренных ими народов.

Как уже говорилось выше, феодальные армии средневековой Европы представляли собой небольшие соединения конных элитных бойцов. Войско, собранное Карлом Лысым, насчитывало менее пяти тысяч бойцов, а в некоторых случаях речь шла лишь о паре сотен всадников. Многонациональные войска крестоносцев обычно имели численность от нескольких тысяч до десяти тысяч бойцов[4], не больше. Арабы имели прекрасные кадровые армии конных воинов, которые они дополняли крупными отрядами вспомогательных войск. Армии первых халифов из династии Омейядов, по словам историков, насчитывали около шестидесяти тысяч человек, а последний правитель этой династии имел, по словам Ибн аль-Афира, войско из ста двадцати тысяч воинов. Харун ар-Рашид однажды начал военную кампанию, имея под своей командой 135 тысяч регулярного войска и неизвестное число добровольцев.

Не менее впечатляющим является сравнение армий феодальной Европы с армиями Западного халифата, или Кордовы. Согласно исламским документам, Мавританская Испания в X веке отправила 20 тысяч всадников для завоевания северных земель. Историк Лот, однако, относится к этой цифре с сомнением, поскольку для Европы той эпохи она кажется сильно преувеличенной. «Вся Европа в те времена вряд ли смогла бы набрать такое количество солдат», – утверждает Лот. Его замечание столь же корректно, сколь и неубедительно. Этот выдающийся историк сам отмечал огромный размер дани, собиравшейся в Кордовском халифате. «Какой контраст с Каролингской или Османской империями, государствами, не имевшими денег! Лишь император Восточной Римской империи, византийский базилевс, вероятно, имел такие же накопления». В другой части своего труда он утверждает, что в ранней Византийской империи имелось две армии по 18 тысяч человек каждая плюс неизвестное число оккупационных сил в Африке и Италии – иными словами, более 40 тысяч человек. Учитывая этот факт, можно не сомневаться, что Мавританская Испания, гидравлическое государство с очень большой численностью населения и доходами, далеко превосходящими любое европейское государство той эпохи, могло выставить на поле боя войско, равное по числу солдат половине всей армии Византийской империи, доходы которой, по оценке самого Лота, были вполне сравнимыми с доходами Мавританской Испании.

В Персии во времена Ахеменидов основную часть войска составляли пешие бойцы. Геродот утверждает, что персидский великий царь мобилизовал на войну с греками около двух миллионов человек, включая элитных бойцов – «бессмертных», которых у него было 10 тысяч. Дел брюк сомневался, что царь послал такую огромную армию в Европу, и эти сомнения вполне справедливы, но его доводы становятся совершенно неубедительными, когда он заявляет, что Персидская империя была способна выставить всего 5 или 6 тысяч бойцов. Впрочем, у нас нет причин отрицать возможность того, что Персидская империя была способна создать армии в несколько сотен тысяч воинов. Манро утверждает, что Геродот неправильно перевел официальный персидский источник, когда оценивал суммарную численность персидского войска в 1 800 000 человек. Сам Манро допускал, что Ксеркс был способен собрать под свои знамена 360 тысяч воинов, а экспедиционный корпус, отправленный им в Грецию, насчитывал 180 тысяч человек.

Величина древних армий Индии, которая, на первый взгляд, кажется совершенно невероятной, становится правдоподобной, если сравнить ее с имеющимися у нас данными о более позднем периоде мусульманской Индии. Согласно греческим источникам, накануне возникновения империи Маури царь Махападма Нанда имел 80 тысяч конных бойцов и 200 тысяч пехотинцев, 8 тысяч колесниц и 6 тысяч боевых слонов; а войско Чандрагупты, если не считать кавалерию, было еще больше – 690 тысяч в целом, не считая его сторонников и помощников. Армии более поздних периодов насчитывали 100 тысяч пехотинцев в царстве Андхра и от сотен тысяч до нескольких миллионов бойцов под командованием последних царей Южного Хинду и великих мусульманских правителей.

В Древнем Китае элитные формирования колесниц сражались бок о бок с крупными отрядами пехотинцев. В последние годы правления династии Чу кавалерия стала вытеснять колесницы, но, очевидно, новые армии, состоявшие из разных видов войск, были более многочисленными. Накануне имперского периода ведущие удельные государства могли мобилизовать три с половиной миллиона пехотинцев плюс неизвестное нам число колесниц и более трехсот тысяч кавалеристов.

Империя Ляо имела кадровую кавалерию в составе 50–60 тысяч бойцов; она могла также похвастаться ополчением в миллион человек. Во времена правления династии Сун (960—1279) китайское правительство подготовило плохо обученную постоянную армию более чем в миллион бойцов. Знаменосцы династии Манчу представляли собой постоянную армию, которая, по крайней мере в течение первого периода, представляла собой высококвалифицированную элитную кавалерию. В конце XIX века численность этих армий, включая маньчжурских, монгольских и китайских знаменосцев, насчитывала 120 тысяч человек. В добавление к этому, правительство опиралось на Зеленую армию, состоявшую преимущественно из китайцев и имевшую от пяти до шести тысяч человек.

Проценты

Отметив эти цифры, вспомним, что население гидравлических цивилизаций, которые способны были содержать огромные армии, в целом было весьма велико. Но поскольку внешние и внутренние условия в этих странах были разными, то и процент населения, служившего в войсках, сильно отличался.

Армия государства Цинь в последний период его существования, вероятно, составляла всего лишь 0,2 процента общей численности населения. В империи Хань каждый здоровый крестьянин был обязан работать на государство и служить в армии. Теоретически это правило касалось 40 процентов сельских жителей или примерно 32 процентов всего населения страны. Кадровая армия династии Ляо составляла около 1 процента населения. Крестьянское ополчение, согласно документам, объединяло около 20 процентов жителей страны.

По данным Геродота (в интерпретации Манро), в Персии Ахеменидов, при численности населения менее 20 миллионов человек, могло быть мобилизовано в армию около 1,8 процента. Допуская, что население последнего периода правления династии Чжоу в Китае было таким же, как и население империи Хань в годы ее процветания, а именно около 6 миллионов человек (впрочем, оно могло быть и меньше), средний мобилизационный потенциал крупных абсолютистских удельных государств мог достигать 6 процентов населения.

Конечно, у нас нет никаких свидетельств того, что в каждом из этих случаев была сделана попытка оценить полный мобилизационный потенциал. Правительство империи Сун, которое в XI веке призвало в армию миллион бойцов из почти 20 миллионов семей, иными словами, из почти 100 миллионов человек, могло реально призывать в армию чуть больше одного процента населения.

Сравнение с Древней Грецией и феодальной Европой очень поучительно. В случае войны в греческом городе-государстве бойцами становились все здоровые свободные мужчины. В течение V века до н. э. Афины могли временно «поставить под ружье» более 12 процентов своего населения, то есть что-то около 20 процентов всех свободных жителей.

Армия германского императора в 1467 году составляла 0,15 процента населения, численность которого равнялась 12 миллионам, а в войске Карла Лысого находилось всего 0,05 процента населения Франции. Таким образом, даже самый низкий процент рекрутов во время позднего периода Цин в Китае превышал число рекрутов Германии 1467 года, что почти в четыре раза больше, чем во Франции IX века. Разница между соотношением числа рекрутов в феодальном государстве Европы и процентами в гидравлических государствах гигантская.

Впрочем, следует отметить, что феодальные лорды, монастыри и торговые города могли выставить гораздо больше солдат, но эти бойцы, число которых было выше согласованной квоты, не обязаны были сражаться в армии своей страны. Феодальное правительство было слишком слабым и могло мобилизовать лишь часть здоровых мужчин страны; зато агродеспотические режимы, подобно древним городам-государствам, этой слабостью не отличались. Технические и политические соображения могли заставить их использовать лишь небольшой процент своих подданных в военных целях. Но по сравнению с феодальными государствами даже относительно малочисленные армии гидравлических стран были в качественном отношении гораздо лучше армий не-гидравлических. К тому же массовые армии агроуправляемых режимов полностью превосходили в абсолютных и относительных терминах армии сравнимых с ними феодальных стран.

Стяжательская мощь гидравлических государств

Организационные и бюрократические предпосылки

Человек, управляющий строительными и организационными мероприятиями гидравлического общества, может справиться со своей задачей только с помощью правильного регулирования доходов. Поэтому в этом обществе появляются особые методы получения доходов вместе с особыми способами строительства и организации.

Как только гидравлическое сообщество перерастает размер своей местности, получение постоянного крупного государственного дохода начинает включать в себя разнообразные организационные и бюрократические мероприятия. Нужда в подобных операциях становится особенно насущной, когда для выполнения административных и управленческих функций требуется очень большое число чиновников. С течением времени правители гидравлических государств начинают посвящать способам обогащения столько же времени, сколько и своим гидравлическим, коммуникационным и оборонным предприятиям. Как будет показано ниже, при определенных условиях сбор налогов и связанные с ним методы контроля над собственностью могут процветать вместе с интегрированной армией и государственной почтовой службой и без соответствующих гидравлических предприятий.

Труд на общественных полях и/или земельный налог

На начальной стадии гидравлическое сообщество может не предпринимать особых мер для поддержки того, кто им руководит. Тем не менее консолидация гидравлических условий обычно сопровождается стремлением освободить лидера от сельскохозяйственных работ, чтобы он мог бросить все силы на выполнение своих светских или религиозных функций. А люди его племени обрабатывают его землю, копают ирригационные каналы, строят военные укрепления и выполняют другие работы, требующие совместного труда.

Племя сак, которое посвящало лишь часть своего времени гидравлическому сельскому хозяйству, не имело общественной земли, зато в племени пуэбло жителей регулярно сгоняли на обработку полей касика (вождя). Это делалось в основном методом убеждения; но когда того требовала ситуация, в ход пускалось и принуждение[5]. В крупных поселениях племени чагга правитель имел больше власти и владел более крупными участками земли. Совместный труд по ее обработке был очень тяжел, но соплеменники получали за него весьма скудную компенсацию или вообще никакой. Обычно после окончания работ им выдавалось немного мяса и пива, которого хватало лишь на несколько глотков. Поэтому бедняк из племени чагга, который говорил своему правителю: «Для тебя мы работаем как на барщине, а не как на своем собственном поле», имел в виду, что выполняет свои обязанности без особого усердия, спустя рукава.

Существование хозяев развитого гидравлического государства зависело от дополнительного труда населения или от дополнительной продукции в ее денежном выражении, а также от сочетания этих способов эксплуатации. Обработка правительственных (или храмовых) земель была регулярной практикой в Перу эпохи инков, ацтекской Мексики и на большей части Китая эпохи Чжоу. Огромные поля шумерских храмовых городов обрабатывали в основном солдаты – крестьяне, которые составляли основную часть храмового персонала, однако коммунальные фермеры, вероятно, отдавали лишь фиксированную часть своего урожая на склады, доставляя туда зерно лично.

Работа шумеров резко отличалась от скоординированного труда рабочих команд в деревнях инков, а также от «тысяч пар», которые, согласно древней китайской оде, совместно обрабатывали общественные поля во времена древней династии Чжоу. В Египте в эпоху фараонов основная часть всех пригодных для обработки земель, по-видимому, была разделена на крестьянские наделы, и крестьяне, собрав урожай, отдавали его часть соответствующим чиновникам.

Государственные хозяйства («домены»), на которых работали особые группы людей, имелись в целом ряде гидравлических цивилизаций; но за исключением Америки до открытия ее Колумбом и Китая династии Чжоу большинство гидравлических государств, по-видимому, предпочитало получать земельный налог, а не заставлять крестьян отрабатывать барщину на своих огромных полях. Почему?

Постоянной корреляции между преобладанием природной экономики и господством системы общественных земель не наблюдалось. Международная торговля и системы обмена, напоминавшие денежную, были лучше развиты в Мексике ацтеков, чем в Древнем и Среднем царствах Египта. Вполне возможно, что отсутствие – или наличие – сельскохозяйственных животных оказывало более сильное влияние. Крестьяне, не имевшие таких животных, вынуждены были обрабатывать землю палками (как в древнем Перу или в Центральной Америке) или мотыгами (как в большей части Китая Чжоу). Они могли быть объединены в полувоенные команды, которые работали скоординированно даже на обводненных полях, в то время как команды пахарей функционировали более эффективно, когда им позволялось трудиться в качестве отдельных единиц на разных полях.

Важно отметить, что пахота на быках распространилась в Китае в эпоху последних правителей династии Чжоу, когда система общественных полей была постепенно свернута. Крестьяне Лагаша, которые, по-видимому, обрабатывали храмовые земли в одиночку, уже использовали труд сельскохозяйственных животных. То же самое можно сказать и про крестьян Египта эпохи фараонов, а также про индуистскую и мусульманскую Индию. Таким образом, жители большинства гидравлических государств, в которых для обработки земли применяли животных, питались продуктами, произведенными индивидуальными фермерами, а не крестьянами, трудившимися на барщине.

В приведенной ниже таблице отображены различные формы, которые позволяли ряду репрезентативных гидравлических государств получать сельскохозяйственную продукцию.

Таблица 3

Сельскохозяйственные доходы гидравлических правительств

Обозначения:

+ хорошо развито

– недостаточно развито или вообще отсутствует

* Встречается кое-где.

** Индивидуальная ответственность.

Универсальный характер и размеры гидравлического налога

Тот факт, что на общественных полях работало все взрослое мужское население деревень, свидетельствует, что гидравлические лидеры обладали властью, позволявшей им заставить людей на них трудиться. Внедрение монетарной экономики шло рука об руку с еще большей дифференциацией собственности, классовой структуры и доходов страны. Тем не менее гидравлические государства, обладавшие огромным организационным аппаратом, продолжали навязывать простому народу свои финансовые требования. Сравнение показывает, что в этом отношении они были гораздо могущественнее, чем правительства других аграрных сообществ.

В Афинах классической эпохи персональные налоги считались унижением для гражданина (Глоц Г. Эгейская цивилизация). Когда этот прославленный город «уже обладал гегемонией в Греции, в нем не было ни регулярных налогов, ни казначейства», а деньги поступали в основном от таможенных пошлин и дани с заморских стран (там же). В республиканском Риме свободные граждане тоже стремились снизить свои расходы на общественные нужды. Существовал один главный прямой налог, называвшийся трибьютум, в размере 0,1–0,3 процента от стоимости собственности римлянина[6], с которого взимался этот налог. В обоих городах неправительственные слои общества не позволяли разрастаться правительственному аппарату. Его персонал и бюджет были невелики, а чиновники, занимавшие крупные посты в правительстве, получали совсем небольшую зарплату или вообще работали даром.

Правители средневековой Европы жили в основном на доходы своего личного домена, который составлял лишь часть территории государства. Временная или регулярная дань, которую они взимали с населения страны, была столь мала, что свидетельствовала скорее о слабости, чем о силе фискального аппарата ее суверена. Завоевание Англии норманнами впервые в Европе позволило создать мощное государство, но по причинам, о которых будет сказано ниже, даже сами норманны могли обкладывать своих подданных налогами лишь временно (Стабс В. Конституционная история Англии). После целого века борьбы могущественные рыцари запретили королям собирать налоги без согласия Общего совета (парламента). Им дозволялось вводить налог только ради очень важных дел, как это было принято почти во всех феодальных государствах на континенте.

В связи с этим великие государства Востока следует сравнивать именно с подобными аграрными обществами, а не с доиндустриальным или индустриальным Западом. Владыки гидравлического сельского хозяйства раскидывали свои сети по сбору налогов не менее широко, чем органы регистрации и мобилизации людей. Все взрослые мужчины обязаны были обрабатывать землю, сражаться и платить, когда этого потребует государство. Таковы были правила. Исключения даровались только по особому приказу и даже в этом случае нередко отменялись после окончания оговоренного периода или после смерти или отставки правителя, который вводил этот налог.

Размер сельскохозяйственных налогов устанавливался разными путями. Этим занимались взрослые мужчины, иногда – главы семейств, а иногда специальные группы землевладельцев. В Вавилонии земельный налог взимали даже с тех солдат, которые держали служебные поля (Мейснер Б. Вавилон и Ассирия). Правительство могло требовать от них уплаты общего земельного налога в размере 20 процентов ежегодного урожая. Такой же размер имел налог и в новом или фараоновом Египте. В Индии во второй половине первого тысячелетия до нашей эры он составлял одну двенадцатую, одну шестую или одну четвертую часть урожая. «Арташастра» позволяла царю в крайних случаях забирать одну треть (вместо одной четверти) урожая, полученного крестьянином с плодородных орошаемых земель. В государстве Чжоу и имперском Китае существовало много различных налоговых шкал.

В исламских странах первоначально представители разных вероучений платили разные налоги, но постепенно власти стали учитывать условия жизни налогоплательщиков, которые, разумеется, в разных местах и в разное время отличались друг от друга. Множество споров по поводу налогов свидетельствует о том, что во время исламского владычества земельный налог был не менее тяжелым, чем в других частях гидравлического мира; к тому же со временем он сделался всеобщим.

Правительства, которые придерживаются официального размера налогов, считаются справедливыми, но большая часть из них все-таки предпочитает моральному удовлетворению материальное. Многие суверены пренебрегали законами. Глиняные таблички Вавилона свидетельствуют о том, что государство, которое теоретически удовлетворялось налогом, составлявшим около 10 процентов доходов населения, время от времени повышало его «до 1/5, 1/4, 1/3 и даже до половины» полученного крестьянином урожая (Мейснер Б. Вавилон и Ассирия).

Но и это еще не все. Платежи, зафиксированные в официальных документах, во многих случаях занижены, и нередко очень сильно, по сравнению с тем, что реально платили жители страны. Даже в самых высокоорганизованных гидравлических государствах высшие эшелоны бюрократии не могли обеспечить полного контроля за своими подчиненными. А нередко они не предпринимали никаких усилий, чтобы весь налог поступил в казну. Фискальную мощь государства, имеющего гидравлический аппарат управления, следует оценивать по суммарному размеру налоговых поступлений, которые его бюрократическая машина способна извлечь из населения этой страны. Учитывая почти полное отсутствие всеобщего прямого налога в городах-государствах Древней Греции и Рима и в сравнении с удручающей слабостью фискальных органов феодальной Европы размер и мощь налоговых служб гидравлических государств поражает воображение.

Конфискация

Гидравлическое государство, столь эффектно демонстрирующее мощь своей фискальной власти в деревне, проводит аналогичную политику и по отношению к людям искусства, купцам и другим владельцам мобильной собственности, которые не защищены особыми законами. Этот факт столь очевиден, что в данном контексте мы воздержимся от описания методов налогообложения ремесел и торговли. Тем не менее заслуживает внимания другой метод пополнения казны в гидравлическом государстве: захват имущества путем прямой конфискации.

Ассоциация свободных людей может задуматься, какие жертвы оно способно принести ради общего блага; время от времени, в борьбе с преступниками или чересчур влиятельными людьми, оно может использовать оружие конфискации. Зато для настоящих абсолютных режимов незаконная конфискация является их самой характерной чертой. Установив неограниченные фискальные требования, подобные режимы меняют их, как им заблагорассудится. В добавление ко всему, они могут конфисковать частную собственность даже после того, как уплачены все постоянные и временные налоги.

При более простых условиях власти существует очень незначительная или даже совсем отсутствует крупная независимая собственность, на которой основывается бизнес, а любая конфискация наносит сильный удар по членам правящей элиты. При более дифференцированных условиях любимой целью государства становятся богатства бизнеса, но и атаки на собственность чиновников тоже не прекращаются.

Крупные земельные владения никоим образом не застрахованы от конфискации. Но они более доступны для налогообложения, чем драгоценные металлы, ювелирные изделия или деньги, которые их владельцы могут без особого труда утаить. Исключением в этом правиле являются самые влиятельные члены государственного аппарата, поэтому конфискации, проводимые в гидравлическом государстве, сильнее всего бьют по владельцам мобильной и спрятанной собственности.

Объявленные причины конфискации собственности у чиновников и других представителей правящего класса почти всегда носят политический или административный характер. Политические причины включают в себя: дипломатические ошибки, заговоры и измены, а административные – плохое управление и растраты средств. Серьезные преступления часто ведут к полному экономическому и политическому краху чиновника, а более мелкие – к временному или постоянному понижению в должности и тотальной или частичной конфискации имущества. Бизнесменов в основном наказывают за уклонение от налогов, а также за политические интриги. В первом случае они могут подвергнуться частичной конфискации, а во втором – лишиться не только собственности, но и самой жизни.

В среде правящего класса заговоры, направленные на свержение правителя или какого-нибудь важного чиновника, случаются довольно часто, особенно во времена кризисов и волнений. Беспричинные казни тоже совсем не редкое явление. Власти, которые выполняют роль обвинителей и судей одновременно, могут объявить преступным любой вид деятельности, невзирая на факты. Регулярно встречается подтасовка улик; а политические преследования, организованные якобы по требованию закона, происходят тогда, когда руководители государственного аппарата считают, что обойтись без них совершенно невозможно.

Страх подвергнуться казни усиливается еще и тем, что в условиях самодержавного режима большинство чиновников и основная часть богатых предпринимателей стремятся совершать действия, которые с точки зрения закона являются преступными или могут быть истолкованы как таковые. При дворе и/или в правительстве всегда имеются отдельные люди или группы, которые стремятся продвинуться, добившись милости у государя или высокопоставленных придворных. Суверен и его ближайшие родственники или друзья, канцлер (визирь) или другие крупные бюрократы представляют собой потенциальные цели для политических интриг.

По этой причине в атмосфере абсолютной власти секретность и конспиративные методы являются совершенно нормальным делом, и доминантному центру не составляет особого труда прилепить ярлык заговорщика к тому, кого он стремится уничтожить.

Следует отметить, что многие люди, вовлеченные в подобные интриги, не подвергаются никакому наказанию, а большому числу удается отделаться лишь испугом. В периоды процветания и спокойствия это встречается довольно часто. Но обвинения по политическим мотивам являются неотъемлемой чертой абсолютистского режима, а в условиях непривычного напряжения это может стать для многих групп и отдельных личностей роковым.

В сфере управления граница столь же условна и возможности гибели весьма велики. Многим чиновникам по долгу службы приходится принимать решения, касающиеся денег и товаров, и в отсутствие эффективных методов организации и контроля нарушения предписанных правил столь же привычны, как и попытки увеличить личный доход. Классическое индийское руководство по управлению государством описывает почти неограниченное количество возможностей для обогащения, предоставляемое подобными условиями. В «Арташастре» упоминается около сорока способов присвоения государственных средств. Автор этой книги сомневается, существуют ли на свете люди, способные устоять перед таким искушением. «Подобно тому как нельзя не почувствовать вкус меда или отравы, попавшей на кончик языка, так и для правительственного чиновника невозможно не откусить хотя бы кусочек от царских доходов».

Богатые бизнесмены столь же уязвимы. Налоги составляют прерогативу правительства; их размеры велики, а сборщики этих налогов стремятся собрать больше этой суммы, поэтому люди, владеющие собственностью, вынуждены изыскивать разные способы для своей защиты. Они зарывают свои сокровища в землю, отдают их на хранение друзьям, отправляют за границу[7]. Короче говоря, совершают действия, превращающие большинство из них в преступников. Но во многих случаях их усилия завершаются успехом, особенно если им удалось «подмазать» взятками нужного человека.

Впрочем, разрушить хрупкий баланс могли технические ошибки или смена бюрократического персонала, а надуманные обвинения приводили к действиям, которые влекли за собой не только разорение человека, но и его гибель.

В Египте эпохи фараонов главными жертвами конфискации становились чиновники. Бюрократов, которых признавали виновными в том или ином преступлении, подвергали жестокому наказанию – их лишали доходов и отбирали собственность, включая поля, которыми они владели, и те, что полагались им по службе или представляли собой синекуру. Когда к власти приходила очередная династия, новый правитель прибегал к подобным мерам, стремясь укрепить свое положение.

Непокорность фараону, даже если дело не доходило до заговора, наказывалась очень жестоко. Закон Пятой династии грозил «любому чиновнику, или любимцу фараона, или сельскохозяйственному офицеру», нарушившему приказ государя, конфискацией его «дома, полей, людей и всего, чем он владел, а сам преступник превращался в простого работника, обязанного работать на барщине» (Уилсон Д. Египетские мифы, сказки и посмертные тексты).

История китайской бюрократии изобилует описаниями случаев лишения должностей и конфискаций. Когда умер император Цяньлун, его всемогущий министр Хэшень тут же подвергся аресту, и, «хотя из уважения к памяти его господина, ему позволили самому покончить счеты с жизнью, все его огромные запасы серебра, золота, драгоценных камней и другие виды богатства подверглись конфискации».

Изъятие собственности у чиновников за их административные и финансовые преступления демонстрирует, насколько уязвимы были почти все представители этого класса. И снова «Арташастра» дает точную формулировку сути всей этой проблемы. Поскольку все чиновники, имеющие дело с прибылями царя, неизбежно подвергаются искушению присвоить себе их часть, правительство должно использовать опытных шпионов и информаторов, которые помогли бы ему вернуть украденные богатства в казну. В этой книге изложены жестокие критерии, которые помогают установить, виновен тот или иной чиновник или нет. Тот, кто уменьшает доходы государя, «поедает его богатства». Человек, наслаждающийся тем, что должно принадлежать королю, виновен. Тот, кто живет в бедности, а сам копит богатства, виновен. Царь может «выжать их после того, как они насытятся, он может перевести их с одной должности на другую, чтобы они не успели переварить его собственность или отрыгнули то, что было ими проглочено» (Арташастра).

Конечно, ко всем этим вопросам надо относиться с умом. Небольшие преступления царю следует прощать. И он должен проявить снисхождение, если обстоятельства позволяют, и отказаться от казни человека, даже в случае очень серьезного преступления, если он «пользуется поддержкой сильной партии», но «тот, у кого нет такой поддержки, должен быть схвачен» и, как добавляет комментарий, «лишен своей собственности» (там же). Это смелое утверждение даже не претендует на то, чтобы быть справедливым.

Конфискация может быть частичной или полной и проведена, пока жертва еще жива, или после ее смерти. Посмертная конфискация нередко облегчалась тем, что семья погибшего уже больше не пользовалась тем влиянием, которое имела раньше. В 934 году аббасидский халиф конфисковал в свою пользу все имущество казненного визиря аль-Мухаллаби, вытряся деньги даже из его слуг, конюхов и моряков (Мец А. Возрождение ислама). После смерти могущественного визиря Северной Персии ас-Сахиба «его дом был тут же окружен – халиф обыскал его, нашел мешок с расписками на сумму, превышавшую 150 тысяч динаров, которые были спрятаны за городом. По ним без задержки были получены деньги, а все, что находилось в доме и в комнате для сокровищ, было перенесено во дворец».

«В 941 году после смерти своего великого военачальника Бейкема правитель велел окружить его дом, обыскал его, нашел мешок с расписками, перекопал все, что можно, и набрал золота и серебра на два миллиона дирхем. После этого он приказал промыть всю землю, на которой стоял дом генерала, и получил еще 35 тысяч дирхем, но неизвестно, сумел ли он отыскать сундуки с деньгами, которые Бейкем зарыл в песок пустыни» (Арташастра).

Люди, которых подозревали в том, что они утаили деньги от владыки государства, подвергались разным видам наказания. Калиф аль-Квадир (991—1031) велел подвергнуть жестоким пыткам мать своего предшественника. Не выдержав, она сломалась и отдала своему мучителю все наличные деньги, а также те, что она получила, продав свои земли.

Конфискация состояний, нажитых торговлей, следует тем же образцам. Как уже говорилось выше, любое обвинение можно оправдать политическими причинами, а международные связи богатых купцов только способствуют политическим обвинениям. Но в большинстве случаев народу открыто говорилось, что наказуемый совершил преступление в сфере финансов. Очень часто бывает весьма непросто провести границу между специальным налогом (введенным для сбора средств на войну или по другим чрезвычайным причинам) и частичной конфискацией, но, каким бы ни был предлог, последствия для жертвы будут очень печальными. «Арташастра» рекомендует царю увеличивать свое богатство, требуя денег от зажиточных людей в соответствии со стоимостью их собственности. «Он может схватить их и обращаться с ними очень жестоко, не давая им возможности ускользнуть. Ибо они могут забрать то, что отдали другим на хранение, и продать» (там же).

В случае обвинения в политических преступлениях для добычи сведений следует использовать шпионов и агентов. «Предателя» из среднего класса можно «прижать» несколькими способами. Агент правительства совершает убийство на пороге его дома; бизнесмена арестовывают, а его деньги и товары конфискуют. Агент может подбросить фальшивые деньги, инструменты для их фабрикации или яд в дом потенциальной жертвы. Можно также подбросить свидетельства того, что этот человек сделался шпионом другого государя, или даже сфабриковать «письмо», написанное якобы врагом государства. Теоретически эти меры рекомендуется применять только к тем, кто уже совершил какие-нибудь преступления, но в главе, посвященной способам увеличения богатства, этот метод «Арташастра» рекомендует использовать наравне с другими. История показывает нам, с какой готовностью обычные деспоты применяли их именно с этой целью. «Подобно тому как фрукты собирают, когда они созреют, так и дань следует собирать так же часто, как она созреет. Никогда не следует собирать дань или фрукты, когда они еще не поспели, ибо это нанесет вред их источникам, создав [для сборщика] огромные проблемы».

В исламском мире смерть богатого человека предоставляет правительству неисчислимые возможности для уменьшения или ликвидации его богатств. «Горе тому, чей отец умер богатым! – читаем в одной арабской книге IX века. – Долгое время его держали пленником в доме несчастья, и он [несправедливый чиновник] сказал [его сыну]: „Кто знает, что ты – его сын?“ И когда он сказал: „Мой сосед и многие другие это знают “, ему стали рвать усы, пока он почти лишился сознания. Его били и пинали ногами. Держали в заключении до тех пор, пока он не бросил им свой кошелек». В отдельные периоды Аббасидского халифата «смерть богатого частного лица становилась катастрофой для всего круга его близких; его банкиры и друзья прятались, где могли, а правительству запрещали проверять его завещание… и, в конце концов, его семья выкупала себя на свободу за огромные деньги» (Мец А. Возрождение ислама).

Жестокость и грабеж не являются монополией какого-либо одного общества, но гидравлический способ конфискации качественным образом отличается от произвола других аграрных цивилизаций, находящихся на более высоком уровне развития. В классической Греции не чрезмерно сильное правительство, а сообщество горожан, владеющих собственностью, а позже и не имеющих ее вовсе, избавлялось от лидера, который мог стать всемогущим, отправив его в ссылку или отобрав у него богатство. В средневековой Европе у правителей был совсем небольшой штат чиновников, такой крошечный, что они не имели никаких шансов устроить внутрибюрократическую борьбу по образцу восточной. Конфликты между феодальными центрами власти были весьма многочисленными и нередко отличались крайней жестокостью, но противники сражались не в помещениях, а на поле боя. И те люди, которые желали уничтожить своих врагов, предпочитали засады, а не судебные слушания. Возможностей для второго способа было столь же много, но случаи решения дела в суде были крайне редкими.

Богачи, жившие в классической Греции, не облагались непосильными прямыми налогами, а их средневековые коллеги были отлично защищены от фискальных требований территориальных и национальных владык. Как и первые, бюргеры полунезависимых гильдейских городов не ощущали постоянной опасности быть арестованными, допрошенными, пытаемыми или лишенными собственности по приказу чиновников столичной бюрократии. Да, средневековые торговые караваны задерживали и грабили по дороге; но за стенами городов ремесленники и купцы ощущали себя в безопасности и не дрожали за свою жизнь и собственность.

Европейские абсолютные монархи интриговали и убивали людей столь же безжалостно, как и их восточные коллеги. Однако их власть казнить и подвергать своих подданных конфискациям была ограничена владельцами земель, церковью и городами, автономию которых самодержавные монархи могли ослабить, но никак не уничтожить. Кроме того, представители новых централизованных правительств хорошо понимали преимущества развития новых, капиталистических форм мобильной собственности. Вырастая из аграрного порядка, который они не могли ни контролировать, ни эксплуатировать гидравлическим способом, западные государи охотно защищали коммерческих и промышленных капиталистов, постоянно увеличивающееся богатство которых все больше и больше способствовало процветанию их защитников.

Владыки же гидравлического общества, наоборот, опутывали своей фискальной сетью всю страну и ее аграрную экономику. И у них не было особых причин поддерживать капиталистов, живших в городе, как это делали западные государи постфеодальной эпохи. В лучшем случае они относились к капиталистическим предприятиям в своих городах как к полезному злу. А в худшем – стригли и обдирали капиталистический бизнес, как липку.

Гидравлическая собственность – слабая собственность

Четыре способа ослабления частной собственности

В ряде стратифицированных цивилизаций представители частной собственности и предприятий были достаточно сильны, чтобы ограничивать власть государства. При гидравлических же условиях государство ограничивало развитие частной собственности с помощью фискальных, юридических, судебных и политических учреждений.

В предыдущих разделах мы обсудили применявшиеся для этого фискальные и юридические методы (налоги, конфискации и провокации). Но прежде чем перейти к политическому аспекту этой проблемы, следует описать легальный институт, который, вероятно, больше всех других приводил к периодической фрагментации частной собственности: гидравлические законы о наследстве.

Гидравлические законы о наследстве, их принцип

Во всем гидравлическом мире основная часть собственности умершего человека передавалась не в соответствии с его волей, а на основе обычаев или писаных законов. Эти законы требовали, чтобы собственность делилась на равные или приблизительно равные части и передавалась наследникам, чаще всего сыновьям и другим близким родственникам мужского пола. Делать это обычно предписывалось старшему сыну. Он должен был позаботиться о матери и своих младших братьях; он также отвечал за выполнение религиозных обязанностей семьи. Закон принимал во внимание все эти аспекты. Но изменения не затрагивали главного: раздела имущества умершего между его наследниками.

Применение этого закона

В Египте эпохи фараонов старший сын, которому принадлежала главная роль во всех церемониях, получал основную долю отцовской собственности. Но и другие дети могли требовать своей доли наследства, предписанной им законом.

Принцип более или менее равного деления наследства был очень четко обозначен в Вавилонском кодексе. Подарок, который отец во время своей жизни делал старшему сыну, не включался в завещание, но и все [сыновья] получали равные доли оставшейся от отца собственности. Ассирийские законы были еще более сложными. Старший сын имел преимущество, но все другие братья получали свою долю.

В Индии первоначальное привилегированное положение старшего сына постепенно уходило в прошлое, и, в конце концов, все сыновья стали получать равные доли. В исламском мире наследование было осложнено целым рядом факторов, среди которых было право завещать одну треть собственности. Но система «наследников Корана» строго предписывала делить наследство между несколькими людьми. Последний кодекс императорского Китая подтверждал законную практику, которая господствовала в течение всего периода «развитой» частной собственности. Семейные владения должны были делиться на равные доли, которые получали все сыновья. Невыполнение этого условия наказывалось сотней ударов тяжелой палкой.

В Перу эпохи инков использование большей части всех земель регулировалось государством и местными органами управления. Некоторые участки, которые получили в подарок родственники правителя или отличившиеся военные, а также чиновники, могли передаваться по наследству, но узуфрукт (право пользования чужой собственностью и доходами от нее без причинения ущерба), касавшийся собственности, полученной по наследству, подлежал делению на равные части.

В Мексике эпохи ацтеков основная часть земли была занята сельскими сообществами, что не позволяло передавать ее по завещанию владельца. Некоторые земли, которые принадлежали членам правящей группировки, после смерти владельца делили между его наследниками.

Последствия этого закона

Деревенские общины

Закон о наследовании, который предписывал периодически распределять частную собственность, влиял на различные группы гидравлического общества по-разному. Крестьяне, жившие в регулируемых сельских общинах, могли делить между собой движимое имущество умершего главы семьи, но не его поля. Эти поля должны были оставаться нетронутыми или, время от времени, перераспределяться в соответствии с установленными правилами или нуждами членов общины.

Держатели небольшой по размеру частной собственности

В том случае, когда крестьяне являются собственниками своей земли, возникают совершенно иные проблемы. Недостаток продуктов питания может ограничить число потенциальных наследников, а это очень важный демографический фактор во всех гидравлических обществах. Тем не менее воля к жизни нередко побеждает нужду и, несмотря на периодическую или постоянную нехватку продуктов, население продолжает увеличиваться. Это неизбежно приводит к измельчению наделов; люди тратят больше труда, несут больше тягот, что нередко порождает драки, восстания и бандитские нападения.

В регулируемых поселениях демографическое давление тоже присутствует. Но оно особенно сильно ощущается там, где господствует частная собственность на землю. В таких местах обнищание экономически слабых элементов не уравновешивается и не устраняется корпоративной экономикой деревни, а это мешает не только коллапсу индивидуального предприятия, но и его экономическому прогрессу.

Держатели крупной частной собственности

Среди богатых владельцев собственности важную роль играет другой фактор гидравлической демографии – полигамия. В гидравлических цивилизациях богатые мужчины обычно имеют нескольких жен, и чем крупнее состояние, тем многочисленнее их гаремы. В связи с этим возрастает и количество у каждого из них сыновей, а это означает, что будет несколько наследников. И в том случае, если все его сыновья получат равные доли наследства, размеры собственности быстро уменьшатся.

Комментируя динамику традиционного китайского общества, двое современных ученых, Фэй и Чжан, установили, что в таком обществе «земля не рождает другой земли». Почему? «Это объясняется тем, что обогащение за счет эксплуатации земли при использовании традиционных технологий не является практичным методом накопления богатств». Земельные богатства имеют тенденцию к сокращению, а не к росту, и главная причина этого – закон о наследовании. «Пока действует привычный принцип равного распределения земли между наследниками, время служит мощной дезинтеграционной силой в землевладении».

Исламский закон о наследовании приводит к тем же последствиям. Там, где он действует, «через много лет неизбежно приводит к распылению даже очень крупной собственности». Земельные пожалования в империи инков, очевидно, тоже подчинялись этому закону. Через несколько поколений доходы, получаемые отдельными наследниками, могли сократиться до минимума.

Западное развитие, связанное с этими образцами

Демократические города-государства в Древней Греции

Фрагментация земельных владений из-за более или менее одинакового наследования, несомненно, является очень важным явлением. Но можно ли считать, что этот процесс характерен лишь для гидравлических цивилизаций? «Закон раздела поместья при наследовании» действовал и в городах-государствах классической Греции. Применяемый постоянно, он без остановки раскалывал земельные владения. В IV веке, если не считать одного исключения, крупнейшие владения, которыми могла похвастаться Аттика, имели размеры 300 флетр, или 64 акра. А Глоу добавляет: «Такое положение вещей было типичным для демократических городов».

Соединенные Штаты после Войны за независимость

В первые годы существования Соединенных Штатов в них шла борьба за отмену майората и права первородства, когда все наследство доставалось старшему сыну. Во время Американской революции и сразу после нее защитники молодой республики яростно критиковали пожизненную ренту, совершенно справедливо называя ее пережитком европейского феодализма. После того как закон о первородстве был отменен, колоссальные аристократические владения быстро распались. Как сообщает Майерс: «Примерно к 1830 году большая часть огромных поместий в Америке перестала существовать».

Разительный контраст: сила земельной собственности в Европе в эпоху позднего феодализма и в капиталистической Европе

Аналогичные попытки уничтожить власть крупных землевладельцев были предприняты в Европе после окончания феодального периода. Правительства новых территориальных и национальных государств боролись с правом первородства, используя различные способы. На континенте преобладали указы, установленные законом, а в Англии – юридические реформы (Моррис Р. Майорат). Сильное противодействие со стороны абсолютизма придавало борьбе мощь и краски. Но в ведущих странах Западной и Центральной Европы правительства не смогли надолго сохранить существование крупных владений. Во Франции они просуществовали нетронутыми до революции, а в измененной форме – до 1849 года. В Англии и Германии от них отказались только в XX веке.

Различные социальные силы, противостоявшие пожизненной ренте

Небольшая и мобильная собственность

Сохранению крупных земельных владений препятствовали различные социальные силы. Греческие законодатели, которые, вслед за Аристотелем, признавали влияние уравнивания собственности на политическое общество, скорее всего, не идентифицировали себя с каким-то одним классом или социальной группой. Но их усилия способствовали появлению небольших сельских владений, а также новых форм мобильной (городской) собственности и предприятий. Можно с уверенностью сказать, что группы, которые получали преимущество от ослабления крупных земельных владений, добивались нужных им результатов с помощью методов, эффективность которых возрастала по мере того, как в городах-государствах укреплялась демократия.

В только что появившихся Соединенных Штатах Джефферсон боролся за отмену закона о первородстве и майората, считая это необходимым условием устранения «феодальных и неестественных различий» между людьми. И он основывал свою политику на философии, которая не доверяла торговле и промышленности в такой же степени, в какой он верил в независимых фермеров, владеющих землей. Среди тех, кто составлял текст Американской конституции, владельцев средних и мелких наделов могло и не быть, но их влияние было очень велико. Революция, которая «началась как протесты торговцев и бунты мастеровых», была доведена до конца с помощью штыков восставших фермеров (Бирд Ч. Рост американской цивилизации).

Но этим дело не ограничилось. Через несколько десятилетий после революции интересы сельскохозяйственных рабочих начали столь эффективно преобладать над торговыми и банковскими интересами прибрежных городов, что в 1812 году это чуть было не привело к началу войны с Англией. Поэтому вполне справедливо будет заявить, что к падению феодальной системы первородства и майората в Соединенных Штатах привело появление мобильной городской собственности.

Государства феодальной и постфеодальной Европы

Консолидации феодальной и постфеодальной земельной собственности в Европе угрожали совсем иные силы. В самый разгар конфликта представители абсолютистского государства пошли в атаку; и внешнее сходство с восточной версией этой войны помогает понять истинную природу того, что случилось на Западе.

Почему феодальным лордам Европы удавалось сохранять свою земельную собственность? Потому что, как уже было показано выше, в «лоскутном одеяле» средневековой Европы национальные и территориальные лидеры не имели сил, чтобы этому помешать. Конечно же, суверен, самый влиятельный владелец земель и людей, имел определенную публичную власть. Он требовал военной службы от своих сеньоров, вассалов и лордов; он обладал некоторыми верховными юридическими функциями; он поддерживал отношения с владыками других стран, и его власть усиливал тот факт, что большая часть его вассалов могла владеть своими землями только до тех пор, пока они выполняли обязательства, которые они брали на себя при формальном введении их во владение того или иного феода. Таким образом, лорды первоначально были держателями, а не хозяевами своих земель; и они оставались таковыми по крайней мере теоретически даже после того, как эти владения стали наследственными.

Такое положение дел описано во многих источниках. С определенными изменениями, которые приобрели особенно важное значение в такой стране, как Англия после норманнского завоевания, оно господствовало на большей части Западной и Центральной Европы в течение начального периода феодализма. Впрочем, авторы исторических книг обычно предпочитают описывать отношения между феодальным лордом и его сувереном, а не отношения между самими лордами, несмотря на то что с точки зрения развития собственности это и есть самое главное.

Не имеет значения, держал ли барон свой феод временно или это было его наследственное владение, вся жизнь феодала проходила в принадлежавшем ему замке, а не при королевском дворе. Именно такое, обособленное положение барона и определяло его личные и социальные контакты. Король имел право требовать от своих вассалов военной службы в течение нескольких недель; но за пределами этого периода, ограниченного договором, продолжительность которого могла увеличиваться за счет оплаты, король не имел права контролировать действия вассала. Барон или рыцарь мог использовать своих солдат в войне с соседями. Он обладал правом отправлять их в погоню за кем-нибудь, а также в разного рода экспедиции. И что самое важное, он имел право встречаться с соседями своего короля, которые, как и он, стремились продвигать собственные интересы.

Атомизированный характер политического порядка стимулировал создание союзов между местными и региональными вассалами, которые в одиночку не могли противостоять суверену, но, объединившись, делали это очень успешно. В соревновании между усилением власти лорда (и бюргера), с одной стороны, и королевской власти – с другой, усиливавшиеся центральные правительства обнаруживали, что теперь им противостоят не рассеянные феодальные и городские силы прежних дней, а организованные сословия, способные защитить свои экономические и социальные права.

В Англии еще в XI веке королевских держателей земель называли баронами; первоначально это слово обозначало группу людей, а не одиночек: «Это слово в единственном числе не употребляется». И бароны почувствовали необходимость в объединении своих действий только тогда, когда правительство попыталось лишить их независимости. Последний раздел Великой хартии вольностей был совершенно справедливо назван «Первое признание королем права баронов коллективно противостоять королевским силам». Вскоре после этого «все английские дворяне… поклялись друг другу не давать королю никакого ответа, кроме communis responsio (совместного)». И это случилось в тот век, когда английские лорды заложили основы передачи своих земель старшему сыну.

На континенте время и многие другие причины не позволили добиться подобных результатов. Но всеобщий тренд был именно таким. Применив к своим феодам принцип неделимости, который после отмены феодального принципа военной службы потерял первоначальное значение, благородное сословие смогло консолидировать свою собственность в Испании, Италии, Франции и Германии.

Следует отметить, что дворяне, благодаря которым феодальные государства и постфеодальные общества сохраняли равновесие, в какой-то мере были обязаны своими успехами в приобретении собственности отношению к ним бюрократии и абсолютизма. Многие аристократические члены этой бюрократии ощущали глубокую симпатию к земельному дворянству, с которым они имели тесные связи.

Разрываемые конфликтующими собственническими и бюрократическими интересами, представители западного абсолютизма не доводили до крайности свое организованное сопротивление привилегированным крупным землевладельцам. В результате этого в недрах феодального общества зародилась одна из самых сильных форм частной собственности, которая известна человечеству.

Гидравлический абсолютизм одержал победы там, где государства восточного феодализма потерпели провал

В Европе конца феодализма и постфеодальной Европе государство признавало такую систему наследования земель, при которой один сын получал преимущество перед другими. А в современном западном мире государство позволяет человеку распоряжаться своим имуществом, как он захочет. Гидравлическое же государство не предоставляет подобной свободы решения ни держателям мобильной собственности, ни землевладельцам. Его законы наследования требуют раздела имущества умершего на более или менее равные части, что приводит к периодическому раздроблению собственности.

У примитивных народов, живущих за счет добывающих отраслей экономики или примитивного сельского хозяйства, законы наследования весьма разнообразны. Можно предположить, что предшественники гидравлического общества, в большинстве своем, вряд ли имели такую систему наследования, которая признавала лишь одного наследника и которую должен был уничтожить гидравлический способ развития. В некоторых случаях можно разглядеть зачатки системы единонаследия. Там же, где их не было, гидравлические правители следили за тем, чтобы усилия изменить существующий способ наследования ни к чему не приводили. Они достигали этой цели разными методами, среди которых самым эффективным была стандартизация закона о дроблении наследства.

В феодальных и постфеодальных обществах Запада более позднего периода землевладельцам удалось создать однобокую систему наследования, по которому все имущество умершего переходило к старшему сыну. Так получилось потому, что эти люди были вооружены и политически организованы в масштабе всей страны. В гидравлическом же обществе представители частной собственности не имели сил для создания столь же консолидированных и мощных форм собственности, во-первых, потому, что государственная монополия на вооруженные действия не позволяла держателям собственности создавать независимую армию, а во-вторых, потому, что правительственная сеть организаций (барщина, государственная почта и разведка, объединенная армия и всеобщее налогообложение) не позволяла держателям собственности защищать свои интересы с помощью эффективной национальной организации.

В таких условиях борьба за или против раздела собственности не приобрела политической окраски, как в Древней Греции, абсолютистской Европе и Соединенных Штатах Америки. К тому же, в отличие от районов открытого конфликта, гидравлический мир не поддерживал политические аргументы, которые оправдывали – или, наоборот, угрожали уничтожить – закон раздела наследства.

Организационное бессилие гидравлических владельцев собственности

Как вооруженная вездесущая организованная сила гидравлический режим преобладал в стратегических центрах мобильной собственности, в городах, а также в главной сфере недвижимости – сельской местности. Города этого режима были административными и военными оплотами правительства; ремесленники и купцы не имели возможности стать его серьезными политическими противниками. Их профессиональные ассоциации не нуждались в прямой связи с государством, но они не смогли создать сильные независимые центры корпоративной бюргерской власти вроде тех, что появились во многих местах средневековой Европы.

В сельской местности дела обстояли не лучше. Землями владели богатые купцы. Их организации были очень слабыми, как и у представителей мобильной собственности, или – что встречалось гораздо чаще – землей владели чиновники и священники. Какая-то их часть представляла собой организованную в национальном масштабе бюрократию. Эта бюрократия могла позволить своим членам, владевшим собственностью, или людям, связанным с ней, создавать местные организации вроде китайских «носителей поясов» (неправильно переводимых как «сельское дворянство»), а также священников разных вер или храмов. Но это не позволяло координировать земельную собственность в масштабе всей страны путем создания независимых корпораций или поместий.

Держателям семейных наделов в странах исламского Ближнего Востока запрещалось делить свои земли, поскольку они должны были служить религиозным и благотворительным целям. Но хотя этот надел временно снабжал продуктами того, кому был дарован, а также его наследников, он не являлся ни обеспеченной, ни свободной, ни сильной формой собственности. И хотя семейный надел довольно редко подвергался конфискации, он мог быть в любую минуту отобран в пользу государства. С этих наделов брали налог; те, кто их держал, не могли объединить свои силы, создав политическую организацию, которая охватила бы всю страну.

Семейный надел напоминал по своему назначению, но не по своим непосредственным функциям земли, которые держали храмы и священники. Но, в отличие от религиозных функционеров, светские держатели не принимали никакого участия в общественной жизни из-за своего положения, похожего на положение рантье. Храмовые земли, как и земли светских учреждений, были неделимы, но отношения между гидравлическим государством и господствовавшей в ней религии отличались тем, что державшие землю священники не принимали никакого участия в борьбе за ограничение абсолютистского режима конституционными мерами.

Да и бюрократы, державшие землю, – как те, что служили в храмах, так и те, что не имели никаких должностей, – не смогли создать ни одной национальной организации, способной защитить их права от поборов и легального давления со стороны государственного аппарата. Их вполне удовлетворял тот факт, что эти земли обеспечивали им комфортную жизнь; они доверяли создание национальной интегрированной системы и ее управление тем людям, которые служили в аппарате власти. Политическую импотенцию восточного общества наглядно продемонстрировал один китайский генерал, который сделал вид, что интересуется исключительно приобретением земли. Его не смутило даже то, что ее держат сами аппаратчики[8].

Гидравлический режим ставит себе на службу доминирующую в стране религию

Аналогичные причины приводили к сходным результатам и в области религии. Гидравлическое государство, не позволявшее иметь ни независимых военных лидеров, ни собственников, препятствовало появлению независимых от него религиозных центров власти. Ни в одном из гидравлических обществ господствующая религия не отделяла себя от властей государства и не превращалась в национально (или интернационально) интегрированную автономную организацию.

Единственная, доминирующая и второстепенная религия

Доминирующая религия может не иметь видимых конкурентов. Так часто происходит в примитивных культурах, где единственными представителями гетеродоксальных идей служат колдуны и ведьмы. Здесь не существует проблемы выбора, и гидравлические лидеры с готовностью идентифицируют себя с доминирующей религией.

Второстепенные религии обычно рождаются и распространяются при относительно дифференцированных институционных условиях. Там, где им дают шанс закрепиться (неиндуистские религии в Индии, даосизм и буддизм в конфуцианском Китае, христианство и иудаизм в странах ислама), правители со временем начинают идентифицировать себя с доминирующей доктриной. Нет нужды объяснять, что в современном значении слово «доминирующий» относится к социальным и политическим аспектам того или иного вопроса. Оно не имеет никакой религиозной окраски. Вопрос о том, являются ли догматы доминирующей в том или ином обществе религии верховными, – это совершенно другой вопрос (да и законен ли он), но в сферу нашего исследования ответ на него не входит.

Религиозные власти, связанные с гидравлическим государством

Гидравлический режим – в отдельных случаях (квази-) иерократический (священный)

Чтобы определить, какие отношения существовали между гидравлической властью и доминирующей религией, следует в первую очередь отказаться от широко распространенного заблуждения. В гидравлическом мире, как и в других аграрных сообществах, религия играет огромную роль, и представителей церкви всегда бывает очень много. Тем не менее важная роль какого-нибудь института не обязательно требует его автономии. Как уже говорилось выше, армии гидравлических стран, существующие на деньги государства, обычно многолюдны, но те же самые факторы, которые делают их такими, помогают им сохранять свое зависимое положение от властей.

Разумеется, церковь нельзя сравнивать со средствами обороны. Но в обоих случаях размер организации зависит от ее близости к правительству – чем ближе, тем она крупнее, поскольку подобное положение позволяет мобилизовывать огромные денежные ресурсы.

Большинство гидравлических цивилизаций обладает огромным числом священников, которые пользуются большим влиянием в обществе. Между тем это не дает нам права называть эти цивилизации иерократическими, то есть управляемыми священнослужителями. Было предпринято много попыток определить значение слова «священник», и выдающиеся специалисты в области сравнительной социологии, вроде Макса Вебера, предоставили нам широкий выбор определений этого феномена, границы которого установить не так-то легко.

Очевидно, священник должен иметь специальное образование, чтобы выполнять свои обязанности, в число которых входит не только чтение молитв, но и принесение жертв. Хорошо образованный священнослужитель может посвящать своим обязанностям только малую часть своего времени, а большую часть проводить в поисках пропитания; в ином случае он может стать профессионалом, который не должен отвлекаться на какие-то иные дела.

Если определить церковную власть как управление государством профессиональными служителями церкви, то мало какие гидравлические страны попадут в эту категорию. Во многих случаях в управлении странами участвовали люди, получившие духовное образование и до того, как войти в состав правительства, служившие священниками. Этот факт очень важен, ибо он помогает понять роль храмов в управлении государством. Но не менее важно подчеркнуть и то, что, когда люди с церковным прошлым становятся видными деятелями государственного управления, они, как правило, появляются в храмах на очень короткое время. Поэтому такой режим нельзя назвать иерократическим в полном смысле этого слова; это, скорее, квазииерократическое управление.

Среди немногих гидравлических правительств, возглавляемых квалифицированными священниками, почти все относятся к последнему типу.

Гидравлические племена индейцев пуэбло управлялись вождями, которые играли ведущую роль во многих религиозных церемониях. Впрочем, за исключением одного или нескольких – часто только касики, – подобные вожди-жрецы проводят основную часть своего времени, работая в поле. Поэтому правительство племени пуэбло было представлено иерархией мужчин, которые, будучи обученными проведению церемониальных служб, в большинстве своем не являлись полноценными жрецами.

Городами-государствами древнего Шумера, как утверждают исследователи, обычно управляли главные жрецы ведущих городских храмов, а выдающиеся придворные и правительственные чиновники, игравшие важную роль в управлении храмовыми поместьями, вполне возможно, были также и профессиональными жрецами. Но имелось ли у этих людей, получивших теологическое образование, время для выполнения многочисленных религиозных функций профессионального служителя церкви? Деймел полагал, что царь-жрец служил в храме только в самых торжественных случаях. Подчиненные этих жрецов аналогичным образом были заняты выполнением светских обязанностей и в равной мере ограничивали свою религиозную деятельность.

Высокопоставленные помощники правителя и многие из чиновников меньшего ранга появлялись на политической арене потому, что были членами самых сильных в экономическом и военном отношении структур – то есть храмов, поэтому мы имеем право утверждать, что правительство шумерских храмовых городов было квазииерократическим. Но даже в Шумере власть храмов уменьшалась. Реформа царя-жреца Урукагина из Ланаша показывает, что уже в 3-м тысячелетии до н. э. ведущие жреческие семьи пытались секуляризовать храмовые земли, иными словами, превратить их в светские. Вскоре после Урукагины великим царям Аккаду и Уру удалось сделать земли некоторых храмов царскими доменами. Во время последующего вавилонского периода храмы утратили роль важнейшего экономического сектора общества, а основная часть чиновников была освобождена от обязанности служить в храмах.

Вавилонский образец встречался гораздо чаще, чем шумерский. Как правило, в гидравлическом правительстве работали профессиональные чиновники, которые хотя и учились на жрецов, но тем не менее становиться ими не собирались. Большинство профессиональных жрецов выполняли свои обязанности в храмах, а если в каком-нибудь правительстве и встречались отдельные служители религии, то это не превращало его в иерократию.

Среди немногочисленных попыток организовать правление жрецов в гидравлической стране самой примечательной можно считать попытку двадцать первой династии фараонов Египта. Но узурпатор ерихор, начинавший свою карьеру жрецом, занимал светскую должность в правительстве еще до того, как фараон назначил его верховным жрецом; он получил этот пост не для того, чтобы усилить власть ведущих жрецов Амона, а, наоборот, чтобы ее ослабить. Подобно жрецам-царям Шумера, правители Египта в эпоху фараонов – включая и ерихора – вероятно, проводили большую часть времени за государственными делами. С точки зрения древней истории Египта самым важным является тот факт, что из двадцати династий периода фараонов только одну в лучшем случае можно считать квазииерократической.

Гидравлический режим – часто теократический

Созидательная, организационная и стяжательская деятельность гидравлического общества стремится сконцентрировать всю свою власть в одном управленческом центре – в правительстве страны и, в конечном счете, в руках того, кто его возглавляет, то есть в верховном правителе. С самого момента возникновения гидравлической цивилизации именно в нем концентрировались все магические силы сообщества. Все религиозные церемонии выполняли специально назначенные жрецы, которые частенько пользовались большой свободой. Но во многих гидравлических обществах верховный представитель светской власти служил также воплощением верховной религиозной власти.

Объявив себя богом, потомком богов или верховным жрецом, этот человек действительно был теократическим (божественным) или квазитеократическим (понтификом) правителем. При этом очевидно, что теократический режим не должен быть ни иерократическим, ни квазииерократическим. Даже если божественный или епископальный суверен учился на жреца, большинству его чиновников не требовалось иметь церковного звания.

Вожди индейцев племени пуэбло и чагга, которые были верховными жрецами своих сообществ, занимали положение теократов; а божественные качества гавайских вождей ни у кого не вызывали сомнения. Однако в примитивных аграрных условиях религиозные и светские власти очень часто бывают тесно взаимосвязаны, и при этом не имеет никакого значения, занимаются ли они ирригацией своих полей или нет.

В противовес широкому распространению теократических институтов среди примитивных аграрных народов теократия в высших аграрных цивилизациях развивалась совсем не равномерно. Теократические или квазитеократические тенденции преобладали во многих гидравлических обществах с централизованными государствами, в то время как в Древней Греции и средневековой Европе их не было совсем.

В Греции эпохи Гомера царь имел божественное происхождение, а его авторитет в религиозных делах был так велик, что его называли «главным жрецом». Последующее демократическое развитие не уничтожило связи между государством и религией, но контроль за обоими этими видами деятельности был передан в руки граждан. И люди следили за ними так строго, что государственная религия в Древней Греции не превратилась ни в клерикальную иерархию, ни в закрытый жреческий орден. Как правило, мужчин, которых должны были посвятить в жрецы, определяли с помощью жребия или в ходе выборов. В связи с этим их не готовили специально для выполнения этой роли, а обучение играло огромную роль в профессиональной деятельности жрецов и помогало им сохранить эту должность. Финансы храмов строго контролировались политическими властями, которые, в большинстве своем, тоже были выборными. Более того, лидеры правительства не считались людьми божественного происхождения; они не действовали как верховные жрецы или главы какого-нибудь скоординированного религиозного ордена. Поэтому слово «теократия», которое можно применять к примитивным условиям ранней Греции, совсем не подходит для граждан государств, живших в демократический период.

В великих аграрных цивилизациях средневековой Европы нетеократическое развитие продвинулось еще дальше. Попытки Пипина и Карла Великого установить теократическое правление не смогли обратить вспять тенденцию к феодальной децентрализации. Среди многих других второстепенных центров военной, политической и собственнической власти, которые ограничивали власть национальных и территориальных лидеров, церковь оказалась самой эффективной, поскольку единая доктрина и все более усиливавшееся объединение руководства помогли ее квазифеодальным местным органам приобрести квазиориентальную (восточную) организационную мощь. После длительного периода борьбы церковь добилась наконец полной автономии. В XI веке французские короли «смирились перед Святым престолом», а германский император Генрих IV признал себя слугой римского папы Григория VII. Какое-то время шла борьба между светской и церковной властью, пока наконец Иннокентий III (1198–1216) не поднял власть римских пап на такую высоту, что предпринял попытку, хотя и безуспешную, подчинить церкви само государство.

Среди многих случаев автономного экклезиастического поведения особенно поучителен пример Англии. В 1215 году английские епископы вместе с феодальными лордами заставили короля Джона подписать Великую хартию вольностей, в которой признавалось законным сбалансированное конституционное правительство. Эта хартия в первую очередь являлась уступкой Богу в пользу англиканской церкви. В первой главе этого документа, дарованного королем английской церкви, утверждалось, что «английская церковь должна быть свободной, пользоваться всеми правами, а ее свободы не должны никем нарушаться» и в особенности «та свобода, которая считается величайшей и необходимейшей для английской церкви, а именно свобода выборов». В статье 42, касавшейся свободы покидать королевство, подтверждалось крайне важное для священнослужителей право посещать Рим, не спрашивая разрешения у короля.

Церковь во времена Великой хартии вольностей не была всего лишь одной из групп эффективно организованных феодальных землевладельцев. Благодаря своей национальной и интернациональной организации, она отличалась и, в определенном смысле, превосходила все другие объединения светского дворянства. Более того, она боролась за свою автономию как организация, имевшая специфические религиозные цели и требования. Но какими бы значимыми ни были эти особенности, церкви не удалось бы ослабить власть политического режима, если бы она, одновременно с этим, не усилила собственнические и организационные силы светского дворянства. В качестве религиозного сектора этих сил церковь в аграрном обществе средневековой Европы превратилась в практически независимую от правительства организацию. Добившись этого, она помогла окрепнуть сбалансированному феодальному порядку более позднего времени, который, в конце концов, и породил современное западное общество.

Таким образом, не важно, где располагались высшие аграрные цивилизации Запада, главное, что они не имели крупных теократических структур. Города-государства классической Греции представляли собой нетеократическое сочетание правительства и религии; а в Европе в эпоху Средневековья светские и религиозные власти, отказавшись от интеграционной системы цезаропапизма, превратились в два сильно отличающихся друг от друга сообщества.

Гидравлическая цивилизация двигалась в совершенно ином направлении. Там, где племенные гидравлические правительства были оформлены в виде теократии, древние образцы обычно сохранялись даже в более сложных институционных условиях. А там, где в догидравлические времена теократии не было, она нередко появлялась как часть гидравлического развития.

В обществе, которое предоставляет уникальные возможности для роста правительственного аппарата, не остается места для развития политически и экономически независимой доминирующей религии. Суверен агроуправляемого государства укрепляет свое светское положение, присваивая себе, в той или иной форме, символы высшей религиозной власти. В некоторых случаях его позицию нельзя назвать полностью теократической, но это скорее исключение, чем правило. В большинстве своем гидравлические режимы, по-видимому, были теократическими либо квазитеократическими.

Разнообразие гидравлических государств не позволяет установить четкую корреляцию. Но, по-видимому, суверены-божества появляются в менее дифференцированных социальных условиях. На неолитическом уровне развития технологии вожди инков теократически управляли простым гидравлическим сообществом. Верховный жрец инков был потомком Солнца, и потому его считали Богом; его родственники разделяли с ним этот статус, но каждый – в определенной мере. Верховный Инка совершал самые торжественные жертвоприношения, ибо по своему рангу считался выше профессиональных жрецов, которых обычно избирали из числа его дядьев и братьев. Его чиновники руководили распределением храмовых земель и их обработкой. Они же управляли и складами при храмах, а также хранилищами, принадлежавшими светским правителям. Таким образом, правительство, которое возглавлял вождь божественного происхождения, контролировало не только светские дела, но и жрецов своего региона.

Теократическое развитие Ближнего Востока отражено во многих литературных и живописных источниках. Появившись на свет без особо примечательных связей с Месопотамией, за исключением культурных, государство Древнего Египта продемонстрировало такой потенциал власти, каким обычно обладали страны с сильно сконцентрированным и относительно простым гидравлическим порядком. Фараон для египтян был богом и сыном великого бога. «Он – бог, Хорус, потомок Бога Солнца – Ра. Он появился из „тела“ своего великого отца и служит посредником между людьми и богами. Недостаток времени не позволяет ему лично совершать большинство религиозных обрядов; но он – верховный жрец и жрец всех богов. Не может быть никаких сомнений в его высоком положении». Первоначально значительную часть службы в храмах проводили царские чиновники, да и самим храмом управляли люди фараона. Но даже после появления многочисленного сословия жрецов государство продолжало распоряжаться доходами храмов, а жрецов назначал сам фараон. Такая система контроля преобладала в эпоху Древнего и Среднего царств и даже в начале Нового. Она распалась во время кризисов и беспорядков в стране, и в конце Двадцатой династии это позволило верховному жрецу стать фараоном.

С Двадцать второй по Двадцать пятую династию Египтом управляли ливийские и нубийские завоеватели, но божественное положение фараонов сохранялось, несмотря на все политические изменения, до эпохи Двадцать шестой династии, которая стала последней.

В Древней Месопотамии общество с начала письменного периода истории было более дифференцированным, чем в Древнем Египте. Именно по этой причине божественная суть шумерских царей объяснялась более сложным языком. В отличие от фараона, который был рожден царем, обретя свое тело в царе – и царице, шумерский царь, уже в чреве своей матери, «был наделен божественными качествами, в первую очередь силой и мудростью. После рождения его вскармливали боги, а возведение на трон и коронация подтверждали его божественную природу». Если, как писал Лабат, царя признают божеством только после его рождения, значит, он не божественный отпрыск божественных родителей, а просто их приемный сын (Лабат Р. Религиозный характер властителей Ассиро-Вавилонии).

Противоречие, касающееся природы царской божественности, отражает сложность древних месопотамских идей, но оно не может затушевать тот факт, что шумерский царь, так или иначе, представлял собой высшую божественную власть на земле. Он занимал пост главного жреца. В принципе он был лишь хранителем должности верховного жреца. Ему было не трудно осуществлять административный контроль над храмами, поскольку в шумерском городе-государстве во главе всех ведущих храмов стояли царь-жрец, его жена и другие члены его семьи.

В конце шумерского периода и в дальнейшем связь правительства Месопотамии с ее храмами становилась все менее прочной, но жрецы так и не смогли избавиться от контроля со стороны светских властей. Царь продолжал занимать положение полубога, аналогичное тому, которое имели его шумерские предшественники. Как и прежде, он имел право осуществлять свои функции верховного религиозного лица. В Ассирии он делал это лично, а в Вавилонии эта роль обычно доставалась его представителю. Обычно, но не всегда. Во время грандиозного праздника Сотворения, отмечавшегося на Новый год, он выполнял столь важную религиозную роль, что «во время этих церемоний становился для своего народа настоящей реинкарнацией бога», писал Лабат.

Б. Мейснер в труде «Вавилон и Ассирия» подчеркивал, что, если в Ассирии правительство осуществляло строгий административный и юридический контроль над доминирующей религией, то в Вавилонии этот контроль был гораздо слабее. Но и здесь цари имели право назначать жрецов высшего ранга; получив свой пост от суверена, жрец, как и все другие чиновники, обязан был принести ему клятву верности.

Ахеменидские цари, которые в ходе завоевательных войн подчинили себе весь Ближний Восток, не имели, с точки зрения своего народа, божественного происхождения. Удалось ли им сохранить на своей персидской родине более ранние нетеократические взгляды? Или их персидские подданные поклонялись им как божественным созданиям, потому что они были наделены божественной сущностью? Но каким бы ни был ответ на эти вопросы, победоносный Кир принял в Вавилонии все элементы халдейской монархии, включая и идею о божественном происхождении царя, а его последователи поступили точно так же и в Египте. Как и всех древних египетских царей, известных нам, Дария называли божественным «Хорусом» и «добрым богом».

Эллинистические суверены империй Птолемеев и Селевкидов быстро научились совмещать религиозное и светское управление. Зато поклонение царю на институциональной окраине гидравлического мира, в Анатолии, было развито гораздо слабее. Но и здесь, по мнению Нильсона, эллинские правители определенно, хотя и осторожно, стремились утвердить свой теократический статус (Нильсон М. История греческой религии).

Римляне позаимствовали многие институты у своих новых подданных, живших на Востоке. Внедрение идеи о божественном происхождении императора проходило постепенно, однако поклонение императору уходило корнями в первые годы империи. Культ, который был предложен еще Цезарем, был официально утвержден первым императором Рима Августом.

В ранней Византии христианство приспособилось к самодержавному режиму, который считал себя «полностью компетентным в деле установления законов для всех религий и всех светских дел» (Бери Дж. История поздней Римской империи), но концепция божественного происхождения правителя здесь не прижилась. Несмотря на значительные усилия утвердить идею о полубожественной сущности императора, византийское правительство было, по нашим критериям, лишь частично теократическим, в лучшем случае.

У ислама имелись свои причины отвергать идею божественного происхождения правителя: Магомет был пророком Аллаха, а не его сыном; поэтому халиф, унаследовавший власть пророка, божественного статуса не имел. И хотя он отвечал за все важнейшие религиозные дела, звания верховного жреца он получить не мог. Оценив положение халифа по этим критериям, мы вслед за другими экспертами можем сказать, что оно не было ни теократическим, ни иерократическим[9].

В Китае правитель появляется на арене истории в качестве верховного авторитета как в светских, так и религиозных делах. Но мы не знаем, отражал ли его традиционный титул «Сын Небес» древнюю веру в божественное происхождение императора или нет. Повелители империи Чжоу и последующих имперских династий, использовавшие этот титул, считались людьми, хотя и занимали полутеократическое положение. Наделенные небесным мандатом, они контролировали магические отношения с силами природы, принося богатые жертвы. Во время великих религиозных церемоний правитель и его чиновники центрального и местного управления играли главные роли, оставив профессиональным жрецам и их помощникам второстепенные. Император был главным лицом в самой важной церемонии – принесении жертвы Небесам; он играл ведущую роль и в ритуале жертвоприношения Земле, прося у нее даровать богатый урожай, а также дождям в начале лета и национальным божествам Почвы и Проса. Некоторые из этих жертвоприношений совершались в столице империи. Другие производились во многих региональных и местных центрах государственной власти; их совершали высокопоставленные провинциальные, областные и городские чиновники. В число этих ритуалов входили: великая жертва дождю, церемониальная пахота, жертвы Конфуцию и покровителю сельского хозяйства и т. д.[10].

Суммируя все вышеизложенное, подчеркнем: в китайской государственной религии правитель и высшие чиновники выполняли самые важные функции жрецов, хотя в большинстве своем эти чиновники и сам император были заняты преимущественно светскими делами. Поэтому правительство традиционного Китая представляло собой последовательный – и весьма необычный – вариант теократии.

Аграрный деспотизм всегда включает доминирующую религию в свою систему власти

Таким образом, в пределах гидравлического мира некоторые страны управлялись квазииерократически с помощью профессиональных жрецов, которые уже не занимались своими церковными делами, а многие другие государства управлялись теократически или квазитеократически суверенами «божественного» происхождения или же понтификами, то есть главами церквей. Среди последних ряд случаев был пограничным, а другие, вероятно, не являлись ни иерократическими, ни теократическими. Но даже среди последних доминирующая религия не сумела утвердить себя в качестве независимой церкви, противостоящей правительству. В той или иной форме она была интегрирована во властную структуру гидравлического государства.

В определенных районах Мексики до завоевания ее конкистадорами политическим лидером также был верховный жрец, а в Мичоакане эта форма управления господствовала до испанского вторжения. В территориальных странах, существовавших вокруг озера Мехико, функции государства были разделены еще до испанского завоевания, но король продолжал выполнять определенные церковные задачи, и храмы с их персоналом находились под его властью. В отдельных случаях суверен в одиночку или вместе со своими помощниками высшего ранга надевал церковные облачения и лично совершал жертвоприношения. Более того, и, возможно, это было самым важным, король и его высокопоставленные помощники назначали главных жрецов, а храмовая земля, скорее всего, находилась под тем же управлением, что и правительственная.

Следует ли нам по этой причине называть Мексику доколумбовых времен квазитеократическим государством? Возможно, мексиканское созвездие не поддается простой классификации, но ясно одно: жрецы разных храмов, которых собирали для проведения церемоний, не имели собственной независимой организации. Тесно сотрудничая со светскими властями, детей которых они обучали и в армиях которых служили, они становились не противовесом деспотичному режиму, а его неотъемлемой частью.

О пограничных случаях древней Персии Ахеменидов, а также Византии и исламского общества мы уже говорили. Но даже тогда, когда правительства этих стран были только относительно теократическими, доминирующая религия была везде прочно встроена в светскую систему власти. Царь Ахеменидов, который был абсолютным владыкой лишь в светских делах, теоретически имел последнее слово и в религиозных вопросах. Но так было только в теории. Пример Артаксеркса II показывает, что ахеменидский царь мог очень сильно изменить религиозный культ. Господствующие в стране жрецы или маги составляли привилегированную группу, но не создали национальной автономной церкви.

Древняя Византия стоит в ряду незначительного числа гидравлических цивилизаций, в которых доминирующей религии было разрешено господствовать как церкви. Но несмотря на то что эта церковь имела прекрасную организацию, она не смогла превратиться в независимую единицу, подобно ее римской ветви, после распада западной части Римской империи. Во время раннего периода византийской истории – то есть с IV по VII век – «святой», но не «божественный» император следовал римской традиции, которая гласила, что религия его подданных была частью публичного права, что давало ему возможность осуществлять практически неограниченный контроль над жизнью церкви (Остро – горский Г. История Византийского государства).

В странах ислама политическое и религиозное лидерство с самого начала принадлежало одному и тому же человеку, и следы этого сохранялись на протяжении всей истории этой религии. Положение исламских суверенов (халифов и султанов) претерпело много изменений, но никогда не теряло своей религиозной окраски (Арнольд Е.В. Халифат). Первоначально халифы руководили большими общественными молитвенными собраниями. Под их юрисдикцией провинциальные губернаторы возглавляли ритуальные службы, особенно по пятницам; они также проводили и церемонии, хутбы. Халифы назначали официальных толкователей священного закона, которых называли муфтиями («Законы Ману»). Места, где молились мусульмане, назывались мечетями, которыми управляли люди, напрямую зависевшие от суверена; их называли кади, а церковными наделами, которые обеспечивали основной доход мечетям, нередко, но не всегда управляло правительство. В течение всей истории ислама халиф оставался самой высшей властью для всех мечетей. «Он вмешивался в управление и делал то, что ему хотелось»; «Он мог также вмешиваться во внутренние дела мечети, вероятно, благодаря своим правительственным органам» (Педерсен Дж. Масджид). Все это не превращало халифат в теократию, но свидетельствовало о том, что правительственная власть достаточно сильна, чтобы помешать исламской церкви сделаться независимым государством в государстве.

В Индии отношения между светскими и церковными властями претерпели значительные изменения, но определенные базовые черты просуществовали в течение всего периода Хинду и даже после его окончания. Имеющиеся в источниках свидетельства говорят о том, что в самом начале истории Индии правительство меньше зависело от помощи жрецов, чем в последнюю половину 1-го тысячелетия до н. э. (Фик Р. Социальная организация Северо-Восточной Индии во времена Будды). Но какие бы изменения ни происходили, светские и религиозные власти продолжали работать в тесном сотрудничестве.

Но имелись ли у браминов намерения или способности обеспечить себе автономное положение, подобное тому, какое занимала церковь в феодальной Европе? Почему они жили за счет подарков и грантов правительства – потому, что им так нравилось, или потому, что у них просто не было другого выбора? Мы знаем о браминах лишь то, что, подобно другим группам жрецов, они предпочитали сильное и безопасное положение слабому и неустойчивому. А вот суверены Индии именно этого и хотели. Подобно другим гидравлическим монархам, они предпочитали, чтобы их подданные владели слабыми формами собственности, которые нуждалась бы в их управлении. Они оплачивали труд своих светских помощников деньгами, товарами и землями методом узуфрукта (правом пользования чужой собственностью и доходами от нее без причинения ущерба). Точно таким же образом они награждали и представителей доминирующей религии. Подобная политика господствовала и в конце периода хинду, в результате чего увеличение числа частных земель и частных владельцев не смогло консолидировать их власть способами, сравнимыми с теми, что существовали в Европе конца феодализма и в постфеодальной Европе.

Это, однако, вовсе не отрицает экстраординарной роли, которую сыграли брамины и их учение в правительствах хинду и мусульманской Индии. Все четыре касты, по словам браминов, появились из разных частей тела Брахмы, а каста браминов – из самой благородной его части, то есть изо рта. Но великая «Книга законов», авторство которой приписывают Ману, особенно подчеркивает божественную природу царя. И это свидетельствует о том, что его правление носило, несомненно, теократический характер.

Правительство хинду обладало очень важными квазииерократическими качествами. С ведических времен рядом с царем всегда находился жрец, которого называли пурохита, и этот человек вскоре сделался советником царя по всем самым важным вопросам. Книги законов, написанные браминами и принятые правительством как руководства к действию, требовали, чтобы царь имел при себе пурохита, «который должен был быть главным во всех действиях и поступать согласно своим инструкциям» (Грюнебаум Г. Средневековый ислам).

Жрец давал царю советы и помогал ему управлять с помощью законов, сформулированных им самим. В книге «Законы Ману» утверждалось, что ученый брамин (но никто другой) должен самым тщательным образом изучить эти законы и передать их идеи своим ученикам. В сомнительных случаях хорошо образованные брамины должны были решать, что правильно, а что нет, а при дворе жрецы вместе с царем и его помощниками или в одиночку должны были исполнять роль судей.

Хорошо образованные и пользующиеся политическим влиянием, жрецы имели уникальные возможности решать задачи управления. Пурохита мог стать главным министром царя. Аналогичным образом, жрецам могли поручать различного рода фискальные задания. Такая ситуация сложилась в классическую эпоху индуистской культуры и оставалась главным трендом до конца мусульманского периода. Дюбуа утверждает, что «брамины сделались необходимыми для мусульманских принцев, которые не могли править без их помощи». Мусульманские правители обычно назначали своим государственным секретарем брамина, и вся государственная переписка проходила через его руки. Брамины также нередко становились секретарями и писцами при губернаторах провинций и областей (Виттфогель К., Фен Ч. История китайского общества Ляо).

Английские колонизаторы не внесли никаких изменений в этот древний метод работы. Брамины «занимали самые высокие и доходные посты в различных административных учреждениях и правительственных офисах, а также в юридических учреждениях различных районов. Фактически не оставалось ни единой отрасли общественной администрации, где бы они не сделались незаменимыми. Эти люди занимали посты помощников сборщиков налогов, писцов, изготовителей копий, переводчиков, казначеев, бухгалтеров и так далее. Особенно трудно было обходиться без помощи браминов в делах, связанных с расчетами, ибо у них был замечательный талант к арифметике. Я видел, как несколько мужчин в течение нескольких минут выполнили, до самой последней цифры, длительные и сложные вычисления, на которые у лучших бухгалтеров Европы ушло бы несколько часов (Дюбуа Ж.А. Манеры, обычаи и церемонии в эпоху хинду).

В течение всего хиндского периода и после него многие квалифицированные жрецы выполняли очень важные правительственные функции. За исключением пурохита и, возможно, некоторых других персон, которые временно исполняли обязанности судей, жрецы служили чиновниками, которые трудились полный рабочий день. Как и в других гидравлических цивилизациях, они сохраняли свои религиозные навыки, но профессиональными жрецами стать уже не могли. По всей вероятности, они не составляли большинства среди чиновников, ибо к тому времени уже имелась многочисленная «правящая» каста кшатриев, представители которой были специалистами в административных и, в особенности, в военных делах (Сунь-Цзы. Об искусстве войны).

Изменение положения доминирующего слоя священников в гидравлическом обществе

Эти доводы не позволяют нам утверждать, что в ранней фазе развития гидравлические государства находились под управлением жрецов и что позже их сменили светские власти, состоявшие в основном из военных.

Еще раз хочу повторить: иерократия, то есть правление священников, которые одновременно продолжали исполнять свои прямые обязанности, встречалась довольно редко, и правление жрецов вовсе не было характерной чертой древних гидравлических цивилизаций. Во многих из них, древних и более поздних, царила теократия, но это вовсе не означало, что у власти стояли жрецы.

Это правда, что в начальный период существования Месопотамии, а также во многих гидравлических областях Западного полушария храмы, скорее всего, играли решающую роль в выборе суверенов и чиновников, но в нескольких ведущих гидравлических центрах Древнего мира такого не наблюдалось. В Китае ни одна крупная организация профессиональных жрецов не представляла доминирующей в стране религии. В Египте эпохи фараонов не было недостатка в жрецах, но в Древнем царстве многие важные религиозные функции выполняли сами фараоны и определенные чиновники высшего ранга. В самом начале истории арийской Индии управление страной находилось в руках светских «воинов» (кшатриев). Лишь в более поздние времена жрецы начали постепенно, прямо или косвенно, участвовать в работе правительства.

Не можем мы утверждать и того, что более поздние и более крупные гидравлические сообщества находились, как правило, под управлением военных. В следующих главах будет более подробно рассказано о том, каким образом военные чиновники могли доминировать над гражданской бюрократией. Но эта черта ни в коем случае не была присуща одним лишь более поздним и более сложным гидравлическим сообществам. Более того, по вполне очевидным причинам, это было исключением, а вовсе не правилом, поскольку в агроуправляемом государстве политический организатор («перо») имел больше власти, чем военный лидер («меч»).

Три функциональных аспекта, но единая система тотальной власти

Но каковы бы ни были недостатки теории о перерастании жреческой власти во власть военных, она помогла привлечь внимание к многочисленным функциям гидравлического режима. В отличие от государств феодальной Европы, в которых большинство военных лидеров (феодальных баронов) было очень слабо и весьма условно связано со своими суверенами, доминирующая религия была независима от светских правителей. Армия гидравлической страны являлась неотъемлемой частью агроуправленческой бюрократии, а доминирующая религия имела тесные связи с государством. Именно эта мощная концентрация жизненных функций и подарила гидравлическому правительству его поистине деспотическую тотальную власть.

Глава 4

Деспотичная власть – тотальная и немилосердная

Никто не брался всерьез оспаривать тот факт, что гидравлический способ управления носит деспотический характер. Термин «восточный деспотизм», который обычно используют для характеристики древних вариантов этого явления, означает крайне жесткую форму абсолютной власти.

Но те люди, которые признают безжалостность восточного деспотизма, часто утверждают, что режимы подобного типа имели институциональные и моральные ограничения, которые превращали их в весьма терпимые, а временами даже милосердные. Но насколько терпимым и милосердным может быть гидравлический деспотизм? Несомненно, на этот вопрос можно ответить лишь при одном условии – если тщательно изучить имеющиеся у нас факты.

Тотальная власть

Отсутствие эффективного конституционного контроля

Наличие конституционных предписаний вовсе не означает, что в стране существует правительство, власть которого ограничена конституцией. Все правительства, существовавшие долгое время, – и многие другие – подчинялись определенным правилам (конституции). Эти правила можно выразить в письменном виде. В странах с развитой культурой так обычно и делается; временами эти правила составляли упорядоченную коллекцию или кодекс.

Появление письменной конституции ни в коей мере не означало, что действия правительства будут теперь ограничены этой конституцией. Так же как закон может быть не связан с правительством (lex data) или принят с согласия этого правительства и независимых от него сил (lex rogata), так и конституция может быть навязана людям или согласована с ними. Термин «конституционный» первоначально относился к указам, предписаниям и мандатам, которые были односторонними и вводились римскими императорами своей властью.

Надо отметить, что даже высоко систематизированные кодексы не могли связать руки самодержавным законникам; принимались лишь те из них, что были неотъемлемой частью наложенных на себя ограничений. Правитель, обладавший безраздельной административной, управленческой, юридической, военной и фискальной властью, мог использовать эту власть для принятия любых законов, которые устраивали его самого и его помощников. Выгода и инерция благоприятствовали введению большей части этих законов на неограниченный срок, но абсолютистские режимы могли изменять его нормы в любое удобное для них время, и в истории гидравлических цивилизаций периодически появлялись новые законы и кодексы. Примерами тому служат «Собрание законов» императорского Китая, «Книги законов» Индии, а также административные и юридические труды Византии и исламского Востока.

Изменения в конституции тоже вносились одной стороной. В Китае вся законодательная, исполнительная и судебная власть принадлежала императору. В Индии эпохи индуизма «царь, согласно конституции, имел право принять или отвергнуть законы, которые были приняты во время правления его предшественника» (Рангасвами А. Размышления по поводу некоторых аспектов древней индийской политики). В Византии не было ни одного государственного органа, которому было бы даровано право контролировать самого императора. Или, если быть более точным, монарх в своих действиях в качестве законодателя и правителя страны нес ответственность только перед небесами.

В исламском обществе халиф, как и все другие верующие, должен был подчиняться священному закону, и в целом он готов был соблюдать это требование, как часть доминирующего в стране порядка. Но он утверждал свою власть, когда находил нужным, создавая (административные) светские суды и руководя ими с помощью специальных декретов (ганунов или сияса). А религиозные судьи, кади, стремились всячески поддерживать правительство, которое назначало и смещало их, когда считало нужным[11].

Так теоретическое отсутствие законодательства изменяло внешний вид, но не сущность исламского абсолютизма. «Халифат… являлся деспотизмом, который вкладывал в руки правителя неограниченную власть» (Арнольд Т. Халифат).

В этих и других похожих случаях режим представлял собой определенный структурный и оперативный образец или конституцию. Но этот образец не был согласован с народом. Он был навязан сверху, и правители гидравлических стран создавали, поддерживали и совершенствовали его, но не как контролирующие агенты общества, а как его хозяева.

Отсутствие эффективных социальных методов контроля

В гидравлическом режиме не бывает независимых центров власти, способных контролировать власть гидравлического режима

Конечно же, отсутствие финального конституционного контроля не обязательно подразумевает отсутствие общественных сил, интересы и намерения которых должно уважать правительство. В большинстве стран постфеодальной Европы абсолютистские режимы были ограничены не столько официальной конституцией, сколько реальной силой землевладельцев-дворян, церковью и городами. В абсолютистской Европе все эти неправительственные силы были организованы политически и умели четко выражать свои идеи. В этом они разительно отличались от представителей землевладельцев, церкви или ремесленников-горожан гидравлического общества.

Некоторые из этих групп на Востоке были малочисленны, а их сознание не развито, и ни одна из них не превратилась в политическую единицу, способную ограничить гидравлический режим. Индийский ученый А. Рангасвами совершенно корректно описывал эту ситуацию, определяя истинный абсолютизм как «форму правления, при которой вся власть находится в руках правителя, и при этом не может быть никакой иной конкурирующей или независимой власти. Люди подчиняются ей по привычке, как и сам правитель, и эта власть по закону может противостоять ему или призывать его к ответу» (Рангасвами А. Размышления по поводу некоторых аспектов древней индийской политики).

Так называемое право на восстание

Отсутствие законных способов сопротивления правительству – очень важная черта деспотизма. Когда такие методы недоступны, недовольные и отчаявшиеся люди берутся за оружие и в конце концов свергают старую власть. После этого новые правители оправдывают свои действия тем, что их дело правое, а прежний режим совсем прогнил, а историки и философы объясняют периодическую смену династий теми же причинами. На основе этих событий и идей было выведено так называемое право на восстание.

Термин «право на восстание» крайне неудачен, ибо он смешивает юридические и моральные аспекты. Официальные дискуссии о том, как развивалась и угасала династическая власть, преподносились обществу как способ предупреждения будущих мятежей, а не как руководство ими, и право на них, разумеется, не было прописано ни в одной конституции и ни в одном законе. Право на восстание может быть применено лишь в тех случаях, когда существующие законы нарушаются и возникает риск полного уничтожения тех, кто их установил.

Следы так называемого права на восстание можно найти практически во всех гидравлических обществах. В фольклоре индейцев племени пуэбло с гордостью повествуется об успешных действиях против недостойных вождей, а революцию на Бали оправдывали теми же самыми аргументами. Тот факт, что в Китае право на восстание было сформулировано еще в классических трудах Конфуция, способствует контролю над тотальной властью не больше, чем учение Маркса и Ленина, которое утверждало, что революция должна покончить с гнетом самодержавия.

Выбор деспота – вовсе не спасение от гнета

Режим не становится менее деспотичным даже в том случае, если правитель получает свой пост не по наследству, а в результате выборов. Передача власти и титула близкому родственнику умершего суверена, предпочтительно старшему сыну, помогает сохранить стабильность в государстве, поскольку подразумевает выбор человека, способного управлять страной. Первый принцип преобладает в гидравлических обществах, второй – среди пасторальных и других народов, которые, как победители таких обществ, нередко старались увековечить прежний способ передачи власти (Виттфогель К., Фен Ч. История китайского общества Ляо).

Византийский обычай выбора императоров уходит корнями в республиканский Рим. Тогда это отвечало условиям древней империи, которой управляли в основном военные и суверенов которой чаще всего выбирало «войско, а не группа высокопоставленных гражданских чиновников». Когда начиная с времен Диоклетиана императора стал избирать сенат, политический центр тяжести переместился от военных к гражданской ветви бюрократии[12]. Выборы были не лучшим способом для получения нового императора, но, закутанные в плащ традиции и законности, они, несомненно, отвечали требованиям бюрократического абсолютизма[13]. Частые же смены верховного правителя не могли избавить его самого и всю бюрократическую иерархию, которую он возглавлял, от присущего им деспотического характера.

В древней Мексике и в большинстве китайских захватнических династий новый правитель избирался из числа родственников старого. Эта процедура совмещала принцип наследования с принципом ограниченного выбора; а в случае с Византией люди, которые имели право выбора, представляли собой ведущих членов политической иерархии. Такое положение усиливало власть хозяев государственного аппарата, но отнюдь не власть неправительственных сил общества.

Развенчать веру в то, что выборность правителя способна демократизировать деспотическую власть, помогают негидравлические параллели. Режим Чингисхана, который стал ханом в ходе выборов, правда весьма ограниченных, остается одним из самых ужасающих примеров тоталитарной власти. А передача лидерства от одного члена большевистского политбюро к другому на какое-то время делала советское правительство менее стабильным, но отнюдь не более демократичным.

Момзен называл государство Восточного Рима «самодержавием, умеряемым революцией, которая легально считается перманентной». Бери переводит формулировку Момзена как «самодержавие, умеряемое законным правом [устроить] революцию» (Бери Дж. Б. Конституция поздней Римской империи). Обе формулировки проблематичны, ибо они подразумевают, что подданные имеют законное право заменить одного императора другим. На самом деле такого права у них нет. Диель в своем труде «Правительство и администрация Византийской империи» признает это, когда говорит о «самодержавии, умеряемом революцией, или убийством правителя», а Бери в своей работе заявляет, что «официального способа устранения деспота не существует». Но он добавляет, что «члены сообщества имеют средства свергнуть его, если этого не сумело сделать правительство, провозгласив нового императора».

Этим и занимались военные чиновники Восточного Рима; как следствие этого, узурпация власти считалась законной, если завершалась успехом. Иными словами, восстание становилось законным постфактум. Бери писал: «Если он [претендент] не имел достаточного числа сторонников, чтобы претворить в жизнь свое воззвание, и терпел поражение, то с ним поступали, как с мятежником».

Таким образом, в Византии, как и в других странах гидравлического мира, любой человек мог попытаться узурпировать власть; а выборность суверена в сочетании с временным доминированием военных способствовала частым попыткам подобного рода. Однако такие действия не были защищены законом. В Византии людей, попытавшихся сбросить существующее правительство и потерпевших неудачу, наказывали с ужасающей жестокостью. В Китае мятежников, решивших воспользоваться своим правом на восстание, подвергали казни. Во времена трех последних династий их разрубали на куски (Сан-Николо М. Управление Египтом во времена Птолемеев и Рима).

Возникает вопрос: если вооруженные конфликты, восстания и убийства слабых правителей не делали восточный деспотизм более демократичным, то, может быть, они, по крайней мере, как-то облегчали положение трудящихся? Этот аргумент не столь убедителен, как может показаться с первого взгляда. Мятежи очень редко ослабляли традиционные формы угнетения, административного и юридического, а стремление повлиять на верховное руководство с помощью открытого насилия, скорее, усиливало желание людей, находившихся у власти, действовать еще более жестоко. Более того, разрушения, вызываемые длительной гражданской войной, обычно резко усиливают экономическое бремя для простых людей. А частые случаи насилия внутри правящего класса вовсе не ослабляют гнет деспотизма, а делают его еще более жестоким.

Межправительственные влияния: абсолютизм и самодержавие

Но, может быть, внутри правительства существовали силы, которые помогали ослабить жестокость агроуправляемого деспотизма? Такой вопрос фокусирует наше внимание на связи между абсолютизмом и самодержавием. Эти два понятия вовсе не идентичны, как может показаться, но тесно связаны между собой. Правительство является абсолютистским, если неправительственные силы не имеют над ним эффективного контроля. Человек, управляющий абсолютистским режимом, становится самодержцем, если его решения не могут подвергаться контролю со стороны внутриправительственных сил.

Абсолютистские режимы гидравлического общества обычно возглавляет один человек, в лице которого концентрируется власть над всеми главными решениями в стране[14].

С чем это связано? Может быть, крупные водные сооружения, которые характерны для центров гидравлического мира, действительно требуют централизованного управления и порождают автократическую власть? Ведь контролируемые (демократические или аристократические) правительства тоже создают и содержат крупные общественные предприятия. Они имеют огромные дисциплинированные армии и/или флотилии и управляют ими в течение длительного времени, но при этом автократические образцы управления не возникают.

Появление автократических режимов зависит не только от существования крупных государственных предприятий. Во всех настоящих гидравлических обществах подобные предприятия играют огромную роль; здесь, как и на их границах, всегда находятся дисциплинированные войска и, нередко, все необходимые организации для разведки и связи. Однако никаких препятствий к тому, чтобы эти предприятия возглавили ведущие чиновники страны, нет. Так обстоят дела в контролируемых правительствах, в которых руководители министерств отделены друг от друга, а их власть сбалансирована.

Деспотические государства не имеют эффективных механизмов внешнего контроля и внутреннего баланса. При таких условиях развивается то, что можно назвать тенденцией накапливания неограниченной власти. Эту тенденцию можно было бы не принимать во внимание, если бы руководители общественных работ, армии, разведки и налоговых систем обладали более или менее одинаковой силой в вопросах организационной и карательной власти. В таком случае во главе абсолютистского режима могла бы встать сбалансированная олигархия, «политбюро», члены которой могли бы реально и в более или менее равной степени участвовать в руководстве страной. Но, к великому сожалению, организационная, коммуникационная и карательная власть ведущих секторов любого правительства очень редко обладает подобным балансом. При абсолютистском режиме правитель, усиливающий свое могущество за счет культивируемой им тенденции к неограниченной власти, стремится путем альянсов, маневров и безжалостных схем захватить все другие центры управления и превратиться в единовластного владыку.

Тот момент, когда усиление правительственных функций делает внешний контроль невозможным, в разных институциональных конфигурациях различен. Но можно с уверенностью сказать, что, как только критическая точка пройдена, кумулятивная мощь верховной власти порождает единственный самодержавный центр организации и принятия решений. Могущество этого центра не ограничивается тем фактом, что держатель верховной власти может передавать часть своих функций высокопоставленному помощнику, визирю, канцлеру или премьер-министру. Не уменьшается его власть и оттого, что он (или его помощник) может полагаться на советы и быстрые действия специально отобранных групп тщательно проверенных чиновников, занимающихся стратегически важными делами. Правительственный аппарат в целом не перестает быть абсолютистским, поскольку реальный центр принятия решений временно и часто в завуалированном виде перемещается под руководство людей или групп, находящихся ниже правительства.

Суверен агробюрократического государства может находиться под влиянием своих придворных или администраторов; но такое влияние качественным образом отличается от институционального контроля сбалансированной власти. С течением времени глава контролируемого правительства должен подстроиться под требования эффективно действующих правительственных сил общества, в то время как абсолютный владыка этому требованию не подчиняется. Любой умный деспот должен прислушиваться к голосу опытных людей – чисто в интересах самосохранения. В большинстве агроупрявляемых государств имелись советники, которые нередко являлись постоянными членами правительства. Но правитель вовсе не обязан был прислушиваться к их советам.

Был ли суверен своим собственным руководителем, передавал ли он часть своих функций визирю или следовал подсказкам официальных и неофициальных советников, зависело, помимо обычаев и обстоятельств, от личности монарха и его помощников. Но несмотря на многочисленные попытки бюрократов подчинить абсолютного суверена контролю своих чиновников, тот всегда мог управлять, если намерен был это делать. Великие монархи восточного мира, почти без исключения, правили сами, то есть были самодержцами.

Ни законы природы, ни культурные образцы не могли стать эффективным сдерживающим средством

Серьезные ученые в целом не пытались оспаривать этот факт. Среди них были и такие, которые стремились преуменьшить его значение, ссылаясь на нравы и верования людей, которые, по их мнению, были способны ограничивать даже самые тиранические режимы.

Нравы и верования людей и вправду играли в этом определенную роль, так же как и законы природы. Впрочем, потенциальных жертв деспотического режима это не утешало. Они знали, что поступки их господ, как и их собственные, зависят от законов природы и более или менее установившихся культурных традиций. Но они прекрасно понимали, что, невзирая ни на что, их судьбу определяет тот, кто обладает верховной властью.

Механизмы управления и связи зависят от того, как человек понимает законы природы, и от его умения их использовать. Деспотические режимы были одними в неолитический период, другими – во время железного века и стали совсем иным в наше время. Но в любом случае правящая группа людей устанавливает свою тотальную власть в природных условиях своего времени, используя при этом доступные в его эпоху технологии. Жертва жестокой формы деспотизма не считает своих палачей менее влиятельными, поскольку при более развитых технических условиях они могли схватить ее и уничтожить другими способами и гораздо быстрее.

Не сомневается она и в их абсолютном превосходстве, ибо они действуют в соответствии с господствующими в это время культурными традициями. Эти традиции всегда определяют поведение правителей (и их подданных), а порой ускоряют или, наоборот, удлиняют, на определенных этапах, правительственные процедуры. Но это не мешает правительству достигать своих конечных целей. Во многих странах людей, которым был вынесен смертный приговор, не казнят в определенные сезоны или дни, но это вовсе не означает, что им удается избежать гибели. А тот факт, что доминирующая в стране религия восхваляет акты милосердия, вовсе не мешает властям применять меры исключительной жестокости.

Потенциальная жертва деспотизма хорошо понимает, что природные и культурные условия, несмотря на временные передышки, не помешают ее казнить. Деспотическая власть правителя над своими подданными не становится менее тотальной, если ее ограничить теми факторами, которые определяют человеческую жизнь в обществе любого типа.

Демократия нищих

Власть гидравлического деспотизма ничем не ограничена (тотальна), но она действует не везде. Жизнь большей части людей государство контролирует не полностью, и существует много деревень и других корпоративных единиц, на которые тоталитарная власть не распространяется.

Что же мешает деспотической власти утвердить свое господство во всех сферах жизни? Изменив ключевую формулу классической экономики, мы можем сказать, что представители гидравлического режима действуют (или бездействуют) в соответствии с законом уменьшения административной отдачи.

Управленческий вариант закона об изменении административной отдачи

«Закон уменьшения административной отдачи является одним из вариантов того, что можно назвать законом изменения этой отдачи» (Кларк Д.М. Уменьшение отдачи). Различные усилия приводят к разным результатам не только в экономике, основанной на частной собственности, но и в правительственных предприятиях. Этот факт решительным образом влияет на политическую экономию и размах государственного контроля в гидравлическом обществе.

Гидравлическое сельское хозяйство: закон увеличения административной отдачи

В засушливых районах непрерывное функционирование сельского хозяйства становится возможным только в том случае, если люди с помощью скоординированных действий создают сооружения для переброски достаточного количества воды в те места, где имеются плодородные почвы. В этом случае управляемое правительством гидравлическое предприятие создает новый район сельскохозяйственной жизни. Этот первый и решающий момент можно назвать «точкой административного творчества».

Получив доступ к крупным массивам плодородной земли и воды для ее орошения, гидравлическое пионерское общество стремится создать формы общественного контроля, похожие на государственные. Экономический бюджет становится односторонним, а планирование – очень сильным. Претворяются в жизнь все более крупные экономические проекты, и, если это необходимо, безо всяких уступок простолюдинам. Люди, которых правительство мобилизует на эти работы, часто не понимают, зачем нужно расширять гидравлическую систему; но руководящие органы, уверенные в будущих прибылях, продолжают свое дело. Если новые предприятия строятся с умом, то дополнительные расходы будут не очень велики, а прибыль будет постоянно возрастать. Такое вдохновляющее расхождение создает новые стимулы для дальнейших действий правительства.

Закон сбалансированной административной отдачи

Скорость расширения правительственных гидравлических предприятий обычно замедляется, когда расходы администрации приближаются к ее доходам. В какой-то момент восходящее движение достигнет своей точки насыщения «В» (Восхождения), и дальнейшее расширение потребует более или менее пропорционального увеличения административных усилий; но, когда потенциал водного снабжения, почвы и места полностью исчерпан, кривая достигает точки насыщения «С» (Спуска). Зона между точками В и С характеризуется тем, что можно назвать законом сбалансированного административного возврата.

Закон уменьшения административной отдачи

Если точки насыщения В и С находятся близко друг к другу или же совпадают, то любое перемещение за пределы зоны сбалансированного возврата приводит людей в область удручающего расхождения. В этой области аналогичные и даже повышенные административные усилия приводят к тому, что затраты начинают превышать доходы. Именно при этих условиях мы наблюдаем действие закона об уменьшении административной отдачи. Дальнейшее снижение завершается, когда дополнительные вливания средств уже не дают никаких результатов. И мы достигаем точки абсолютного административного краха.

Идеальная кривая и реальность изменяющейся отдачи

Однако эта идеальная кривая не описывает развития реальной системы ирригации в каком-нибудь конкретном гидравлическом обществе. Она лишь схематически обозначает критические точки, через которые проходит любое гидравлическое предприятие, если оно устойчиво перемещается через все зоны роста и уменьшения доходов.

Но идеальная и реальная кривые совпадают крайне редко, практически никогда. На них влияют геологические, метеорологические, гидрологические и исторические условия, создающие бесчисленное количество сочетаний. Под влиянием различных факторов движение в точку насыщения и за ее пределы может быть замедлено или ускорено. Но каждая секция кривой отражает истинный тренд; а вся кривая сочетает в себе эти тенденции, которые демонстрируют все возможные основные фазы создания и разрушения гидравлических предприятий.

Негидравлические сферы политической экономии

В самой сфере сельскохозяйственного производства скоординированные и управляемые правительством действия завершаются увеличением административной отдачи только при очень примитивных и особых условиях. Массовый труд на «общественных» полях господствует лишь в технологически незрелых гидравлических обществах. Но даже в этих обществах правительство не пытается управлять полями, которые были отданы в распоряжение индивидуальным фермерам. В технически более продвинутом обществе точки административного творчества и административной неудачи стремятся к совпадению. В этом обществе гидравлический режим предпочитает вообще отказаться от сельскохозяйственного производства, ибо, с точки зрения административной отдачи, его лучше передать в руки многочисленных, но небольших по размерам индивидуальных хозяйств.

Разумеется, политические нужды всегда важнее экономических соображений. Здесь речь идет о крупных агроуправляемых предприятиях связи и обороны, а также о некоторых управляемых государством предприятиях (арсеналах, судостроительных верфях). Тем не менее нежелание гидравлических режимов взять на себя контроль над отраслями завершающего цикла проистекает из понимания того, что в этих отраслях государственное управление приведет к дефициту, а не к прибылям. Поэтому в гидравлических и других аграрных сообществах правительство передает основную массу предприятий, где требуется ручной труд, небольшим индивидуальным владельцам.

Силовой вариант закона об изменяющейся административной отдаче

Необходимые усилия, которые того стоят

Легко узнать, как работает закон изменения административной отдачи и в сфере политической власти. Усилия гидравлического режима, требуемые для поддержания неограниченной военной и политической власти над населением, будут вознаграждаться до тех пор, пока не будут уничтожены все независимые центры, подвергающиеся принуждению. Расходы на обеспечение быстрой связи и разведки следуют тому же образцу; а расширение фискальных и юридических действий будет казаться разумным до тех пор, пока оно будет поддерживать неограниченную политическую и социальную гегемонию.

Некоторые из этих действий совершенно необходимы, другие, по крайней мере, стоит попробовать. Но после достижения точки насыщения «Д» все они становятся проблематичными. Удручающее расхождение между продолжающимися усилиями и уменьшающейся политической отдачей приводит к тому, что правительство уже больше не желает использовать свой аппарат после того, как точка насыщения осталась далеко позади.

Огромные затраты на тотальный социальный контроль в полууправляемом обществе

В СССР государство с развитым индустриальным аппаратом сокрушило все независимые национальные организации (военные, политические, собственнические и религиозные); его тотальная управленческая экономика позволила создавать бесчисленные бюрократические организации для контроля всех второстепенных (локальных) профессиональных группировок и даже за мыслями и поведением отдельных людей. Гидравлическое аппаратное государство не имеет равных организаций. У него хватает сил на то, чтобы помешать развитию эффективных первичных организаций; за счет этого оно создает однобокую концентрацию власти, которая и отличает его от древних и средневековых аграрных обществ Запада. Но, будучи лишь полууправляемым, оно не имеет прочных баз, которые позволили бы сотрудникам аппарата расширять свой тотальный контроль над вторичными организациями и отдельными подданными. В СССР такой тотальный контроль был установлен за счет национализации сельского хозяйства (коллективизации), и этого удалось достичь благодаря тому, что все неправительственные человеческие отношения были стерты в порошок. Гидравлическое общество никогда не делает первого шага и потому не закладывает базы для второго.

Идея всеобщего контроля казалась очень привлекательной для главных идеологов гидравлического деспотизма. Гарсиласо де ла Вега, выходец из семьи вождя, утверждал, что при власти инков особые чиновники ходили по домам и следили, чтобы никто не сидел без дела. Бездельников били по рукам и ногам; «закон предписывал также и другие наказания». В великой китайской «Утопии» бюрократического правительства, «Чжоу ли», описывались чиновники, которые в хорошо управляемом государстве должны регулировать жизнь людей в деревне и в городе.

Нет никаких причин сомневаться в том, что инки желали, чтобы их подданные работали не покладая рук, но для того, чтобы слежка за домашней жизнью простолюдинов стала эффективной, потребуется целая армия чиновников, которые «съедят» большую часть средств, не обеспечив повышения доходов, способного компенсировать затраты на эту слежку. Поэтому очень трудно поверить в то, что «законы», о которых говорил Гарсиласо, выходили за пределы общего наблюдения – и потому не требовали больших затрат. То же самое можно сказать и о классическом учебнике китайской бюрократии. Все образованные чиновники Китая тщательно штудировали «Чжоу ли», но, получив должность, вскоре начинали отличать сладкую мечту о тотальном социальном контроле от суровой административной реальности. Лишь изредка им удавалось вмешаться в какое-нибудь дело, в основном же приходилось смиряться с тем, что удается контролировать только стратегически важные сферы жизни китайского общества.

Тотальный социальный контроль для существования агроуправляемого деспотизма совсем не нужен

Утверждать, что закон уменьшения административной отдачи не позволяет гидравлическому государству организовывать тотальную слежку за отдельными людьми и вторичными организациями, – это все равно что говорить о том, что правительство не ощущает потребности в таком контроле. Если бы это было не так – иными словами, если бы тотальный контроль был необходим для поддержания деспотического режима, то правители вынуждены были бы тратить все свои доходы на обеспечение своей безопасности. Всем понятно, что такая система власти была бы неработоспособной.

История показывает, что в течение длительных периодов «мира и порядка» гидравлические лидеры могли вполне обойтись без очень дорогих мер. Она также свидетельствует о том, что в «нормальных» условиях правителям не требуется приносить крупные материальные жертвы. За исключением тех времен, когда в стране царят беспорядки, их отлично защищает широко раскинутая сеть разведки и органов принуждения, блокирующая развитие независимых национальных первичных организаций и не позволяющая недовольным гражданам или вторичным организациям высказывать свое недовольство.

Одной из причин возникающих периодически политических кризисов может быть неудовлетворенность отдельных граждан и организаций. Однако серьезное недовольство, каковы бы ни были его причины, очень быстро принимает форму вооруженного мятежа, который приходится подавлять войсками. В ответ на закон уменьшения административного возврата хозяева аграрного аппарата учитывали риск восстаний, случающихся время от времени, и делали то, что их современным индустриальным преемникам делать не приходится: они даруют определенные свободы большинству индивидуальных предпринимателей и определенным вторичным организациям.

Сектор индивидуальной свободы в гидравлическом обществе

Ограничения управленческого контроля

Продолжительность государственной барщины определяет период, в течение которого человек, живущий в гидравлическом обществе, лишается свободы действий. У барщины может быть много задач, но она должна оставлять работникам-крестьянам достаточно времени, чтобы обрабатывать свои поля. Конечно, даже в своих селах крестьяне вынуждены подчиняться политике экономического планирования, но в большинстве случаев эта политика включает в себя несколько крупных заданий вроде пахоты, сеяния и сбора урожая и, быть может, еще выбора главной культуры для выращивания на своем поле. Часто до этого дело не доходит, а временами все эти работы могут отсутствовать.

В условиях передовых технологий барщина изменяется и, со временем, вообще исчезает. Работу на собственном поле может заменить налог; им же могут быть заменены более или менее крупные элементы несельскохозяйственной барщины.

Но каким бы ни был характер сельскохозяйственных общин и продолжительность общественных работ, существуют определенные и, временами, весьма длительные периоды в жизни крестьян, когда они могут заниматься своим хозяйством. А у тех простолюдинов, которые не заняты в сельском хозяйстве, подобные периоды продолжаются гораздо дольше. Ремесленники и торговцы, которые в дифференцированном обществе занимаются своими делами профессионально или частным образом, могут стать более ценными плательщиками налогов, чем те, кто трудится в принудительном порядке. Свобода их действий, соответственно, резко возрастает.

Маркс говорил о «всеобщем рабстве», которое царит на Востоке. По его словам, подобный тип рабства, рожденный принадлежностью человека к гидравлическому обществу, существенным образом отличался от западного рабства и крепостничества[15].

Ценность Марксовой формулы заключается в том, какие вопросы она поднимает, а вовсе не в том, какие дает ответы. Человек, посланный обрабатывать землю для азиатского государства, на весь срок своей работы превращается в раба этого государства. Он прекрасно понимает, что его лишили свободы ради потребностей государства, аналогичным образом он осознает и радость работы на себя.

Если сравнить ограниченное государственное рабство гидравлического общества с тотальным государственным рабством индустриального общества, то выяснится, что первое делает гораздо больше уступок человеческой свободе, чем второе.

Ограничение контроля за мыслями людей

Такая же тенденция идти на уступки наблюдается и в сфере контроля за мыслями населения. Чтобы лучше понять, что это такое, мы должны представить себе, какое огромное давление оказывает гидравлическое государство на господствующие в обществе идеи. Тесное взаимодействие, существующее между светскими и церковными властями, позволяет применять это давление не только к высшим, но и к низшим слоям общества. Сыновья доминирующей элиты обычно обучаются у представителей господствующего класса, а все население находится в постоянном контакте с государственными храмами и священниками, которые в них служат.

Образование – это долгий процесс, но переоценить его последствия невозможно. В Индии молодой брамин, готовившийся стать жрецом, обязан был изучить одну, две или все три Веды, причем на освоение каждой уходило долгих двенадцать лет. А членам «защищающей» касты кшатриев и даже тем, кто принадлежал к следующей за ней низшей касте, тоже советовали изучать священные книги. В Китае «образование», то есть знание канонических (классических) произведений, во времена Конфуция было главным условием для поступления на административную работу. Будущие чиновники должны были сдавать сложные экзамены по каждой книге, и это помогало энергичным и амбициозным юношам, а также престарелым членам правящего класса и людям среднего возраста сохранять полную «боевую готовность» в области идеологии.

Но те же самые общественные силы, которые требовали систематического повторения доминантных идей, поддерживали и разнообразие второстепенных религий. Многие простые гидравлические цивилизации терпимо относились к предсказателям и колдунам, мелкомасштабные действия которых прекрасно дополняли скоординированные действия священнослужителей ведущих племенных и национальных религий.

При более сложных условиях идеологическое разнообразие усиливалось. Подданные гидравлического государства могли исповедовать свою веру безо всякой опасности для жизни. Религии, не имевшие браминов, такие как джайнизм или буддизм, были задокументированы в Индии еще в 1-м тысячелетии до н. э. В Китае буддизм, несмотря на временные гонения, продержался почти две тысячи лет. А исламские страны Ближнего Востока и Центральной Азии, а также Индия в свое удовольствие исповедовали ислам.

В идеологической сфере, как и в управленческой, политика аграрного аппаратного государства резко отличается от политики современных индустриальных аппаратных стран, которые, делая вид, что уважают традиционную («национальную») культуру и религию, распространяли доктрину марксизма-ленинизма, стремясь окончательно ликвидировать все другие идеологии. И снова различия в их политике объясняются вовсе не внутренней толерантностью со стороны агробюрократических лидеров, которые утверждают, что уникальное положение доминирующей религии всегда бывает бескомпромиссным и нередко очень жестоким. Но закон об уменьшении административной отдачи накладывает высокую цену на попытки сохранить тотальный идеологический контроль в дифференцированном полууправляемом государстве. И здесь, как и в операционном секторе, опыт показывает, что абсолютистский режим обладает способностью поддерживать самого себя, не прилагая дорогостоящих усилий.

Группы, обладающие различными степенями автономии

Опыт показывает и другое. Гидравлические правители могут – по тем же самым причинам – даровать некоторую автономию не только отдельным подданным, но и определенным группам. Мы знаем, что верующим обычно разрешается создавать конгрегации, которые обеспечивают доходом отдельных священников, а также более или менее крупные приходы. С самого древнего времени, от которого сохранились письменные источники, ремесленники и купцы гидравлической цивилизации создавали профессиональные объединения (гильдии). Еще более древними являются сельские общины, которые, вероятно, появились одновременно с самой гидравлической цивилизацией. Группы родственников появились раньше, чем сельское хозяйство; и, подобно сельским общинам, они встречаются во всех гидравлических странах.

Эти типы ассоциаций распределены по миру неравномерно – и отличаются друг от друга своим составом, качеством и целью. Но у них имеется одна общая черта – терпимое отношение к ним со стороны деспотических режимов. Несмотря на то что они подвергаются всяческим проверкам, тотальному контролю они не подвластны.

Меньше независимости, чем обычно считают

Романтично настроенные обозреватели принимают отсутствие контроля за свидетельство того, что в самых нижних эшелонах гидравлического общества существуют истинные демократические институты. Но общины никак нельзя назвать демократическими объединениями. Во всех гидравлических странах правительственная и семейная власть взаимосвязаны, поэтому меры политического контроля оказывают сильное влияние на жизнь большей части деревень, гильдий и вторичных религиозных организаций.

В других аграрных сообществах можно найти параллели для большинства ограничительных мер (исключением из этого правила можно считать лишь свободные гильдии Европы). Но для нашего исследования это не имеет никакого значения. Нас интересует вот что – могут ли вторичные организации гидравлического общества, в отличие от других деспотических сообществ, быть действительно независимыми? Ответ один – нет, не могут.

Семья

Считается, что особый характер и мощь Китая сформировались под влиянием его традиционной семьи. Эта идея справедлива, когда она подчеркивает роль семьи как базового компонента общества; но говорить о том, что именно она определяет качество и мощь институционного организма, частью которого она является, совершенно неправомерно.

Власть китайской семьи, где главой является отец, была гораздо сильнее, чем требовалось государству, а отец был обязан своей чрезмерной властью в основном поддержке деспотического государства. Неповиновение отцу наказывалось по закону. Вместе с тем местные чиновники могли избить главу семьи и бросить его в тюрьму, если ему не удавалось удержать членов своей семьи от нарушения законов. Действуя в своей семье как полуофициальный полицейский, отец вряд ли мог считаться автономным лидером автономной единицы.

Глава вавилонской семьи, который имел право на несколько лет отдавать свою жену, сына или дочь в услужение третьему лицу, тоже был обязан этим правительству, которое поддерживало его власть. Впрочем, нам неизвестно, отвечал ли он перед законом за поведение членов своей семьи.

Власть семьи в Древнем Египте можно сравнить с римской. Высокомилитаризованное общество республиканского Рима поддерживало семейные отношения, в которых была очень сильна власть отца, но египетский отец, вероятно, имел больше власти, чем его римский собрат[16].

В исламском мире требование уважать своих родителей зафиксировано в Священном законе; и о том, как сильна была власть отца, особенно в деревнях, мы можем судить по тому факту, что в таких странах, как Сирия, отец считался главой семьи до самой своей смерти (Дагестана К. Современная мусульманская семья в Сирии).

Книги законов Индии дают отцу почти королевскую власть над членами его семьи. Несмотря на некоторые ограничения, его власть над женой и детьми, по-видимому, была всемогущей.

Очевидно, власть отца была разной в различных гидравлических цивилизациях. Но почти повсюду правительство стремилось поднять ее еще выше.

Деревня

В целом села и деревни гидравлических цивилизаций находились под управлением старост, которых назначало правительство или выбирали односельчане. В регулярных сельских сообществах компактных гидравлических цивилизаций старост чаще всего назначало государство, а в менее компактных был дозволен свободный выбор. В Перу в эпоху инков местные чиновники вплоть до самого нижнего ранга – главы десятка семей – назначались правительством (Роу Д.Х. Культура инков во времена испанского завоевания). В доколумбовой Мексике земля, принадлежавшая деревне, распределялась по решению общины. Но мексиканское сельское хозяйство было не столь бюрократизировано, как в империи инков. Главы мексиканских местных административных единиц (калпулли) были выборными (Зурита. Связи сеньоров в Новой Испании).

Впрочем, назначение чиновников – одна из самых эффективных мер в контролировании местных властей. Практически повсюду гидравлическое государство требовало от сельских старост добиваться от жителей деревень полного выполнения своих обязательств перед государством. Благодаря этому старосты превращались в зависимые от него фигуры. Там, где земля была общей, а налоги выплачивались из общего дохода, староста обладал значительной властью. Опираясь на помощь писца и одного или нескольких полицейских, он нередко превращался в настоящего деспота. Из надписей древнего Ближнего Востока мы узнаем, что региональные чиновники собирали сведения о пахоте и сборе урожая, но из этих источников мы не можем составить себе четкой картины того, как сельские чиновники вписывались в общую административную структуру (Видеман А. Древний Египет). Как и в других сферах жизни, персидские чиновники, а также их эллинские и римские последователи могли сохранить прежнюю систему управления. В Египте Птолемеев и Рима ведущий деревенский чиновник, писец, привлекая себе в помощь старейшин, выполнял задания, порученные ему государством. Все эти люди, не важно, были ли они назначены или избраны, напрямую зависели от центрального правительства и подчинялись стратегу своего района.

Документы римской Сирии говорят о том, что жители сельских населенных пунктов принимали самое активное участие в управлении ими (Харпер Д.М. Сельская администрация в римских провинциях Сирии), зато в Египте чиновники, вероятно, вели себя в сельской местности как настоящие господа. Но это различие не должно затенять основных черт сходства, присущих всему древнему Ближнему Востоку в организации деревенской жизни и зависимости от правительства (Ростовцев М. Социальная и экономическая история Эллинистического мира). В эллинистические времена, как и раньше, жители «царских» деревень были прикреплены к земле, которую они обрабатывали. Поэтому справедливо будет отметить, что во время дороманского и романского периодов крестьяне Сирии и Малой Азии не управляли своими селами самостоятельно.

В арабском и византийском Египте (Джонсон А. Ч. Византийский Египет: исследование его экономики) управление селом находилось в руках старосты или старейшин. При арабах старосты, кандидатуры которых, вероятно, выдвигали сами крестьяне, а утверждали члены правительства, по-видимому, самостоятельно определяли сумму налога и сами же его и собирали. Они распределяли работы на барщине и выполняли функции полицейских и судей.

В арабских провинциях турецкого Ближнего Востока глава сельчан (шейх) помогал официальному и полуофициальному представителю власти распределять налоги (Гибб Г., Боуэн Г. Исламское общество и Запад). Он «следил за феллахами, которые обрабатывали земли, находившиеся под его управлением, а главный шейх выступал в роли магистрата или арбитра. Его власть распространялась не только на земледельцев, но и на всех обитателей села» (там же). Контролируя «своих» крестьян совершенно произвольно и находясь под не менее жестоким контролем государственных бюрократов (Кромер Э. Современный Египет), он, разумеется, никак не мог считаться представителем свободного сельского сообщества.

В Индии должность деревенских старост первоначально была выборной (Фик Р. Социальная организация Северо-Восточной Индии во времена Будды), но со времен поздней «Книги законов», то есть с конца 1-го тысячелетия до н. э., в документах появляются сведения о том, что старосту стали назначать (Рис-Дэвиде Г.В. Древняя история буддизма). Как представитель монарха в деревне, «собиравший для него налоги» (Фик Р.), а также выполнявший полицейские и юридические функции, староста обладал такой же властью, как и его коллега на Ближнем Востоке. Мусульманское правление внесло мало изменений в это административное устройство, ибо оно оказалось очень удобным для управления. Такое положение сохранялось в большинстве индийских деревень и в пятидесятых годах XX века, когда была написана эта книга.

В Китае регулируемый порядок в деревне уступил место порядку, основанному на праве собственности, более двух тысяч лет назад. Обязанности сельских чиновников резко сузились, но не исчезли совсем. В конце имперского периода наиболее крупные села имели по крайней мере двух руководителей, которых называли чуан чанами, и местного полицейского ти фаном или ти пао (Смит А. Сельская жизнь в Китае). Староста, обычно избираемый сельчанами, управлял жизнью села, а полицейский, назначавшийся правительством, играл роль связника между ними. Оба этих чиновника работали совместно и выполняли задания правительства: собирали налоги и материалы для общественных строек, организовывали и руководили перевозками и работами по берегам рек, патрулировали имперские дороги (Смит А. Характеристика китайцев), а также занимались разведывательной деятельностью (Вильямс С. Срединное царство).

Все это связывало старосту с центральным правительством, хотя он и не был частью его бюрократии. Деревня, по обычаю, платила ему жалованье; помимо этого, он распоряжался общественными деньгами, часть которых оседала в его кармане.

Артур Смит в своей книге «Характеристика китайцев» утверждал, что кандидатов на эту должность «официально не выбирали и формально не смещали». Обычно они получали эти места в результате того, что Смит называл «чем-то вроде естественного отбора». Вероятно, этот «отбор» правильнее было бы назвать неформальными выборами, основанными на договоренности глав семейств, занимавших в деревне определенное положение и происходивших из богатых или благородных фамилий.

Жители деревни боялись жаловаться на старосту, даже если правда была на их стороне, ибо он монополизировал связь с магистратом своего района. Его действия контролировали чиновники графства, которые могли его избить и «превратить в желе», если он пренебрегал своими обязанностями правительственного шпиона в своей деревне.

Селяне императорского Китая контролировались гораздо слабее, чем жители доколумбового Перу, Индии и большей части ближневосточных стран, но и они не могли строить свою жизнь, как им хотелось. Главные функционеры, служившие в их селениях, которых либо назначало правительство, либо утверждало их выбор, были неизбежно связаны с системой управления, которая защищала интересы правящей верхушки, а вовсе не интересы селян.

Гильдии

Профессиональные корпорации ремесленников и купцов в гидравлических цивилизациях существовали в одинаковых условиях.

Большую роль в работе гильдии играла личность главного чиновника, которого назначали власти, но это был лишь один из многих способов, с помощью которых деспотическое государство обеспечивало себе неограниченную власть над подданными, демонстрируя слабость организации, которую оно вынуждено было терпеть.

Эллинистический Египет, по-видимому, следовал античным примерам, заставляя людей, «работавших на государство в промышленности, на транспорте, в шахтах, в строительстве, занимавшихся охотой и так далее», объединяться в профессиональные союзы, которые «создавала и строго контролировала экономическая и финансовая администрация фараона» (Ростовцев М. Социальная и экономическая история Эллинистического мира).

На большей части Римской империи и в Византии деятельность гильдий строго регулировалась правительством. До III века н. э. члены этих гильдий имели право избирать своего собственного руководителя; но в III веке правительство приняло решение назначать на эту должность своего человека, который работал под его контролем и, в случае каких-нибудь нарушений, подвергался наказанию.

В османской Турции чиновники инспектировали рынки и контролировали цены, веса и размеры, выполняя тем самым функции, которые в бюргерских городах средневековой Европы входили в обязанность городских властей. Государство в большинстве стран феодальной Европы в городах, имевших влиятельные гильдии, собирало очень мало налогов, если собирало вообще. Зато в Турции оно обкладывало гильдии налогом, а также, как и повсюду на Востоке, использовало руководителей этих корпораций в качестве своих фискальных агентов, «которые распределяли налоговые квоты среди ее членов» и «лично отвечали за их уплату» (Гибб Г., Боуэн Г. Исламское общество и Запад).

В индуистской Индии сетхи, возглавлявший купеческую гильдию, был наполовину чиновником, связанным с фискальной администрацией правителя (Фик Р. Социальная организация Северо-Восточной Индии во времена Будды). Купцы были богаче ремесленников, а их корпорации, по-видимому, пользовались большим уважением, чем корпорации ремесленников. Но это вовсе не превращало гильдию купцов во влиятельного члена политического сообщества.

Мы уже отмечали, что индийские гильдии обрели свою значимость в те времена, когда появился буддизм (Хонкине Э.В. Индия старая и новая). Согласившись с этим, мы, однако, должны быть очень осторожными, ибо политическое значение этой религии очень легко переоценить.

Согласно Фику, корпорации производителей, несомненно, попадали – хотя бы частично – в категорию презираемых каст, а доктор Рис-Дэвидс утверждал, что «до сих пор ни в одном из древних буддистских документов не было найдено упоминаний о какой-либо корпоративной организационной структуре, подобной той, что имели гильдии [Европы] или Ганзейский союз» (Рис-Дэвидс Т.В. Древняя история буддизма). Раньше считалось, что в легенде III или IV века рассказывается о том, что городом Тана (теперь это Пуна, расположенная к югу от современного Мумбаи) «управляла сильная торговая гильдия», но современные исследователи полагают, что в этой легенде «на самом деле описывается неудачная попытка группы торговцев устранить соперника, скупив все товары, чтобы завладеть рынком» (Хопкинс Э.В. Индия старая и новая). Этот ошибочный тезис Макс Вебер использовал в качестве аргумента, подчеркивавшего временную политическую силу гильдий в Индии.

В Китае существование гильдий было отмечено в документах, относящихся ко второй половине 1-го тысячелетия н. э. Во времена правления династий Тан и Сун главы гильдий несли ответственность за преступления членов этих объединений, таких как нарушение валютных законов, воровство и прочее. Во многих случаях членство в гильдии было обязательным (Като С. Об ассоциациях китайских купцов). Гильдии были также обязаны оказывать государству особые услуги (там же). А несколько веков назад правительство, по-видимому, оставило менее значимые ремесленные и торговые союзы в покое, но подвергло строгому контролю корпорации купцов, торгующих таким важным продуктом, как соль, а также несколько фирм в Кантоне, участвовавших в торговле с иностранцами[17].

Религии, имеющие второстепенное значение

До нас дошли обильные сведения о второстепенных религиях; особенно богат материал, касающийся исламского общества и традиционного Китая. Мусульманские правители терпимо относились к христианству, иудаизму и зороастризму[18]. Но тем, кто исповедовал эти религии, приходилось смиряться с их подчиненным статусом как в политическом, так и в социальном плане; им запрещалось также распространять свои идеи. Закон запрещал переходить из христианства в иудаизм и наоборот, а наказание за отказ от ислама было очень суровым. Христиане не имели права громко бить в свои деревянные доски, которые они использовали вместо колоколов, громко петь в церкви, собираться там, где присутствуют мусульмане, или поклоняться своим «идолам». Запрещалось приглашать мусульман в церковь и осенять себя крестом в их присутствии. Поэтому нет ничего удивительного в том, что религиозные меньшинства, которые в турецкий период были объединены в организации, получившие название миллет, влачили жалкое существование. Кандидатуру на пост главы этой организации выдвигали ее члены (а может быть, ее священники?), но утверждал ее султан. «Получив этот пост, человек приобретал достаточную власть… чтобы собирать налоги, наложенные на его сообщество государством» (Грюнебаум Г. Средневековый ислам).

В традиционном Китае самой значимой второй религией был буддизм. Он достиг наивысшего расцвета во времена варварских династий, правивших в старых северных центрах китайской культуры в середине I века н. э. Жестокая казнь 845 человек привела к политике, которая со временем превратила буддизм в тщательно ограниченную вторую религию.

За последователями буддизма и других религий наблюдали специально назначенные для этой цели чиновники. Правительство ограничивало число новых храмов и монастырей, а также монахов и священников, запрещало определенные действия, которые в других странах были разрешены. Оно требовало, чтобы «буддистские и даоистские священники не читали на торговых площадях сутры, не собирали пожертвований, не объясняли, как можно уберечь свою душу от гибели, и не просили денег» (там же). Завершая свое классическое исследование о том, что другие называли элементами религиозной свободы, де Гроот задается вопросом: «Так в чем же заключается эта свобода, если государство загнало систему сертификации священников в жесткие рамки и крайне затруднило прием в нее новых учеников мужского пола, а для женщин сделало его практически невозможным, так что число тех, кто мог позволить себе такую свободу, сократилось до крошечного процента от всего населения? Все это превращает эту хваленую свободу в фарс» (Де Гроот Дж. Секты и религиозные гонения в Китае).

И все-таки истинные элементы свободы присутствуют!

Подобным образом гидравлическое государство ограничивает свободу практически всех вторичных групп и организаций, не желая интегрировать их в свою систему власти.

В традиционной китайской семье, где отец по закону занимал главенствующее положение, никто не натравливал одних ее членов на других, как это делается в современном аппаратном государстве. В Китае и Индии правительство позволяло группам родственников решать вопросы внутрисемейной жизни в соответствии с «законами» своей семьи. В других гидравлических странах семьи пользовались менее формальной, но столь же эффективной квазиавтономией.

Правительственный контроль над деревней, хотя и очень специфический, был также строго ограничен. Даже там, где сельские чиновники обладали большой властью, крестьяне, живущие с ними в одном селе, имели много возможностей высказать свое мнение о том, что происходит. А когда все государственные повинности были выполнены, староста и его помощники обычно улаживали дела односельчан практически безо всякого вмешательства извне.

В селах римской Сирии и в египетских селах романского и византийского периодов существовали определенные возможности для самоуправления.

Сельский староста в османской Турции, как и его коллеги в других странах Востока, в делах, касающихся его села, обладал большой независимостью.

Староста индийской деревни мог успешно выполнять свои задачи только в том случае, если находил с односельчанами общий язык. Он не мог быть «гордым, нетерпимым и высокомерным, словно брамин»; ему приходилось быть «вежливым и сговорчивым с равными ему и дружественным и снисходительным с теми, кто стоял ниже» (Дюбуа Ж.А. Манеры, обычаи и церемонии индусов). Вполне «оперившиеся» организации комитета, вероятно, работали с небольшим числом сельских поселений, где преобладали группы, державшие землю, в основном брамины. Однако неформальные собрания сельских старейшин или всех сельчан были общим институтом, который, несомненно, помогал смягчить власть старосты. Поскольку села, если не считать официальных требований, оставались под властью своих старост и их помощников, то их можно с полным правом назвать сельскими островами, сохранившими частичную автономию (Фик Р. Социальная организация Северо-Восточной Индии во времена Будды).

В традиционной китайской деревне местные чиновники сохраняли еще близость со своими односельчанам, а богатые и благородные семьи могли оказывать большое влияние на события местного значения. Недовольство старостой и его помощниками вполне могло привести к отставке этих чиновников. Под их давлением группа людей, стоявших у власти в течение долгого времени, могла «покинуть эти места, оставив их тем, кто подвергал их критике».

Это, конечно, не было еще официальным образцом демократии, но имело демократический привкус. Разумеется, бывают разные виды официальных требований; в деревне всегда должны быть надзирающий за порядком и сборщик налогов, которых назначало правительство и которые были призваны защищать интересы бюрократического аппарата. Но на этом внешний контроль и заканчивался. Правительство «не накладывало ограничений на право народа свободно собираться для обсуждения своих дел. Люди в любом селе могли, если хотели, устраивать собрания хоть каждый день. Правительственных цензоров на них не было, так что никто не ограничивал свободу обсуждения. Люди могли говорить все, что хотели, а местный магистрат не знал, что они обсуждали, да и не желал знать» (Смит А. Сельская жизнь в Китае).

Во многих гидравлических странах правительство столь же мало интересовалось внутренними делами гильдий. Индийские книги законов советовали царям признавать статусы (законы) гильдий («Законы Ману»). Аналогичные статусы существовали и в других местах: османской Турции и Византии. Турецкие гильдии подчинялись светским и духовным властям, представителями которых были губернаторы, полицейские и кади, а главы гильдий отвечали за выполнение финансовых требований правительства. В остальном «в пределах, налагаемых религией и традициями… корпорации были относительно свободны и автономны» (Гибб Г., Боуэн Г. Исламское общество и Запад). Поэтому Гибб и Боуэн, как мы уже говорили, включали их в список «почти самоуправляемых групп».

Формула Гибба и Боуэна справедлива также и для вторичных религий. Несмотря на все внешние ограничения, эти религии имели «некоторые зачатки религиозной свободы». В традиционном Китае жрецам вторичных религий «в поисках своего собственного спасения и спасения других людей не запрещалось проповедовать, читать сутры и проводить церемонии за закрытыми дверями» (Де Гроот Дж. Секты и религиозные гонения в Китае). А в странах ислама каждая немусульманская конгрегация занималась своими делами под руководством своих глав, раввинов, епископов и т. д. Пока их богослужения не мешали «истинно верующим», а организации не представляли опасности для государства, правительство позволяло религиозным меньшинствам вести более или менее автономную жизнь в пределах своих конгрегаций.

Заключение

Неуместные с точки зрения политики свободы

Это были поистине скромные свободы! Они существовали в разных комбинациях в нескольких сферах жизни. И теперь мы сможем понять, почему они существовали и почему были так сильно ограничены.

Гидравлическое государство, конечно же, не застраховано от мятежей и восстаний, но родственные организации, даже в своих расширенных формах, не представляют угрозы для нормального функционирования агробюрократического деспотизма. Да и жители деревень не представляют особой опасности, поскольку относительная автономия традиционной китайской деревни, в случае восстания, может быть «уничтожена в один момент, и люди об этом хорошо знали» (Смит А. Сельская жизнь Китая). Вторичные религиозные группы во времена великих потрясений могут подвергнуться опасности. Возможно, именно поэтому правительство императорского Китая никогда не ослабляло своего контроля над теми религиями, к которым в стране относились терпимо, но было готово запретить определенные секты (Де Гроот Дж. Секты и религиозные гонения в Китае). Мятежный потенциал гильдий не был, вероятно, до конца уничтожен, но гидравлическое государство вполне могло его парализовать, не истощая при этом своих доходов.

Грюнебаум писал: «Удивительно, как мало мусульманское государство страдало от мертвого груза этих полуиностранных организаций внутри его структур» (Грюнебаум Г. Средневековый ислам). А другие авторы в том же духе отзывались о политическом влиянии гильдий на гидравлические цивилизации. Правители древнего Византийского государства не испытывали никакой необходимости в ликвидации сохранившихся с древних времен римских гильдий, «поскольку с точки зрения политики они не представляют собой никакой угрозы и не могут оказывать никакого давления на правительство и администрацию, чем отличались, к примеру, германские гильдии в эпоху Средневековья». Массиньон, который, в отличие от большинства своих коллег, считал мусульманские гильдии по крайней мере временным политическим фактором, тем не менее понимал, что они «никогда не имели политического влияния, сравнимого с влиянием европейских гильдий Средневековья» (Массиньон. Гильдии). Гибб и Боуэн считали, что власть средневековых гильдий в Европе охватывала больше предприятий и людей, чем исламские корпорации, и поэтому эти авторы сомневались, уместно ли применять к ним сам термин «гильдия». Отождествление гильдий средневекового Запада с корпорациями Индии или Китая по тем же самым причинам признавалось неправомерным (Рис-Дэвидс Г. Буддистская Индия; Виттфогель К., Фен Ч. История китайского общества Ляо).

Демократия нищих

В современных тоталитарных государствах узникам концентрационных и рабочих лагерей время от времени разрешается собираться группами, чтобы свободно поговорить, и нередко отдельным людям из их числа поручается следить за другими заключенными. В терминах закона уменьшения административной отдачи такая «свобода» хорошо вознаграждается. Спасая персонал, эти действия ни в коей мере не угрожают власти коменданта и охранников.

Села, гильдии и вторичные религиозные организации агроуправляемого государства, конечно же, не были концентрационными лагерями. Но как и они, эти лагеря пользовались определенными политически неуместными свободами. Эти свободы – в ряде случаев весьма значительные – не приводили к полной автономии. В лучшем случае они устанавливали нечто вроде демократии для нищих.

Гидравлический деспотизм – великодушный деспотизм?

Тотальная власть – ради блага людей?

Гидравлическое государство не контролируется демократией нищих. Не контролируется оно и любыми другими эффективными конституционными, общественными или культурными силами. Оно, вне всяких сомнений, деспотическое. Но может быть, все-таки дарует людям какие-то блага?

Мечта и реальность

Не следует путать оперативную необходимость с великодушием

Гидравлическое государство – это управленческое государство, и некоторые из его действий и вправду улучшают жизнь людей. Но поскольку правители совершают эти действия исключительно ради собственного существования и процветания, то их политику вряд ли можно считать великодушной. Пират, поддерживая свое судно на плаву или кормя рабов, которых он собирается продать, не проявляет никакого великодушия. Понимая, что ему понадобится в будущем и какие преимущества дает ему настоящее, он действует рационально, но вовсе не великодушно. Его поведение может временно принести пользу тем, кто оказался в его власти, но это не главная его цель. Имея выбор, он будет действовать в своих собственных интересах, но ни в коем случае не в интересах других людей.

Рациональный коэффициент гидравлического общества

В условиях тотальной власти представители гидравлических режимов действовали аналогичным образом. Их поведение могло, в определенной степени, принести добро людям, находившимся в их власти, а проницательные советники и государственные мужи могли подчеркивать важность того, чтобы народ был доволен, но если взять их в целом, то станет ясно, что они рассматривали потребности народа в свете своих собственных нужд и преимуществ. Ради этого они должны были: 1) следить за тем, чтобы аграрная экономика работала; 2) не доводили барщину и налоги до такого уровня, когда крестьяне просто переставали обрабатывать свои наделы; 3) не позволяли внешним и внутренним врагам нарушать мирную жизнь населения.

Третья задача – поддержание мира и порядка – стоит перед правительствами всех государств. Первая и вторая отличают гидравлическую цивилизацию ото всех других аграрных цивилизаций. Существование аграрного деспотизма зависит от удовлетворительного исполнения всех этих трех функций. Они составляют то, что можно назвать режимом рационального минимума.

Правители захватнических государств часто опускаются на самый низкий уровень гидравлической рациональности. Да и эндогенные государи, во время упадка и распада своей страны, тоже нередко опускаются до этого уровня. Мощные движения к более высокому коэффициенту рациональности происходят чаще всего во время начальных фаз эндогенного правления, но могут иметь место и в эпоху более поздних периодов роста или консолидации.

Формирующая фаза завоевательного общества в основном определяется способностью захватчиков идентифицировать себя с новой окружающей средой. Монголы не знали ни традиций, ни образа жизни гидравлических цивилизаций, которые они завоевали. Сын Чингисхана Огатай, по слухам, планировал превратить все обработанные поля Китая в пастбища, но не стал этого делать только потому, что Елюй Чуцай сумел убедить его, что он получит больше налоговых поступлений, если сохранит поля в неприкосновенности (Виттфогель К., Фен Ч. История китайского общества Ляо). Но хотя монголы и поддерживали гидравлическую экономику своего нового государства, они остались равнодушны к самым насущным его потребностям. Практически везде они держались вблизи рационального минимума гидравлического общества.

Мухаммед, уроженец Аравийской пустыни, несомненно, хорошо понимал важность орошения земли для выращивания посевов, но в своих высказываниях очень редко затрагивал эту тему, предпочитая мелкомасштабную ирригацию (создание колодцев) (Коран). Его последователи сохранили, отреставрировали и создали мощные гидравлические экономики в Сирии, Египте, Ираке, Северо-Западной Африке, Испании и, частично, на Сицилии. Маньчжуры познакомились с ирригационным земледелием еще до того, как форсировали Великую Китайскую стену и завоевали Китай (Виттфогель К., Фен Ч. История китайского общества Ляо). В этом отношении они были похожи на инков, которые занимались ирригацией на высокогорьях Анд еще до того, как создали свою гидравлическую империю (Гарсилазо де ла Вега. Комментарии о жизни инков). Когда их завоевали испанцы, они, очевидно, уже приблизились к максимуму рациональности.

Чей коэффициент рациональности?

И не важно, управляется ли гидравлическое общество плохо или эффективно, в любом случае требование благотворительности заставляет нас спросить: а кто от этого выигрывает? Мы знаем, что операционные задания могут выполняться таким образом, чтобы удовлетворить запросы правителей в ущерб простому народу. А могут отвечать нуждам простого народа и давать некоторые, но не многочисленные преимущества правительству. Промежуточные варианты находятся между этими крайностями.

Как правило, все три альтернативы серьезно рассматриваются только в том случае, если реальные обстоятельства предоставляют возможность выбора. Такая возможность имеется в управленческой, потребительской и юридической сферах гидравлического общества. Но во всех этих сферах интересы народа приносятся в жертву рациональному оптимизму правителей страны.

Рациональный оптимизм правителей преобладает

Необходимость и выбор в политике гидравлического режима

В территориальных государствах Древнего Китая, как и в других гидравлических цивилизациях, философы обсуждали, какое управление лучше – альтруистическое, сбалансированное или жестокое и бесчеловечное. Эти дискуссии слушали представители абсолютной власти. Конфуций говорил о том, что Юй, легендарный основатель доисторической династии Ся, питался грубой пищей, одевался как бедняк, жил в скромном домике и отдавал все свои силы строительству ирригационных каналов. Этот великий герой, которого Конфуций считал безупречным человеком, не имевшим никаких недостатков, сочетал минимум личных потребностей с максимальной преданностью людям.

В последний период древней истории Китая императоры жили очень комфортно, но лучшие среди них, как говорят, занимались поисками равновесия между своими собственными интересами и интересами подданных. Философ по имени Мэн-цзы, обсуждавший этот вопрос, был согласен, что правители имеют право строить высокие здания, разбивать парки с прудами, привлекая рабочих, которые отрабатывали на этом строительстве барщину; но он утверждал, что эти рабочие должны иметь право пользоваться этими сооружениями наравне с королем.

Философы Древнего Китая допускали, что в пределах правительственных нужд существуют настоящие альтернативы для действий. Однако все, без исключения, хозяева аграрного аппарата заявляли, что государство должно удовлетворять свои строительные, организационные и потребительские потребности, предоставляя максимум преимуществ им самим и минимум – требованиями своих подданных.

Управленческий оптимум правителей

На раннем этапе своего развития гидравлический режим становится все сильнее и богаче благодаря росту экономики. Но наступает такой момент, когда правительство сможет получать дополнительный доход только в том случае, если будет расширять свои стяжательские, а не производительные операции. Именно в это время, благодаря действиям различных силовых группировок, и рождается иной управленческий оптимум.

Управленческий оптимум властей проявляется тогда, когда правительство получает максимум доходов при минимальных гидравлических затратах. Управленческий оптимум народа существует тогда, когда максимальное гидравлическое достижение сопровождается минимальными административными расходами. Промежуточное состояние включает в себя большие, но не максимальные налоговые поступления, основная часть которых уходит на организацию крупных, но не гигантских гидравлических работ.

Реакция правителей на эти альтернативы очень четко показывает, каким образом тоталитарная власть влияет на тех, кто ею обладает. За пределами зоны стимулирующего расхождения они обычно создают только те гидравлические предприятия, которые увеличивают их состояние, ибо сильнее всего их талант проявляется в тех случаях, когда надо придумать новые методы фискальной эксплуатации. Короче говоря, они стремятся достичь не народного, а своего собственного, управленческого оптимума.

Потребительский оптимум правителей

Три главные альтернативы можно выявить и в сфере потребления. Потребительский оптимум правителей поддерживается тогда, когда хозяева гидравлического государства присваивают себе максимум товаров, которые они могут потреблять в неограниченном количестве. Промежуточные уровни бывают благоприятны для представителей управленческого аппарата, впрочем, без серьезного ухудшения качества товаров народного потребления.

И снова реакция на эти альтернативы демонстрирует влияние тотальной власти на тех, кто ей подчиняется. Знаменитое великолепие восточного деспотизма, а также не менее знаменитая нищета его подданных уходят своими корнями в политику, которая направлена не на народный потребительский оптимум, а на оптимум правителей.

Этот оптимум имеет не только экономический, но и юридический аспект. Концентрируя в своих руках все созданное народом, правители ограничивают количество товаров, доступных для населения. Издавая законы, запрещающие простолюдинам пользоваться престижными вещами, они обеспечивают себе безграничное потребление. В простых гидравлических государствах обе эти цели достигаются без особого труда. Усиливающееся социальное расслоение общества усложняет дело, но не мешает правителям создать необходимый им оптимум.

В империи инков простолюдины питались очень плохо и имели мало возможностей предаваться пьянству. Зато правители объедались и пили, сколько хотели («Законы Ману»). Более того, разрыв между этими группами увеличивался благодаря законам, которые разрешали пользоваться золотом, серебром, драгоценными камнями, красочными перьями и шить одежду из шерсти ламы только тем, кто принадлежал к правящему классу. Простолюдинам позволялось украшать одежду самым скромным орнаментом, но даже ее разрешалось носить лишь в особых случаях (Бартон Дж. Царские надписи шумеров и аккадцев).

Распоряжения подобного рода легче всего вводить в тех странах, где большинство простолюдинов составляют крестьяне, живущие в принадлежащих правительству селах или в деревнях, где условия практически одинаковы для всех. Появление многочисленных предприятий частной собственности способствовало росту небюрократических форм богатства, как мобильных, так и стационарных. Такое развитие неизбежно влияло на потребление.

Но даже при таких условиях основная часть сельского и городского населения продолжала жить в бедности; а небольшая группа небюрократических владельцев собственности постоянно ощущала угрозу своим владениям из-за высоких налогов и конфискаций, а также из-за того, что собственность делилась на несколько частей в соответствии с законами наследования. Но там, где бизнес, основанный на крупной собственности, приобретал прочное положение, частные состояния исчезнуть не могли, а тем, кто ими владел, помешать наслаждаться ими, хотя бы частично, не мог никто.

Таким образом, законы, позволявшие носить определенный вид одежды или пользоваться дорогими вещами только лишь представителям правящих классов, сделались главным средством возвышения людей, которые принадлежали к правительственному аппарату, и священников доминирующей в стране религии над массой простолюдинов. В традиционном Китае чиновников и их родственников отличали от других людей их дома, мебель, одежда и средства передвижения (Гарсилазо де ла Вега. Комментарии о жизни инков). Индийские книги законов строго предписывали, какие одежды, пояса, посохи и т. д. разрешалось иметь браминам, кшатриям и представителям других каст. На Ближнем Востоке четкие бюрократические формы одежды были задокументированы в Египте фараонов, Ассирии, Византии, Арабском халифате, в государствах мамлюков и оттоманских турок.

В пределах подобных ограничений простолюдины могли – теоретически – наслаждаться своим богатством. Но они постоянно прятали подальше все самое ценное, а нередко страх конфискации был так силен, что они чурались всего показного. Во время правления первой династии Хан было вырезано огромное количество купцов, и это зверство было спровоцировано тем, что они выставляли напоказ свое богатство. При правительстве, которое не предпринимает никаких усилий для достижения рационального максимума, потенциальные жертвы конфискации стараются вести себя крайне осторожно. Французский врач Бернье, который с 1655 по 1658 год жил на Ближнем Востоке, а потом провел почти десять лет в Индии Моголов, был потрясен удручающей атмосферой, в которой приходилось действовать деловым людям Азии. Купцы не имели стимулов для коммерческих предприятий, поскольку жадные тираны «обладали властью и желанием лишить любого человека плодов его труда». А «если человеку удавалось разбогатеть, что иногда случалось, то он вовсе не наслаждался комфортом и независимостью, а, наоборот, изыскивал средства, которые помогли бы ему остаться незаметным: его одеяния, дом и мебель оставались бедными», и он следил, помимо всего прочего, чтобы его пища оставалась столь же скромной, как и раньше (Бернье Ф. Путешествия по империи Моголов в 1658–1668 годах).

Впрочем, к заявлениям Бернье следует относиться критически. При более дальновидных правителях богатые купцы Азии жили роскошно, если, конечно, их поведение не вызывало тревоги у властей. И даже в Индии Аурангзеба некоторые защищаемые правительством богачи, как пишет Бернье, «старались сделать вид, что живут в бедности, наслаждаясь при этом комфортом и роскошной жизнью».

Впрочем, такие люди были скорее исключением. В гидравлических странах богатые простолюдины не обладали той безопасностью, которой наслаждались бюргеры позднего Средневековья; не осмеливались они покупать и дорогие вещи, которые приобретали средневековые бизнесмены Европы, несмотря на многочисленные запреты, которым обязаны были подчиняться. Открытая демонстрация роскоши представителями государства, с одной стороны, и господство истинной или показной бедности – с другой, наглядно демонстрирует влияние тотальной власти на потребительский оптимум гидравлического общества.

Юридический оптимум правителей

Юридическое поле также характеризуется односторонними решениями. Как уже говорилось выше, не бывает общества без стандартизированных норм; и лишь немногие продвинутые аграрные цивилизации не имеют письменных или кодифицированных законов. Поэтому законы гидравлического деспотизма отличаются от государств, в которых господствует плюрализм, особыми установками и намерениями.

Юридический оптимум правителей поддерживается там, где его представители оказывают максимум влияния на формулировки и применение законов своей страны. Юридический оптимум народа поддерживается там, где решающая роль принадлежит неправительственным элементам. В демократических сообществах граждане, хорошо знающие конституцию, принимают участие в создании законов. Человек может работать судьей, как в демократических Афинах, или как светский член жюри сотрудничать с судьями, получившими профессиональное образование и выбранными для участия в процессе. В обоих случаях применять закон призвано не деспотическое государство, а неправительственные силы общества. Промежуточные варианты характеризуются усиленной, но не абсолютной властью правительства и пропорциональным уменьшением народного контроля над его законодательной и юридической деятельностью.

Нет сомнений, что первый тип юридического оптимизма преобладает в гидравлическом обществе. И не менее очевидно, что в юридической сфере, как и во всех других сферах, хозяева гидравлического государства стремятся достичь максимальных результатов (внутреннего порядка), приложив минимум усилий и с наименьшими затратами. Они добиваются этого не передачей важных юридических функций квазинезависимым вторичным центрам власти, как это делали суверены феодальной Европы, а позволяя не относящимся к делу группам самим решать определенные проблемы, связанные с законом, как это делали европейские феодалы[19], или разрешая магистратам заниматься юридическими проблемами наряду с другими делами там, где является правилом иметь в штате как можно меньше судей, работающих полный день.

Подобные условия не позволяют создать независимые жюри, мешают выполнять сложные юридические процедуры и не оставляют места для независимых профессиональных юристов. Благодаря этому судьи гидравлического общества улаживают проблемы, возникающие из-за столкновения интересов в вопросах, связанных с владением собственностью, и в странах с высоко коммерциализированной городской жизнью эта область деятельности становится очень важной.

Однако даже самые лучшие законы, принятые в этих странах, отражают фундаментально несбалансированную ситуацию в обществе. Они могут уберечь простого человека от произвола другого, но не способны защитить индивидуумов и группы простых людей от абсолютистской власти. В свое время об этом писал Бернье, а вслед за ним – Джон Локк, и его ссылки на османскую Турцию, Цейлон и царскую Россию показывают, что тиранический вариант юридической процедуры, который английская аристократия не смогла развить полностью, процветает, не встречая никаких препятствий, в странах восточного деспотизма.

Локк утверждал, что наличие законов в деспотических странах вовсе не свидетельствует о том, что они справедливы: «Если говорить о безопасности и о том, какие преграды ставит государство на пути жестокости и гнета этого абсолютного правителя, то этот вопрос не имеет никакого смысла. Вам скажут, что смерти заслуживает сам вопрос о безопасности. Вам заявят, что между одним подданным и другим должны стоять меры, законы и судьи, которые обеспечат им взаимный мир и безопасность. Что же касается правителя, то он должен быть абсолютным и выше всех этих обстоятельств; поскольку он обладает властью, чтобы принести больше вреда и горя, то он прав, когда делает это. Спрашивать, как можно уберечься от зла и горя, которые приносит эта сильная рука, значит выступать за [создание] фракций и устраивать мятеж. Это все равно что люди, отказывающиеся от природного государства, войдут в состав общества и согласятся, что все они, кроме одного, будут находиться под ограничениями со стороны закона, а этот человек должен сохранить все свободы природного состояния, увеличить свою власть и безнаказанно вести себя так, как ему вздумается. Так может думать только тот, кто считает людей дураками, которые стараются избежать вреда, приносимого им котами или лисами, но согласятся, нет, будут думать, что безопасно быть сожранными львами» (Локк Дж. О гражданском правительстве).

«Абсолютная власть развращает абсолютно»

Это очень горькая истина. В отличие от современных защитников тоталитарных законов и конституций Локк отказывается верить в потенциальное милосердие самодержца: «Тот, кто верит, что абсолютная власть очищает людскую кровь и исправляет природу людей, должен почитать [книги] об этой или любой другой эпохе, чтобы убедиться в обратном» (там же). Всем хорошо известно высказывание лорда Эктона, подтверждающее слова Локка: «Власть развращает, а абсолютная власть развращает абсолютно» (Эктон. Эссе о свободе и власти).

Согласие с этой идеей вовсе не означает, что мы разделяем пессимистический взгляд Локка на «низменный характер человеческой натуры». Человек совершает свои поступки под влиянием разных мотивов, которые в разных обстоятельствах имеют разную силу. И поглощенность собой, и общественная направленность требуют своего выражения; и какая черта окажется главной, зависит от культурного уровня и общей обстановки. Если в стране доминирует государственная власть или господствуют собственнические настроения, то появляется абсолютный режим, который позволяет людям, стоящим у власти, удовлетворять свои запросы абсолютно. Именно по этой причине аграрный деспотизм, как и его промышленный собрат, развращает тех, кто купается в лучах тотальной власти, абсолютно.

Оптимум правительственной гласности

Коррумпирующее влияние еще более усиливается за счет одностороннего манипулирования общественным мнением. Это мнение можно формировать различными путями; и здесь, как и везде, интересы правителей и народа сильно расходятся. Это становится ясным, стоит только рассмотреть главные альтернативы.

Оптимум правительственной гласности поддерживается тогда, когда реальным или мнимым достижениям правительства уделяется максимум некритического освещения в средствах массовой информации, в то время как опыту, страданиям и взглядам простых людей – самый минимум.

Оптимум народной гласности представляет собой полную информацию о достижениях и ошибках правительства. Все промежуточные состояния играют на руку правительству, ибо они не позволяют неправительственным силам общества защитить свои интересы.

Независимая критика со стороны населения отличается и по качеству, и по своим целям от критики, которой занимаются ведущие члены управленческого аппарата. Бюрократическая критика необходима для правильного функционирования сложного аппарата управления, но она высказывается либо за закрытыми дверями, либо в публикациях, доступных лишь ограниченному числу образованных людей, которые обычно принадлежат к правящему классу. В обоих случаях проблемы народа рассматриваются главным образом с точки зрения более или менее рационально понимаемых правительственных интересов[20].

Обладая тотальной властью, хозяева гидравлического государства могут без труда поддерживать оптимум правительственных публикаций. При социально недифференцированных условиях голос правительства (а чаще всего суверена) подавляет всю критику, за исключением народного творчества – сказок и песен. При более дифференцированных условиях появляются новые источники: вторичные религии и философские теории, анекдоты, романы и пьесы. Но даже эти средства массовой информации остаются достаточно уязвимыми. В отличие от независимых авторов Запада, которые в условиях западного абсолютизма критиковали не только эксцессы, но и сами основы деспотической власти, критики гидравлического общества почти во всех случаях жаловались только на произвол отдельных чиновников или критиковали отдельные правительственные распоряжения[21]. В отличие от мистиков, проповедовавших полное отречение от мирских дел, эти критики хотели избавить систему тотальной власти от ошибок, но при этом не подвергали сомнениям ее фундаментальные преимущества.

Двойственная функция мифа о благожелательности

Этот миф утверждал интересы деспотического режима в долгосрочной перспективе

У мифа о том, что деспотизм принесет людям счастье, имелись два преимущества. Изображая правителя и его помощников как людей, стремящихся обеспечить населению своей страны счастливую жизнь, они помогали властям обучать и дисциплинировать членов своей собственной группы. Человек, имеющий власть, который действовал ниже рационального минимума правителя, подвергал правительственный аппарат опасности, а тот, кто действовал выше этого уровня, усиливал стабильность режима. Он эксплуатировал свой сад так, как это делает умный садовник. Более того, правитель и его люди не должны ослаблять свои позиции грубыми ошибками в управлении, чересчур высокими налогами или несправедливостью, способной спровоцировать недовольство народа. Миф о великодушном (неэгоистичном) деспотизме драматизирует эти желания, которые сознательно или бессознательно присутствуют в душе каждого думающего члена правящего класса.

Это ослабляет потенциальную оппозицию

Но влияние мифа о том, что люди, находящиеся у власти, заботятся о благе народа, гораздо слабее его воздействия на неправительственные силы общества. Миф соглашается с тем, что отдельные правители и чиновники могут быть плохими, но в целом деспотический режим в основе своей благоприятен для народа, более того, это единственная достойная похвалы и разумная система управления.

Таким образом, озлобленный подданный, постоянно подвергающийся воздействию подобной пропаганды, не может бороться за создание нового, менее деспотического порядка. Он и те люди, которые разделяют его недовольство, могут уйти жить в горы или убить нескольких местных чиновников. Они могут разгромить правительственные войска или даже сбросить угнетающую династию. Но в конце концов они добьются лишь одного – возрождения или омоложения агроуправленческого деспотизма, некомпетентных представителей которого им удалось убрать. Герои знаменитого китайского романа о бандитах «Шуи-ху Чуан» не придумали ничего лучше, чем создать на своем восставшем острове миниатюрную версию той самой бюрократической иерархии, с которой они так жестоко расправились.

Правление хорошего суверена и справедливых чиновников не может изменить господствующую тенденцию

Если бы человек был сосредоточен исключительно на самом себе, результат был бы очень простым. И очень грустным. Но человек – существо общественное. Эта сторона его натуры находит свое выражение и в гидравлическом обществе. В условиях аграрного деспотизма очень трудно быть хорошим сувереном или справедливым чиновником. Но такие экземпляры тем не менее встречаются. В странах гидравлического мира умные лидеры выполняют свои управленческие и юридические обязанности добросовестно, а честные чиновники борются с фискальными и юридическими нарушениями. Храбрые функционеры настаивают на проведении политики, которую они считают справедливой, и при этом навлекают на себя гнев влиятельных вышестоящих чиновников, а иногда и самого суверена.

Те люди, которые проводят такой курс, угрожают интересам крупных интриганов в правительстве; история показывает, что людей, думающих исключительно об интересах общества, всегда было крайне мало. Более того, даже эта малая группа «хороших» людей не до конца понимала, как кривобок тот правительственный оптимум, который она мечтала внедрить. Благородный бюрократ Конфуция, идеальный вождь Бхагавадгиты, «справедливый» государственный муж Древнего Рима и исламского Ближнего Востока пытались быть справедливыми в рамках общества, которое считало деспотическую власть, свои доходы и престиж само собой разумеющимся.

Гидравлический деспотизм: милостивый по форме, но жестокий по содержанию

Деспоты агроуправляемых режимов могут представлять эти режимы как благожелательные для людей; но на самом деле даже при самых благоприятных обстоятельствах они стремятся лишь к своему благополучию, а вовсе не благополучию народа. Они планируют свои гидравлические предприятия таким образом, чтобы те приносили им как можно больше денег и власти. К тому же они считают, что доходы страны должны принадлежать только им одним.

Сталин заявлял, что в современном индустриальном аппаратном государстве культура национального меньшинства является национальной по форме и социалистической по содержанию. Однако опыт показывает, что «социалистическая» (читай: аппаратная) сущность очень быстро смывает с этой культуры все, кроме самых незначительных национальных элементов. Аналогичный механизм действует и в аграрном аппаратном государстве. Перефразируя формулу Сталина и заменяя миф реальностью, мы можем с уверенностью сказать, что гидравлический деспотизм благожелателен по форме, но жесток по содержанию.

Глава 5

Тотальный террор – тотальное повиновение – тотальное одиночество

Отдельный человек в условиях тотальной власти

Человек – не муравей. Его попытки избавиться от свободы показывают, что его противоречиво влечет к тому, что он противоречиво отвергает. Стремление действовать самостоятельно – неотъемлемая черта homo sapiens (человека разумного), и к тому же очень сложная. Не все ее компоненты обладают социальной значимостью; но среди них находится наиболее ценная мотивирующая сила – стремление поступать по совести, невзирая на внешние помехи.

Что происходит с желанием человека сохранить свою автономию в условиях тоталитарного государства? Один вариант тотальной власти, гидравлический деспотизм, не терпит никакой иной политической силы, кроме самого себя. В этом отношении он одержал успех на институционном уровне, ибо блокировал развитие иной силы; он также победил на уровне психологии, поскольку сумел подавить стремление людей к независимым политическим действиям. И это является доказательством того, что гидравлическое правительство – это правительство, главным инструментом которого является устрашение.

Для поддержания рационального оптимума правительства необходим террор

Потребность

Человек – не муравей. Но он и не камень. Политика, которая помогает сохранить оптимум популярности правителей, сбивает людей с толку, не устраняя, однако, чувства фрустрации и тоски. Если за ними не следить, то они могут привести к восстаниям и мятежам. Чтобы бороться с этой опасной тенденцией, гидравлический режим обращается к запугиванию населения. Террор становится неизбежным следствием стремления правителей поддерживать свой, а вовсе не народный, рациональный оптимум.

Его официальное признание: «Наказание – это король!»

Многие защитники гидравлического деспотизма подчеркивали необходимость наказания для сохранения своего режима. Такая политика оправдывалась следующим аргументом – ни в чем не виноватых людей крайне мало. Конфуций предпочитал наказанию образование; но и он верил, что для того, чтобы «исправить жестоких [людей] и отказаться от смертной казни», потребуется сотня лет хорошего управления.

Таким образом, опираясь на различные аргументы, наказание рассматривалось как неотъемлемое средство успешного управления. Индийская книга «Законы Ману» называет внушающее ужас наказание главным средством для поддержания мира и порядка в стране. Наказание, если, конечно, оно справедливо, заставляет людей вести себя как полагается. Если его отменить, то будут разрушены кастовые барьеры, а люди начнут враждовать друг с другом. «Там, где появляется наказание черного цвета с красными глазами», подданные живут мирно и «порядок во всем мире сохраняется благодаря наказанию».

С помощью наказания правитель защищает слабых от произвола сильных, животных – от жертвоприношений, собственность – от ее (неправительственных) врагов, а социальное превосходство – от нападения тех, кто стоит ниже. «Если царь не проводит расследования и не приговаривает к наказанию тех, кто его заслужил, то сильный зажарит слабого, словно рыбу на вертеле; вороны будут есть жертвенный хлеб, а собаки – лизать жертвенные яства; никто не сможет сохранить свою собственность; люди низкого положения (займут место) тех, кто выше их» («Законы Ману»). Таким образом, «лишь наказание управляет всеми сотворенными существами, лишь наказание охраняет их, когда они спят» (Ману). И вправду, «наказание… это царь».

Правители Древней Месопотамии заявляли, что они получили власть от великого Энлила (Бартон Дж. Царские надписи Шумера и Аккада). Этот ужасный бог символизирует «власть силы и принуждения. Противостоящие ему воли сокрушаются и избиваются до тех пор, пока не подчинятся ему» (Якобсен Т. Месопотамия: космос как государство). И хотя считалось, что Энлил использует свою жестокую силу по справедливости, человек в его присутствии «никогда не чувствует себя спокойно, а испытывает скрытый ужас» (там же). Поэтому нам понятно, что желание царя отождествлять себя с Энлилом или другими божествами, произошедшими от него, имело огромное практическое значение. Шумерские цари утверждали, что являются прямыми потомками Энлила (Бартон Дж. Царские надписи Шумера и Аккада). Жители Вавилонии усвоили основную идею, слегка ее модифицировав. Хаммурапи заявлял, что был «призван» Энлилом; он называл своим божественным отцом сына этого божества Сина. В обоих случаях правители Месопотамии хотели подчеркнуть устрашающую силу своей власти.

Террор, присущий деспотизму фараонов Египта, олицетворяла змея Урея, которая лежала, свернувшись на голове фараона и угрожая его врагам смертью. Действия царя сравнивали также с внушающей ужас богиней-львицей по имени Сехмет[22].

Китайское искусство управления обосновывало необходимость применения устрашающих наказаний на рациональных и моральных формулах конфуцианства. Но наказание было главным орудием для так называемых легалистов, а также последователей Конфуция вроде Сунь-Цзы. Оно оставалось краеугольным камнем официальной политики в течение всего имперского периода. То, что мы называем сейчас министерством юстиции, в традиционном Китае звалось министерством наказаний.

Исламский правитель следил за тем, чтобы его уважали и боялись. В книге «Тысяча и одна ночь», в которой выведен Гарун ар-Рашид, он изображается в сопровождении своего палача. Так в художественном произведении отражается историческая правда. Палач был привычной фигурой при дворе Аббасидов.

Монополия на насилие

Всякое правительство, заслуживающее этого звания, всегда найдет способ навязать свою волю подданным, и насилие – один из них. Но разные общества создают различные способы применения насилия и контроля за ним.

Интегрированные или фрагментированные образцы насилия

В Древней Греции свободные люди обычно носили при себе оружие; Фукидид объяснял это тем, «что их дома не были защищены» (Фукидид. Пелопоннесская война). Иными словами, правительство не обладало монополией на использование силы. С ростом общественной безопасности в большинстве городов-государств этот обычай исчез, но жителям этих городов, потенциальным воинам, разрешалось держать в своих домах оружие. На одной из фресок мы видим начало военной кампании – «женщин, несущих оружие своим уходящим на войну мужьям».

В средневековой Европе замки полунезависимых феодалов с самого начала служили очень важными вторичными центрами военных действий, а со временем и многие города обзавелись своими собственными вооруженными силами. Эти феодальные и городские центры политической и военной жизни могли использовать насилие, как в пределах своей юрисдикции, так и против какой-нибудь другой. Вассал, явившийся к своему суверену с мечом на боку, служил образцом фрагментированного и сбалансированного примера жестокости, который был характерен для феодального общества.

Концентрация законного применения силы в руках государства происходит не только в условиях тотальной власти. Современные конституционные правительства все больше и больше ограничивают насилие частных лиц. Но оно отличается от аграрных и промышленных аппаратных государств тем, что размеры, качество и использование армии и полиции находятся под контролем неправительственных сил общества. Опыт классической Греции и современных стран Запада показывает, что страна может содержать большую армию, но при этом граждане способны держать ее под контролем.

Контролируемое и неконтролируемое насилие

Армейская дисциплина требует безоговорочной субординации; и главнокомандующий хорошо управляемой армии – к которым не относились войска феодалов – имеет над ней неограниченную власть в пределах своей юрисдикции. Тем не менее в демократических странах он сохраняет свою ответственность перед гражданами, которые контролируют правительство. Генерал Эйзенхауэр рассказывал о советском методе преодоления минных полей. По словам маршала Жукова: «Когда мы встречали на своем пути минное поле, наша пехота шла по нему в атаку, словно его там и не было. Потери, которые мы несли от мин, равны тем, что мы понесли бы, если бы немцы защищали те же позиции сильным артиллерийским или пулеметным огнем, а не минными полями». Эйзенхауэр сухо произнес: «Представляю себе, что началось бы, если бы какой-нибудь американский или британский командующий стал применять аналогичную тактику, а еще более живая картина возникает в моем мозгу, когда я [представляю], что сказали бы наши солдаты, если бы мы попытались сделать подобную практику частью нашей тактической доктрины» (Эйзенхауэр Д. Крестовый поход в Европе).

Тактика советских войск помогала сохранить время и боеприпасы; все это отлично вписывается в тактический оптимум правителей. Очевидно, что такого оптимума можно достичь только в том случае, если насилие организовано хозяевами неконтролируемого государства. Социальное качество организованного насилия, как и других правительственных функций, меняется вместе с общей обстановкой, в которой происходит его развитие.

Террор гидравлического деспотизма

Подданные аграрного аппаратного государства практически лишены возможности обсуждать проблему неконтролируемой жестокости. Они могут получить разрешение на владение небольшим, простым оружием, особенно в деревнях, если им приходится защищать себя от бандитов. Но организованное насилие, применяемое в военное время, концентрируется в руках абсолютных правителей, которые обычно дают аудиенцию только невооруженным людям. В гидравлическом обществе чудовище «с черной шерстью и красными глазами» – это не сторожевая собака, которую держат на привязи, а «тигр, который ходит сам по себе».

Физический аспект насилия

Подобно тигру, человек, обладающий властью, должен иметь физические средства для уничтожения своих жертв. И агроуправленческий деспот всегда обладает такими средствами. Он держит под своим неограниченным контролем армию, полицию, разведку; и у него есть тюрьмы, пыточные орудия, палачи и все те инструменты, с помощью которых хватают, лишают свободы и казнят подозреваемых.

Психологический аспект террора

Неопределенность

Более того, деспот может применять все эти орудия с максимальным психологическим эффектом. Люди, обладающие огромной правительственной или собственнической властью, предпочитают окружать некоторые свои поступки большой тайной; но действия деспотического режима загадочны всегда, поскольку это заложено в самой природе режима. Хорошо зная, что никто не сможет привлечь их к ответственности, аппаратчики стремятся окружить секретностью даже самые незначительные дела; они превращают мистификацию в самое настоящее искусство, желая удивить или запугать кого-нибудь. Непредсказуемость – необходимое оружие абсолютного террора.

Ленин: «…власть, не ограниченная никакими законами»

Ленин определял диктатуру пролетариата как «власть, не ограниченную никакими законами». Как и другие его высказывания, эта формула сочетает в себе впечатляющую полуправду с очень важным заблуждением. Во-первых, советская власть никогда не находилась под контролем рабочих, и существуют убедительные доказательства того, что Ленин это понимал. Во-вторых, ни один режим, каким бы диктаторским он ни был, не может существовать без нормативных актов или законов того или иного рода; и это тоже было ему хорошо известно. До того как он сделал приведенное выше заявление, его диктаторское правительство уже издало много революционных статусов и декретов (Вышинский А.Я. Законы Советского государства).

Право деспота толковать, изменять и отменять принятые ранее законы – это фундаментальный конституционный и легальный принцип абсолютного государства. Определение, данное Лениным, подчеркивает искреннее грубое желание диктатора использовать законы так, как ему заблагорассудится. А в области террора он может заходить настолько далеко, что будет трудно понять, где заканчивается незаконный террор и начинается террор по закону.

Незаконный террор и террор по закону

Глава или правитель вовсе не обязательно нарушает законы своего гидравлического государства, когда он сам совершает – или отдает приказы совершить – акты поистине ужасающей жестокости.

В небольших гидравлических племенах от вождя не требуется жестоких действий, поскольку он, будучи близок к своим соплеменникам, не имеет возможности проявлять больше власти, чем требуют от него функции управления племенем. Так обстояли дела в племени сук и у его гидравлических соседей, а также у всех американских индейцев племени пуэбло.

В более крупных гидравлических племенах вождь может попытаться укрепить свою самодержавную власть с помощью показательных актов террора. Шеф племени чагга, например, мог подвергнуть своих соплеменников пыткам разного рода. О вожде Ндесерно рассказывали, что он вырывал сердца у своих жертв, когда они были еще живы, и велел их зажарить, чтобы накормить своих детей. На вождя, который доходил до таких изуверств, соплеменники смотрели с нескрываемым ужасом, но, по словам Гутмана, «такие жестокости… не наносили вреда его престижу». Наоборот, они способствовали укреплению власти.

Той же цели служил и показательный террор древних правителей Гавайских островов, а так называемые каннибальские тексты Древнего царства рассказывают о похожей ситуации в доисторическом Египте. В одном из этих текстов, найденных в пирамидах, рассказывается, как мертвый вождь убил, расчленил и сварил человеческие существа в ином мире ради того, чтобы насладиться их вкусом, а другой сообщает нам о том, как он забирал «жен у мужей, когда ему этого хотелось и согласно его сердечному желанию»[23].

В более дифференцированных гидравлических цивилизациях потребность подчеркивать свое высокое положение впечатляющими актами жестокости самодержца была выражена гораздо слабее. И хотя такие действия полностью не прекратились, они теперь совершались только по требованию чрезмерно жестокого суверена или главами династий, которые действовали ниже рационального максимума правителя. Годфруа-Демомбин охарактеризовал иррациональный террористический характер халифата Аббасидов такими словами: «Импровизированные казни и выставление голов [на всеобщее обозрение] были частью обычной жизни Аббасидского двора. Еще во времена правления Эль Манкура человек, которого срочно доставляли во дворец в сопровождении гвардейцев халифа, понимал, что у него есть все шансы не вернуться домой. Он составлял завещание, прощался с семьей и уносил под мышкой свой саван» (Годфруа-Демомбин М. Сирия в эпоху мамлюков и до прихода арабов). Друг аббасидского халифа, который появлялся при дворе каждую пятницу, был «охвачен смертельным ужасом», когда его вызвали туда в другой день. Неужели кто-то на него донес? Неужели он кому-то понадобился? Его отчаяние и страх все время усиливались, пока он не узнал, к своему величайшему облегчению, что суверен решил провести с ним час безделья и удовольствия.

В этих и других случаях поведение правителя превышало закон, но не нарушало его. С другой стороны, чиновники, отличавшиеся чрезмерной жестокостью, часто выходили за рамки даже самого широкого толкования закона. Временами их призывали к ответу, но многих бюрократов, нарушавших закон, критиковали только тогда, когда они уже были мертвыми.

Эти эксцессы самодержавного и бюрократического террора являются крайним проявлением человеческого поведения в условиях тотальной власти. Однако с точки зрения закона подобные действия, вероятно, менее значимы, чем бесчисленные акты террора, превратившиеся в рутину в гибких рамках деспотического закона. Именно этот рутинный террор в управленческих, фискальных и юридических процедурах заставил некоторых наблюдателей назвать действия гидравлического деспотического государства «управлением с помощью порки».

«Управление с помощью порки»

Террор в управленческих процедурах

Язык кнута, по-видимому, регулярно применялся при государственных работах Древнего Шумера. При фараонах каждый правительственный чиновник имел право прибегать к насилию (Кеес Г. Египет). На рисунках Древнего Египта мы видим людей, руководящих разнообразными общественными предприятиями с палкой в руках. Во второй половине XIX века, когда британцы начали отменять «управление с помощью порки», главным инструментом на гидравлических работах оставался хлыст. Современным писателям, которых так сильно впечатляет плановая экономика инков, неплохо бы вспомнить о том, что принц этого племени Гарсиласо де ла Вега, прославляя достижения своих предков, считал само собой разумеющимся, что самый верный способ заставить людей трудиться – это угрожать им побоями, если они будут отлынивать от работы.

Террор в фискальных процедурах

Уже в эпоху фараонов нежелание платить налоги излечивалось побоями. Знаменитая сатира эпохи Нового царства рассказывает нам о том, как египетский крестьянин, который не смог принести хозяину свою долю зерна, был «избит, связан и брошен в ров» (Эрман А. Египетская литература). Порча государственной и храмовой собственности также каралась побоями. Священный Закон ислама запрещает пытки, но сборщики налогов в эпоху халифов, очевидно, считали, что выполнить свою работу без насилия невозможно (Мец А. Возрождение ислама). Во время правления династии Аббасидов пытка до 800 года считалась необходимым мероприятием при сборе налогов; а после короткого перерыва, длившегося около двенадцати лет, ее снова возродили в столь же свирепой форме. Правительственные чиновники «избивали людей, бросали их в тюрьму, подвешивали толстяков за одну руку так, что они чуть было не умирали».

«Арташастра» требовала от полицейских и судов следить за тем, чтобы все сельскохозяйственные налоги были выплачены; в случае необходимости применяли силу. Свод законов императорского Китая предписывал использовать побои как стандартное наказание для тех, кто уклоняется от выполнения своих фискальных обязательств (Буле Г. Руководство по китайским законам).

Террор в юридических процедурах

Китайский кодекс рассматривал вопрос о насилии отдельно от сферы фискальных действий. В случае постоянного сопротивления и/или неспособности выплатить налоги должника следовало доставить в суд; и если возникала такая необходимость, фискальный террор заменялся судебным. Практически во всех гидравлических цивилизациях людей, не желавших давать показания, подвергали пыткам.

В Египте фараонов побои были неотъемлемой частью юридических процедур. «Его допросили с помощью розги» – такова была стандартная фраза в Новом царстве.

Индийские, китайские и исламские источники с многочисленными подробностями описывают юридический террор. «Арташастра» требовала, чтобы «люди, которых считают виновными», были подвергнуты пыткам. За исключением браминов, все остальные могли получить «шесть [видов] наказания», «семь видов порки кнутом», «два вида подвешивания» и «водную трубу». Что касается тех, «кто совершил серьезные преступления», описания наказаний были еще более подробными. Эти люди должны были получить: «девять видов ударов палкой: 12 ударов по каждому бедру; 28 ударов палкой из дерева накта-мала; 32 удара по обеим ладоням и по подошвам ног; два удара – по суставам, причем руки должны быть соединены, как [лапы] скорпиона; два вида подвешиваний лицом вниз; сжигание одного из суставов на пальце после того как обвиняемого заставят выпить рисовой кашицы; нагревание тела обвиняемого в течение целого дня, после того, как его заставили выпить масла; зимой следовало оставлять его лежать на жесткой траве в течение всей ночи. Это – 18 видов пыток… Каждый день можно применять новый вид пытки».

В особо серьезных случаях, когда, например, человека обвиняют в краже царских сокровищ, его следует «подвергнуть один или много раз одной или всем описанным выше видам пыток» (Арташастра).

Китайский свод законов перечисляет орудия, с помощью которых добивались признания; а в творениях администраторов подробно описываются подходящие и неподходящие пыточные методы (Дулитл Дж. Социальная жизнь Китая).

Несмотря на церковные запреты, светские суды халифов добивались признания с помощью «кнута, веревочного бича, палки и порки ремнем спины или живота, а также битья по затылку, нижним частям тела, ступням, суставам и мышцам».

Похожие методы, по-видимому, сохранялись на Ближнем Востоке до начала XX века. В Египте XIX века «судебные процедуры, в том виде, какими они были, служили таким же террором для ни в чем не повинных свидетелей, как и для обвиняемых, против которых они давали показания» (Кремер А. Египет).

Западные аналоги, временную силу и ограничения которых необходимо отметить

Итак, мы выяснили, что юридически пытки были широко распространены в гидравлическом мире. Но только ли там? В конце концов, пытка занимала важное место и в римском законе. Она была популярна в юридической практике позднего феодализма и постфеодального западного мира, а также у инквизиции.

Все эти явления следует принимать такими, какие они есть. Они напоминают нам, что человеческая природа везде одинакова и люди поддаются развращающему влиянию власти везде, где этому способствуют обстоятельства. К счастью, западные институты не противостоят длительному существованию подобного положения. Но та сила, которую они обретают в определенные времена и в определенных местах, не оставляет нам возможности утверждать, что события, которые происходят, когда у власти находятся гидравлические правительства, не могут происходить и в других государствах.

Свободные граждане Древней Греции и республиканского Рима не применяли управленческий или фискальный террор против своих сограждан – их не сгоняли на общественные работы и не требовали уплаты огромных налогов. Как правило, они не подвергались юридическим пыткам. Их социальный порядок был слишком хорошо сбалансирован, чтобы одобрить применение управленческого и юридического террора против определенных враждебных и несвободных элементов. В Греции положение многих рабов не сильно отличалось от положения домашних животных. Их хозяева могли подвергать их физическому наказанию, а не слишком многочисленные группы государственных рабов, занятые в общественных работах, находились под руководством десятников, которые, сами побывав в рабстве, «прославились своей жестокостью». В Греции и рабы, и свободные чужестранцы могли подвергаться узаконенным пыткам. В республиканском Риме так обращались только с рабами.

Кристаллизация абсолютной власти во времена империи лишила римских граждан защиты от юридического и других форм правительственного террора. Римские законы в поздние романские и византийские времена распространили применение пыток на всех свободных людей.

Аналогичные перемены произошли и в эпоху позднего Средневековья. Древний франкский (салический) закон разрешал подвергать пыткам только людей подневольных. Конфликты между свободными людьми разрешались в судах, состоявших из равных им по рангу людей. Серьезные дела решались в ходе поединков или юридических сражений, а бюргеры средневековых городов, которые прежде применяли эти процедуры, вскоре стали предпочитать более гуманные и разумные методы определения, кто виноват, а кто – нет.

Введение юридически закрепленных пыток – подкрепленное многочисленными ссылками на римское право – совпадает с усилением централизованной и деспотической власти в национальном масштабе. Большинство историков отмечают, что процедуры абсолютистских дворов вытеснили феодальные методы поединка и боя. Но гораздо реже они говорили о том, что новая юридическая пытка вытеснила и основы рациональной юридической процедуры, которая начала развиваться в городах, контролируемых бюргерами[24].

Изменения, вносимые в юридические процедуры, несомненно, усиливались под влиянием инквизиции; всех историков, изучающих этот период, поражают те изощренные и жестокие пытки, которым инквизиторы подвергали еретиков. Впрочем, тут следует учесть три особенности: во-первых, церковь, основанная на средневековом каноническом праве, первоначально не рекомендовала применять к еретикам крайние меры устрашения. Во-вторых, юридические пытки, вероятно, ввели светские суды (в XII веке, задолго до утверждения юридических пыток, еретиков пытали до тех пор, пока они не умирали (Хелбинг Ф. Пытка).

В-третьих, террористические процедуры были не менее жестокими в тех абсолютистских странах Европы, которые в ходе Реформации отделились от Рима (Леа Г. Ч. Предрассудки и сила). Нет никаких сомнений в том, что распад средневекового общества стимулировал не только еретические тенденции и фанатичное желание от них избавиться, но и структуры усиливающейся власти абсолютистских государств, которые приняли форму инквизиции.

Ограничения западного абсолютизма также определили и точку, за которой представители деспотической власти уже не могли подчинять себе своих подданных. Какое-то время эти представители еще могли применять юридический террор в светских и религиозных вопросах, но управленческого и фискального террора против основной части населения не было. С появлением современного индустриального общества судебные пытки в главных странах европейского абсолютизма были отменены, как и эксплуатация рабского труда в южных штатах США. В настоящее время общественное мнение борется с полицейскими акциями третьей степени. Эти методы никогда не были законными; их использование уменьшается благодаря возрастанию бдительности и силы гражданских организаций.

Домонгольская (Киевская) Русь восприняла много элементов византийского права, но смертной казни в ней не было. Это наказание, как и судебная пытка, по-видимому, появились на Руси только во время монголо-татарского ига, когда в ней установился восточный тип деспотизма. Методы устрашения третьей степени применялись до последних десятилетий царского режима, но пытки, как способ получения улик, были отменены еще в начале XIX века, когда рост промышленных форм жизни создал условия для ограничения многих абсолютистских черт русского законодательства и общества[25]. Зато хозяева коммунистического аппаратного государства обратили вспять гуманистический тренд и вновь ввели систематическое использование пыток для выбивания «признаний» у заключенных[26].

Среднее и чрезмерное развитие

В большинстве гидравлических цивилизаций правители использовали все главные виды террора: управленческий, фискальный и юридический. Это помогло им создать усредненные формы процедур, которые время от времени приводились в систему в виде кодексов. Их обычно вполне хватало для удовлетворения нужд режима, но нередко люди, применявшие их, переходили к крайне жестоким методам, которые, давая быстрый результат, обеспечивали этих людей еще и дополнительным доходом.

Как мы уже говорили выше, не все чиновники доходили до таких крайностей, и по разным причинам люди, прославившиеся чрезмерной жестокостью, могли быть наказаны. Но на «умеренные» эксцессы обычно внимания не обращали. С точки же зрения простолюдина деспотический аппарат оставался иррационально устрашающим даже тогда, когда применял лишь стандартные методы террора. И когда он истощал свой устрашающий потенциал, его все равно боялись.

Тотальное подчинение

Реакция человека на угрозу тотального террора

Постулат здравого смысла и добродетель образцового гражданина: подчинение

Живя под угрозой тотального террора, члены гидравлического общества должны вести себя соответственно. Если они хотят уцелеть, то им не следует провоцировать неконтролируемое чудовище. На требования тотальной власти здравый смысл дает один совет: подчиняйся. А также следуй идеологическим стереотипам. В условиях деспотического режима подчинение становится основой поведения граждан.

Конечно, жизнь в любом сообществе требует определенной степени координации и субординации; а нужда в подчинении никогда не исчезает. Но в крупных аграрных обществах Запада покорность не входит в число главных добродетелей человека.

В демократических городах-государствах Древней Греции хороший гражданин должен был обладать четырьмя главными качествами: храбростью в бою, преданностью богам, гражданской ответственностью и сбалансированным суждением (Джегер В. Пандейя: идеалы греческой культуры). До наступления демократического периода особенно ценились физическая сила и храбрость (там же). Но ни в гомеровские времена, ни в классический период полное подчинение не считалось добродетелью свободного человека. Такого подчинения требовали только в армии. Оно было обязанностью – и горькой судьбой – раба. Добропорядочный гражданин соблюдал законы своего сообщества, но никакая политическая власть не контролировала его абсолютно.

Не требовала тотального подчинения и верность средневекового рыцаря своему господину. Согласно феодальному контракту, рыцарь должен был следовать за своим сувереном в четко обозначенных и ограниченных рамках. Среди рыцарских добродетелей значились отличная верховая езда, прекрасное владение оружием и храбрость в бою. Беспрекословное подчинение в их число не входило.

В гидравлическом обществе отношения простых членов сообщества и их лидеров регулировались совсем по-другому.

Требование безоговорочного подчинения появилось уже на племенном уровне. Среди американских индейцев племени пуэбло подчинение и покорность воспитывались с самого детства (Парсонс Э.К. Религия индейцев племени пуэбло). В племени чагга уважение к вождю было первой заповедью, которую родители внушали своим детям.

В централизованных гидравлических государствах люди, которым принадлежала власть в стране, не были столь близки к народу, как в племени пуэбло, и клановое влияние не ограничивало их действий, как в некоторых индейских племенах. Правители аграрных аппаратных государств требовали от своих подданных гораздо большего, чем индейские вожди, а способов заставить людей подчиняться у них было тоже больше.

Торкильд Якобсен в своем труде, посвященном обществу и религии Древней Месопотамии, называет покорность властям главной добродетелью ее жителей. И вправду, в Месопотамии «хорошей жизнью считалась послушная жизнь» (Якобсен Т. Месопотамия: космос как государство). В отличие от средневековой Европы, где воины часто воевали в составе небольших отрядов и мало заботились о том, чтобы их возглавил какой-нибудь аристократ, жители Месопотамии чувствовали, что «солдаты без царя – это овцы без пастуха», «крестьяне без бейлифа – это поля без пахаря», а «рабочие без десятника – это воды без инспектора каналов». Таким образом, подданный обязан был выполнять приказы своего десятника, своего бейлифа и, конечно же, вождя. «Все эти люди могли и обязаны были требовать беспрекословного подчинения» (там же). Подчинение, которого нельзя было избежать, подвергалось удобной рационализации: «Месопотамцы были убеждены, что власти всегда правы».

Аналогичные идеи царили и в Египте фараонов. Корабль должен иметь капитана, отряд бойцов – командира, а тот, кто хочет выжить и достичь в жизни успеха, должен встроиться в систему господства и подчинения: «Сгибай спину перед начальником и тем, кто наблюдает за тобой из дворца [правительство]… Сопротивление вышестоящим – очень болезненная вещь, [ибо] тот, кто мягок, дольше живет» (Уилсон Д. Египетские мифы, сказки и посмертные тексты).

Законы индуистской Индии предписывали подчиняться светским и церковным властям. Люди, которые не выполняли приказов царя, подвергались «различным видам смертной казни» (Ману).

Коран требует от мусульман подчиняться не только Аллаху и его пророку, но и «тем, кто стоит у власти». В абсолютных монархиях, созданных последователями Магомета, этот отрывок использовался для того, чтобы подчеркнуть необходимость подчинения правительственной власти.

Конфуций представлял себе власть, которая могла бы реализовать рациональный максимум правителя. Поэтому он настаивал на том, чтобы каждый чиновник мог оценить качество действий правителя; в случае серьезного конфликта министр высшего ранга должен подавать в отставку. Впрочем, обычно идеальный функционер должен подчиняться правителю, а почтение к вышестоящему было его главным долгом. Простолюдины вообще не имели никакого выбора. Поскольку они не могли понять суть дела, то должны были делать то, что им подсказывала интуиция и тот человек, который стоял выше их. В «идеальном» обществе Конфуция, как и у индейцев и жителей Ближнего Востока, хороший подданный – это послушный подданный.

Подготовка к тотальному подчинению: обучение дисциплине

Хороший подданный был также послушным сыном. Для Конфуция воспитание, требующее от детей беспрекословного подчинения воле родителей и учителей, образует идеальную основу, на которой строится абсолютное подчинение хозяевам общества.

В средневековой Европе этого не было. Сына феодала безжалостно муштровали. В детстве его сажали на коня и привязывали к седлу; а чтобы укрепить его силу воли, закапывали в конский навоз. Юность рыцаря часто сопровождалась руганью и побоями. Может создаться впечатление, что обучение молодого рыцаря было столь же тяжелым, если не тяжелее, как и воспитание сына восточного чиновника. Да и годы обучения европейского подмастерья тоже были совсем не легкими (Легге Дж. Китайская классика).

Однако поведение молодых бюргеров во время праздников показывает, что дисциплинарные меры, которые к ним применялись, не были чересчур жестокими, а поведение молодых рыцарей было столь же разнузданным. Обе группы юношей взрослели в условиях, которые строились на контрактных взаимоотношениях, а не на беспрекословном подчинении, и воспринимали огорчения юности как временные неприятности, какими они, в сущности, и были.

И наоборот, похожая и даже менее строгая дисциплина могла быть очень эффективной для воспитания безоговорочного подчинения. В Древней Месопотамии «отдельный человек располагался в центре расширявшихся кругов власти, которая ограничивала свободу его действий. Ближайший и самый малый из этих кругов состоял из авторитетов его собственной семьи: отца, матери, старшего брата и сестры» (Якобсен Т. Месопотамия: космос как государство). И «подчинение старшим членам своей семьи было только началом. За ее пределами располагались другие круги, другие власти: государство и общество». И все они «могли и обязаны были требовать абсолютного подчинения».

Мудрость Древнего Египта сознательно соединяла подчинение старшим в семье с подчинением властям. Послушный сын «будет дорог сердцу чиновника, ибо в своих речах он руководствуется уважением к тому, что было ему приказано» (Уилсон Д. Египетские мифы, сказки и надписи в гробницах).

В индуистской Индии требование беспрекословного повиновения светским и церковным властям усиливалось требованием подчиняться во всех сферах личной жизни, и, в первую очередь, «учителю, отцу, матери и старшему брату» (Законы Ману).

Конфуций описывает почтительное отношение сына к отцу как способ подготовки к гражданскому повиновению: «Очень мало тех, кто, действуя надлежащим образом по отношению к родителям и другим братьям, настроен противоречить тем, кто выше их [по своему положению]. И нет никого, кто, отказываясь противоречить старшим, задумал бы поднять мятеж».

Главный символ полного подчинения: падение ниц

Образование приучает людей к беспрекословному подчинению по требованию деспотической власти. Оно также обучает их жестам покорности, которые применяются в тех случаях, когда требуется символ, а не само действие подчинения. Способы демонстрации подчинения существуют во всех культурах, а многие жесты говорят о субординации. Но ни один символ не выражает полное подчинение сильнее, чем падение ниц, которое всегда сопровождает распространение аграрного деспотизма.

Тотальное подчинение церемониально демонстрируется всякий раз, когда подданный гидравлического государя приближается к нему самому или другим представителям власти. Подданный, хорошо знающий, что гнев господина может его уничтожить, стремится добиться его расположения, унижая себя; а держатель власти всегда готов усилить и стандартизировать символы унижения.

Подчиненный может продемонстрировать свою покорность, положив одну руку на другую, как будто они связаны. Он может поднять их вверх, демонстрируя, что в них нет оружия (в армии командуют: «Руки вверх!»). Или, доходя до последней крайности, человек может встать на четвереньки, как животное, ударить головой о землю и поцеловать ее. В странах восточного деспотизма падение ниц – самая сильная форма приветствия суверена или других членов правительства. Детали этой церемонии бывают разными, а иногда используются лишь символы этого намерения. В целом падение ниц было характерно для гидравлического общества, но высшим аграрным цивилизациям классической Античности и европейскому Средневековью оно было не свойственно.

В примитивных гидравлических обществах люди не падали ниц, и это свидетельствовало о том, что власть вождя в племенных сообществах была ограниченной. Индейцы племени пуэбло ставили своих вождей очень высоко, но у нас нет никаких свидетельств того, что они демонстрировали им свое подчинение тем же способом, который существовал в более развитых гидравлических цивилизациях ацтеков в Мексике и инков в Перу. Когда вождь индейцев племени чагга входил в помещение или поднимался со своего места, то это приветствовалось уважительным шепотом. Но, вероятно, демонстрация почтения к нему этим и ограничивалась (Гутман Б. Государство индейцев чагга).

В централизованных гидравлических цивилизациях падение ниц было распространено почти повсеместно. В древнем Гавайском государстве власть вождя была столь устрашающей, что простолюдины буквально ползали у его ног. В Перу инков даже самый высший из его подчиненных приближался к вождю, словно сборщик дани – его спина сгибалась под тяжестью подношения (Кобо Б. История Нового мира). В Мексике, до завоевания ее испанцами, падением ниц выражали высшее преклонение перед властью. Этому обучали в «колледжах»; люди падали ниц перед членами семьи вождя, выдающимися людьми и теми, кого считали божеством (Сахагун Б. Общая история событий в Новой Испании).

В Китае этот обычай распространился в начале династии Чжоу – иными словами, во время доимператорского периода удельных государств, и господствовал в течение всех последующих веков китайской истории. Опыт европейских посланников, от которых требовали падать ниц перед императором Манчжу, свидетельствует об огромной важности этого обычая и о том, какое раздражение он вызывал у людей Запада, посещавших Китай.

В классические дни индуистской Индии особое уважение к человеку демонстрировалось обниманием его ног, а к царю подходили с молитвенным настроением (Страбон. География). Ниц падали перед изображениями богов и молодой женой учителя. Однако в более поздний период Хинду главный жест тотального подчинения стал совершаться и перед сувереном. В эпоху Великих Моголов подобным способом индийцы демонстрировали уважение к нему самому и наиболее почитаемым людям.

Важная роль этой процедуры на Ближнем Востоке отражена во многих документах. В записях Египта эпохи фараонов говорится о том, что перед представителем фараона падала ниц вся страна. Верные слуги государя изображались ползущими и целующими (или вдыхающими) запах монарха. На рисунках видно, что в эпоху Нового царства высшие сановники применяли и другие жесты подчинения, но ни в одном источнике той поры мы не находим указаний на то, что падения ниц прекратились. Более того, из них становится ясно, что люди низкого происхождения и подчиненные фараона продолжали падать ниц.

В Древней Месопотамии люди падали ниц перед изображениями богов, а также перед правителями и другими высокопоставленными людьми; то же самое было характерно и для Персии Ахеменидов (Геродот. Персидские войны). Этот обычай был распространен и в эллинистических империях Селевкидов и Птолемеев, а также в Персии Сасанидов. Он сделался стандартным жестом преклонения в Восточной Римской империи накануне византийского периода (Корнеман. Римское государство). Нет нужды говорить о том, что для социального климата Византии он подходил просто идеально (Брейер Л. Институты Византийской империи).

Последователи Мохамеда первоначально падали ниц только во время молитвы. Однако позже «восточные» арабы, подобно грекам до них, стали падать ниц и в светской жизни (Мец А. Исламский Ренессанс). В османской Турции эта практика господствовала почти до самого конца султаната. Турки, желая продемонстрировать свое беспрекословное подчинение султану, даже целовали его ногу.

Таким образом, в гидравлическом мире падение ниц было главным способом выражения своего подчинения и почтения. Иногда, впрочем, использовались и другие способы, а в целом ряде случаев этот обычай распространился и на те страны, где восточных деспотических правительств не существовало. Впрочем, судьба, постигшая падение ниц в средневековой Европе, показывает, как трудно было ввести этот унизительный обычай в политически сбалансированном обществе. Некоторые рудименты византийской церемонии проникли в обряды западной церкви, однако попытки некоторых правителей из династии Каролингов перенести их и в светские ритуалы не увенчались успехом. На Сицилии при Роджере II и Фридрихе II временно практиковалось падение ниц; вероятно, оно проникло туда под влиянием Византии или арабов, которые предшествовали власти норманнов (Канторович Э. Кайзер Фридрих II).

Несомненно, длительное использование притупляло чувствительность людей к этому унизительному обычаю, а его элегантное выполнение не вызывало отвращения. Но каким бы способом ни рационализировалось падение ниц, оно в течение нескольких веков оставалось символом полного подчинения. Вместе с управленческим, фискальным и юридическим террором оно наглядно демонстрировало размах – и тотальную власть – аграрного деспотизма.

Тотальное одиночество

Одиночество, порождаемое страхом

Демонстративное и тотальное подчинение – это единственная разумная реакция на тотальную власть. Разумеется, такое поведение не вызывает уважения, но другие способы реагирования приводят к гибели. Там, где власть поляризована, как в гидравлическом обществе, человеческие отношения тоже поляризованы. Люди, не имеющие контроля над своим правительством, вполне резонно опасаются, что в любом конфликте со своими правителями они будут уничтожены.

Впрочем, гигантская мощь государственного аппарата позволяет избавиться не только от тех, кто недоволен действиями своего правительства, но и уничтожить членов правящей группы и даже самого верховного вождя. Путь человека по жизни устилает множество опасностей, но ни одна из них не может сравниться с той уязвимостью, которую создает поляризованная тотальная власть.

Заповедь правителя: не доверяй никому!

Государь не только самый знаменитый человек в стране, но и самый уязвимый, ибо ему завидуют все. Среди тех, кто находится рядом с ним, всегда есть люди, которые мечтают занять его место. А поскольку замена конституциональными или мирными методами невозможна, то сменить его можно только одним способом: физическим устранением. Поэтому мудрый правитель не доверяет никому.

По очевидным причинам, самые заветные мечты деспотов хранятся в глубокой тайне. Но их поведение и высказывания подтверждают наше предположение. На одном из египетских папирусов сохранился совет фараона своему сыну: «Держись подальше от своих подчиненных, иначе случится то, на что, к своему ужасу, никакого внимания не обращают. Держись от них подальше, [пребывай] в одиночестве. Не допускай к своему сердцу даже брата и не заводи друзей… (даже) тогда, когда спишь, следи за своим сердцем сам, ибо в тот день, когда случается беда, ни один человек не имеет сторонников» (Уилсон Д. Египетские мифы, сказки и посмертные надписи).

В «Арташастре» подробно описываются подстерегающие правителей опасности и приводятся советы, как их избежать. Необходимо обеспечить безопасность своей резиденции. Нужно принять меры, не позволяющие вас отравить (Арташастра). Все члены свиты должны подвергаться слежке и контролю. Правитель должен приставить шпионов к своему первому министру. Он должен опасаться самых близких друзей, своих жен, братьев и, в особенности, своего наследника. Согласно афоризму, который часто цитируют в книгах, посвященных классическому индийскому деспотизму, «правители, подобно крабам, имеют дурную привычку пожирать своих отцов». «Арташастра» приводит множество советов о том, как правителю защититься от своего сына, чтобы этого не случилось.

Чиновник: вечно под подозрением

Но и чиновник не может чувствовать себя в полной безопасности. «Первой и постоянной мыслью мудрого человека должна быть мысль о том, как защитить самого себя, ибо жизнь человека, служащего государю, совершенно справедливо называют жизнью в огне; но, хотя огонь способен сжечь часть тела или все его целиком, правитель обладает властью, которая может уничтожить или же возвысить всю свою семью».

Персидский вариант «Арташастры» особенно подчеркивает опасность, которая кажется бюрократу такой далекой от его успешной жизни: «Если [правитель] в какое-то время сделает вид, что тебе ничто не угрожает, с этой же минуты начни чувствовать себя в опасности: если же кто-то начнет тебя усиленно потчевать, то можешь ожидать, что он тебя вскоре и прикончит».

Впрочем, необходимо опасаться не только тех, кто поднялся на вершину бюрократической пирамиды, но и тех, кто остался внизу. В традиционном Китае, как и в других гидравлических государствах, «чиновники высшего ранга не могут не опасаться тех, кто стоит ниже их, ибо именно из этих рядов выходят соперники, которых стоит бояться. Чиновники низшего ранга между тем не менее подозрительны к тем, кто выше их, поскольку именно из этих рядов выбирают тех, кто в любой момент может прийти им на смену» (Смит А. Китайские характеристики).

Простолюдины: страх попасть в затруднительное положение

Простолюдины сталкиваются с проблемами другого рода. Их беспокоят не ловушки, присущие самодержавной или бюрократической власти, а те угрозы, которые эта власть создает для всех своих подданных. Режим, который невозможно контролировать – ни в области налогообложения, ни в общественных работах, ни в юридической области, – способен создавать бесчисленные трудности для простого народа. Поэтому осторожность учит людей избегать любых контактов с правительственными организациями, если, конечно, этого не требует насущная необходимость.

Смит приписывает взаимное недоверие, царившее в традиционном Китае, тому, что люди боялись нажить себе большие неприятности. В «Тысяче и одной ночи» труп таскали от одной двери к другой, поскольку хозяева всех домов были убеждены, что в смерти незнакомца обвинят именно их. Часто наблюдаемое нежелание спасти тонущего человека, которого никто не знает, порождается теми же причинами: «Если мне не удастся вытащить из воды этого бедолагу, то как я докажу властям, что не имел никакого намерения его утопить?»

Те люди, которые уходят, когда они могли бы кому-то помочь, ничем не отличаются от других и совсем не хуже всех остальных. Но их поведение дает понять, что добровольное участие в общественных делах, которое в открытом обществе поощряется, в условиях тотальной власти может привести к беде. Страх оказаться в руках властей, совершающих неконтролируемые и непредсказуемые действия, заставляет добропорядочных подданных держаться строго в рамках своих личных и профессиональных обязанностей. Этот страх помогает отделять членов сообщества, к которому они принадлежат, друг от друга.

Потенциал отчуждения, заложенный в тотальной власти

Разумеется, отделение еще не означает враждебности: ремесленники, чьи предки переселились из деревни в город, могут считать себя другими людьми, не похожими на деревенских жителей. Интеллектуал может чувствовать себя чужим среди своих соотечественников, а во времена кризиса полностью отвергать тот социальный порядок, который ему не удобен. В подобных ситуациях у него может возникнуть ощущение одиночества, но до тех пор, пока он имеет возможность обрести единомышленников, его отделение от общества будет всего лишь частичным.

Частичное отчуждение коренным образом отличается от тотального; только в том случае, если человек убежден, что все друзья его покинули и он превратился в автономную и самоуправляемую единицу, он может сказать, что подвергся тотальному отчуждению. Во время террора, развязанного в стране полууправляемым аграрным аппаратным государством, он может познать тотальное одиночество, но без тотального отчуждения. Он почувствует отчуждение только во время террора современного тотального государства, управляемого аппаратчиками. Постоянная изоляция и промывание мозгов могут довести человека до такого состояния, когда он уже не понимает, остался ли он человеком или превратился в животное.

Повседневное приспособление

В классической Греции было много одиноких людей[27], и в современных демократических странах их тоже не мало. Но эти свободные люди одиноки главным образом потому, что на них никто не обращает внимания, а вовсе не потому, что им угрожает власть, которая, если ей этого захочется, сумеет втоптать в грязь человеческое достоинство.

Человек, на которого никто не обращает внимания, может поддерживать отношения с родственниками или друзьями; он может преодолеть свою пассивную и частичную отчужденность от людей, расширив свои связи или создав новые. Но человек, живущий в условиях тотальной власти, не имеет подобной привилегии. Не способный бороться с условиями общества, он может найти себе убежище лишь в настороженной покорности. Чтобы предотвратить самое худшее, он должен всегда быть к нему готовым. Отчуждение в разные времена становилось убежищем многих свободных индивидуумов в разных сегментах открытого или полуоткрытого общества. Но в эпохи, предшествовавшие появлению индустриального аппаратного государства, такое отношение к людям в основном наблюдалось в тех странах, в которых царил восточный деспотизм. Неудивительно поэтому, что стоицизм появился в античном мире только после того, как сбалансированное общество классической Греции уступило место эллинистической системе тотальной власти, созданной Александром Македонским.

Тотальное одиночество в день приговора

В день Страшного суда реализуется то, что предвещала предыдущая жизнь. Но способы конечного уничтожения действуют в демократически сбалансированном мире совсем иным образом, чем в тоталитарных государствах.

Свободный гражданин, живущий в открытом обществе, может опасаться жестокого наказания со стороны государства только в том случае, если нарушил его законы. Но после ареста его могут посещать друзья, желающие ему помочь, а также адвокат. Он знает, что предстанет перед судом, который не является орудием правительства. Он имеет право утверждать, что не совершал того, в чем его обвиняют, и суд не будет мешать ему в этом, даже в том случае, если приговорит его к смерти. Казнь уничтожит его физически, но государство, продемонстрировавшее свою власть, не станет мешать друзьям подчеркивать его достоинства и утверждать, что он ни в чем не виноват.

Смерть Сократа была уникальной по целому ряду обстоятельств, но она была типичной для одного аспекта насильственной смерти в открытом обществе. Приговоренный к казни за то, что он якобы «развращал» молодых афинян своими идеями, Сократ, однако, не получил приказа публично от них отречься. Его не лишили ни общества друзей, ни их восхищения, а сама казнь не оттолкнула от него (или от его идей) тех, кто их разделял, а, наоборот, укрепила его связь с теми и другими[28].

В открытом обществе неодобрение властей может оставить критикуемого гражданина безразличным к этой критике; но в условиях тотальной власти недовольство властей может привести его к гибели. Китайский чиновник и историк Сыма Цянь не получал обвинения в измене. Он только осмелился разойтись в оценке действий разгромленного врагом генерала и был приговорен всего лишь к кастрации.

В конце жизни в своем письме он описал горькое одиночество, которое сопровождало его всю жизнь.

Согласно законам правящей в ту пору династии Хань, Сыма Цянь мог бы избежать наказания, если бы заплатил определенную сумму денег. У него была возможность это сделать, ибо он имел богатых высокопоставленных друзей. Но они не осмелились ему помочь; никто не хотел демонстрировать свое сочувствие человеку, рассердившему императора. Сыма Цянь писал: «Мои друзья не пришли ко мне на помощь. Те, кто были мне близки, не произнесли ни слова в мою защиту». Его отвели в темную комнату и обошлись с ним как с животным.

В то время трагедия бюрократа Тимона Афинского не была еще описана. Но судьба Сымы Цяня показывает, что ждет человека, который нарушил главное правило бюрократического кодекса – не противоречить самодержавному правителю[29].

Эта история показывает, что поведение, которое в открытом обществе считается обычным, под сенью тотального террора превращается в сумасшествие. Сыма Цянь жил в такие времена, когда помощь другу, попавшему в беду, расценивалась как счастливое исключение, а нежелание его друзей заступиться за него – как норма.

Если рассмотреть эту историю с точки зрения открытого общества, то судьба китайского историка покажется нам ужасной. Если же оценивать ее по стандартам того времени, то можно сказать, что он еще легко отделался. Его оскопили, но он остался жив и, не имея особого политического значения, смог продолжить свою работу историка. Он даже рассказал о том, как с ним обошлись, в письме, которое, впрочем, до самой его смерти хранилось подальше от людей.

Если расправы носят тотальный характер, жертва гидравлического террора может потерять не только друзей, но и свое доброе имя. Великий персидский визирь и писатель Рашид ад-Дин был обвинен завистливыми чиновниками, которые хотели от него избавиться, в том, что отравил отца молодого султана. Преступление, которое вменялось Рашиду в вину, не соответствовало его характеру и не отвечало его интересам, даже самым элементарным. Рашид ад-Дин был выдающимся азиатским историком своего времени, «автором знаменитого кодекса законов Газана, самым талантливым визирем династии Хулагуидов и одной из величайших фигур на всем Ближнем Востоке. Суверен, которого он якобы отравил, ценил его столь высоко, что, по слухам, наградил таким количеством золота, которое превосходило то, что Аристотель получил в дар от Александра Македонского. О Рашид ад-Дине говорили, что без него «государству не обойтись, как мясу без соли» (Ховорт X. История монголов).

Трудно понять, почему человек убивает того, кто им искренне восхищался. Зачем ему уничтожать источник своей власти, безопасности и богатства? Но подобные доводы не остановили врагов Рашида. Они объявили его виновным и прямо у него на глазах убили его сына. Его собственное тело они разрубили надвое, не позволив ему проститься ни с родственниками, ни с друзьями. Так погиб Рашид, одинокий человек, лишенный светских и церковных почестей, ибо в конце жизни его объявили религиозным самозванцем.

Но как бы цинично ни обошлись с Рашидом убийцы, они не заставляли его публично признаться в преступлениях, которых он не совершал. Наоборот, ему удалось до конца сохранять свою невиновность. Жертвы политических процессов в современных тотальных управленческих государствах такого снисхождения не дождались.

Однако это вовсе не свидетельствует о том, что гидравлический деспотизм не обладал террористическим характером. Те люди, которые подвергали пыткам заключенных по приказу гидравлических правителей, могли сломать любого и, несомненно, добивались публичных признаний вины от тех, кого им было велено сломать. Но хозяева гидравлических режимов не видели смысла в том, чтобы делать свои конфликты известными в деревнях или гильдейских кварталах, где в субполитической атмосфере процветала полуавтономная демократия нищих. Поэтому не было нужды устраивать представления в «народных» судах, во время которых люди признавались в чудовищных преступлениях, которых они не совершали.

Последние дни жизни коммуниста Бухарина показывают, как в современных условиях жертву заставляли публично сотрудничать с судом ради своего собственного уничтожения. Ленин в своем «Завещании» писал, что Бухарин был «ценнейшим и крупнейшим теоретиком партии», что его «можно по праву считать любимчиком всей партии». Но сегодняшний любимец завтра превращается в чудовище. Судимый и приговоренный к смерти во время великой чистки 30-х годов, Бухарин в одну ночь потерял всю свою славу и популярность. Вышинский, тогдашний государственный прокурор, назвал Бухарина «теоретиком в кавычках», «проклятой помесью лисы и свиньи», которого необходимо внести в список шпионов и предателей, заслуживающих того, «чтобы их пристрелили, как грязных собак». И психологические инженеры в советском правительстве так умело обработали обвиняемого, что он публично и подробно рассказал о своих изменнических поступках, которых никогда не совершал.

Таким образом, тотальное одиночество, как и тотальный террор, также имело свои варианты.

Глава 6

Ядро, границы и приграничные зоны гидравлического общества

Предварительный обзор в середине пути

Некоторые базовые результаты

В ходе нашего исследования можно сделать несколько базовых заключений. Первое: институционные особенности гидравлического общества нельзя понять, если ограничиться лишь ссылками на географические, технологические и экономические факторы. Разумеется, главным фактором являются природные условия, но они играют формирующую гидравлическую роль при очень специфических культурных условиях, а они отвечают скорее за организационные, чем за технические перемены. Второе: некоторые черты гидравлического общества присутствуют и в других аграрных структурах. Но гидравлическое общество отличается спецификой своего качества и двумя особенностями: гидравлической организацией и агрогидравлическим деспотизмом. Именно эффективное сочетание этих двух факторов приводит к появлению оперативного целого «непрекращающейся работы», которая способна существовать более тысячи лет. Историк, изучающий человеческую свободу, не должен забывать этот фундаментальный эмпирический факт: среди самых развитых д©индустриальных цивилизаций гидравлическое общество, причем в самой деспотической форме, пережило все остальные.

Три проблемы, заслуживающие дальнейшего исследования

Почему гидравлическое общество оказалось таким живучим? Может быть, потому, что было основано на гидравлическом сельском хозяйстве, которое управлялось государством? Сторонники экономической интерпретации истории в этом не сомневаются: так думал даже сам Маркс.

Однако очень важно отметить то, что Маркс и Энгельс считали царское управление послемонгольской России восточно-деспотическим, хотя прекрасно знали, что русское сельское хозяйство вовсе не было гидравлическим. Противоречие с точки зрения экономического детерминизма здесь совершенно очевидно; оно еще больше усиливается, когда мы узнаем, что, помимо царской России, еще несколько агродеспотических государств выполняли свои жизненно важные организационные и потребительские функции, не имея, собственно говоря, гидравлической экономики. Способность этих режимов поддерживать свое существование позволяет нам предположить, что именно этой способности и принадлежит решающая роль в организационных и властных структурах агроуправляемого порядка.

Очевидно, что этот вывод имеет исключительную важность не только с теоретической точки зрения и для прошлых веков, но и с политической, а также для современности. Именно по этой причине мы собираемся в этой главе исследовать особенности и взаимосвязи центра и окраин гидравлического общества. В главах, следующих непосредственно за этой, мы проанализируем два других аспекта данной проблемы: первый – характер частной собственности определяется властью, и второй – классовое управление в гидравлическом мире.

Проблемы гидравлической плотности

Насколько гидравлическим является гидравлическое общество? Очевидно, что существуют районы с максимальной гидравлической плотностью и другие, которые, будучи гидравлически менее плотными, тем не менее могут считаться настоящими гидравлическими обществами. Каков институционный образец пограничной зоны подобного общества? И в какой точке эта зона теряет свою общественную идентичность? Существует ли граница, за пределами которой черты гидравлического общества проявляются лишь изредка, в субмаргинальной форме?

Если допускать, что подобные оттенки институциональной плотности действительно существуют, то каковы они – статические и постоянные или нет? Перемещается ли гидравлическая цивилизация из пограничной зоны в субпограничную или наоборот? Имея в виду эти вопросы, мы перейдем теперь к обсуждению центральной зоны, пограничных и субпограничных зон гидравлического мира.

Центральные зоны гидравлического мира

Институционное качество гидравлического района изменяется в зависимости от его пространственного расположения и экономической и политической мощи его гидравлической системы. Оно может изменяться под влиянием относительного значения главного элемента гидравлического действия: контроля за наводнениями.

Насколько устойчива гидравлическая система в данном гидравлическом районе?

Пространственная (и организационная) связь в данной гидравлической экономике определяется главным образом следующим фактором: имеются ли в ней постоянные или временные источники воды? Гидравлическое сообщество способно создать еще одну более или менее постоянную систему ирригации и контроля за наводнениями в районе, где существует лишь один главный доступный источник воды. Это часто происходит в регионах, похожих на оазисы, через которые протекает одна река, питающаяся водами, стекающими с более влажных холмистых или горных районов материка. Государства Древнего Перу, расположенные в речных долинах, имели постоянные гидравлические системы. В Старом Свете классическим примером подобных государств были цивилизации в долине реки Синд и реки Нил в Египте.

Если пустынный район имел несколько не слишком отдаленных друг от друга рек, соединявшие их каналы могли образовать относительно непрерывную гидравлическую сеть. Однако подобной цивилизацией обладало лишь несколько аридных регионов. Нижняя Месопотамия была скорее исключением, чем правилом.

В большинстве случаев реки в потенциально гидравлических районах текут слишком далеко друг от друга, чтобы их можно было соединить каналами. Поэтому гидравлические сообщества, на территории которых протекают множество рек, обычно имеют систему каналов и дамб. Люди, живущие в условиях нехватки воды или одного водного источника, могут воспроизводить племенную или национальную культуру в течение длительного периода времени. Это произошло в районе реки Рио-Гранде и, в гораздо более крупном масштабе, в Египте эпохи фараонов. Однако самодостаточные гидравлические племена сыграли весьма незначительную роль в человеческой истории; и даже такой национальный комплекс, как Египет, в конце концов перерос свою первоначальную политическую изоляцию. Большинство исторически значимых гидравлических народов и империй имели регионы, зависевшие от постоянной гидравлической единицы; однако если рассматривать их как целое, то станет ясно, что гидравлические системы этих крупных политических единиц имели непостоянные формы.

Насколько велик экономический и политический вес той или иной гидравлической экономики?

Поскольку большинство крупных гидравлических цивилизаций имеют в своем составе незамкнутые гидравлические системы, отсутствие связи между ними, очевидно, не может быть надежным указателем для определения гидравлической плотности. Экономический и политический вес незамкнутой гидравлической системы должен определяться другими способами.

В аридных зонах незамкнутая гидравлическая система встречается довольно редко; зато в семиаридных (полупустынях и степях) она является правилом, по крайней мере для тех государств, которые переросли самый примитивный период своей экономики. Как говорилось выше, семиаридные районы, в которых происходило гидравлическое развитие, многочисленны и велики, и в их пределах связи между гидравлическим сельским хозяйством и негидравлическим (мелкомасштабная ирригация и осадки) фермерством отличаются большим разнообразием.

Можно выделить три главных типа этих связей:

1) Сельскохозяйственные орошаемые земли составляют более половины всех пригодных для обработки земель. А поскольку гидравлическое сельское хозяйство дает более крупные урожаи, сравнимые с урожаями в районах мелкомасштабной ирригации и, несомненно, гораздо более высокие, чем средние урожаи земледельцев, живущих в районах с большим количеством дождей, гидравлическое сельское хозяйство, под которое занято более 50 процентов всех пахотных земель, занимает положение абсолютного экономического превосходства.

Такие условия чаще всего встречаются в аридных (засушливых) регионах; и очень часто, но не всегда оно существует с хорошо развитой гидравлической системой. Большая часть земель индейцев племени пуэбло, живущих на Рио-Гранде, имеет ирригационные сооружения; основная часть воды поступает на поля по ирригационным каналам, которые находятся в общем пользовании. В Египте с самых ранних эпох его истории огромное большинство полей орошалось либо во время разлива Нила, либо с помощью каналов. В дельте Нила скудный урожай выращивался за счет дождевого орошения, а для полива огородов и садов крестьяне использовали воду из колодцев. Но как и в случае с племенами пуэбло на Рио-Гранде, все эти дополнительные способы полива не могли конкурировать с гидравлической экономикой.

2) Орошаемое земледелие, даже если оно охватывало меньше половины пахотных земель страны, тем не менее давало больше продукции, чем все другие земли. В этом случае можно сказать, что гидравлическое сельское хозяйство занимало положение относительного экономического превосходства. Накануне объединения Китая государство Цинь значительно усилило свои аграрные земли (современная провинция Шаньси), построив ирригационные сооружения Ченг-Куо (Цзиньгуо); и это сделало Цинь богаче и сильнее всех остальных китайских государств. В последний период вся территория Цинь составляла около одной трети всех имперских земель, но, согласно Бань Гу, давала 60 процентов всех его богатств. Сыма Цянь считал, что бывшая территория этого государства «в десять раз богаче остальной части империи». Ни одно из этих утверждений проверить нельзя, и их влияние, конечно же, не стоит переоценивать, тем не менее они иллюстрируют то, что можно назвать относительным экономическим превосходством мощной гидравлической системы сельского хозяйства.

3) Искусственно орошаемые земли, даже если их площадь и урожаи меньше, чем на остальных пахотных землях, могут стимулировать развитие деспотических методов управления рабочей силой и государством. В этом случае более крупная, негидравлическая зона производит продукты питания, тогда как более мелкая, гидравлическая зона, в добавление к ним, порождает власть, которая достаточно сильна и деспотична, чтобы контролировать оба сектора аграрного общества.

Так, очевидно, и происходило во многих семиаридных регионах, которые были пригодны для ирригации и других гидравлических операций. В период становления многих великих гидравлических цивилизаций деспотическая власть, вероятно, возникла именно в таких условиях, и этот образец воспроизводился в разных странах. Власти Ассирии и Мексики применяли методы массового контроля, которые были необходимы только в относительно небольших регионах, на обширных площадях мелкомасштабной ирригации и дождевого сельского хозяйства. При таких условиях гидравлическая экономика, хотя и не доминировала ни по размеру посевных площадей, ни по объему собираемого урожая, занимала тем не менее положение организационного и политического превосходства.

Насколько силен второй главный элемент гидравлического управления: борьба с наводнениями?

Там, где гидравлическая система экономически выгодна, относительная прочность защитных водных сооружений (по сравнению с производительными) не является вопросом первостепенной важности. Зато сложная система гидравлического сельского хозяйства требует наличия разветвленного бюрократического аппарата, благодаря этому деспотический режим находится под мощной защитой.

Другое дело, когда гидравлическая система, хотя достаточная для того, чтобы установить свое политическое превосходство, имеет весьма скромный бюрократический аппарат. Надо отметить, что содержание крупных гидротехнических сооружений для предупреждения наводнений требует проведения крупных операций по мобилизации народа и управления на местах; это приводит также к усилению полувоенной власти правительства в ситуациях абсолютной или относительной экономической гегемонии. Однако значение защитного фактора особенно усиливается, когда отсутствует экономическая гегемония. Борьба с крупными разрушительными наводнениями приводит к тому, что мобилизация масс по распоряжению правительства требует все больше людей, больше, даже чем само строительство гидравлических сооружений. А дисциплинарные меры, применяемые во времена защитных действий, помогают сцементировать власть правительства, которое от своих агроуправляемых достижений получает лишь ограниченную власть. В озерном районе древней Мексики борьба с периодическими разрушительными наводнениями, вероятно, требовала привлечения гораздо большего числа рабочих, чем региональные ирригационные работы. Поэтому можно легко себе представить, какое значение имел этот факт для усиления власти правительства.

Компактные и свободные гидравлические общества

Этот факт не исчерпывает все морфологические возможности. Но он дает один безоговорочный аргумент: центральные районы гидравлического мира обладают по крайней мере двумя основными типами гидравлической плотности. Одни отличаются гидравлической компактностью, а другие гидравлически обширные. Гидравлическое общество можно назвать «компактным», если его гидравлическое сельское хозяйство обладает абсолютной или относительной экономической гегемонией. Его можно считать свободным, если его гидравлическое сельское хозяйство, не имея экономического превосходства, достаточно сильное, чтобы обеспечить его лидерам абсолютную организационную и политическую гегемонию.

Это первичное деление можно дополнить некоторыми очень важными деталями. Общество, гидравлическое сельское хозяйство которого экономически доминантное и неразрывное в пространстве, является крайним вариантом компактного образца (С1). Гидравлическое общество, чье гидравлическое сельское хозяйство доминирует в экономике, но имеет разрывы, менее экстремальный вариант первого типа (С2). Разница в абсолютной (а) и относительной гегемонии (г) помогает нам продолжить дифференциацию типов (Ca1 и Cr1, Ca2 и Cr2).

Свободное гидравлическое общество может включать в себя большие единицы, которые компактны в пределах своего расположения или выходят за границы одного региона. Относительно большой гидравлический вес этого образца можно обозначить символом L1. Свободное гидравлическое общество, крупнейшие единицы которого не смогли добиться экономической гегемонии даже в своем регионе, представляет собой тип самой низкой гидравлической плотности (L2). Еще один фактор, относительно сильное развитие защитных гидравлических сооружений, можно обозначить формулой «+ защита».

Итак, у нас получилось четыре основные степени гидравлической плотности:

Компактная 1: Большая часть территории индейцев племени пуэбло, небольшие города-государства древнего прибрежного Перу, Египет эпохи фараонов.

Компактная 2: Города-государства древней Нижней Месопотамии и, возможно, государство Цинь накануне создания Китайской империи.

Свободные 1: Племена чагга, Древняя Ассирия, древние китайские царства Ци (Ll+защита) и, возможно, Чу.

Свободные 2: Племенные цивилизации: Сук в Восточной Африке, Зуни в новой Мексике, цивилизации централизованных государств: государство коренных жителей Гавайских островов, многие территориальные государства Мексики (L2+защита).

Великие агрогидравлические империи – обычно свободные гидравлические общества

Преобладание одного города-государства над другими приводит к возникновению рудиментарных империй. Это подтверждают империи древней Нижней Месопотамии, побережья древнего Перу, Китая Чжоу и буддистской Индии.

В двух первых империях их компоненты относились к компактному гидравлическому типу, а квазиимперские единицы тоже были компактными. Но чаще военная и политическая экспансия приводила к созданию более крупных и не столь однородных государств. Великие гидравлические империи включали в себя территориальные и национальные образования различной гидравлической плотности. Они образовывали свободные гидравлические общества, которые часто включали в себя компактные гидравлические районы. Вавилонская и Ассирийская империи, Китай в периоды объединения, великие империи Индии, Персия Ахеменидов в самый разгар своей экспансии, Арабский халифат, османская Турция, империи инков и федерация ацтекской Мексики – все были гидравлическими обществами и все, за исключением, вероятно, Мексики, относились к категории L1.

Гидравлическим элементам великих агроуправляемых империй уделялось мало систематического внимания. Морфологическое исследование гидравлического порядка в традиционном Китае выявило много образцов плотности и значительные надрегиональные структуры. Вдумчивый анализ Аббасидской империи выявил и разнообразие крупных гидравлических регионов, которые в течение короткого или длительного периодов находились под юрисдикцией Багдадского халифата: Египет, Южная Аравия, Вавилония, Персия (северо-восток и юг Трансоксании и Афганистана). Во всех этих районах существовали «большие ирригационные проблемы», и арабские историки старательно фиксируют, какие технологические средства и сколько людей потребовалось для их решения.

Степени гидравлической плотности и степени бюрократической плотности

Принципы

Бюрократическая плотность агроуправляемого общества изменяется в зависимости от его гидравлической плотности. На эту корреляцию влияют такие факторы, как институциональный вес крупных негидравлических сооружений (зуни, пуэбло, царство Чжоу в Китае, Римская империя) и размеры коммуникационных и/или военных организаций (Ассирия, государство Цинь, Мексика ацтеков). Но подобные факторы лишь изменяли, а не уничтожали базовые гидравлические бюрократические отношения. Египет эпохи фараонов стал высокобюрократизированным государством еще задолго до того, как в нем появился мощный военный чиновничий аппарат. Что же касается инков и ацтеков, имевших сильные военные организации, то не может быть никаких сомнений в том, что инки создали более мощную управленческую бюрократию, чем ацтеки.

На познавательном уровне корреляция тоже различная. Аграрный деспотизм, вне зависимости от того, какой была его гидравлическая плотность, настаивал на своем праве брать налоги со всех. Однако способы, какими это право внедрялось в жизнь, сильно различались. Хотя свободное гидравлическое общество с сильным правительством могло собрать больший процент со всех доходов его жителей, чем компактные гидравлические общества со слабым правительством. При прочих равных условиях более мощная бюрократия в интенсивном управленческом государстве со временем становилась более искушенной в деле управления налоговой службы, чем немногочисленная бюрократия более слабого управленческого государства.

Сбор излишков сельскохозяйственной продукции в Перу инков был более централизован, чем в ацтекской Мексике, ибо в ней сбором налогов занимались не представители правительства, а руководители местных calpulli. В компактных гидравлических обществах древнего Ближнего Востока основная часть налогов, вероятно, собиралась правительственными функционерами, хотя нам известно, что в определенный период правления фараонов этим занимались посредники. Под влиянием греков и римлян облагаемые налогом хозяйства появились на эллинском и римском Ближнем Востоке, но абсолютистские режимы вскоре укрепили свою власть, сначала усовершенствовав систему налогового земледелия, а позже – сведя ее к минимуму. Назначенные государством сборщики налогов – как правило, богатые горожане – дополняли фискальную бюрократию, а крупные (бюрократические) владельцы земли выполняли эту обязанность с большим успехом и с меньшей опасностью для себя. Так гидравлически свободная Римская империя избавилась от независимых земледельцев Древней Греции и республиканского Рима, не возвращаясь к старым египетским и вавилонским способам прямого сбора налогов.

Эти же меры применяли и арабские господа Ближнего Востока, власть которых опиралась на такие гидравлические центры, как Дамаск, Каир и Багдад. При Омейядах преобладала бюрократическая фискальная система, и земледельцы, собиравшие налоги, которых поставило себе на службу правительство Аббасидов, были еще тесно связаны с бюрократическим порядком.

В Месопотамии они вообще были частью чиновничьего аппарата. В Китае некоторые местные сборщики налогов не были его частью, но бюрократические способы сбора налогов, по-видимому, господствовали здесь многие годы.

Изменение бюрократической плотности гидравлической территории

После включения территорий, где зарождались гидравлические и негидравлические отношения, в свободное гидравлическое общество на этих землях обычно развивалась бюрократическая сеть. Так случилось после того, как древние центры китайской культуры захватили отдельные «варварские» регионы Центрального и Южного Китая.

Включение компактной гидравлической территории в свободную гидравлическую империю имело противоположный эффект. Правители, привыкшие действовать в менее компактном обществе, могли также сократить и бюрократический аппарат гидравлически компактной местности. Именно так и случилось, когда долина Нила вошла в состав Римской империи.

Гидравлически заинтересованные и гидравлически не заинтересованные хозяева гидравлического общества

Вторым фактором, который может изменять бюрократическую плотность гидравлического общества, является заинтересованность правителя в гидравлическом способе управления или, наоборот, ее отсутствие. Как уже говорилось выше, гидравлическое общество может опуститься на нижний уровень рациональности, если им управляют завоеватели, которые не проявляют особого интереса к управленческому сельскому хозяйству, или его бывшие хозяева ослабляют свои продуктивные усилия. Отсутствие интереса к гидравлическому способу управления обычно связано с тем, что в стране, откуда они пришли, его просто не было. Разруха и запустение может порождаться также сокращением доходов правительства из-за чрезмерного усиления частных собственников или из-за дегенерации правящей верхушки, упивающейся роскошью тотальной власти.

Определенную роль играют здесь и слабые связи между главными районами политической власти и гидравлической экономикой. Правители могут сделать своей столицей город, расположенный поблизости от главных регионов сельскохозяйственного производства и его доходов, а могут построить ее на большом расстоянии от них. Оправданием этому всегда служат требования обороны, и временами это действительно так. Но чаще правители – особенно из разряда завоевателей – предпочитают создавать свою столицу на негидравлической границе, поскольку они чувствуют себя безопаснее на периферийных, а не центральных районах гидравлического мира.

В Китае центры политического управления и гидравлической экономики в 1-м тысячелетии нашей эры более или менее совпадали, когда возраставшее плодородие долины реки Янцзы вступило в конфликт с оборонными нуждами северной приграничной зоны. С тех пор столица переносилась то туда, то сюда, однако северный регион никогда не переставал быть до определенной степени гидравлическим, а северные столицы были хитроумным гидравлическим способом привязаны к центральному Китаю, главному району выращивания риса, с помощью Большого канала.

Великая Северная равнина Индии, главный регион гидравлического сельского хозяйства, была также логически оправданным местом расположения политического центра, и мусульманские властители Индии, подобно их индуистским предшественникам, разместили свою столицу здесь. Но они проявляли меньше интереса к гидравлике, чем предыдущие коренные правители Индии. И хотя управленческого интереса у них хватало и они создали и поддерживали в рабочем состоянии крупные ирригационные сооружения, им не удалось полностью воссоздать ту грандиозную гидравлическую экономику, которая процветала в империи Маурьев. Роль, которую они отвели местным вождям и земледельцам, отражает сравнительно низкую бюрократическую плотность мусульманской Индии.

Императоры поздней Римской империи ответили на зов Востока. Однако они создали свою новую столицу не в одном из великих классических регионов гидравлического сельского хозяйства (Египте, Сирии или Месопотамии), а на Геллеспонте (Босфоре), являвшемся водоразделом между Востоком и Западом. И несмотря на то что они давно познакомились с управленческим деспотизмом, который побуждал их планировать и строить в грандиозных масштабах, они были согласны управлять своими гидравлическими владениями издалека. Обладавшие решительностью в создании крупных негидравлических сооружений (дорог и приграничных стен и валов), они проявили гораздо меньше инициативы в агроуправленческой сфере. Они, вне всякого сомнения, не были лишены гидравлических забот, но ставили своей целью собрать как можно больше дани в виде сельскохозяйственной продукции, располагая при этом как можно меньшим числом чиновников. Какими бы умелыми правителями они ни были, они не понимали рационального максимума гидравлического мира, которым управляли.

Римляне, превратившие Константинополь в столицу своей империи, имели позади себя пять сотен лет практического опыта гидравлического управления страной по эллинистическому образцу. Турки, завоевавшие в 1361 году Адрианополь, в 1453-м Константинополь, в 1517-м Египет и в 1534-м Месопотамию, тоже были хорошо знакомы с высшими аграрными цивилизациями гидравлического типа, ибо с незапамятных времен жили на краю гидравлического мира. Но, вероятно, из-за своего пасторального прошлого они не были меньше заинтересованы в развитии сельского хозяйства, чем в военных предприятиях, и интенсификации гидравлического центра они предпочли расширения своих негидравлических границ. Впрочем, великие ирригационные сооружения Месопотамии к приходу турок уже лежали в руинах; но история Индии и Китая показывает, что гидравлические усилия способны очень быстро восстановить то, что уничтожили антигидравлические действия. Турки не уничтожили агроуправленческие традиции Египта или Сирии; но в Ираке они не провели значительных восстановительных работ. Иными словами, турки не проявили особого рвения к гидравлическому развитию. Как восточные деспотичные организаторы войны, мирной жизни и фискальной эксплуатации, они добились необыкновенных успехов; а в нескольких вспомогательных административных центрах на них работало много чиновников. Но, будучи не сильно заинтересованными в хитростях управления, они, однако, управляли своей обширной империей с помощью относительно небольшой профессиональной бюрократии.

Периоды агроуправленческой настройки, дегенерации и реставрации

Разумеется, экономические повадки правящей элиты не могут оставаться неизменными. Несмотря на огромные различия в культурной и социальной ассимиляции, это справедливо и для захватчиков, явившихся из тех мест, где преобладало сельское хозяйство.

Племенные завоеватели Китая обычно стремились сохранить местные традиции в определенных сферах негидравлического строительства и управления; и многие из них понимали значение ирригации в сельском хозяйстве. Из всех северных захватчиков в деле активного гидравлического строительства никто не мог сравниться с маньчжурами, которые преуспели в области ирригации у себя на родине еще до завоевания Китая (Виттфогель К., Фен Ч. История китайского общества Ляо). На Ближнем Востоке Омейяды, укрепившие режим, установленный еще первыми последователями Пророка, также демонстрировали экстраординарную заинтересованность в гидравлических работах.

Захватчики, явившиеся из областей, где господствовало сельское хозяйство, начинали проявлять интерес к гидравлическим работам не в течение первого периода своей власти, а гораздо позже, часто становились ленивыми в управленческих делах и переставали обращать внимание на многие вещи еще до того, как их рациональный потенциал оказывался исчерпанным. В отличие от них правители коренных народов очень часто проявляли большую заинтересованность в подобных работах в начале своего правления, а когда их власть укреплялась, их интерес к ним пропадал. В обоих случаях упадок мог быть преодолен под влиянием внешних обстоятельств или, наоборот, усиливался из-за вторжения крупных собственнических сил, представители которых стремились присвоить себе значительную часть доходов порабощенной страны. Когда один сегмент деспотической элиты (обычно двор и группы чиновников, близкие к нему) уступал коррумпирующему влиянию тотальной власти, другой (иные представители официальной власти, их родственники и друзья из среды бюрократической знати) мог отобрать у них эту власть. В результате этого иррациональные черты режима уничтожались в ходе «катартической» или «регенеративной» революции.

Развитие подобного типа вовсе не меняло традиционный гидравлический и деспотический характер власти; оно лишь помогало вдохнуть в него новую жизнь. Первых правителей многих династий Египта, Вавилонии, Китая, Индии, Персии, исламских стран и Мексики славили за их энергию и эффективность. На более поздних этапах мог даже наблюдаться подъем, направленный на возрождение прежней энергии, и тогда, как и во время начального периода, предпринимались меры для повышения эффективности гидравлического управления и создания рациональной фискальной администрации. В обоих случаях более дальновидные и не так сильно скомпрометировавшие себя элементы среди правящей бюрократии демонстрировали, что они могут управлять страной гораздо успешнее, чем потакающие своим слабостям и погрязшие в коррупции соперники.

Неизменная власть деградирующих агроуправленческих гидравлических сообществ

Во всех странах восточного деспотизма существуют мифы о том, что почти все основатели новых династий значительно усиливали свою страну, однако непредвзятая оценка исторических документов свидетельствует, что это не так. В условиях, при которых запрещена независимая критика или политическое давление, сиюминутные достижения тотальной власти приносят больше пользы хозяевам абсолютистского аппарата, чем потенциальные плоды рационального – уточним, рационального исключительно для себя – управленческого усилия. Поэтому желание возвысить себя является более типичным мотивом поведения «реформатора», чем желание поддержать рациональный оптимум правителя.

И это справедливо не только для самых последних суверенов, но и для многих основателей новых династий, такие люди, хотя и очень энергичные, лучше понимают политическую слабость старого режима, чем управленческие возможности нового. Обеспечив себе поддержку основной массы военных и гражданских чиновников, они быстро исправляют самые вопиющие нарушения в области налогов, принудительного труда и юрисдикции, а также вносят самые насущные изменения в управление строительством и сельским хозяйством; но у них нет ни нужных людей, ни четкого представления о том, как поднять гидравлическое и фискальное управление на более высокий уровень. Во многих династических изменениях, которые характеризуют историю агроуправляемых государств, коренные перемены в жизни этих стран скорее исключение, чем правило.

Конечно, прекращение всех гидравлических операций парализует все сельское хозяйство, и не только в пустынных районах, но и во многих полупустынных. Поэтому даже восточное правительство, не озабоченное гидравлическими проблемами, приложит некоторые усилия для их решения. Оно обязано что-то сделать, даже если ему придется в значительной степени опереться на местных жителей. Во время последней фазы византийского владычества в Египте влиятельные землевладельцы, большая часть которых была связана с бюрократами (Острогорский Г. История Византийского государства), владели плотинами и каналами во многих местах империи. В какой степени правительство могло использовать эти сооружения, нам не известно. Но даже в течение этого критического периода египетская ирригационная экономика была достаточно эффективной, чтобы кормить народ страны и получать огромные доходы. Каким-то образом ей удалось поддерживать саму себя. Когда в 639 году в Египте появились арабы, они обнаружили, что в долине Нила проживает около семи миллионов человек, иными словами, примерно столько же, сколько было во времена Птолемеев.

Граница гидравлического мира

В аридных (пустынных) и семиаридных (полупустынных) зонах оседлые аграрные цивилизации могли существовать и процветать только на базе гидравлической экономики. На умеренно гумидной периферии пустынной и полупустынной зоны аграрная жизнь не ограничится этим условием. Здесь восточный деспотизм может существовать вне зависимости или в очень слабой зависимости от гидравлических мероприятий.

Различные образцы оперативной и бюрократической плотности в пограничных районах гидравлического мира

В районах гидравлического ядра степени гидравлической плотности помогают различать степени институциональной плотности. Однако в пограничных районах этот критерий теряет свое значение. Вместо него степени бюрократической плотности лучше определять с помощью метода, который оценивает относительное развитие абсолютистских способов в сферах создания (в основном негидравлических) организаций и приобретений.

Сравнение Средней Византии и постмонгольской Руси выявляет значительную разницу между этими странами. В Византии имелись крупные гидравлические сооружения, созданные в основном для снабжения населения питьевой водой, а в Московской Руси их не было. Не участвовали русские и в крупном негидравлическом строительстве, проводившемся в Византии. Основатели Восточной Римской империи расширили сеть дорог, созданных ранее; эти дороги стали основой для византийской системы коммуникаций, которая в ограниченных масштабах использовалась и турками[30].

Византийцы создавали также мощные оборонительные сооружения. Они построили на своих границах грандиозную цепь укреплений, и здесь, как и в сфере коммуникаций, использовался труд мобилизованных рабочих. После победы турок-сельджуков в битве при Манцикерте (1071) абсолютистское государство продолжало функционировать; людей на строительство дорог сгоняли еще в XII веке, но энергия более ранних периодов уже истощилась. Большая военная дорога, которая в предыдущие годы знала периоды упадка и реконструкции, поддерживалась в рабочем состоянии только до XI века (Рамсей В.М. Историческая география Малой Азии).

Когда монголы завоевали Россию, они не строили больших дорог, не возводили стен, валов и пограничных крепостей. Они ограничились организационными стяжательскими методами тотального контроля. Именно в этих двух областях действий Византия и Россия, не будучи идентичными по сути, были похожи друг на друга.

Византийцы заносили сведения о богатствах своей страны в подробные кадастры (Брейер Д.Г. Институты Византийской империи). Они монополизировали быструю связь и разведку с помощью государственной почты. Они строго контролировали главные секторы ремесла и торговли (до XI века) и имели армии, которые по своему порядку и дисциплине резко контрастировали с аморфными войсками феодальной Европы (см. главу 3).

Эти черты имелись и в Московском государстве. Зрелое Русское государство проводило переписи населения в фискальных и военных целях (Карамзин Н. История Российской империи; Ключевский В. История России). Государство занимало ведущее положение в торговле страны и деспотически созывало войска и руководило ими[31] (Ключевский В. Курс русской истории: В 5 т.; Карамзин Н. История Российской империи).

В течение ранних периодов абсолютистских режимов люди, служившие государству, получали за службу землю. В Византии эта система появилась незадолго до арабского завоевания во времена беспорядков и иностранных вторжений, что помогло усилить оборону страны от персидских атак. Появившись еще в римскую эпоху и получив свою классическую форму во времена правления византийского императора Ираклия I (610–641), эта система повторяла образцы Древнего Востока времен Шумера и Вавилона и царила также в современной им Персии (Острогорский Г. История Византийского государства). При системе фем каждый византийский солдат получал ферму, которая, как и его служба, была наследственной и неделимой.

Эта плебейская версия абсолютистской службы за землю просуществовала до XI века. Позже, после катастрофического разгрома при Манцикерте, правительство поставило в центр своей реорганизованной военной (и земельной) системы крупных землевладельцев, которые, с развитием тяжелой кавалерии, стали более боеспособными, чем крестьяне. (Острогорский описывает разницу военных навыков у этих двух групп, которые я согласовал с двумя типами земельных пожалований.)

Рука об руку с этими преобразованиями шло изменение налоговой системы. С VII по XI век правительство собирало большую часть налогов с помощью чиновников. Солдаты, получившие землю за службу и жившие в основном благодаря ее плодам, не создавали особых проблем при сборе налогов. Они платили не очень обременительные подати. Прониары, держатели пронии (от греч. попечение), владельцы крупных земельных владений-прониатов, составлявших ядро прежней системы награждения землей за службу, поставляли в армию определенное число тяжеловооруженных солдат и собирали налоги с крестьян, живших на их земле. Вместе с вновь созданными фермерами, которые обязаны были платить налог, прониары образовали группу полуофициальных сборщиков налогов, которых государство не подвергало прямому контролю, в отличие от членов регулярной фискальной бюрократии.

Система налогообложения в России имела свои характерные черты. Русские землевладельцы (помещики) получали земельные наделы в награду за военную службу. Изначально это были в основном тяжеловооруженные всадники, из-за того что их доспехи и оружие стоили очень дорого, они обычно получали участки земли, которые значительно превосходили по площади наделы крестьян. Они собирали налоги с земледельцев в пределах своего поместья, таким образом, русское правительство, как и правительство поздней Византии, получало лишь часть своих доходов с помощью профессиональных сборщиков налогов.

Оба режима использовали деспотические методы управления в организационной и налоговой сфере. В строительном деле подобные методы полностью применялись лишь в Византии, в основном в среднем периоде ее существования (до XI века). Сокращающиеся масштабы строительных операций в Византии после разгрома при Манцикерте сопровождались уменьшением размеров ее фискальной бюрократии. В Московской Руси изначально строили гораздо меньше, и фискальная система тоже с самого начала характеризовалась крупным небюрократическим сектором.

Таким образом, позитивная корреляция между оперативной и бюрократической плотностью существовала и в приграничных, и в центральных районах гидравлического общества. На эту корреляцию могли оказывать влияние и другие факторы. Но опыт подтверждает: при прочих равных условиях плотность деспотической бюрократии имеет тенденцию увеличиваться или уменьшаться с увеличением или уменьшением ее функций.

Возрастание собственнических сил

В Византии и постмонгольской Руси государство контролировало основную часть земель либо фискальным, либо административным способом. Большая часть этих земель отдавалась служилым солдатам, прониарам или помещикам. С социальной и экономической точек зрения держатели крупных земельных владений (иронии) были более влиятельными, чем крестьянские воины-плебеи фем, но они имели больше сходства с русскими помещиками, чем с феодальными лордами Западной Европы. И прониары, и помещики отдавали часть своих доходов государству. И те и другие должны были беспрекословно подчиняться своему правительству. И те и другие не имели решающего права феодального и постфеодального землевладения – возможности создавать в масштабе всей страны независимые политические корпорации или сословия.

Впрочем, эти условия постепенно менялись. Они существовали в поздней Византии до 1204 года, когда разгромленная империя была заменена Латинской империей; и они претерпели большие изменения в финальный период существования Византии, который завершился в 1453 году после завоевания ее турками. В России они существовали до 1762 года, когда поместья стали собственностью тех, кто их держал.

В последний период существования Византии и в России времен Петра I частные предприятия набрали большую силу. В связи с этим мы можем спросить, во-первых, типично ли такое развитие для аграрного деспотизма и, во-вторых, способствовал ли рост собственнических сил социальным изменениям, которые происходили в Византии с 1261 по 1453 год и в России с 1861 по 1917 год?

В Византии крупные землевладения были очень важным фактором еще до 1071 года, но их значение сильно возросло, когда в конце XI и начале XII века землевладельцы-прониары получили дополнительную экономическую и юридическую власть. После падения Латинской империи прониары, которые получали свои земельные наделы на определенный срок, стали теперь наследственными и неограниченными владельцами «своих земель». И они получили также налоговые послабления, значительно превышавшие те, что существовали раньше. Это привело к сильному уменьшению налоговых поступлений в казну, а это так сильно ослабило Византийскую империю, что она не смогла противостоять туркам.

В царской России события развивались по-другому. Здесь индустриализация произошла в XVIII–XIX веках и привела к росту частной собственности, сначала недвижимой (земля), а потом и движимой (капитал).

Институциональная устойчивая власть в маргинальном восточном деспотизме

Рост собственнических сил не привел, однако, к преобразованию византийского общества, как это случилось в Западной Европе. Не помог он до 1917 года русской буржуазии стать сильнее государственного аппарата. Почему?

Понимали ли люди, получавшие преимущество при тотальной власти, к чему это приведет? И было ли их целью изолировать и ослабить представителей частной собственности?

Очень легко противопоставлять лагеря с четко обозначенными границами. Но в Византии, в царской России и в большинстве других странах восточного деспотизма люди, входившие в состав государственного аппарата, часто были и владельцами собственности. Поэтому конфликт между интересами абсолютистского режима и интересами частной собственности и предприятий проявлялся нередко в первую очередь как конфликт между отдельными членами правящего класса или даже как столкновение их интересов. Почему же эти люди ставили свои бюрократические интересы выше собственнических?

Бюрократические интересы способствовали поддержанию деспотического порядка

Гражданские или военные чиновники, служившие аграрному деспотизму, являлись частью в бюрократической иерархии, которая в целом имела больше власти, доходов и престижа, чем все остальные группы общества. Конечно, пост, который бюрократ занимает сегодня и который он надеется занять завтра, несет в себе риск полного уничтожения своего владельца, соответственно бюрократ никогда не чувствует себя в безопасности. Впрочем, при тотальной власти богатый человек тоже не чувствует себя спокойно, и опасность его положения отнюдь не умаляет то удовлетворение, которое он испытывает от активного участия в играх и привилегиях тотальной власти. Таким образом, не только члены бюрократического класса, которые не подвергают сомнениям принципы абсолютистского режима, но члены правящего класса, занимающие разные посты, столкнувшись с Большим Конфликтом, агрессивно защищают привилегии бюрократов, а также доходы и престиж, которые они имеют при существующей власти.

Узкое и чересчур упрощенное толкование лишь затеняет смысл понятия, утверждая, что все сводится к интересам одного человека, автократического правителя. Разумеется, деспот стремится сохранить свою абсолютную власть, но, не имея эффективного правительственного аппарата, не может достичь своей цели. Короли средневековой Европы наслаждались неограниченной властью не меньше, чем их византийские коллеги. Но вторые добились успеха, которого не знали первые, поскольку интегрированная византийская бюрократия поддерживала такую систему абсолютной власти, которая отвечала не только интересам суверена, но и членам аппарата. Вассалы же западных королей оберегали и воспроизводили свои привилегии, сохраняя королевскую власть в раздробленном состоянии и под своим контролем.

Можно ли считать выдающееся положение армии в определенных агроуправляемых странах признаком феодальной раздробленности? Военные чины такими же служащими государственного аппарата, как и гражданских чиновников? И если первые века существования Римской империи что-то да доказали, то именно это. Ибо римский абсолютизм достиг своего расцвета в первые века существования этой империи.

Кристаллизация деспотической власти в Московском государстве потребовала значительной бюрократической активности; но подавляющее большинство новых служилых людей поддались диктату оружия, а не гусиного пера. Тот факт, что в поздней Византийской империи руководители военного сектора государственного аппарата прославились и как политические лидеры, говорит об усилении давления иноземной агрессии. Но это вовсе не означает, что служба этих людей своему правительству была ограничена какими-то сроками или условиями, как служба баронов и феодального класса в целом.

Поздняя Византия: маразм вместо творческой трансформации

Следует помнить об этом, пытаясь оценить влияние крупной собственности на общество поздней Византии. В течение первых веков существования империи земельная собственность увеличилась, однако государственная защита крестьянских владений и периодическая конфискация крупных поместий сильно мешали этому развитию (Харди Э.Р. Крупные поместья в византийском Египте). После 1071 года контроль ослаб, но государство по-прежнему управляло сельской экономикой страны. В отличие от аналогичных процессов, происходивших в феодальной Европе, передача кадастра из общественного в частные руки «никогда на Востоке не случалась». А прониары, хотя они могли обогатиться лично, вынуждены были отдавать большую часть собранных налогов правительству (Острогорский Г. История Византийского государства).

После интерлюдии Латинской империи Византия как государство никогда уже не имела своего прежнего авторитета. Землевладельцы были уже достаточно сильны, чтобы удержать за собой гораздо большую часть национального дохода, чем раньше, но они не смогли сплотить свои ряды. Ни крупные землевладельцы, ни представители мобильного городского капитала не смогли создать корпораций, охватывающих всю страну.

Частные владения теперь были многочисленны и обширны, но не имели должной организации. В отличие от соответствующего развития на Западе рост крупной частной собственности не привел к появлению нового общества. Он смог только ослабить и парализовать старое.

Необыкновенная живучесть царской бюрократии

После 1204 года традиционный деспотичный режим на время сменила Латинская империя. Могло ли быть так, что квазифеодальные институты этой империи (и врагов Запада в Константинополе в целом) так сильно повлияли на бюрократический абсолютизм в Византии, что она уже не смогла вернуть себе прежнее могущество? Иными словами, удалось ли сельским и городским собственникам парализовать работу византийского правительства в последние века ее существования только потому, что внешние силы сломали хребет деспотической власти?

Для ответа на этот вопрос следует обратиться к опыту царской России. Избавившись от ига, Россия еще несколько раз подвергалась нашествиям, но до демократической революции в феврале 1917 года абсолютистское правительство никогда до конца не уничтожалось. Индустриализации России в XIX веке очень помогли западные субсидии. Иностранные деньги вкладывались в частные (капиталистические) предприятия, увеличивая вес собственнического сектора. А на мысли и поступки русских очень сильно повлияли западные идеи и методы. Но все эти внешние влияния не уничтожили абсолютистского характера государства. Отношение царской бюрократии к собственническим силам – и, неизбежно, также и к трудовым – продолжало определяться условием, которое давно уже действовало в традиционном русском обществе. И это условие было и осталось таким, как и прежде, – абсолютное превосходство бюрократии.

Хозяева государственного деспотического аппарата отвечали на изменяющуюся историческую ситуацию изменением своего отношения к ней, и до 1917 года они не отказались от своей тотальной власти. Когда в начале XVIII века стало ясно, что для обороны страны жизненно необходимо развивать промышленность, царское правительство не удовлетворилось одним лишь надзором и регулированием новых отраслей промышленности, чем занимались абсолютистские правительства Западной Европы. Вместо этого оно напрямую руководило большей частью тяжелой промышленности и, в добавление к этому, еще и частью легкой[32], вероятно используя для этого большую часть рабочих страны, которых приписывали к предприятиям[33].

Век машин породил много проблем и в аграрном, и в промышленном секторах экономики. Правящая бюрократия справлялась с этими проблемами – без сомнения, с большим трудом, но ей еще удавалось сохранять свою гегемонию. Царский режим освободил крепостных крестьян, но сохранил строгий надзор за деревнями, которые управлялись квазивосточным способом. В течение последних десятилетий XIX века русское правительство с помощью прямых и косвенных налогов, по-видимому, изымало у крестьян почти всю сельскохозяйственную продукцию, которую они произвели, то есть почти половину их суммарного дохода (Степняк. Русское крестьянство).

И та же самая бюрократия, которая так строго блюла свои финансовые интересы, мечтала о том, чтобы земельная аристократия лишилась большей части своих поместий. Между 1861 и 1914 годами земельные владения аристократов сократились более чем на 40 процентов (Робинсон Г. Т. Сельская Россия при старом режиме). А программа реформ Столыпина, созданная в 1906 году, показала, что абсолютистская бюрократия гораздо сильнее заинтересована в создании класса богатых крестьянских землевладельцев, чем в защите земельных владений аристократов.

В неаграрном секторе экономики меры регулирования были столь же бесхитростными. Правительство поощряло создание частных капиталистических предприятий в промышленности и торговле и – в меньшей степени – в банковской сфере и строительстве путей сообщения. Но к началу XX века большая часть железных дорог империи находились под управлением государства, оно осуществляло финансовый контроль над «монопольными» отраслями промышленности и занимало ключевую позицию в иностранных инвестициях. С помощью государственных гарантий оно оказывало влияние на третью часть немонополизированных предприятий легкой промышленности, а в 1914 году – на 90 процентов главной отрасли тяжелой индустрии – горнодобывающую промышленность (Виттфогель К. Россия и Азия; Ляшенко П. История национальной экономики России).

Эти данные свидетельствуют о том, что в начале XX в. царский режим занимал стратегическое положение в экономике России. Советский экономист Ляшенко отмечал, что российская банковская система перед революцией «в материальном плане отличалась от банковских систем западных капиталистических стран. (…) Государственный банк был центральным банком всей российской кредитной системы», а директор кредитного департамента казначейства «контролировал весь финансовый аппарат страны» (Ляшенко П. История национальной экономики России).

Нет никакой нужды оценивать социальный строй России по одному лишь критерию – контролю за финансами, но следует отметить, что в царском государственном аппарате всю финансовую систему страны контролировало одно бюро. Оценивая роль царской бюрократии в сельской и городской среде, не составляет труда понять, что даже в начале XX века государственный аппарат был влиятельнее общества (Виттфогель К. Россия и Азия).

Османская Турция

Более позднее развитие Турции сочетало в себе черты Византии и русские образцы. Турецкая империя была схожа с Византийской, поскольку ее территория в целом совпадала с территорией Византии, а также в том, что она с самого начала контролировала классические районы гидравлического хозяйства. Она также напоминала царскую Россию в том, что на нее сильно повлияла индустриализация Европы. Турция отличалась от Византии в том, что потеря ее гидравлических провинций совпала с упадком ее политического могущества; а от России ее отличало то, что рост экономического и культурного влияния индустриального Запада сопровождался и частично предшествовал успешному посягательству на турецкий суверенитет.

Диверсифицированные конечные эволюции

В этих трех странах критическим фактором для ослабления деспотического режима стала внешняя агрессия. А это опосредованно подтверждает выносливость восточного деспотического порядка.

В случае с Византией не совсем понятно, был ли маразм деспотического режима в конце его существования порожден внутренними или внешними факторами – чрезмерным ростом земельной аристократии или завоеванием ее крестоносцами в 1204 г. Как бы там ни было, растущие собственнические силы не отделяли себя от загнивавшего государства. Влияние Запада было еще сильным, чтобы парализовать традиционное деспотическое правительство, но недостаточно мощным, чтобы способствовать развитию нового сбалансированного, опирающегося на частную собственность (капиталистического) общества.

Что касается России, то бюрократический абсолютизм получил смертельный удар только в 1917 году. До этого маргинальный восточный деспотизм успешно приспособился к условиям развивающейся индустриализации. Царское правительство делало все больше уступок движимой и недвижимой собственности, а во время последних лет своего существования даже разрешило нескольким политическим организациям действовать в масштабе всей страны (см. главу 10).

Но несмотря на все эти успехи, бюрократический режим просуществовал только до начала 1917 года.

Что касается Турции, то иностранные державы сломали хребет османской независимости в ходе нескольких войн, и, хотя Россия участвовала в разгроме Турции, в ее трансформации преобладало влияние Западной Европы. Именно под ее влиянием в Турции были проведены очень важные конституционные реформы. Благодаря более слабой значимости независимого развития собственнических отношений в сельском хозяйстве и в сфере капитала турецкие реформы были поначалу еще более поверхностными, чем в Российской империи, и это несмотря на тот факт, что первый парламент появился в Турции раньше, чем в России в 1876–1877 годах. Впрочем, слабость независимых внутренних сил была до определенной степени компенсирована усиленным разложением традиционного государственного аппарата, который рухнул после разгромов, которые понесла турецкая армия во Второй Балканской войне и в Первой мировой войне.

Маргинальный аграрный деспотизм, содержащий явные гидравлические элементы

Среди стран, в которых господствовал маргинальный (пограничный) деспотизм, Московское государство и Византия Средних веков, имевшие множество общих культурных черт, обладали одним общим недостатком, который особенно значим для нашего исследования: ни в той ни в другой стране агродеспотические операции не играли решающей роли. С другой стороны, империи Ляо (государство киданей на северо-востоке Китая) и Майя, с культурной точки зрения имевшие очень мало общего, обладали сходством тех гидравлических черт, которые были в них выражены особенно четко.

Империя Ляо

Империя Ляо заслуживает особого внимания по целому ряду причин. Это – одно из немногих восточных завоевательных сообществ, в которых «варвары» (скотоводы-завоеватели), в данном случае монгольский хан, управляли частью Китая, не перенося своей столицы из степей Внутренней Азии в покоренный ими Северный Китай. Ляо – первая из четырех великих исторических завоевательных династий Китая; тремя другими были Цзинь (которой правили чжур-чжэни), Юань (где правили монголы) и Цин (управляемая маньчжурами). Поэтому институты Ляо очень похожи на институты Цин, Юань и Цзинь, и это сходство проявилось и в других захватнических династиях Китая и повсюду[34].

В течение двух сотен лет своего господства монголы так и не осознали, какие возможности скрываются в гидравлическом сельском хозяйстве. Вместо этого, как и другие конные «варвары», они с подозрением взирали на поля, пересеченные ирригационными каналами, которые мешали конному войску развернуться во всю ширь. Тем не менее большая часть их аграрных территорий имела давние гидравлические традиции. До установления власти Ляо в Северном Китае и Маньчжурии крестьяне копали каналы и строили на реках запруды, а завоеватели, по-видимому, стремились сохранить это гидравлическое наследство. После того как были затоплены тридцать деревень в современном Хэбэе, был издан «указ императора, повелевавший прочистить и углубить старые каналы. А когда в 1074 году проливные дожди создали угрозу для населения долины реки Ляо, северный канцлер [приказал] мобилизовать всех здоровых мужчин, живших по берегам этой реки, и велел восстановить на ней дамбы. Один опытный чиновник предупредил, что такие крупномасштабные работы не следует проводить в данный момент, и попросил остановить их. «Императорский двор одобрил это [предложение], и работы прекратились». Дальнейшие события показали, что этот чиновник был прав – река не нанесла никакого ущерба, а размеры гидравлической барщины и ее тяжесть были чересчур велики. «Вдоль берегов реки на тысячу ли не было ни одного человека, который не радовался бы этому» (Виттфогель К., Фен Ч. История китайского общества Ляо).

Правительство Ляо было хорошо обеспечено – и значительно охотнее согласилось бы использовать своих людей на сооружении негидравлических конструкций. В стране ремонтировались и поддерживались в хорошем состоянии главные дороги; однажды на эти цели было согнано двести тысяч человек. На границе строились оборонительные сооружения, а к северу от старых центров китайской культуры появились две новые столицы, множество дворцов, храмов и гробниц. Описания в литературных источниках и археологические находки доказывают, что людской труд, с точки зрения правителей Ляо, был очень эффективным, но весьма обременительным для простого народа.

Правители из династии Ляо были не только великими строителями, но и прекрасными организаторами. Их учреждения занимались сбором податей, набором людей на трудовые повинности и солдат в армию. Их почтовая система была сложной и быстрой. А их армия была хорошо отлаженной боевой машиной. У нас есть все причины полагать, что Чингисхан построил свою наводившую на всех ужас военную организацию по образцу армии Ляо.

Эти строительные и организационные мероприятия дополнялись настоящими гидравлическими методами налогообложения. Некоторые «доверенные» территории, обладавшие особым статусом, платили центральному правительству лишь налог на вино (Виттфогель К., Фен Ч. История китайского общества Ляо), но эти регионы составляли лишь небольшую часть государства, и, вероятно, большая часть из них находилась под полным контролем правительства. С подданных других административных единиц государство взимало налоги, а также заставляло их исполнять трудовую и воинскую повинности. Влиятельные семьи и монастыри пытались добиться того, чтобы подданные, жившие на их землях, были вычеркнуты из общественных регистрационных книг, но государство, очевидно, не пошло на такие уступки и продолжало облагать их налогами.

Падение династии Ляо имело все признаки династического кризиса, характерного для типичного аграрного деспотизма. Здесь, как и в других странах, землевладельцы добились усиления своей стяжательской, но не организационной власти. Падение этой династии привело к появлению промышленного строя, основанного на частной собственности. Вместо этого возродилось прежнее агроуправляемое общество, лишь слегка обновленное.

Общество индейцев племени Майя

В цивилизации Майя присутствовали экологические и культурные черты, которые в нескольких своих аспектах были совершенно уникальными. Но эти черты подмяли под себя конструкционные, организационные и стяжательские особенности, аналогичные тем, что существовали в других маргинальных агроуправляемых сообществах.

Древнее племя майя проживало на обширной территории, включавшей в себя большую часть современных Гватемалы и Гондураса и остров Юкатан. Как и на большей части Центральной Америки, год здесь делился на два сезона: сезон дождей – с мая по октябрь, и засушливый сезон – в остальные месяцы. Эти различия способствовали разумному гидропользованию с применением гидротехнических устройств и сооружений на территориях, граничащих с Мексиканским озером, а также в нескольких высокогорных районах дальше к югу, в том числе на землях, заселенных индейцами майя в Гватемале и Гондурасе. На обширных землях, где проживали Майя, геологические особенности рельефа ограничили размах гидравлических предприятий и придали им особую форму. Почти вся низменная равнина Юкатана и большая часть земель, лежащих между этой равниной и высокогорьем, сложена из очень пористой породы – известняка, благодаря чему дождевая вода очень быстро уходила глубоко под землю.

Местность, где нет рек и озер, разумеется, совершенно непригодна для ирригационного сельского хозяйства. Хуже того, отсутствие природных резервуаров с питьевой водой, помимо немногочисленных ям, похожих на колодцы, создает серьезные препятствия для возникновения крупных поселений. Люди, желающие создать здесь деревню или поселок, должны приложить огромные и согласованные усилия, но не для ирригации, а для сбора и хранения питьевой воды. В результате этого мы можем найти здесь такие сооружения, которые в других гидравлических обществах встречаются очень редко.

Когда Кортес в 1519 году посетил Юкатан, он заметил колодцы (позо) и резервуары для воды (альберкас) в поселениях «благородных» людей. А в 1566 году Ланда, составивший первое систематическое описание цивилизации Майя, подчеркнул, с какими необычными водными проблемами сталкиваются местные жители и каким способом они обеспечивают себя водой: частично из рукотворных источников, частично из природных.

Сооружения для добычи и хранения пресной воды были трех видов: колодцы (позо и сеноты), цистерны, называемые чултунами, и рукотворные резервуары (аквадас). Ланда сообщает, что в низинах повсеместно встречал рукотворные колодцы; первые европейцы, побывавшие в этих краях, прекрасно понимали, каких трудов стоило выкопать колодец людям, не знавшим железных орудий труда. Даже после того, как они у них появились, поддержание и использование этих колодцев часто требовало огромных совместных усилий жителей всего города (Ланда Д. Рассказ о делах Юкатана). В некоторых случаях применявшиеся методы были сложны «свыше всякой меры, и в работах принимало участие население всего поселения» (Стивенс Д. Случаи, произошедшие во время путешествия по Центральной Америке, Чиане и Юкатану).

Но как бы ни были важны колодцы-сеноты, не они, как правило, снабжали водой крупные населенные пункты. Казарес, инженер с Юкатана, пишет: «Если бы мы для снабжения питьевой водой надеялись только на колодцы, большая часть полуострова вообще не имела бы населения» (Казарес Д. Описание Юкатана с некоторыми замечаниями о его водоснабжении). Поэтому без цистерн и крупных резервуаров-водохранилищ «аквадас» на Юкатане не обойтись.

В нескольких местах этого полуострова были обнаружены подземные конструкции бутылочной формы (чултуны). В Аксмале Стивенс обнаружил их «в таком количестве и в таких местах, где их меньше всего стоило ожидать, что прогулка в стороне от расчищенных мест становилась опасной, и до самого последнего дня нашего пребывания здесь мы постоянно натыкались на все новые и новые чултуны. Эти емкости, снабжавшие города водой, вмещают колоссальные объемы воды».

Помимо колодцев и цистерн, древние майя создавали большие озера, аквадас. Даже в горных районах, где на местности имелись природные углубления и впадины, Казарес считал, что аквадас – водохранилища естественного происхождения или созданные людьми – имели гораздо большее значение. Искусственные сильно различались по конструктивным особенностям: «У одних дно было выложено камнем, а у других камней не было; и они были самых разных размеров – настоящие произведения искусства, демонстрировавшие упорство и талант их строителей» (Казарес. Там же).

Не многие ученые изучали эти водохранилища с таким же энтузиазмом, как Стивенс, первым занявшийся их исследованием. С первого взгляда многие из них казались творениями природы, и люди, доставлявшие Стивенсу сведения о них, были уверены (а недавние исследования показали, что они были правы), что «сотни таких же сооружений, вероятно, уже погребены под покровом лесов, которые когда-то доставляли этот необходимый элемент жизни все возраставшему населению Юкатана» (Стивенс Д. Случаи, произошедшие во время путешествия по Центральной Америке, Чиане и Юкатану).

С точки зрения гидравлической организации значение этого факта трудно переоценить. Рытье колодцев обычно требует совместных усилий небольших сообществ; а городские цистерны, вероятно, создавались и обслуживались рабочими командами, которые строили дома для господ. Но в случае с аквадас нельзя было обойтись без крупномасштабного сотрудничества. В XIX веке хозяин ранчо, желавший очистить пруд около своего поместья, «собирал жителей со всех ранчо и асьенд на несколько лиг вокруг и раздавал им всем участки [для работы]. Как-то раз один хозяин нашел полторы тысячи индейцев и восемьдесят надсмотрщиков за ними» (там же). Такое количество работников потребовалось для очистки с помощью металлических инструментов одного-единственного пруда. Когда индейцы майя жили еще в условиях каменного века, очистка, а еще больше сооружение целой цепи прудов, несомненно, производились с помощью огромных команд работников.

Для определения институционального веса искусственных прудов, цистерн и колодцев необходимо провести дополнительные исследования. Но даже при нашем ограниченном знании мы можем утверждать, что строительные операции индейцев майя включали в себя значительный гидравлический сектор. Крупные искусственные резервуары воды (ак-вадас) использовались не только в низинах, но и в горах, где располагались самые древние центры цивилизации Майя (Рупперт К., Денисон Д. Археологическая разведка в Камнече, Китана Роо и Петене). Ирригационные каналы, искусственные озера и другие знакомые нам типы гидравлических сооружений были обнаружены в высокогорных районах государства Майя[35] и, конечно же, в зоне холмов[36].

Подземные сооружения бутылочной формы, чултуны, обнаруженные в известняковых слоях по всему региону, обладали свойством удерживать воду за счет того, что их стены «делались водонепроницаемыми с помощью штукатурки». Искусственный резервуар неподалеку от Уаксактана, «несомненно, [является] остатком древнего чултуна, и раскопки его дна, вероятно, обнажат вымощенный камнем пол, созданный еще при строительстве этого резервуара» (Морли. Надписи Петена).

Негидравлические сооружения древних майя описывались очень часто. Самые первые записи, сделанные испанцами, подчеркивали огромный размер «домов» и «зданий», которые люди строили для своих светских господ и служителей культа, грандиозные руины подтверждают слова письменных источников. Многие города были соединены дорогами, выложенными каменными плитами. Как и пирамиды, дворцы и храмы, они потребовали огромного числа рабочих РУК.

За определенные типы строительной барщины не выплачивалось никакого вознаграждения; аналогичная политика могла также преобладать и в других видах барщинных работ, включая сельскохозяйственный труд «на господ» (Ланда).

Но оплачивались ли эти работы или нет, не может быть сомнений в том, что простолюдины работали на своего хозяина по принуждению. Чиновники, «которым подчинялись беспрекословно», действовали от имени правителя. О том, как сильна была власть суверена, который управлял одним городом-государством или несколькими городами, можно судить по тому факту, что местные чиновники не получали никакой доли из налогов, которые они собирали для передачи в центр.

Так называемые «городские советники», которые служили самому главному местному чиновнику, «отвечали за определенные районы города, собирали налоги и участвовали в других городских делах» (Ройс Р.Л. Книга Чилам-Балам из Чумаэля). Согласно описанию региона, городские чиновники должны были «в нужное время участвовать в сборе налогов и [посещать] службы и собирать людей подчиненных им кварталов на пиры и праздники, а также на войну». Помимо гражданских чиновников, которые использовали для письма иероглифы и которые, среди прочих вещей, хранили земельные описи, были еще и военные чиновники, которые держали свои посты пожизненно, а некоторые назначались на три года (Ройс). Отобранные люди, которые сражались с врагом и получали особые компенсации, по-видимому, составляли кадровую армию, «но [в армию] могли быть призваны и другие мужчины» (там же). Продолжительность военной кампании определяли правители (или ограничивали ее определенным сроком), в соответствии с прагматическими рассуждениями. Самым подходящим временем для боевых действий считался период с октября по конец января, когда не было сельскохозяйственных работ.

В сфере налогообложения власть режима над своими подданными была также неограниченной; и нет причин сомневаться, что правители использовали ее без ограничений. Высказывались предположения, что «дань» была невелика и поборы, налагаемые на отдельные семьи, могли быть весьма умеренными. Но следует отметить, что при правлении инков подданные, которые обрабатывали государственные и храмовые поля, не облагались налогами. В отличие от них простолюдины майя, которые обязаны были обрабатывать поля своих господ, должны были поставлять им еще и «маис, бобы, перец чили, курятину, мед, хлопковые ткани и дичь» (там же). В одном отчете об этом регионе говорилось, что эта дань была добровольной, но в другом, посвященном той же местности, утверждалось, что того, кто не смог уплатить эту дань, приносили в жертву богам.

Общество: «свободное 2» или «маргинальное 1»?

Наш обзор порядков, царивших в Византии, России, в империи Ляо и в цивилизации Майя, позволяет сделать несколько заключений. Гидравлическая плотность этих четырех институционных комплексов различается очень сильно; она невелика или даже равна нулю в Византии и России и относительно высока в двух последних. Мы вполне можем отнести Ляо и империю Майя к маргинальным случаям свободного гидравлического общества – к варианту «свободное 2», если использовать нашу классификацию. Но еще какое-то время мы будем называть их пограничными (маргинальными) восточными обществами со значительной долей гидравлических элементов; «пограничные 1» (П1) в противовес «пограничным 2» (П2), то есть восточным обществам с небольшой или вообще отсутствующей гидравлической составляющей.

Близость П1 к С1 и различия между П1 и П2 не менее значительны, чем тот факт, что все варианты пограничного типа используют организационные и налоговые методы, присущие деспотическому государству. В связи с этим, какими бы маргинальными они ни были, существовавшие в них методы социального контроля позволяют, безо всяких сомнений, отнести их к восточному миру.

Разделяемое наследство и доминирующая религия, подчиненная правительству

Для подкрепления нашей классификации можно привести много дополнительных данных. Но здесь мы ограничимся лишь двумя особенно значимыми критериями: системой раздела наследства и зависимостью от религиозных критериев.

Кодекс Юстиниана – глава 118 – предписывает делить собственность умершего между его детьми поровну. Это условие, каким бы ни было его происхождение, прекрасно отвечает потребностям аграрного деспотизма.

В России условия собственности менялись столь же сильно, как и институционные образцы, частью которых они были. Вотчинная земля, домонгольская форма сильной собственности дворянского сословия, не подвергалась разделу. Этот обычай соблюдался еще много лет после того, как благородным хозяевам этой земли вменили в обязанность служить государству. Поместьем называли землю, которую человек получал за свою службу. Первоначально оно переходило от отца к старшему сыну (Ключевский В.О. Русская история от Петра I до Николая I), но, поскольку все взрослые мужчины обязаны были служить в войске или на гражданской службе, поместье в конце концов стали считать семейным владением, которое после смерти отца делилось между его сыновьями. Когда все более возраставшая роль огнестрельного оружия заменила аристократическую кавалерию плебейской армией пехоты, государству уже требовалось меньше служилых аристократов, и Петр I соединил поместье с вотчиной и сделал эту землю наследственной. Закон 1731 года является краеугольным камнем в процессе превращения поместной земли в частную собственность. С этого года поместная земля стала делиться между всеми детьми, и, согласно книге законов, всем доставались равные доли (Ключевский).

В Западной Европе дворяне вышли из периода контрактной и ограниченной (феодальной) государственной службы с усиленной с помощью права первородства и майората земельной собственностью.

В противовес этому и в нарушение вотчинных традиций, дворяне царской России вышли из периода обязательной и неограниченной государственной службы с земельной собственностью, ослабленной законом о наследстве, который приводил к раздроблению земель.

В государстве Ляо правящий племенной класс – за исключением случаев императорского наследования, по-видимому, отверг право первородства, сохранив свои пасторальные земли, что позволяло всем сыновьям получать долю фамильной собственности. В своем китайском секторе режим позволил сохранить традиционные китайские законы. Многие эдикты восхваляли китайских подданных за то, что они подчинились тому, что называли образцом идеальной китайской семьи. В связи с этим у нас нет причин сомневаться в том, что правительство тоже поддерживало закон о наследстве, приводивший к разделу имущества.

Подобный закон, несомненно, господствовал у индейцев майя. Ланда писал: «Эти индейцы не позволяли своим дочерям наследовать наравне с братьями, за исключением тех случаев, когда это делалось по доброй воле; в этом случае они выделяли сестрам часть наследства, а потом делили оставшуюся часть между собой поровну; лишь тому [брату], который приложил больше всех сил для накопления имущества, выделялась соответствующая доля» (Тоццер А. Связь Ланды с делами Юкатана).

В Византии церковь, с самого начала организованная по национальному признаку, была хорошо подготовлена к борьбе за независимость. Но правители Восточной Римской империи и ранней Византии считали религию частью общественного закона; и даже после катастроф VII века византийское правительство было способно противостоять церковному стремлению к автономии. В X веке решающую роль при выборе патриарха играл император: благодаря своему законному положению он мог также вмешиваться в управление церковью (Острогорский Г. История Византийского государства).

Следует отметить, что независимость церкви усилилась в последний период существования Средней империи, но даже тогда император пытался заставить неугодного ему патриарха отречься от сана[37].

Бюрократический режим царской России продемонстрировал свою необыкновенную живучесть, одержав победу над восточной церковью, которая после падения Византии перенесла свой центр в Москву, в Третий Рим. В конце монгольского периода сильное Русское государство подчинило себе церковь. Иван III захватил половину монастырских земель в Новгороде; Иван IV Грозный потребовал, чтобы налоги с церковных земель были увеличены, а в 1649 году был создан Монастырский приказ, который еще больше усилил власть государства над церковью (Самнер Б.Х. Краткая история России). В 1721 году Петр I отменил титул патриарха и подчинил церковь России Святейшему Синоду, правительственному учреждению. Через несколько десятилетий, в 1764 году государство конфисковало большую часть церковных земель безо всякой компенсации, оставив духовенству лишь одну восьмую часть доходов с церковных земель. В результате этих совместных политических, религиозных и экономических мер «церковь все больше и больше превращалась в часть административной машины страны» (там же).

В государстве Ляо вопрос о независимой церкви никогда не возникал. Чиновники правительства, возглавляемые императором, делили лидерство в религиозных церемониях с шаманами, которые, как и жрецы в буддистских храмах, не были объединены в какую-нибудь национальную независимую организацию (Виттфогель К., Фен Ч. История китайского общества Ляо).

Расположение, происхождение и институциональная уязвимость маргинального аграрного деспотизма

Средняя и поздняя Византия, империя Ляо и государство Майя демонстрируют некоторые институциональные различия среди стран пограничного аграрного деспотизма. Рассказ о других цивилизациях, имеющих отношение к этому вопросу, еще больше расширит наше представление о них. К примеру, индейцы племени хопи, жившие в Аризоне, участвовали в очень скромных гидравлических предприятиях, в основном в расчистке источника, питавшего водой все их сообщество, тогда как их строительная деятельность имела грандиозные масштабы.

Жители Тибета сталкивались с необходимостью строить ирригационные сооружения на реках, текущих на высокогорных равнинах, гидравлический вес этих предприятий был, вероятно, совсем не велик. Тем не менее «монастырские чиновники» создали отлично функционирующую трудовую службу, а также сложную и быструю почтовую систему (Дас С. Ч. Путешествие по Лхасе и центральному Тибету). Держатели земельных наделов служили государству безо всяких условий, а также в качестве чиновников; при этом фискальный аппарат требовал облагать налогами всех жителей.

Цари древней Малой Азии и определенных территорий в Древнем Китае проявили себя выдающимися строителями и организаторами, но никак не инженерами гидравлических сооружений. Но если приводить их к общему знаменателю, то легко будет понять, что все эти цивилизации являлись вариантами гидравлического пограничного типа.

Но как возникли эти пограничные конфигурации? И насколько они были открыты для перемен? Перед тем как дать ответы на эти вопросы, следует рассмотреть их расположение – иными словами, пространственную связь с главными гидравлическими районами мира.

Расположение

Приняв за систему координат главные гидравлические зоны Старого и Нового Света, мы находим пограничные гидравлические общества, к примеру, территориальные государства Древнего Китая, рассыпанными между определенно гидравлическими территориями. Многие другие маргинальные образования (индейцы племени хопи, пуэбло, царства древней Малой Азии, средней Византии, Тибета, Ляо и Майя) располагались на периферии гидравлических зон.

Однако Россия к этому типу не относится. Она не имела близких гидравлических соседей, когда в XIII веке монголы начали внедрять в ней восточные деспотические методы управления. Случаи, подобные России, скорее исключение, чем правило; но они показывают, что пограничный аграрный деспотизм может возникнуть и на большом расстоянии от ближайшего крупного центра гидравлической жизни[38].

Генезис

Расположение большинства пограничных агроуправляемых государств позволяет нам понять, как они появились на свет. Основная часть этих режимов, очевидно, возникла не раньше – а часто гораздо позже, – чем страны древнейших гидравлических цивилизаций. В одних случаях, например в Византии, маргинальная территория откололась от древнего (свободного) гидравлического комплекса. В других – маргинальная территория присоединилась к гидравлическому комплексу, и, хотя их взаимосвязь не всегда можно было задокументировать, вполне вероятно, что именно второй тип стимулировал развитие первого.

Конструкционные, организационные и налоговые образцы гидравлического центра могли быть перенесены непосредственно в негидравлические регионы вторгшимися в них захватчиками. В других случаях лидеры страны могли позаимствовать те новые технологии власти у своих гидравлических соседей. Эти технологии представлялись правящей группе весьма благоприятными для своего обогащения, и их легко можно было навязать обществу, которое не имело мощных, хорошо организованных и независимых собственнических, военных и идеологических сил. Эксперты в области управленческого и деспотического контроля переселялись из своей гидравлической родины в соседние негидравлические страны, спасаясь от преследований, либо будучи приглашенными в качестве учителей или спутников правителей своей новой страны обитания.

Знакомства с гидравлическими технологиями организации и жизни и сбора налогов было, вероятно, вполне достаточно, чтобы свободно координируемое негидравлическое общество превратилось в негидравлическое управленческое сообщество. Поэтому не трудно понять, почему индейское племя хопи строило деревни, похожие на крепости, аналогичные деревням более гидравлических индейцев пуэбло, и почему, вслед за другими племенами пуэбло, они создавали свои команды под руководством общественных лидеров, и почему они обрабатывали поля своего верховного вождя.

Сочетание центральных гидравлических и маргинальных агроуправляемых обществ могло возникнуть благодаря составному корню племени. В доисторическом и протоисторическом Китае такое развитие могло быть стимулировано различными и длительными культурными контактами: визитами, браками, торговыми связями и завоеваниями.

Внедрение маргинальных агроуправляемых институтов за счет неаграрных племенных завоеваний создало другой генетический образец. В этом случае завоеватели переносили столицу на новое место, внедряли в новых владениях организационные и налоговые методы гидравлического управления, хотя сами вовсе не занимались сельским хозяйством, даже в негидравлической форме. Будучи кочевниками, они могли переносить эти методы далеко за пределы политических и культурных границ любой главной гидравлической области. Оба этих образца демонстрирует завоевание России монголами.

Власть правителей Ляо отличалась от власти Золотой Орды по своему характеру и происхождению. Большая часть сельскохозяйственных регионов империи Ляо когда-то входила в состав старого, свободного гидравлического китайского мира, и китайские чиновники сохранили традиционную абсолютистскую администрацию. Эти чиновники хотели стать младшими партнерами в нелегком, но управляемом союзе. Подобно монголам Золотой Орды жители Ляо в большинстве своем оставались сельскими жителями; но их правящая группа успешно интегрировалась в ряды восточно-деспотичных чиновников, которые руководили крупным негидравлическим строительством и даже значительными по своим размерам гидравлическими операциями.

Пограничные агроуправляемые общества появились на свет разными путями; но все они возникли на основе компактных или свободных гидравлических обществ. Во многих случаях такое происхождение не вызывает сомнений, а в других – вполне вероятно. Но является ли этот путь единственным и неизбежным?

Ни в коем случае. Вполне возможно, что некоторые агродеспотические общества возникли совершенно независимо от других. Следует допустить, что такое развитие возможно лишь тогда, когда деспотический порядок той или иной стороны выполняет организационные и налоговые функции гидравлического правительства и когда, по гидравлическим и историческим причинам, следует исключить институциональное рассеивание, как совершенно невероятное. Признав возможность независимого происхождения, я должен добавить, что случаи, в которых агродеспотические режимы имели гидравлических предшественников, столь многочисленны, что случаи, в которых можно установить независимое происхождение, не изменят коренным образом наше базовое утверждение. Практически все исторически значимые примеры тех стран агродеспотизма, которые не выполняли гидравлических функций, по-видимому, произошли от гидравлических обществ.

Институциональная уязвимость

Для развития всех видов пограничного аграрного деспотизма, по-видимому, необходимы прямые или непрямые связи с агрогидравлическим центром. Но для его существования постоянные связи совсем не обязательны. Страны пограничного аграрного деспотизма могли пережить даже серьезные внутренние потрясения без поддержки от центральной гидравлической зоны. Однако под воздействием внешних негидравлических сил они гораздо быстрее, чем внутренние районы, теряли свою институциональную идентичность.

Нет сомнений в том, что создать эффективный противовес аппаратному правительству было очень трудно. Это правительство достигло больших успехов в репрессивных мерах, калечащих и раздирающих на части. Те собственнические, военные и идеологические силы, которые помогли средневековой (феодальной) Европе превратиться в индустриальное общество, находились в упадке. Всем гидравлическим странам пришлось пережить серьезные политические кризисы. Но способы, благодаря которым аппаратчикам удалось их преодолеть, демонстрируют силу методов организации и эксплуатации, существовавших в этих странах. Политическая деятельность была направлена на то, чтобы восстановить единственную, проверенную временем форму управления, которая в то же время обещала им тотальную власть и тотальные привилегии. К тому же организационная неумелость их неправительственных соперников сильно способствовала их успеху. Среди крупных землевладельцев, даже если их было много, элементы, обладавшие политическими амбициями, стремились не ограничить тотальную власть, а захватить ее. А представители мобильной собственности (капиталисты) еще не привыкли думать о государственной власти, основанной на частной собственности, и удовлетворялись тем, что продвигали свой бизнес, не делая никаких заявок на политическое руководство, в отличие от буржуазии Запада, которая жила совсем в других условиях.

Подверженная влиянию мощных внешних негидравлических сил, гидравлическая периферия была гораздо более хрупкой, чем гидравлическое ядро. После вторжения кочевников гидравлический Северный Китай со временем распался на несколько территориальных единиц; но даже тогда, когда «варвары»-захватчики стали правителями, эти регионы сохранили свою агродеспотическую структуру власти. И наоборот – маргинальное гидравлическое общество Западного Рима рухнуло под атаками племен, после чего возникли формы правительства и общества, не имевшие ничего общего с восточными. Что касается судьбы поздней Византии, будет вполне справедливо предположить, что более мощный гидравлический порядок пережил бы латинское завоевание и не сдался бы собственническим элементам в пределах своих границ.

Революционные события в России дают нам особенно яркий пример. Потрясенная, но не сдавшаяся на милость внешней агрессии, царская бюрократия позволила распространять в стране западные идеи, увеличивать число частных предприятий, а также создавать партии и группы для борьбы с самодержавием. В начале 1917 года это временно превратило Россию в общество, имевшее множество центров.

Субмаргинальная зона гидравлического мира

Определение

Эффективная координация абсолютистских методов организации и налогообложения – это минимальное требование для поддержания настоящего аграрного деспотизма. За этими пределами мы находим цивилизации, которые, хотя и не имеют ее, демонстрируют случайные черты гидравлического способа правления. Районы, в которых эти черты соседствуют с другими социальными порядками, составляют субмаргинальную зону гидравлического мира.

Прецеденты

Доисторическая Греция

Аналитика, изучающего доисторическую Грецию, не может не поразить гидравлическое общество минойского Крита. Эта цивилизация, несомненно, обязана своей международной славой морским связям. Признав это, мы не должны забывать, что одна лишь близость к морю мало что объясняет. Жители древнего Крита, как и другие народы, в совершенстве освоившие навык мореплавания, создали свою талассократию на базе специфических внутренних условий.

Каким образом «эгейские» способы добычи воды искусственным путем, а также использование каналов и канав для сельского хозяйства превратили минойское общество в гидравлическое, нам не известно. Ясно одно, что островитяне в делах ирригации и, возможно, водоснабжения совершали настоящие чудеса. Известно, что остров Крит покрыт целой сетью великолепных дорог. И у нас есть причины верить в то, что организатор общественных работ занимал в этой стране и ее централизованном правительстве очень высокое положение. Минойские записи еще не расшифрованы, но не может быть сомнений в том, что правительство острова широко использовало письменность для «бюрократических методов регистрации и бухгалтерского учета, которые передавались из поколения в поколение и в процессе этого постоянно совершенствовались» (Глоц Г. Эгейская цивилизация).

Эти и другие факты подтверждают мнение о том, что минойская цивилизация не была по своей сути европейской. И хотя у нее было слишком много культурных особенностей, чтобы ее можно было считать частью Востока, она имела тесные связи с Малой Азией, Сирией и Египтом (Эренберг В. Аспекты античного мира). На основании этого вывода Эренберг делает заключение, что жизнь царей Кносса и Феста, их дворы, чиновники, а также экономика страны имели черты, схожие с чертами дворов Ближнего Востока; все они ничем не напоминали западные.

Протогреческая микенская цивилизация, возникшая после упадка минойской, проводила значительные квазигид – равлические работы в Арголисе, Беотии и, возможно, в других районах Восточной Греции. За период между серединой и концом 2-го тысячелетия до н. э. микенские инженеры провели большие дренажные работы вокруг озера Копаис в Беотии и покрыли Арголис густой сетью дорог (Бенгцон. История Греции). Микенские правители жили в огромных, похожих на замки дворцах; а их архитекторы сооружали монументальные гробницы. Бенгцон сравнивает их строительные достижения с «великими творениями Древнего Востока, пирамидами и зиккуратами».

Да, нам ничего не известно об их бюрократии, а использование древнего шрифта, по-видимому, было не повсеместным. Но несмотря на все эти факты, Бенгцон верил, что «только сильная центральная власть могла спланировать и выполнить эти работы», которые, учитывая их размеры, по всей вероятности, потребовали привлечения микенских рабочих и рабов.

Более того, ученые предположили, что культ земных богов и звезд древние греки унаследовали от своих микенских предков и именно в связи с этими верованиями у них был распространен обычай падать ниц. Но когда греки классического периода отказались пасть ниц перед восточным деспотом, ибо считали, что только боги достойны такого поклонения, они продемонстрировали, что если микенская Греция была погранично гидравлической, то более поздняя Греция принадлежала уже к субмаргинальной зоне гидравлического мира.

В классический период даже монументальные сооружения Арголиса давно уже лишились своего былого величия; а грандиозный храмовый комплекс Афин, Акрополь, который начали сооружать ее в микенские времена, находился под управлением правительства, которое передавало руководство даже своими общественными работами частным предпринимателем (Глоц Г. Греческий город и его институты).

Древний Рим

Нам известно, что древние жители этого города, этруски, которые, очевидно, пришли сюда из маргинальной гидравлической зоны Малой Азии, занимались грандиозными строительными работами. Их ирригационные сооружения в долине реки По имели гигантский масштаб, да и другие работы, предпринятые ими в Центральной Италии, в равной степени заслуживают внимания (Хомо Л. Примитивная Италия и начало римского империализма). Во времена владычества этрусков римляне научились возводить монументальные сооружения. Позже, но еще до того, как они создали свою первую колонию на земле эллинов, они начали строить дороги, пересекавшие всю страну. Но хотя такое развитие более характерно для гидравлического порядка, а не для относительно простого аграрного, базирующегося на дождевом увлажнении, Рим того периода был явным аристократическим вариантом полицентричного невосточного общества.

Япония

В Древней Греции и Риме восточных черт старались не замечать. В Японии их частенько переоценивали, и вполне справедливо. Япония – часть Азиатского континента, и ее цивилизация имеет много общего с Китаем и Индией. Более того, японцы создали одну из самых удачных систем ирригационного земледелия в мире. Тем не менее японское общество никогда не было гидравлическим в том смысле, как мы его понимаем.

Почему японское производство риса не зависело от крупных работ, организованных правительством? На этот вопрос даст ответ любой компетентный специалист по экономической географии. Особенности расположения водных ресурсов этой страны никогда не требовали проведения крупных ирригационных работ под руководством правительства. Эти дальневосточные острова пересекают многочисленные горные хребты, и рельеф такого типа требует фрагментарного гидроагрикультурного способа ирригации и контроля за наводнениями. Согласно японскому историку Асакаве японский ландшафт не позволял строить крупные оросительные сооружения, как в Египте и в отдельных районах Западной Азии и Китая (Асакава К. Документы Ирики). Ирригационным сельским хозяйством Японии управляли местные, а не региональные или государственные лидеры, а гидравлические тенденции проявлялись только в местном масштабе, да и то лишь во время первого периода задокументированной истории страны.

Правители доминирующего политического центра уже довольно давно начали проводить свободную политическую унификацию, но перед ними не стояли гидравлические задачи, которые требовали скоординированных действий больших масс рабочих. Кроме того, Япония никогда не была завоевана войсками восточного деспотического государства[39].

Японцам не удалось создать мощную управленческую и налоговую бюрократию, способную контролировать правительственные силы общества, как это делали чиновники Китайской империи.

Попытка установить в Японии централизованный бюрократический деспотизм была предпринята в ходе реформ Тайква в 646 году. С точки зрения наших ключевых критериев они преследовали следующие цели:

I. Строительство

A. Гидравлическое. Указ 646 года потребовал, чтобы все каналы и плотины строились по единому образцу (Нихонги и хроники Японии с древнейших времен до 697 года).

B. Негидравлическое. Главный закон реформы требовал создания системы дорог для императорской почты.

II. Организация

А. Регулярно следует проводить перепись населения, а результаты ее необходимо хранить.

B. Старые местные повинности и полуфеодальные обязанности заменяются правительственными принудительными работами.

C. Должна работать государственная почта.

III. Налогообложение

A. Крестьяне облагаются налогами в зависимости от размеров земельного участка.

B. Работы на государственной барщине могут быть заменены уплатой налога (Сансом Г. Япония, краткая история культуры).

C. Ряд чиновников, особенно местных, а также высокопоставленные сановники должны жить на доходы от земельных владений, которые до этого часто принадлежали новым назначенцам и были свободны от налогов.

По сравнению с попытками Меровингов и Каролингов установить самодержавие японская программа 646 года была гораздо более восточной по своей сути. Этот факт нельзя объяснить одними лишь контактами с Китаем. Многие века японцы занимались ирригационным сельским хозяйством, а их правители организовывали строительные работы негидравлического типа. Таким образом, попытки авторов реформ следовать примеру китайских императоров уходили корнями в местные тенденции, которые, несомненно, были по своей сути гидравлическими, хотя и рудиментарными.

Но этим квазивосточным тенденциям не удалось переформатировать японское общество. Гидравлические инновации, заложенные в реформе, не были столь динамичными, как аналогичные попытки в древних гидравлических обществах. Реформа проводилась ради расширения «общественных работ», но поскольку три из шести министерств (налогообложения, военное и судебное) не претерпели почти никаких изменений, а два других (административного персонала и обычаев) были успешно модифицированы, то шестое, управление общественных работ, не нашло себе аналогов в новом японском правительстве (Асакава К. Древняя институциональная жизнь Японии).

И это было совсем не случайно. Канал, вырытый в 656 году, люди назвали «безумным», а критики сравнивали его с никому не нужной горой, созданной в это же время (Ни-хонги. Хроники Японии с древнейших времен до 697 года).

Более того, законы гласили, что всеобщая государственная рабочая служба требует меньше дней работы на барщине, чем законы императора. А статьи, в которых говорилось о том, что эти работы можно заменить уплатой налога, свидетельствовали о том, что японское правительство было больше заинтересовано в деньгах, чем в рабочих руках (Ни-хонги).

Передача земель свободных от налога во владение важным чиновникам была, вероятно, самой главной уступкой правительства, проводившего реформы. За новым бюрократическим фасадом шло жестокое сражение за расширение и консолидацию земель, освобожденных от налога. И представители центробежных сил оказались такими удачливыми, что официальные получатели их дара в конце концов утвердили свое положение в качестве наследственных землевладельцев, которые, подобно своим коллегам из Европы, ввели систему единственного наследника земельных владений.

После того как способ передачи наследства изменился, прекратились и переписи населения, и все попытки возродить их ни к чему не привели (Такекоиш Й. Экономические аспекты истории цивилизации в Японии). Всеобщее налогообложение постигла та же участь. Невзирая на то что в Японии сохранилось много элементов китайской культуры, децентрализованное, основанное на владении собственностью общество Японии Средних веков больше напоминало феодальные порядки далекой Европы, чем гидравлические образцы соседнего Китая. Поэты феодальной Японии, подобно своим собратьям в феодальной Европе, прославляли героические подвиги отдельных воинов или воинских групп. Но свободные агломераты средневековых японских войск не стимулировали развитие тактического или стратегического мышления. Японские авторы того периода цитировали китайских военачальников вроде Сунь-Цзы, но феодальная Япония, как и феодальная Европа, не смогла развить военное искусство[40].

До 1543 года японские армии состояли из небольших независимых отрядов солдат, которые сражались как отдельные соединения, а не как единицы тактического формирования.

Абсолютистская концентрация правительственной власти, которая произошла в период правления династии Токугава (1603–1867), тоже сильно напоминала западный абсолютизм, как в экономической сфере (медленный рост коммерческого и промышленного капитализма), так и в его политических ограничениях. Именно в этот период – в 1726 году – была проведена первая относительно точная перепись населения. Тогда же была создана сеть дорог, и правительство, подобно нескольким выдающимся феодальным лордам, велело выкопать несколько каналов в нескольких областях, где в них ощущалась большая нужда.

Но несмотря на эти и другие достижения, которые, за исключением ирригационных работ, нашли себе выдающиеся параллели в абсолютистской Европе, режим абсолютной власти в Японии оказался недостаточно сильным, чтобы распространить свою налоговую власть на территорию всей империи. Из всего национального дохода в двадцать восемь – двадцать девять миллионов коку представители верховной власти – сёгуны Токугавы и его двор – получали всего лишь около восьми миллионов коку, а остальные двадцать миллионов оставались в руках их крупных феодальных вассалов. Японский абсолютизм резко ограничил власть феодальных лордов, но до 1867 года так и не смог от них избавиться.

Однако, подчеркивая сходство между традиционным японским обществом и постфеодальным Западом, нужно быть очень осторожным, чтобы картина не стала слишком упрощенной. Восточное качество многих японских институтов и идей не вызывает сомнений. На низшем и местном уровне японское ирригационное сельское хозяйство требовало квазигидравлической координации и субординации; а требование беспрекословного подчинения со стороны феодальных господ могло, по крайней мере частично, отражать подобные квазигидравлические отношения. Еще до начала периода Токугавы в стране, в зачаточном состоянии, уже могла существовать почтовая служба (Хонъо Э. Социальная и экономическая история Японии), а символ тотального подчинения, падение ниц, просуществовал до наших дней[41].

Члены правящей группы, хотя и обладавшие сильным военным духом, продолжали мыслить в терминах конфуцианства, слегка приспособленного к современности, и, хотя они изобрели упрощенные фонетические знаки, продолжали с искренней гордостью пользоваться китайскими иероглифами, которые, как и конфуцианская идея джентльмена-бюрократа, больше подходили гражданским ученым официальным лицам, чем воинственным рыцарям-самураям.

А теперь подведем итоги: традиционная Япония была не просто западным феодализмом с мокрыми ногами. Хотя дальневосточное островное общество породило настоящий феодальный порядок, основанный на собственности, его многочисленные и очень ценимые элементы китайской политики и мысли показывают, что субмаргинальным способом оно было связано с институтскими образцами гидравлического мира.

Киевская Русь до монгольского нашествия

Русское общество, существовавшее до завоевания его монголами (1237–1240), представляло собой иной и не менее поучительный аспект гидравлической приграничной зоны. В докиевской и Киевской Руси экономика включала в себя животноводство[42], но ее главной отраслью было земледелие, дождевое земледелие (Вернадский Г.В. Древняя Русь).

В условиях преимущественно натурального хозяйства это земледелие привело к появлению земельной аристократии, которая подчинялась территориальным князьям, но обладала большой свободой. (Этот факт был установлен Павло-Сильванским.) Ниже этого слоя общества находился класс свободных земледельцев, еще ниже были холопы, чье положение напоминало положение рабов (Струве П. Россия). Свободные земледельцы могли относительно легко менять хозяев, а граждане пользовались еще большей свободой.

Их совет, носивший название «вече», мог предпринимать независимые политические действия не только в великой северной Новгородской республике, но и во Владимире и даже в Киеве.

Еще до создания Киевского государства (ок. 880) решения вече могли проводить в жизнь, даже без вмешательства князя, главы сельских и городских сообществ, которые в России назывались «миром», и даже в те времена, когда столицей был Киев (880—1169), правительство еще не было абсолютным, как и в любом феодальном государстве Запада. С точки зрения государственных институтов Киевская Русь принадлежала к протофеодальному и феодальному миру Европы.

Киевская Русь входила в состав этого мира, но ее особенности требуют специального изучения. Как и всякое гидравлическое общество, феодальное имеет институционные границы; и славянские племена в течение нескольких веков, и в особенности после 880 года, находились под властью варягов (Повесть временных лет), которые пришли на Русь с северной приграничной зоны – Скандинавии. Но хотя князь Рюрик однажды получил от императора франков феод, он не стал навязывать восточным славянам западноевропейскую систему землевладения (Вернадский Г.В. Древняя Русь), не стали делать этого и его преемники. Русские дворяне и члены княжеской дружины не заключали с князем никакого контракта. Право переходить от одного князя к другому говорит о независимости русских дружинников, которая в западном мире была скорее исключением, чем правилом. С другой стороны, правители князя в других территориальных княжествах получали содержание не от государя, как это было в большинстве феодальных стран, а из общего налога, таможенных пошлин и штрафов, к которым приговаривал преступников суд (Вернадский Г.В. Древняя Русь).

Киевская Русь напоминала феодальное государство Запада тем, что ее правители принимали политические решения, и вместе с народным собранием (вече) и сенатом (боярской думой) и бояре могли создать ту форму абсолютного владения землей, которой лорды Западной Европы добились только в конце Средних веков. Как и на феодальном Западе, русские города – по крайней мере крупные – и бояре не платили налогов. Но при этом существовала такая фискальная система, которая позволяла суверену облагать налогом все сельское население. Обычай брать налог с очага существовал в Византии, и полукочевые племена хазар применили его к тем племенам восточных славян, которые до прихода варягов подчинялись им. Варяги позаимствовали у хазар их фискальную систему и сохраняли ее с определенными изменениями в течение всего периода Киевской Руси (Повесть временных лет). Они позаимствовали и другие азиатские черты от хазар или связанных с ними племен. Какое-то время их правители называли себя каганами. Вернадский в своей книге «Древняя Русь» высказал предположение, что слово «князь» произошло от слова «каган», так Владимира и его сына Ярослава называл митрополит Илларион.

До введения христианства русские князья, вероятно, имели много наложниц. Согласно Повести временных лет у князя Владимира до принятия христианства было около восьмисот наложниц.

Прямое византийское влияние на Киевскую Русь проявилось довольно рано. В добавление к многочисленным литературным и художественным произведениям русские приняли православие и византийские законы, что сильно повлияло на политический климат Киева. Византийские («греческие») священники, приехавшие на Русь, привезли с собой идеи о теократическом правлении и субординации. Привыкшие действовать как часть, а не как соперники светского правительства, они, несомненно, усилили власть князя[43]. Введение византийских законов еще более укрепило киевских князей. Во второй версии свода русских законов, созданной под влиянием Константинополя, правитель и его приближенные были названы носителями высшей юридической власти в стране.

Но киевское общество не приняло законы Восточной Римской империи целиком. Византийский кодекс требовал казнить того, кто украл коня, а русский закон продолжал требовать лишь уплаты штрафа. Несмотря на весь его престиж, византийский закон не изменил убеждения киевлян в том, что свободного человека бить нельзя.

Комментарии

Очевидно, что цивилизации субмаргинальных гидравлических обществ демонстрируют разнообразие типов; их основные структуры можно выявить только в том случае, если рассматривать их первичные образования. При этом важно не пропустить определенные вторичные качества этих структур, которые соединяют их с гидравлическим миром:

1) Цивилизация, которая однажды была частью этого мира, могла позже во время негидравлической фазы сохранить определенные следы особенностей этой фазы, которые, не будучи необходимыми для новой конфигурации, остались с ней совместимыми. К этой категории, вероятно, относилась Греция после Микенского периода.

2) Добровольное принятие «восточных» черт породило такие явления, как Япония эпохи Тайка и Киевская Русь.

Другой пункт также справедлив и для маргинального, и для субмаргинального общества. Было бы несправедливо считать субмаргинальным аграрное общество, в котором присутствуют определенные черты деспотической организации и налогообложения, но не имеющее никаких связей с гидравлическим миром. Отдельные особенности гидравлического способа управления, такие как сборы налогов со всего населения или всеобщей дани, несомненно, возникали в цивилизациях, имевших мало контактов с этим миром или не имевших вообще никаких. Это справедливо для ряда племенных сообществ, и, если бы нам не было известно об азиатском происхождении хазар, мы вполне могли бы поместить применявшуюся ими систему сбора дани в эту независимую остаточную категорию. В любом случае для того, чтобы определить, с какой тенденцией мы имеем дело – с субмаргинальной гидравлической или независимой, нужно применить метод сравнительного анализа.

Общества, пересекающие институциональный раздел

Особенности субмаргинальной зоны гидравлического мира нельзя объяснить простой формулой. К тому же она не обязательно будет самоподдерживающей. Целый ряд исторически значимых цивилизаций субмаргинальной зоны сумели пересечь зону разлома и превратиться либо в маргинальные гидравлические общества, либо в настоящие гидравлические. Другие же двигались в обратном направлении.

Цивилизации, которые мы описали выше, были по сути своей аграрными. Сама идея гидравлической экономики подразумевает сельское хозяйство. Но история монгольского и других племенных завоевателей демонстрирует нам, что восточный деспотизм не ограничивается одними аграрными обществами. Неаграрные народы тоже могут принимать и передавать технологии деспотического управления; и они могут превратить неагрикультурные и агрикультурные группы в «восточные». Значимость этого фактора для понимания многих деспотических завоевательных обществ и динамики институционального раздела очевидна.

Неагрикультурные народы, принимавшие и передававшие другим способы управления, присущие аграрному деспотизму

Представители многих добывающих способов существования – собирательства, охоты и рыболовства – жили по краям гидравлического мира. Особенно интересны в этом отношении граница расселения индейцев племени пуэбло и самые ранние фазы истории ацтеков. Но ни одна примитивная группа народов, не знавшая сельского хозяйства, не сыграла такой роли, как скотоводческие народы. В новом мире не было животных, пригодных для того, чтобы их запрягали в повозки, или для езды верхом. Зато в Древнем мире было несколько групп подобных животных. Их одомашнивание значительно улучшило жизнь племен, которые занимались растениеводством, но больше всего от этого выиграли пастушеские народы, которые, научившись ездить верхом, стали с военной точки зрения равными по силе, а временами даже сильнее крупных богатых аграрных сообществ, господами которых они порой становились.

А такие приспособления не необходимы, но сравнимы с кочевым пастушеством.

Кочевники часто дополняют свою пастушескую экономику земледелием. Тем не менее необходимость перегонять стада с места на место не позволяет им уделять много внимания культурам, которые они высаживают около своих лагерей. Кочевой образ жизни не позволяет им создавать сложные постоянные ирригационные сооружения, которые являются основой гидравлического сельского хозяйства.

Но этот образ жизни не мешает им воспринимать восточные деспотичные методы организации и налогообложения. Следует отметить, что эти методы появились не в результате кочевого образа жизни. Хотя для успешной жизни в лагере и перемещения с места на место требуется определенная координация действий и подчинение руководителям, а для охоты и войны требуется дисциплина и подчинение, все эти практики не обязательно приводят к созданию политического аппарата, более мощного, чем все неправительственные силы общества. Технические факторы: постоянно повторяющаяся необходимость в рассредоточении стад и людей; и социальные факторы (сопротивление свободных членов племени требованиям тотального подчинения) действуют в обратном направлении. Даже подчинение сильному военному вождю – дело добровольное. Ограниченное во времени и не скованное строгими организационными рамками, оно очень редко разрушает свободный и текучий характер племенного общества, а порой и не нарушает вовсе (Владимирцов Б. Социальный режим монголов. Феодализм кочевников).

Главный вождь и те, кто его окружает, стремятся приобрести постоянную и тотальную власть, но, как правило, они добиваются этой цели только после подчинения гидравлическому государству или в результате его завоевания. В первом случае хозяева аграрной страны могут внедрить на покоренных землях свой образец политического контроля (перепись населения, барщинные работы, налогообложение), причем вождь кочевников становится абсолютным и постоянным главой своего племени. В другом случае высший глава (хан, каган и т. п.) захватывает управленческие органы агроуправляемой цивилизации, которую он сумел покорить. Опираясь на чиновников захваченной страны, которые продолжают работать в органах управления покоренной страны, и на группу своих соплеменников, число которых по мере его успехов увеличивается, он оставляет своим благородным соперникам лишь тех из прежней власти, если, конечно, их всех не уничтожает.

В обоих случаях члены племени могут потерять свою культурную и социополитическую идентичность. Это случилось со многими арабскими группами в халифате Аббасидов. В таком случае проблема просто перестает существовать. Впрочем, покоренные народы, как правило, не желают отказываться от своего прежнего образа жизни, а племенные завоеватели не так легко абсорбируются покоренными народами, как рассказывает нам легенда (Виттфогель К., Фен Ч. История китайского общества Ляо). С нужными модификациями племенные хозяева составной гидравлической империи могут сохранить свою социальную и культурную идентичность, а совершая эти действия, они могут навязать свои вновь приобретенные методы власти другим, негидравлическим странам. Так случилось, когда монголы, завоевав Северный Китай, покорили Россию.

Распад сложной гидравлической империи может снова вернуть автономию всем или некоторым ее элементам, именно в этот момент само существование деспотической власти в условиях племенного скотоводства подвергается проверке. Временами деспотический режим распадается полностью, как и империя, частью которой он был. Но опыт истории показывает, что люди, получавшие преимущества при абсолютном режиме, сохраняют свое привилегированное положение, по крайней мере до определенной степени и некоторое время. Поэтому очевидно, что деспотические методы организации и налогообложения, хотя и не всегда служат приложением к кочевому образу жизни, несомненно, являются вполне с ним совместимыми.

Хрупкость восточной деспотической власти на кочевом краю гидравлического мира

Недавние исследования дали много данных касательно всех этих процессов в монгольских племенах, которые, как и правители Ляо, являлись временами хозяевами на северо-восточной окраине Китая. Соответствующим аспектам монгольской истории посвящено множество монографий; а будущие исследования племенных захватнических обществ Ближнего Востока, Персии, Индии и до испанской Америки, несомненно, высветят много других черт этого очень важного институционного устройства.

Но уже и те данные, что нам доступны, позволяют противопоставить кочевую и земледельческую формы маргинального гидравлического общества. Не вызывает сомнений, что устойчивость истинного деспотизма гораздо сильнее при пахотном сельском хозяйстве, чем в племенных, животноводческих или кочевых условиях. Текучесть степной экономики способствует диффузии и разделению, а в качестве бахромы порождает независимые центры богатства и военной мощи. Природные катаклизмы или серьезные военные поражения ослабляют и рассеивают кочевой деспотизм столь же быстро, как военные победы и завоевания их порождают стремительный взлет и падение многих степных империй во Внутренней и Западной Азии, а также в Юго-Восточной Европе демонстрируют хрупкость кочевого деспотизма.

«Черные» монголы, которые пасли свои стада в Северной Монголии еще через сотню лет после падения империи Ляо, демонстрировали следы скоординированного политического порядка, который их предки поддерживали на Дальнем Востоке в Туркестане. После распада империи великого хана власть монголов превратилась в свою тень, но не исчезла навсегда. В 1640 году монгольский ойрат все еще был ограничен законами, которые, хотя и были значительно мягче, чем Великая яса Чингисхана, тем не менее требовали, чтобы жители племени несли довольно тяжелую повинность. Следует отметить, что постимперское монгольское общество не лишилось еще окончательно своей сплоченности, когда присоединение к восходящей маньчжурской звезде дало их светским и религиозным хозяевам шанс поддержать другую амбициозную попытку установить деспотический режим, сначала в приграничной, а потом и центральной области гидравлического мира.

Сельскохозяйственные цивилизации, пересекающие институционный раздел

Переход кочевых обществ от негидравлического к гидравлическому порядку происходит, как правило, на географическом и институционном уровнях. В отличие от этого изменяющиеся аграрные общества не меняют своего расположения. Они переходят из одного порядка в другой исключительно на уровне институтов.

Второе различие заключается в потенциальном размахе перемен. Кочевые сообщества, сохраняющие свою экономическую идентичность, могут переходить из субмаргинальной в маргинальную зону гидравлического мира и наоборот. Аграрные общества, бывшие первоначально субмаргинальными, могли превратиться в маргинальные гидравлические или полновесные гидравлические или наоборот.

Подобно кочевым, аграрные сообщества чаще всего меняют свое институционное качество на географической периферии агроуправляемых районов, поскольку именно здесь силы гидравлического и негидравлического мира целое тысячелетие боролись друг с другом. Социальные превращения Греции, Рима, Испании и России были частью этого гигантского взаимодействия.

Греция

Из маргинального или субмаргинального гидравлического государства микенская Греция превратилась в страну, аристократические и демократические энергии которой не позволили государству установить неограниченный контроль над неправительственными силами общества. Греки времен Гомера, Гесиода и Софокла падали ниц перед изображением некоторых богов, но отказывались признавать своим господином (деспотом) верховного представителя государственной власти.

В течение многих веков, несмотря на близость к гидравлическому миру, греческие города в Малой Азии хранили принципы общества, имевшего несколько центров. Старые конституционные свободы начали сокращаться лишь накануне завоеваний Александра Македонского. Эллинские суверены Востока урезали политическую независимость своих соотечественников в Азии и у себя дома. Вместе со своими помощниками, греками из Македонии, они с большой охотой облачились в одежды восточной деспотической власти.

Ранняя Римская империя и Византия довершили то, что начали эллинистические династии. Греческие земли Ближнего Востока и самой Греции стали частью гидравлической империи, которая включала в себя огромные территории: начиная от свободной маргинальной (Сирия) до компактной гидравлической экономики (Египет). В течение VII века эта империя оказалась на границе гидравлического мира. Позже турки восстановили ее свободное гидравлическое положение.

Византийские и турецкие греки больше уже не были эллинами Гесиода, Перикла и Аристотеля. Это, вероятно, справедливо с этнической точки зрения и, несомненно, истинно с точки зрения институциональной. Потомки микенцев, которые в течение классического периода, благодаря свободе, которой пользовались члены их сообщества, создали прекрасные образцы демократического управления, были предками тех самых византийских греков, чьи сложные придворные церемонии сделали слово «византийский» синонимом тотального, хотя и ритуализированного подчинения абсолютной власти.

Рим

Развитие эллинистической версии восточного деспотизма

Переход Греции к гидравлическим формам государства и общества был инициирован завоеваниями Александра Македонского. В Риме же установление абсолютного монархического правления Августа сигнализировало не о накале, а об относительно продвинутой фазе процесса, который развивался уже около двух сотен лет.

В истории Рима 211 год до н. э. стал решающим. Именно в этом году в подчиненном им Сицилийском царстве римляне «впервые столкнулись с тщательно разработанной юридической системой первичного аграрного государства, построенного по египетскому и общему эллинистическому образцу» (Ростовцев М. Изучение истории римских колоний).

Победоносная Итальянская республика сделала эту систему, так называемый Lex Hieronica (Закон Гиерона), «основой для организации экономики в своей первой провинции» (там же). Сделав это, она приняла основной принцип эллинского управления, который гласил, что государство является держателем абсолютной власти и владельцем всех земель.

Как преемники Гиерона, римские завоеватели сделали свое государство populus Romanus – верховным властителем всей аграрной экономики Сицилии. Так же они действовали на всех других территориях растущей империи. В регионах Восточного Средиземноморья такая политика не требовала особых перемен. Но в западных областях римской экспансии преобладали негидравлические условия. Поэтому крайне важно отметить, что именно итальянские завоеватели перенесли эллинскую систему (с надлежащими модификациями) также и на Запад.

С римской точки зрения эллинская система всеобщего налогообложения была для них «полным нововведением». И оно принесло им успех, поскольку дополнялось периодической переписью всего населения. Согласно плану Гиерона, принятому римлянами, «городские магистраты обязаны были ежегодно проводить перепись всех фермеров района… регистрируя как полное число акров, так и количество акров, находящихся под посевами» (Френк Т. Рим после завоевания Сицилии).

Однако эти внешние достижения не создали автоматически государство более мощное, чем исконно Римское; но в самой метрополии произошли внутренние изменения, которые сильно ослабили традиционную аристократическую республику. С одной стороны, бесконечные завоевательные войны обогатили сенаторов-землевладельцев, которые получали все больше и больше рабов; с другой – эти войны вместе с ветеранами, мечтавшими получить земли за свою службу, истощали земледельцев; обнищавшие крестьяне создали базу для политики популистов и победоносных генералов, которые, ничуть не смущаясь, конфисковывали и перераспределяли поместья своих оппонентов (Гезлер. Римское государство). Гражданские войны сделали уязвимыми и богатых дельцов, эквитов. Некоторые эквиты-земл ед ельцы, называемые публиканами, которые платили государству налоги, очень сильно выиграли от роста Римского государства. Во время кризиса собственность эквитов подвергалась такой же опасности, что и сенаторская.

Очевидно, что внутренние изменения были так тесно связаны с расширением территории страны, что любая попытка объяснить падение республики исключительно внутренними или внешними факторами будет неудачной. Генералы, доминировавшие на политической арене, особенно в I веке до н. э., получили власть благодаря размерам и особенностям захваченных ими земель. Именно в этих местах они получали материальную поддержку; и в этих местах они проверяли эффективность эллинистических методов управления.

Какой вклад внес каждый отдельный человек в изменения, произошедшие в римском обществе? Для нашего исследования вполне достаточно отметить, что во времена Цезаря сенат уже лишился своего однородного социального состава и своей неоспоримой политической гегемонии и что Цезарь, который, как и другие великие политики-полководцы того периода, даровал ветеранам землю и бросал вызов крупным землевладельцам, заседавшим в сенате как «человек, защищавший интересы людей», или популярий. В Риме, как и везде, абсолютная власть была установлена благодаря популистским идеям.

В то время, когда Цезарь был убит, самая влиятельная собственническая группа в Риме, группа сенаторов, была так сильно ослаблена, что Август, официально контролировавший ряд «имперских» провинций (среди них были старые гидравлические области – Египет и Сирия), смог взять под свой контроль и «сенаторские» провинции. С 29 года до н. э. сенаторы, которые до этого были решающей силой за спиной правительства, должны были испрашивать разрешения у Августа, если им нужно было уехать из Италии, и «если целью их путешествия было посещение Египта, то в этом они из принципа получали отказ» (Стюарт Г. Сенат римского народа). В течение последующего периода доминировавшие в стране аристократические землевладельцы-сенаторы все чаще и чаще заменялись людьми, которые становились членами сената потому, что находились на службе у императора. А представители движимого богатства и владельцы предприятий, в которые они вкладывали свои капиталы, а также, в качестве публиканов, занимались сбором налогов и таможенных пошлин для правительства и на контрактной основе выполняли определенные общественные работы, подвергались грабежу со стороны Помпея, ослаблялись Цезарем и подчинялись Августу (Стивенсон Г.Х. Имперская администрация).

В конце концов они совсем потеряли свое значение. Так римская метрополия, когда-то правившая огромной эллинистической гидравлической империей, не будучи сама таковой[44], в конце концов разрушилась от потрясений, которые зародились в самой империи.

В этом мощном процессе трансформации Август был не только могильщиком старых социальных сил, но и пионером административных управленческих изменений. Несмотря на свою верность культурным ценностям Рима, первый император-принцепс строил свое абсолютистское государство не по образцу Древнего Рима или классической Греции, которые его совсем не вдохновляли, а по образцу эллинского Востока [45].

Заложив основы чиновничества, получавшего за свой труд жалованье, он дал старт развитию бюрократии, которая стала быстро развиваться в I веке (Чарльзсворт М.П. Триумф Октавиана, Гай и Клавдий).

Агроуправляемые методы налогообложения и организации применялись в провинциях уже во времена республики; теперь же они были усложнены и систематизированы. Неотъемлемой чертой имперской экономики и политики стала конфискация имущества. Общее налогообложение строилось на периодической переписи населения, которая при Августе стала регулярной административной процедурой. Создавая крупные негидравлические сооружения, которые до сих пор ассоциируются с Римом, Август начал строить поистине агроуправленческую систему дорог. Он создал государственную почту и cursus publicus (государственную транспортную систему) и поставил ее на службу сложной разведывательной системе.

Эта деятельность сопровождалась такими явлениями, как использование труда бывших рабов, «освобожденных людей», на государственной службе, использование евнухов в политических целях, создание культа императора, и постепенным упадком независимых торговых и промышленных предприятий. Задолго до конца II века, когда Септимий Север путем поголовного истребления ненужных людей и конфискаций их владений превратил деспотический центр во владельца большей части плодородных пахотных земель по всей империи, а старое общество лишилось своей идентичности. И очень логично, что «семитский император», презиравший Италию и «говоривший на латинском языке с пуническим акцентом», требовал, чтобы его называли domi-nus, то есть «хозяин»[46].

Таким образом, когда Диоклетиан создал пышный восточный двор, реальная ориентализация империи была уже завершена. Выдающийся историк экономики описывает эту великую трансформацию так: «Во втором и третьем веках не только государство (или император) были крупнейшими землевладельцами, оно было крупнейшим хозяином рудников и карьеров и с течением времени превратилось и в крупнейшего хозяина промышленных предприятий». Более того, «торговля – оптовая и розничная – все больше и больше попадала под контроль правительства, а транспорт тоже был уже почти полностью национализирован. В этом экономическом предприятии с одним центром очень быстро возникла «идея всемогущего государства». Оно приняло форму в основном под «влиянием восточно-эллинских и других теорий государства». Полная замена одной экономической системы на другую и замена новой цивилизации и отношения к жизни – на старые заняло более полутора веков. Оно завершилось к концу III века» (Оертел Ф. Экономическая жизнь империи).

Сравнительный анализ ориентализации Римской империи позволяет делать следующие выводы:

1) Институционное значение этого процесса можно определить только в том случае, если исследование основывается на понимании сущности гидравлического общества и агроуправляемого восточного деспотизма.

2) Процесс эллинизации приводит к возникновению восточного общества. Эллинизация Рима началась почти за двести лет до установления власти императора.

3) Как тип общества, императорский Рим нужно приравнивать не к доиндустриальным абсолютистским монархиям Запада, а к великим агроуправляемым абсолютистским режимам Востока.

Падение агроуправляемого деспотизма в Западной Римской империи

В отличие от абсолютных правителей Европы после окончания средневекового периода власть римских правителей Испании, Галлии, Западной Германии и Англии не была ограничена национальными корпорациями, владевшими собственностью (поместьями). И хотя они старались сохранить политическое и культурное лидерство в руках уроженцев этих стран, управление политическим аппаратом осуществлялось в агроуправляемых традициях.

Как и в других странах, они создали крупные негидравлические конструкции – в первую очередь государственные дороги и пограничные стены. С помощью государственной почты они монополизировали сферу быстрых коммуникаций. И они пересчитывали и облагали налогами жителей западных провинций тем же способом, что и на Востоке.

Стремление жителей Иберии – кельтов и германцев – к свободе не могло удержать зарождающиеся государства Западной Европы от установления – сначала по принуждению, а позже как само собой разумеющегося – государственного ига, которое давало негосударственным силам общества мало шансов на участие в определении своей политической и экономической судьбы. В течение нескольких веков восточный деспотизм в его эллино-римском виде распространился на леса Германии, Атлантическое побережье Галлии и Испании и южные границы Шотландии.

Эти восточные институты не исчезли, когда в IV веке н. э. Западный Рим сделался независимым от гидравлического Востока. Деспотичное государство, которое не терпело существования сильных организованных классов, владевших собственностью, – хотя и смирилось с существованием крупной собственности всякого рода – продолжало воспроизводить себя даже после того, как его управленческий и бюрократический аппарат резко сократился. И в самом деле, правительство Западного Рима до самого конца стремилось сохранить свои абсолютистские позиции. Его последний выдающийся политический деятель, Ираклий, был типичным представителем гидравлического правления, евнухом (Штейн Э. От римского к византийскому государству).

Как и в поздней Византии, упадок Западной Римской империи был вызван главным образом внешними факторами. Лишившись доходов богатых восточных провинций, итальянская метрополия сильно ослабела, к тому же она никак не могла оправиться от коллапса своей экономики, основанной на рабском труде. Восток, имевший более интенсивное сельское хозяйство, никогда не полагался на рабский труд. Поэтому Запад сильно пострадал, когда источники дешевой рабской силы иссякли.

Политическая немощь Рима стала очевидной в начале V века: в 406 году Рим потерял Галлию, в 407-м – Англию, в 415-м – Испанию и в 429-м – Африку. В ослабевшей метрополии крупная земельная аристократия, представители которой создали новую группу в сенате, усилила свою значимость.

Впрочем, новые политические лидеры были еще слишком слабы, чтобы создать невосточный тип управления. Эта цель была достигнута только тогда, когда они присоединились к королю германцев Одоакру, который в 476 году официально отказался от обветшавшего абсолютизма Западного Рима (Штейн Э. От римского к византийскому государству).

Европа после 476 года

Неудачные попытки абсолютного управления

Определенные символы гидравлического правления вроде требования к вассалам целовать туфлю суверена сохранялись еще долгое время, даже пережили период правления Меровингов, но, не имея прочной социальной базы, они в конце концов отошли в прошлое. А политическое развитие, вместо того чтобы следовать римской модели, создало децентрализованную протофеодальную систему правительства, которое было характерно для первого периода Средних веков.

Единственная в своем роде «Книга Страшного суда»

Во время этого периода, который продолжался до середины XII века, в 1086 году появилась «Книга Страшного суда». Это была перепись всех земель Англии, которую организовал в 1085 году норманнский король Вильгельм Завоеватель, захвативший эту страну. Европейские историки обнаружили институционные корни этой книги не только в Англии, но и в Нормандии (Мейтленд Ф.У. «Книга Страшного суда» и то, что было потом). Хотя эти корни и были совершенно достоверными, они не способны объяснить нам, как появилась сама идея грандиозной переписи англонормандских земель. Подобный тип общественного кадастра был не только неизвестен там, откуда явились в Англию Вильгельм и его люди (в самой Нормандии не было ни «Книги Страшного суда», ни похожих книг), но его не знали и в других местах западных областей Европы (Мейтленд Ф.У. Конституционная история Англии). По словам Мейтленда, эта книга представляет собой «документ, который не имеет аналогов в истории Европы».

Что же породило этот небывалый документ? Завоевание, по словам Мейтленда, не дает убедительного объяснения, ибо в средневековой Европе было много завоеваний, но лишь одна «Книга Страшного суда». Все дело в норманнах, явившихся из Нормандии. Они обосновались на севере Франции в результате завоевания. Могло ли случиться так, что в 1085 году норманны познакомились с методами управления, которые были им известны в X веке или в первой половине XI?

Когда в 1066 году норманны захватили Англию, их соотечественники утвердили себя как хозяева Южной Италии, то есть той области, которая с перерывами находилась под управлением Византии. Некоторые из норманнов укрепились на острове Сицилия, которым Византия управляла в течение трех столетий. После них сюда пришли сарацины, которые сочетали арабские и византийские методы абсолютистского управления.

У нас нет неопровержимых свидетельств того, что Вильгельм позаимствовал византийско-арабский опыт на Сицилии. Но мы знаем, что в 1072 году, то есть за тринадцать лет до того, как он велел составить описание Англии, норманны захватили столицу Сицилии Палермо и северную часть острова. И нам известно, что итальянско-сицилийские норманны и их кузены в Нормандии и Англии, особенно дворянство и духовенство, часто ездили друг к другу в гости. Кроме того, норманнские дворяне и священники активно участвовали в административной работе. Поэтому совсем неудивительно, что, основываясь на знаниях об этом периоде, Хескинс, ведущий английский эксперт по англо-сицилийским отношениям в эпоху Средневековья, высказал предположение о «возможной связи между „Книгой Страшного суда“ и фискальными записями, которые [жители Сицилии] унаследовали от своих византийских и сарацинских господ» (Хескинс Ч.Г. Англия и Сицилия в XII веке).

Гипотеза Хескинса очень хорошо объясняет, как типично гидравлический метод фискальной администрации появился в феодальной Европе. Она также объясняет, почему в течение нескольких столетий после этого «грандиозного предприятия» не появилось ничего подобного. Очевидно, систематическая регистрация в масштабе всей страны в феодальном обществе была совсем неуместна, хотя в странах восточного деспотизма это было обычным явлением.

Испания

Арабское завоевание

Но ни неудача франкских попыток, ни уникальность «Книги Страшного суда» не означали, что после 476 года институциональный раздел между гидравлическими и негидравлическими частями Европы оставался прочным. История Южной Италии и Сицилии до норманнского завоевания зафиксировала две главные силы восточной экспансии со стороны византийцев, которые стремились сохранить свой способ управления в некоторых бывших провинциях Римской империи, и, что гораздо важнее, арабов, которые, вдохновившись новым динамичным вероучением и вооружившись новыми методами военных действий, распространили свою власть из ближневосточных центров гидравлического общества на всю Северную Африку, Испанию и – временно – на Сицилию.

Этот колоссальный взрыв напоминал рост Римской империи в западном направлении, который тоже способствовал распространению восточных деспотичных методов управления. Но по целому ряду причин институциональное воздействие исламского завоевания оказалось гораздо более сильным. Под влиянием римлян Западная Европа стала частью свободного гидравлического восточного общества, не приняв, однако, гидравлических методов сельского хозяйства; и, в конце концов, вернулась к субмаргинальному гидравлическому или совершенно негидравлическому положению. Под влиянием арабов переход был значительно более впечатляющим. До исламского вторжения Иберийский полуостров был местом, где развивалась протофеодальная цивилизация, которая имела сельское хозяйство, основанное на мелкомасштабной ирригации, но, вероятно, очень мало гидравлических предприятий[47].

В отличие от римлян, которые захватили Западную Европу, арабские завоеватели Испании были хорошо знакомы с гидравлическим сельским хозяйством и в новых условиях охотно применяли способы, которые приносили огромную выгоду в странах, из которых они пришли. При правлении мусульман «искусственное орошение было улучшено и расширено по восточному образцу», а это требовало государственного управления: «руководство им было делом государства» (Коэбнер Р. Заселение и колонизация Европы).

Так мавританская Испания стала более маргинальной, чем восточной. Она превратилась в настоящее гидравлическое общество, управляемое деспотически специально назначаемыми чиновниками. Налоги в ней собирались с помощью агроуправляемых методов. Мавританская армия, которая вскоре превратилась из племенного в «наемническое» соединение, стала, несомненно, орудием государства, как и ее аналоги в халифатах Омейядов и Аббасидов. Прежние системы ирригации и садоводства были дополнены необыкновенным расцветом типично гидравлических наук – астрономии и математики. Современная им феодальная Европа не могла похвастаться ничем, что могло бы сравниться с научными достижениями Испании[48].

Воспроизводя впечатления великого арабского географа Ибн Хаукаля, посетившего Испанию в X веке, голландский ориенталист Дози приводит свои комментарии об организационной мощи мусульманской Испании, полиция которой, как и ее гидравлическое сельское хозяйство, проникала в самые отдаленные районы страны: «Иностранец с восхищением замечал, что поля повсюду хорошо обработаны, а ирригационная система скоординирована с помощью точных научных расчетов, так что даже самые бедные почвы превращались в плодородные. Он поражался тому совершенному порядку, который, благодаря неусыпному надзору полиции, царил даже в самых труднодостижимых районах» (Дози Р. История мусульманской Испании).

Во второй половине XIV века в главном городе Ганзейского союза, Любеке, насчитывалось 22 тысячи жителей, а в Лондоне – около 35 тысяч. Во время расцвета Западного Халифата мавританская столица Кордова могла вместить в себя миллион человек, а Севилья в 1248 году более 300 тысяч. В конце мусульманского периода Гранада, вероятно, имела такое же население. «Энциклопедия ислама» оценивает население этой прекрасной последней столицы исламской Испании в полмиллиона жителей.

Поэтому не стоит удивляться тому, что это абсолютистское государство на пике своего могущества собирало огромные суммы налогов. И неудивительно также, что эта страна, как и другие гидравлические режимы, свободно использовала евнухов, безжалостно избавлялась от сановников, лишившихся милости государя, и конфисковала всю их собственность.

Реконкиста

Реконкиста, которая в XIII веке восстановила власть христиан над большей частью Испании, превратила великую гидравлическую цивилизацию в общество позднего феодализма. Ученые, изучающие историю России и рассматривающие возвышение восточного деспотического государства в Москве как следствие вооруженной борьбы с монгольскими завоевателями, недаром сравнивают события в России с тем, что случилось в Испании, а также в Австрии.

Начнем с последней страны. Несколько веков подряд Австрии угрожало вторжение войск одной из величайших восточных империй в истории: османской Турции, а часть Венгрии находилась под оккупацией турок более ста пятидесяти лет. Но Австрия, главная политическая и военная база для контратаки, оставалась свободной, и долгая борьба против могущественного врага Европы не превратила Австрию в страну восточного деспотизма. Подобно другим странам Европы, Австрия двигалась в сторону западного типа абсолютизма: до середины XVIII века австрийский парламент (ландтаг) имел решающий голос в вопросах налогообложения и призыва солдат в армию, и даже после 1740 года главную роль в фискальной администрации играли сословия. Венгрия упорно держалась полуавтономного управления; ее ландтаг, состоявший из верхней палаты (церковных и светских магнатов) и нижней (нетитулованное дворянство и депутаты из числа горожан), «оказывал большое влияние на управление страной».

В Испании база Реконкисты никогда не принадлежала к восточному типу. Правители небольших северных государств, которые арабам завоевать не удалось, опирались на поддержку дворянства, священников и горожан, и в конце главного этапа Реконкисты эти группы, не будучи разгромлены политически, смогли, опираясь на свои привилегии, поддерживать полуавтономное существование (Альтамира Р. История испанской цивилизации). Как и во Франции, Англии, Германии, Италии и Скандинавии, Испания в конце периода феодализма и после его окончания создала у себя абсолютную монархию. Ее правительство оказалось достаточно сильным, чтобы подчинить себе дворянство, церковь и города, но оно не смогло избавиться от остатков аристократического майоратного землевладения и полуавтономной церкви; не удалось ему сломить гордость и достоинство испанского народа. Помещики Арагона заявили, что подчинятся королю только в том случае, если он признает неизменными все их привилегии («si по, по» – «если нет, то нет»). Они повторили эту формулу в 1462 году, то есть более чем через сто лет после того, как большая часть полуострова была уже отвоевана у мавров. И хотя ассамблеи (кортесы), которые в Кастилии представляли в основном свободные муниципалитеты, в 1665 году перестали существовать, абсолютистскому режиму не удалось внушить своему народу покорность, привычную другим гидравлическим режимам.

Но это вовсе не означает, что мы не желаем признавать необыкновенную мощь испанского абсолютизма. Это явление можно хотя бы частично объяснить требованиями реконкистского фронтира (границы), которые способствовали усилению королевской власти в Каталонии, Наварре и Арагоне (Альтамира Р. История испанской цивилизации). Однако Wirtschaftsgesinnung (экономический настрой) христианских королей мог быть еще более решительным. В северной базе Реконкисты преобладало овцеводство, и европейская потребность в шерсти, которая с развитием Реконкисты только усиливалась, заставила испанских королей развивать овцеводство и в освобожденных от арабов центральных районах страны, и даже в некоторых частях Южной Испании (Клейн Ю. Места. Исследование испанской экономической истории 1273–1836 годов). Предоставляя всяческие привилегии городам и дворянам, короли Испании подвергали строгому финансовому и юридическому контролю овцеводов, которые начиная с XIII века объединялись в специальную организацию под названием Mesta.

В Испании, как и в Англии, овцы «съели» людей. Но Испания отличалась от Англии тем, что почти с самого начала ее короли сильно обогащались от быстрого расширения овцеводства. Государственные налоги на него были очень высоки. В конце концов монархи Испании решили, что «эксплуатация и сохранение овцеводства… главная поддержка для этих королевств».

В XVI веке население Испании уменьшилось. Некоторые ученые высказывали предположение о том, что причиной этому стали огромные доходы, которые корона получала благодаря своим колониям[49].

Руины заброшенных поселений в Каталонии, Арагоне, Леоне, Валенсии, Манче, Кастилии и в других местах составляют число, превышающее 1141. В регионе Гвадалквивир в Кордовском халифате было 1200 деревень. К 1800 году осталось лишь 200. Из 50 деревень Малаги сохранилось только 16. В одном районе диоцеза Саламанки осталось всего 333 деревни из 748, а из 127 деревень, которые стояли рядом с despartidosde Banospenadelrey, сохранилось всего 13. Территория королевства Гранада, которая до 1492 года кормила три миллиона человек, к 1800 году имела лишь 661 тысячу (Клейн Ю. Там же).

Однако уменьшение сельского населения, которое стало главной причиной депопуляции городов, не могло быть причиной этой депопуляции, поскольку приток золота и серебра из Америки обогащал горожан, а они, благодаря этому, получили возможность приобретать больше продуктов сельского хозяйства.

Скорее всего, сокращение населения было вызвано главным образом тем, что орошаемое земледелие, требующее больших затрат труда, было заменено разведением скота. Эти перемены, вызванные увеличением экспорта шерсти, которое продолжалось до второй половины XVI века, привели к обнародованию Законов де Торо, которое завершило «подчинение земледелия крупномасштабному овцеводству». Это произошло за четырнадцать лет до того, как Кортес овладел Мексикой, и за двадцать восемь лет до того, как Писарро взял Куско. Это также привело к сильному сокращению индейского сельского населения в завоеванных испанцами Мексике, Юкатане и Перу[50].

По холмам Испании теперь одиноко бродили стада и их пастухи. Именно здесь Дон Кихот подгонял своего хромавшего коня. А в городах не было более популярного зрелища, чем бой быков. В Вальядолиде в 1527 году король Карл V отметил рождение своего сына Филиппа II, выйдя на арену, чтобы сразиться с быком.

Появление восточного деспотизма в России

Татары[51] не имели ничего общего с маврами. Завоевав Россию, они не дали ей ни алгебры, ни Аристотеля. Пушкин был, несомненно, прав, говоря о негативном влиянии татар на культуру России.

Пушкин мог пойти дальше и отметить пагубные политические последствия их знаменитых военных побед. Татары, которые к 1240 году нанесли сокрушительное поражение восточным славянам, контролировали их столь эффективно, что ни одна русская независимая сила не пыталась их освободить.

Не смогли внутренние русские силы организовать и систематической открытой борьбы с ними. Военная победа великого князя Дмитрия Донского на Куликовом поле в 1380 году вызвала жестокие репрессии со стороны татар, которые отвратили русских от борьбы с ними еще на целое столетие. В. Ключевский писал, что Москва «на какое-то время перестала думать о борьбе с татарами».

Даже в 1480 году, когда Иван III отказался платить ослабевшим татарам дань, он не стал воевать с ними. Татары, которые еще смогли вывести войско против московитов, тоже не желали вступать в битву. Долгое стояние двух армий напротив друг друга на берегах реки Угры закончилось «невероятным зрелищем: две армии бежали прочь друг от друга, хотя их никто не преследовал, – как писал Карамзин. – Так закончилось это последнее вторжение татар».

Так закончилось татаро-монгольское иго. Оно продолжалось двести пятьдесят лет, и Великое княжество Московское, возвысившееся в течение этого периода, достигло этого положения не как независимая сила, а с помощью хана Золотой Орды.

Этот факт никем не оспаривался. Никто не отрицал также, что Москву XVI века можно было сравнить с абсолютистскими режимами западного мира. Что же касается происхождения московского деспотизма, то мнения тут расходятся кардинальным образом. Стал ли самодержавный контроль над землей и людьми следствием внешних условий, а именно постоянной борьбы на границах? Или он возник под влиянием монголов, которые применяли в России деспотические методы управления, усвоенные ими в нескольких гидравлических странах Азии, в особенности в Китае?[52]

Историки, которые придерживаются «внешнего» толкования событий, опираются на труды великого русского историка Василия Ключевского. Автор этой книги полностью разделял ту высокую оценку, которую давали его работам ученые, придерживающиеся разных взглядов, но он считал взгляды Ключевского на появление московского деспотизма менее односторонними, чем это было принято думать.

Да, Ключевский уделил татарскому игу слишком мало внимания[53], а его понимание восточного деспотизма было весьма ограниченным[54]. Но он был талантливым ученым и не мог не заметить тех критически важных институционных перемен, которые во время татарского владычества и благодаря ему произошли в Русском государстве и русском обществе. По его собственным словам, эти изменения, несомненно, предшествовали появлению той «границы», которая сыграла такую большую роль в истории России.

Ключевский, защищая свою идею о «границе», описывает в основном период, наступивший после освобождения от татарского ига.

И вправду Ключевский в своих тезисах о «границе» в основном рассматривает период в истории России, начавшийся после свержения монголо-татарского ига. Он утверждает, что изменения, произошедшие в стране в связи с появлением «многочисленного военно-чиновничьего класса», имели тесную связь с территориальной экспансией империи, новые границы которой «поставили государство в прямой контакт с такими внешними и враждебными врагами России, как шведы, литовцы, поляки и татары. Этот прямой контакт поставил страну в такое положение, что она стала похожа на вооруженный лагерь, с трех сторон окруженный врагами» (Ключевский В.О. Курс русской истории).

Следует отметить, что татары, о которых пишет Ключевский, – это те самые татары, с которыми Москва воевала в XVI веке, а граница с ними была границей, существовавшей в этом веке. Ключевский особо это подчеркивает и несколько раз приводит даты событий, случившихся в промежутке между 1492 и 1595 годами (Ключевский В.О. История России. Т. 2).

В свете этих фактов мы не можем избавиться от ощущения, что тезис Ключевского о «границе» порождает больше вопросов, чем ответов. Каким образом невосточная Россия могла превратиться в страну деспотизма с принудительной службой, воюя с такими западными странами, как Швеция, Литва и Польша? Многие европейские государства тоже сражались с ними, но эта борьба не привела к появлению у них восточных деспотических методов контроля над землями и людьми. Или почему невосточная Россия превратилась в восточно-деспотическую, если восточные народы, с которыми она сражалась, были не сильнее, чем турки, с которыми воевали австрийцы и венгры, или мавры, с которыми не на жизнь, а на смерть схватились испанские бойцы Реконкисты? Ведь ни Венгрия, ни Австрия, ни Испания не превратились в восточно-деспотические страны из-за того, что имели общую границу с Востоком.

Поэтому вполне справедливо было бы спросить: могла ли Москва в течение XVI века превратиться в деспотическую страну по той простой причине, что сильное влияние Востока ощущалось в ней еще до прихода татар, и тогда же началось движение в сторону деспотического «служебного» государства? Ключевский не смог дать ответ на этот вопрос из-за отсутствия необходимых источников. Тем не менее просто удивительно, как уверенно его анализ событий в России XIII–XV веков подтверждает социально-историческую значимость монголо-татарского периода в истории этого государства.

По словам Ключевского, именно в это время русские города, игравшие такую большую роль в Киевской Руси, потеряли, за исключением Новгорода и Пскова, свое политическое значение. Именно в этот период удельные князья и независимые бояре, после временного улучшения своего положения, оказались в подчинении у великих князей Московских. Многие удельные князья перешли к ним на службу и к 1500 году оттеснили от трона, хотя и не уничтожили, древнее сословие нетитулованных бояр (Ключевский В.О. Курс русской истории).

Но почему это случилось? Рассказывая о политическом усилении городов, Ключевский закрывает глаза на влияние татарского ига[55], на которое указывал Карамзин[56]. Говоря о судьбе бояр и удельных князей, он признавал, что подчинить их Москве помогла татарская сила.

Ключевский пишет, что более чем два поколения татар управляли фискальной службой, которую они создали в России: после завоевания Руси татарские баскаки собрали первую дань, которую они наложили на Русь, сами. Он также писал, что политическая и юридическая власть перешла к Москве, когда в 1328 году хан передал свои функции московскому князю: «Простой доверенный агент, обязанный собирать дань и передавать ее хану, князь Московский сделался всемогущим главой и судьей русских князей». Таким образом, назначение хана стало «мощным инструментом политической унификации русских княжеств» (Ключевский).

Во всех этих случаях влияние татар было несомненным. Оно будет выглядеть еще более впечатляющим, когда мы узнаем о тех бюрократических нововведениях, которые сопровождали политические. Ключевскому было известно, что методы регистрации земельных владений и налогоплательщиков, которые использовались в XVI–XVII веках, существовали уже в конце XV века и задолго до этого.

Ключевский пишет, что после завоевания России татары «в течение первых тридцати пяти лет ига три раза проводили перепись населения по всей территории России, исключая только священников, с помощью численников [переписчиков], присланных из Орды».

Последующие исследования пролили дополнительный свет на происхождение татарской организации, которая могла служить как военным, так и фискальным целям. Вернадский совершенно справедливо предполагал, что «система налогообложения и организация армии великого князя развивались с конца XIV до XVI века на основе монгольских образцов». Его вывод подтверждал то, о чем Ключевский писал за пятьдесят лет до него.

Описывая государственную московскую почту XVI века, Ключевский не связывает ее с более ранними событиями. Но его замечание о том, что Ямской приказ, или почтовый департамент, известный с начала XVI века, скорее всего, указывает на Ивана III, иными словами, на конец татарского периода. Другие ученые связывали почтовую систему, или ям[57], которую татары создали в России, с московским учреждением того же названия.

Появление московского деспотизма совпадает с появлением нового типа служилых людей – и в армии, и на гражданской службе, которые, как временные держатели государственной земли (поместья), должны были безо всяких условий пожизненно находиться в распоряжении своего верховного господина.

Со второй половины XIV века великие князья Московские начали превращать удельных князей в служилых людей, а в XV веке они стали передавать земельные наделы, которые раньше получали только несвободные держатели, в пользование свободным служилым людям, в основном военным, но и своим гражданским слугам (придворным). Ключевский хорошо понимал, что этот тип обязательной службы отличался от того, который существовал в Европе, и поэтому нет ничего удивительного в том, что в своей дискуссии о законных принципах, на которых учреждалось поместье, он рассматривал только два корня, оба – восточного происхождения: византийского и татарского. Отвергнув первую альтернативу, он остался со второй – татарской, предложенной Градовским. Согласно последнему, идея князя как верховного землевладельца появилась только во время монгольского завоевания. Как представители ханской власти, русские князья пользовались на своих территориях теми же правами, которые хан имел на всей подвластной ему территории. Позже русские князья полностью унаследовали эти государственные права от хана и этим раздробили зарождавшуюся частную собственность на землю (Ключевский В. Курс русской истории).

Характерное для Ключевского амбивалентное отношение к татарам проявилось в том, что он не смог сформировать то, что с точки зрения его выводов является единственным логическим заключением. Но он, ни капли не сомневаясь, подчеркивал быстрый рост поместного землевладения в конце татарского периода. Очевидно, «что следы интенсивной и систематической раздачи земель в поместное держание можно легко обнаружить во второй половине XV века». Московские князья создали крупномасштабные поместные владения сначала на только что завоеванных землях, таких как Новгород; но в начале XVI века крупное развитие поместного землевладения произошло и вокруг Москвы (Ключевский В. Курс русской истории).

Историк Ковалевский, изучавший историю экономики, горячо поддерживал идею о татарском происхождении этого института: «Это факт, что до XV века мы ни разу не слышали о том, что русские князья платили за службу, за исключением денежных наград и предметов, взятых в качестве военной добычи, в то время как передача военных владений под именем икта (Iktaa) была известна во всем мусульманском мире, и особенно среди татар, за несколько веков до того, как эта практика появилась у московитов. Эти рассуждения приводят автора к выводу, что эта практика была введена в Московском и других русских княжествах в подражание татарским ханам». Вернадский не настаивал на прямой связи, но он тоже называл монгольские годы «инкубационным периодом поместной системы» (Вернадский Г. Древняя Русь).

В свете этих фактов трудно отказаться от слов Вернадского о том, что в дни татарского владычества от старого свободного общества – Киевской Руси – постоянно откалывали куски, стараясь не повредить фасада, а когда Иван III порвал с Ордой, «каркас нового строения был уже готов, и новый порядок, то есть общество, основанное на службе, становилось уже хорошо заметным» (Вернадский).

Да, его уже было видно очень хорошо. И через несколько десятилетий после смерти Ивана III силы деспотизма стали уже такими мощными, что смогли безжалостно уничтожить обветшавший фасад. Временной промежуток между инкубационным периодом и расцветом отражает противоречие в интересах татар, которые хотели, чтобы их московская колония была достаточно сильной, чтобы выполнять волю хана, но не такой мощной, чтобы ее уничтожить. Не предвидя, чем в конце концов закончатся их действия, они создали институционную бомбу замедленного действия, которая оставалась под контролем во время их владычества, но начала взрываться, когда иго было сброшено.

Влияние Византии на Киевскую Русь было велико, но оно было преимущественно культурным. Подобно влиянию Китая на Японию, оно не смогло серьезно изменить условия власти, классов и собственности. Влияние османской Турции на Россию XVI века стимулировало режим, который уже был восточно-деспотическим, но не породило его. Лишь одно татарское влияние из этих трех восточных влияний на Россию стало решающим – оно уничтожило невосточную Киевскую Русь и заложило основу для создания деспотического государства Московской Руси.

Структура и способы изменения плотности восточного мира

Так Греция, Рим, Испания и Россия пересекли институциональный раздел. В Греции, Риме и Испании маятник качался из одной стороны в другую. В царской России обратное движение (прочь от деспотического государства) приблизилось к такому положению, когда страна могла снова вернуться в состав западного мира. Изменения, которые произошли в обоих этих случаях, были огромными, но их характер нельзя понять, пока не будет четко установлено, на какие структуры они повлияли сильнее всего. Наш анализ пытался это сделать. Рассмотрев разные структуры и произошедшие в них изменения с точки зрения различной гидравлической и бюрократической плотности, мы можем сделать следующие выводы.

Структура

Плотность подвидов гидравлического общества

Существуют два подвида гидравлически компактных зон: один имеет экономически доминирующие и непрерывные гидравлические системы (Компакт I), а другой – экономически доминирующие, но разорванные гидравлические системы (Компакт II). Существуют также два подтипа гидравлически свободных зон: одна – с организационно доминирующей гидравлической системой, включающей в себя главную и региональную компактные гидравлические единицы (Свободный 1); другой – не имеющий главных компактных единиц (Свободный 2). Существуют также два подвида границ гидравлического общества: один имеет хорошо различимые гидравлические элементы (Граница 1), а другой – нет (Граница 2). Седьмой подтип зон, пограничный, принадлежит к бахроме гидравлического мира, поскольку его представители обладают хорошо различимыми элементами государственного управления, присущими восточно-деспотическому стилю управления, но, поскольку доминирующие в нем институты носят четко выраженный негидравлический характер, его следует поместить на внешнюю кайму этого мира.

Как часто встречаются эти типы

Самые плотные с гидравлической точки зрения подтипы, Компакт I и Компакт II, встречаются довольно редко. Не можем мы назвать и другие подтипы менее продвинутыми, если подразумевать под этим термином тот факт, что, в конце концов, они неизбежно превратятся в компактные. Среди выдающихся с исторической точки зрения гидравлических обществ, особенно среди самых крупных их представителей, компактные образцы скорее исключение, чем правило.

Уменьшающееся значение чисто гидравлической экономики

Уменьшающееся значение чисто гидравлической экономики становится очевидным, если рассматривать агроуправляемый мир в его пространственном и временном единстве. Нет никаких сомнений в том, что представители этого мира имели большую гидравлическую плотность во время формативного и первичного этапа своего существования, чем последующего и вторичного.

В процессе формирования в полупустынных и пустынных районах возникали сравнительно небольшие гидравлические сообщества. И если наша гипотеза, касающаяся происхождения этих сообществ, соответствует истине, мы можем предположить, что если на этом этапе ряд маргинальных гидравлических сообществ образуется в процессе диффузии, то несколько таких сообществ возникает в процессе дезинтеграции более крупных, свободных гидравлических образований, которые в ту пору практически не существовали. Большая часть маргинальных гидравлических сообществ – пропорционально числу истинных гидравлических сообществ – появилась не во время формативной фазы, а после нее.

Эта особенность дополняется другой, которая, хотя и не зависит от нее, усиливает ее эффекты. По причинам, которые в Старом Свете тесно связаны с распространением завоеваний кочевников, а в глобальном масштабе – с уменьшением гидравлического значения, гидравлические общества стремятся уменьшить, а не увеличить свою гидравлическую интенсивность.

Специфические образцы плотности в индустриальном и гидравлическом обществах развиваются по-разному. Представители индустриального общества стремятся стать более индустриальными, не становясь при этом компактными. В отличие от них агроуправляемые страны, по-видимому, достигают наивысшего коэффициента гидравлической плотности еще на относительно раннем этапе своего роста. После этого они сохраняют его или уменьшают. В целом агроуправляемое общество, очевидно, развивается не в сторону более высоких, а, наоборот, самых низких уровней гидравлической плотности.

Способность общества к изменению

Наш анализ плотности проясняет структуру и способность к переменам – не только в пределах одного и того же типа, но и от одного социального типа к другому.

1) Формирование гидравлического общества, очевидно, зависит от наличия поистине гидравлической экономики. Это самое главное условие.

2) Длительность существования гидравлического общества зависит от нескольких факторов, среди которых гидравлические предприятия могут играть не самую главную роль, за исключением кризисных времен, вызванных воздействием мощных внешних негидравлических сил.

3) В заданной гидравлической области крупные, контролируемые правительством продуктивные и защитные водные сооружения могут обслуживать лишь часть территории. Неравномерное расположение институтов заданного социального порядка, который характерен для гидравлического мира, также характеризует современное индустриальное общество.

До Второй мировой войны США представляли собой выдающийся образец индустриального общества. Но в это время лишь около двухсот стран из трех тысяч – то есть примерно семь процентов – можно было назвать настоящими промышленными державами.

4) В истории гидравлического общества было много восстаний и дворцовых переворотов. Но нигде, насколько нам известно, внутренним силам не удавалось преобразовать агроуправляемое общество, имевшее один центр, в многоядерное общество западного типа.

5) Если быть более точными, то ни в Старом, ни в Новом Свете ни одна крупная гидравлическая цивилизация не могла спонтанно превратиться в индустриальное общество, как это сделали, в негидравлических условиях, страны постсредневекового Запада. В маргинальной гидравлической цивилизации поздней Византии рост крупной частной собственности привел только к социальному параличу. В России после серьезных атак извне силы частной собственности (и сопутствующий им неоплачиваемый труд) в 1917 году в течение нескольких месяцев преобладали над системой деспотической государственной власти.

Глава 7

Образцы собственнического комплекса в гидравлическом обществе

Не все гидравлические общества включают в себя независимые собственнические силы, имеющие значение. Когда такие силы присутствуют, они, по-видимому, представляют угрозу не для центра гидравлической области, а для ее окраин, хотя даже в центральных районах мощное развитие собственности усиливает социальную дифференциацию и порождает периодические политические кризисы.

Поэтому институциональный анализ гидравлического общества должен рассматривать не только плотность его агроуправляемого аппарата, но и сложный путь развития его собственности. Изучив основные виды гидравлической и бюрократической плотности, перейдем теперь к исследованию основных комплексных образцов частной собственности и предприятий, которые возникают под сенью агроуправленческого деспотизма.

Человеческие отношения, именуемые «собственностью»

Собственность – это признанное право индивидуума обладать каким-либо конкретным объектом. Подобно другим правам, право, именуемое «собственностью», включает в себя отношения между собственником и другими людьми, которые посредством прерогативы первого лишаются права распоряжаться данным объектом.

Это правило распространяется и на членов правительства, которые, с одной стороны, подвергаются ограничениям, налагаемым на частных лиц, не владеющих этой собственностью, а с другой – озабочены сохранением существующих законов о собственности. Таким образом, будучи законным социальным институтом, собственность можно охарактеризовать и как политическое явление. И права на собственность в различных обществах, даже если они похожи по форме, не обязательно должны быть схожими по своей сути.

Сильная собственность развивается в социальном порядке, который сбалансирован таким образом, что держатели собственности могут избавиться от нее с максимальной свободой. Слабая собственность развивается при таком порядке, который подобным балансом не обладает.

В предыдущих главах описывались такие особенности гидравлического общества, которые, сделав государство необычайно сильным, стремились сделать собственность необычайно слабой. Конечно, слабость еще не означает того, что объект не существует. Гидравлическое общество породило так много форм частной собственности, что имеет свои параллели в других обществах, хотя бы внешне. Некоторые из этих форм демонстрируют различные степени развития разных гидравлических цивилизаций, и эти различия встречаются так часто – носят такой ярко выраженный характер, – что можно выделить несколько подвидов собственнической (или социальной) сложности.

Объекты собственнических прав

Концепции мобильной и немобильной собственности довольно сложны, но они предоставляют нашему исследованию большие возможности. Недвижимая собственность (в основном земля) образует основу для частного предприятия в главной отрасли гидравлической экономики – сельском хозяйстве; а движимая собственность (инструменты, сырье, товары и деньги) служит базой для двух самых важных вторичных ветвей: промышленности (ремесла) и торговли. Люди тоже могут стать объектом собственнических отношений. Как и многие другие институционные образования, гидравлическое общество использует и рабов. Но, в отличие от мобильной и иммобильной собственности, рабство в условиях агроуправляемого деспотизма не создает специфических образцов независимых предприятий. Мы обсудим особенности этого типа рабства в следующей главе, которая посвящена классам.

Потенциальные пределы собственнических прав

Владелец сильной собственности может избавиться от нее разными способами.

Он может пустить ее в дело, если, конечно, это не нарушит прав других членов сообщества. Он может использовать ее активно: в экономической сфере (в целях поддержания своей жизни и материальной выгоды) или ради физического принуждения (в целях продвижения своих или групповых материальных или политических интересов); либо может использовать ее пассивно, для обеспечения своей жизни и получения удовольствия. Он может вообще никак ее не использовать. Он может превратить кусок дерева в лук для охоты или войны или в приспособление для копки земли. Он может использовать земельный участок для выращивания нужных ему растений, для выпаса скота или охоты, а может вообще его забросить.

Владелец весомой собственности, которая приносит ему доход, поскольку он в одиночку или с другими людьми использует ее эффективно, может наслаждаться ее дарами. У него есть бычок и корова. Он волен избавиться от этой собственности, когда ему заблагорассудится. И он свободен решать, кто унаследует ее после его смерти.

Три главных усложняющих дело случая в гидравлических цивилизациях

Простые, усложненные и сложные образцы собственности

Держатель незначительной собственности может иметь лишь тень этих прерогатив, но это не мешает ему стремиться действовать так, как ему хочется. Он осуществляет свои скромные права по отношению к движимой и недвижимой собственности, пассивной или активной. В сфере мобильной и активной собственности они приобретают важность в том случае, если ее держатель использует ее профессионально и независимо в промышленности или торговле. Те люди, которые занимаются ремеслом или торговлей, делают решающий шаг вперед, когда начинают работать профессионально, на постоянной основе. Тем не менее такое решение не приводит к крупным социальным изменениям, пока профессиональные ремесленники и торговцы образуют только новое подразделение класса правительственных функционеров. Только тогда, когда они начинают использовать свою собственность, чтобы работать профессионально и независимо, они превращаются в новый класс. Разница заключается не в «способе производства» – который может остаться прежним, – а в политической (и политически обусловленной социальной) позиции производителей и продавцов.

Землю начинают обрабатывать профессионально, то есть с помощью крестьян, которые посвящают сельскому хозяйству большую часть своего времени, как только это хозяйство становится существенной базой для выживания. И элементы частного (независимого) землевладения появляются сравнительно рано. Но землевладельцам, которые часто сами не обрабатывают свою землю, во многих восточных сообществах не разрешается расширять свои аграрные владения, поскольку большая часть земель тем или иным способом управляется правительством. И только тогда, когда свободные земли (нерегулируемые) превращаются в доминирующую форму землевладения, частное владение землей превращается в социальное явление, сравнимое с преобладающим независимым профессиональным ремеслом и торговлей.

Независимая активная собственность развивается в своих мобильных и немобильных секторах равномерно. Эти различия так хорошо видны и регулярны, что мы можем провести различие, по крайней мере, между тремя основными образцами собственнической сложности в гидравлическом обществе.

Когда независимая активная собственность играет подчиненную роль как в своей мобильной, так и немобильной формах, мы сталкиваемся с относительно простым образцом собственности. Мы будем называть это образование простым гидравлическим обществом.

Когда независимая активная собственность мощно развивается в промышленности и торговле, но не в сельском хозяйстве, мы сталкиваемся с полусложным образцом собственности. Мы будем называть этот образец полусложным гидравлическим обществом.

Когда независимая активная собственность мощно развивается в промышленности и торговле, а также в сельском хозяйстве, мы сталкиваемся с самым сложным образцом собственности, который только можно увидеть в гидравлическом обществе. Мы будем называть это образование сложным гидравлическим обществом.

Дополнительные замечания

«Простое I» и «простое II»

До каких пределов частная и независимая собственность могут развиваться в промышленности и торговле? И когда частная собственность на землю преобладает над другими формами землевладения? Мы попытаемся ответить на оба этих вопроса, обсуждая особенности полукомплексной и комплексной конфигураций восточной собственности.

Впрочем, сначала следует прояснить другой вопрос. Существуют ли в гидравлическом обществе условия, при которых профессиональные представители промышленности и торговли полностью отсутствуют или делают вид, что отсутствуют? Такие условия действительно существуют. Они присутствуют в основном в гидравлических племенах, которые по тем или иным причинам представляют самый рудиментарный вариант простого гидравлического общества (то есть в зачаточном состоянии). Обозначим племенной тип простого гидравлического общества словом «простое I», а существующее в форме государства – «простое II».

Таблица 4

Образцы собственнических комплексов в гидравлическом обществе (схематизированно)

Обозначения:

+ хорошо выраженная черта

– слабо выраженная черта

* Значение этой квалификации объясняется на с. 306–310.

** Обозначает новую, еще только развивающуюся черту.

*** Фермеры-ремесленники и производители-купцы.

Разные виды собственности и гидравлическая плотность

Корреляцию между видами собственности, с одной стороны, и образцами гидравлической плотности – с другой, установить гораздо сложнее. Рост предприятий, основанных на владении собственностью, и социальных классов происходит под влиянием нескольких факторов, среди которых гидравлическая плотность является единственным фактором, который в данной местности стремится изменить свое качество как можно медленнее и обычно лишь в тех случаях, когда его отношения с другими факторами изменяются.

Это, однако, вовсе не означает отсутствия корреляции между гидравлической плотностью и собственнической сложностью. Из двух главных эволюционных путей, по которым может пойти развитие гидравлической собственности, или, по крайней мере, первый – переход из простой в полукомплексную структуру – может сильно замедлиться или вообще блокироваться, если аграрный порядок, на котором зиждется эта структура, является гидравлически компактным. Как и корреляция между усилением простого гидравлического общества, образующего государство, и развитием профессиональной промышленности и торговли, эта корреляция станет нам понятнее после того, как мы обсудим характеристики простого, полукомплексного и комплексного образцов восточной собственности.

Неспецифические и специфические аспекты собственности в племенных гидравлических обществах

Неспецифические аспекты

Сельскохозяйственные племена управляют своей собственностью разными способами; это справедливо как для гидравлических, так и негидравлических сообществ. В самых простых сельскохозяйственных сообществах Меланезии, Южной Америки и Африки появились уже более дифференцированные образцы. «Как правило, земля была общим владением деревни; что же касается обработанных земель, мы находим уже зачатки братского, семейного или индивидуального владения землей».

В определенном смысле условия владения землей в гидравлических племенах схожи. У небольших племен Экваториальной Африки земля может продаваться и покупаться. Так обстоит дело у племен саки и эндо (Бич М. Саки, их язык и фольклор). У эн-джемуси ее обычно «отмечал вождь»; но после того, как разделение после смерти отца очень сильно уменьшало размеры участка, владелец получил право увеличить свои владения, прикупив землю, как это делают саки, или, следуя более ранним обычаям, получив дополнительные участки по приказу вождя (Виттфогель К., Фен Ч. История китайского общества Ляо). У индейцев пуэбло в Америке общественное владение землей преобладало еще в 30-х годах XX века. В районе Рио-Гранде «неиспользуемые сельскохозяйственные земли возвращаются городу, и городской вождь (касик) или губернатор передает их в другие руки. У гидравлически пограничных хопи клановая система владения землей существовала повсеместно, а вождь селения, который считался теоретическим владельцем всех земель деревни, очень часто применял свою власть для разрешения земельных споров» (Титъев М. Древние Орайби – исследование индейцев [племени] хопи).

Таким образом, в негидравлических и гидравлических небольших сельских сообществах формы владения землей были разными; а тенденция к общественному контролю была сильной, но не всеобщей. Аналогичные случаи можно найти и в отношении к мобильной собственности. Члены гидравлических племен имели личное оружие и инструменты, которые использовались для охоты и собирательства, но полученные с их помощью блага были столь недолговечными, что обладание ими не способствовало развитию значительных социальных различий, какими бы способами они ни распределялись.

При таких условиях ни промышленность, ни торговля не приводили к значительному расслоению общества. Это особенно заметно в торговле. Обмен личными вещами происходил из рук в руки; для этого не требовалось ни специального обучения, ни больших затрат времени. Как во всех небольших негидравлических сельскохозяйственных сообществах, у гидравлических племен была торговля, но не было профессиональных торговцев.

Особые аспекты

В промышленности условия не так просты. Ремеслами, основанными на собственности, люди занимаются, в основном, чтобы удовлетворить личные потребности фермера; а те люди, которые владеют каким-то ремеслом или имеют доступ к определенным материалам и производят товары для обмена, обычно посвящают этому часть своего времени, а оставшиеся часы по-прежнему занимаются сельским хозяйством. Такое распределение труда преобладает как в негидравлических, так и в гидравлических племенах, и оно не меняется, даже если в округе имеется несколько профессиональных ремесленников, например кузнецов.

Крупномасштабное строительство – это совсем другое дело. Небольшие фермерские сообщества негидравлического типа обычно не обладают той организационной интеграцией, которая необходима для выполнения подобных работ. Некоторые гидравлические племена, такие как саки и эндо, не применяли организационные методы, которые они использовали в гидравлических работах, в негидравлических целях, что с огромным успехом делали американские индейцы племени пуэбло. Инструменты этих индейцев принадлежали их владельцам, но строительные материалы доставлялись совместно, и работа тоже производилась общими усилиями. Такие мероприятия не способствовали развитию частной индустрии, основанной на собственности, и не приводили к появлению группы людей, которая черпала свою силу в частной промышленной собственности и предприятиях. Наоборот. Они расчищали дорогу для таких методов работ, которые мешали развитию неправительственных собственнических сил не только в промышленных, но и в других секторах общества.

В сфере гидравлических работ эти антисобственнические силы появляются регулярно. Примитивный крестьянин, используя свои собственные инструменты, обрабатывает землю, которой может управлять коммуна, а может и нет, а семена культур могут быть его собственными или принадлежать его родственникам. При негидравлических условиях на этом дело и заканчивается. В гидравлических же сама культивация следует похожему образцу; а «подготовительные» операции – нет. Инструменты принадлежат рабочим, но сырье для гидравлических сооружений (земля, камень, дерево) является либо общественной собственностью, иными словами, принадлежит всем и никому, – или, если оно находится на земле, которую держит какой-то конкретный человек, семья или клан, поступает в распоряжение сообщества. Конечный продукт скоординированных усилий этого сообщества, рвы и каналы, не становится собственностью отдельных крестьян или фермерских семей, которые принимали участие в работах, но, подобно воде, которую они подвели к своим полям, переходит под контроль органа, управляющего этим сообществом[58].

Эти особенности собственности можно было увидеть на начальной стадии развития гидравлических сообществ племени саки, «чьи ирригационные сооружения являлись собственностью племени, а не отдельных людей» (Бич М. Саки, их язык и фольклор). В ирригационных поселениях эн-джемуси имелись оросительные каналы, а потому не требовалось, чтобы поля обрабатывались сообществом. У других небольших гидравлических племен староста, даже если его главенство признается всеми, тоже не всегда обладает такой привилегией. А вот у индейцев племени пуэбло, которые в большинстве случаев сочетали компактное гидравлическое сельское хозяйство с крупным негидравлическим строительством, поля вождя обрабатывали другие люди, даже если в деревне проживало всего несколько сотен жителей.

У крупных гидравлических племен, таких как чагга, наличие полей у вождя не считалось чем-то особенным, поскольку в крупных негидравлических сообществах такие случаи встречались. Но в многочисленных гидравлических племенах поля вождя были очень обширными, на них работало (как и в доме вождя) не ограниченное число слуг, а все здоровые соплеменники[59]. Другая особенность была весьма специфической: вождь предъявлял требование, чтобы вода для орошения, принадлежавшая всему племени, предоставлялась в первую очередь ему.

Необычайная концентрация земли, воды, сельскохозяйственного и промышленного труда в руках вождей не помогала усилить личную, семейную или клановую собственность. Она не способствовала улучшению социального положения частных ремесленников, которых в более крупных гидравлических племенах становилось все больше и больше[60].

Не способствовало оно и обогащению частных профессиональных торговцев (у индейцев племени чагга, как и у индейцев пуэбло, торговля сосредотачивалась в женских руках). Все это очень мешало расширению частной собственности в той отрасли индейской экономики, которая была самой важной для их выживания, – животноводства.

Племенная история многих европейских цивилизаций демонстрирует, что в условиях аграрной экономики увеличение поголовья скота является фактором социального лидерства. Точно так же расценивается это и в Восточной Африке; в сельском сообществе вроде масаев это богатство, которое охотно выставляют напоказ, служит показателем социального положения владельцев[61].

Но у индейцев племени чагга скот в основном находился в стойловом содержании из-за особых условий района, где они жили. Благодаря этому его поголовье быстро росло; некоторые жители племени имели до восьмидесяти голов. Но в обществе чагга владельцы крупного стада не всегда обладали высоким социальным статусом, хотя в материальном плане они пользовались дополнительными преимуществами. Вожди племени чагга, пользуясь своей квазидеспотической властью, легко находили предлог для того, чтобы обвинить богатого владельца скота в том или ином проступке и конфисковать у него какое-то количество животных или даже всех (Гутман Б. Государство чагга). Поэтому индейцы чагга, владевшие стадами, не хвастались своим растущим поголовьем, а стремились сохранять эти сведения в тайне, ибо опасались, что его у них заберут. Древний обычай передавать стадо бедным соплеменникам для того, чтобы они его пасли, помогал им спрятать свою ценную собственность и спасти ее. Животных украдкой ночью передавали временным владельцам, а сыновьям хозяина, которые первоначально играли в передаче скота очень важную роль, порой даже не сообщали, где теперь находится скот. Дандес писал: «Крестьянин хранил место пребывания своего стада в такой тайне, что не сообщал об этом даже своим сыновьям». Эта тенденция усиливалась с возрастанием власти вождя, которое наблюдалось до установления колониального порядка. Ее усиление подстегнул тот факт, что вождь, по распоряжению колонизаторов, начал собирать общий налог на скот (Гутман Б. Государство чагга).

В таких условиях частное богатство не обязательно давало возможность выдвинуться среди своих сограждан. Из всех качеств, которые в более ранние времена давали право стать вождем, богатство было желательным, но не обязательным фактором; и собственность вождя росла не пропорционально богатству, которое он или его предки имели первоначально, а пропорционально его растущей агроуправленческой и военной власти. В качестве своих помощников правитель выбирал людей, прославившихся в своем селении или тех, чьи персональные качества подходили для этой работы. В обоих случаях человек, ставший помощником вождя, значительно улучшал свое материальное положение, ибо вождь дарил тем, кто ему служил, скот и женщин. Меркер обнаружил, что богатыми становились только те люди, которые участвовали в управлении племенем (Эллис У. Рассказ о путешествии по Гавайям).

Простое I

Гидравлические племена, как и негидравлические аграрные, обладали частной собственностью. Оба типа этих народов имели недифференцированные формы собственности (как в ремесле и торговле), но демонстрировали тенденцию к регулированию этих форм (как в сельском хозяйстве по отношению к земле). В то же время, однако, можно заметить значительные различия. В гидравлических условиях политическая собственность уже появлялась в небольших гидравлических компактных сообществах (земли в деревнях, принадлежавших вождю племени пуэбло). В то же самое время существовали и большие различия. В гидравлических условиях политическая собственность начала уже появляться в небольших, гидравлически компактных сообществах (например, земля, принадлежавшая вождю в деревнях пуэбло). В более крупных племенах политическая собственность расширялась односторонне, тормозя и повреждая частную собственность в самых важных сферах деятельности (таких как животноводство).

Различие между односторонним накоплением собственности в руках правящей власти и плюралистическими образцами роста собственности в негидравлических аграрных племенах прекрасно демонстрирует различия в характере и весе политической власти[62].

В германских племенах, которые описывали Цезарь и Тацит, вождь, хотя и признавался политическим лидером высшего ранга, от которого ждали, что он будет посвящать много времени своим правительственным обязанностям, не имел права ограничивать богатства своих помощников или облагать их налогом. Не мог он требовать и участия в общественных работах или уплаты налогов от своих соплеменников, которые восприняли бы такое требование как оскорбление и которые наравне с благородными господами участвовали в публичном обсуждении дел своего племени (Эллис У. Рассказ о путешествии по Гавайям).

Таким образом, в племенных гидравлических обществах собственность принадлежат племени, и это справедливо и для более крупных, построенных всем обществом ирригационных сооружений индейцев из племени пуэбло.

Стремясь дать этим фактам правильную оценку, мы должны вспомнить, что описанные нами сообщества совсем невелики – их базовой единицей почти всегда является деревня. В негидравлическом районе старосты небольших поселений не обладают, как правило, властью над какой-нибудь крупной, принадлежащей обществу селян или управляемой ими собственностью. Такая собственность, впрочем, характеризует гидравлическую деревню и в большинстве случаев находится под управлением церемониальных и/или действующих вождей[63].

Развитие собственности имеет еще один аспект, о котором уже упоминалось, но который в данном контексте приобретает новое значение. В небольших гидравлических сельскохозяйственных сообществах староста может обладать собственностью, которая является простой, но имеет специфическую тенденцию стремиться к преобладанию политической, то есть основанной на власти, собственности. Эта тенденция усиливается с возрастанием размеров сообщества и становится решающей в простых гидравлических сообществах, которыми руководит уже не примитивное (племенное) правительство, а государство.

Образцы собственности в простых гидравлических сообществах, ориентированных на государство

Искусство управления против примитивного правительства

Главной задачей искусства управления считался контроль над определенной территорией. Этот аспект действительно необходим, но в нынешнем контексте он имеет небольшое значение, ибо не является специфическим. (Как правило, примитивные правительства тоже добиваются контроля над своей территорией.) Но даже критерий суверенитета не сильно помогает. (Примитивные правительства тоже стремятся утвердить свой суверенитет, но, как и государства, не всегда способны это сделать.)

Различия между примитивным правительством и государством кажутся несущественными, пока мы ограничиваем сравнение лишь внешними отношениями. Они становятся значимыми только тогда, когда мы начинаем сравнивать внутренние условия. Примитивные правительства состоят в основном из непрофессионалов – иными словами, из функционеров, которые посвящают большую часть времени не гражданским, военным или религиозным делам сообщества, а своей охоте, рыбной ловле, сельскому хозяйству или нападениям на соседей. Государства управляются в основном профессионалами – иными словами, теми людьми, которые посвящают большую часть своего времени «общественным» делам. С точки зрения человеческих отношений государство и означает правление профессионалов.

Определенные функции: поддержание порядка в стране и организация сил обороны необходимы для существования всех видов общества. Соответственно, политическая деятельность человека столь же необходима, как и обеспечение людей едой и жильем, и повышение профессионального уровня правительства столь же важно, как и профессионализация тех экономических или интеллектуальных работ, которые в более примитивных условиях выполняются теми людьми, для которых эти обязанности являются побочными.

Само собой разумеется, что профессиональное управление страной, которым занимаются гражданские и военные специалисты, имеющие в своем распоряжении армию и полицию, может посвятить гораздо больше времени и энергии административной и принудительной деятельности, чем примитивное правительство. Именно властный потенциал государства позволяет ответственным и эффективно действующим неправительственным силам гарантировать, что в стране не появится тотально коррумпированное и сверхмощное аппаратное государство.

Многие марксисты, следуя учению Маркса и Энгельса о западном государстве и не обращая внимания на указанные ими особенности восточного деспотизма, описывают «государство» как институт, который всегда обслуживает интересы правящего класса, владеющего собственностью. Такое толкование, которое, в его советской версии, является частью широко распространенного – и очень сильного – политического мифа, не соответствует истине, если речь идет о современном парламентском способе управления. Его плутократический потенциал сильно преувеличивается, а способность к росту и демократизации отрицается. Этот миф не объясняет особенностей не только западного абсолютизма и феодализма, но и демократических государств Древней Греции. И он превращается в полный абсурд, когда его применяют к аграрным и промышленным аппаратным государствам, которые характеризуются не сильным влиянием неправительственных собственнических сил государства, а его полным отсутствием.

Этапы профессионализации правительства

Вожди племени чагга и государство древних Гавайских островов

Различие между примитивным правительством и искусством управления становится ясным, если сравнить какого-либо вождя деревни индейцев из племени пуэбло и правительства Египта эпохи фараонов, имперского Китая или османской Турции, имевшие огромный штат чиновников. Почти полное преобладание непрофессионалов столь же ярко бросается в глаза в первом случае, как и преобладание профессиональных аппаратчиков – во втором. Различие менее очевидное, но, вероятно, еще более красноречивое, если сопоставить режимы крупных гидравлических племен вроде племени чагга с государством относительно незрелой неолитической гидравлической цивилизации вроде той, что существовала в древности на Гавайских островах.

Абсолютистские поступки вождя племени чагга впечатляют: он убивает[64], шпионит, присваивает скот своих подданных[65] и держит в своем дворце столько девушек, сколько пожелает[66].

Кроме того, и это гораздо важнее, вождь является главным командиром рабочей и военной силы племени[67].

Тем не менее его способность распоряжаться жизнями своих подданных была ограничена небольшим числом функционеров, которые работали полный день. Самый высокий пост занимал человек, которого можно было бы назвать премьер-министром и который выполнял большую часть работы. Этому племенному «визирю» помогали помощники и советники, которых называли акида. Они получали от него приказы, передавали их людям, используя для этого специальных помощников, и следили, чтобы все приказы были выполнены. Его распоряжения касались, к примеру, сооружения и ремонта каналов, работ на вождя… уплаты налогов и религиозных дел. Акиды, которые должны были проводить значительную часть своего времени во дворце вождя, очевидно, имели по одному помощнику, но профессиональное чиновничество этим и ограничивалось. Вожди кланов могли давать верховному вождю советы, именно для этой цели их и собирали во дворце, и большая часть руководящих указаний на местах оставалась в руках кланов. Горнист, реальный руководитель барщинных работ, выбирался из членов своего клана; вождь только утверждал это избрание. Очевидно, он не был таким функционером, которые работают полный день и получают зарплату.

У вождя племени не было ни профессиональных охранников, ни полицейских. Воины, охранявшие его, – а это было особенно необходимо ночью – были обычными членами племени, которые после окончания своей смены возвращались домой.

Верховного вождя племени чагга иногда называли монархом или королем[68]. Однако большинство исследователей именуют его вождем. Кстати, древних правителей Гавайев иногда тоже называют вождями, но в ученых трактатах они обозначаются как короли. Это отражает общее убеждение в том, что вожди племени чагга руководили более примитивным типом правительства, чем их гавайские коллеги. И это убеждение, очевидно, имеет свое основание. В первом случае мы сталкиваемся с примитивным правительством, в котором имеются элементы зарождающегося искусства управления, а во втором – с еще сырым, но истинным государством.

Гавайские короли использовали гораздо более дифференцированный персонал, куда входили помощники высокого ранга, чем у вождей чагга. Помимо главного советника, правитель Гавайев имел главного военного вождя, главного стюарда, казначея и «земельных экспертов». Нет никаких свидетельств того, что лидеры кланов действовали как его советники, а гвардейцы служили у него неполный день. Помимо телохранителя, король имел у себя за спиной и мог вызвать отряд вооруженных людей, возглавляемых палачом. Это были официальные террористы, всегда готовые обвинить, арестовать и казнить кого угодно от имени короля (Кепелино. Традиции Гавайев).

В гавайском правительстве профессионалы находились не только в верхнем эшелоне власти. Ниже располагались чиновники, которых называли конохиками. В отличие от акида в племени чагга, проводивших большую часть времени рядом с вождем, конохики, по-видимому, жили и работали большей частью в регионах, находившихся в их юрисдикции, руководя строительными, организационными и налоговыми операциями. Они вели подсчет населения, мобилизовали людей на общественные работы, управляли гидравлическими предприятиями. Собирали налоги, оставляя часть собственных средств для удовлетворения собственных нужд и нужд своих подчиненных. Большую же часть они передавали высшим властям и королю.

Конохики и их помощники не были правительственными функционерами, которые работали постоянно. Организационная и налоговая сеть, которой они опутывали сельскую местность, вероятно, больше других политических институтов способствовала превращению Гавайев в еще незрелое агробюрократическое гидравлическое государство.

Последствия для собственности

Контролируя гораздо более плодородную территорию и гораздо более крупное население – самое большое Гавайское королевство по числу людей было в пять раз крупнее самого большого племени чагга[69], – островные лидеры находились в лучшем положении для создания и содержания постоянного корпуса чиновников. А он, в свою очередь, помогал им полнее контролировать собственность их подданных. На Гавайских островах правительственная власть над землей не была ограничена никакими клановыми правами, как у индейцев чагга. Между чиновниками, собиравшими налоги, и индивидуальными налогоплательщиками не стояли главы кланов, как в земле племени чагга. Гавайский режим функционировал так успешно, что хозяева аппаратного государства могли выжимать в свою пользу более половины всей сельскохозяйственной продукции островитян. Согласно одной оценке, «простым рабочим доставалось в среднем не более одной трети доходов от своего труда».

В меньшем масштабе различия между двумя типами правительства проявляются и в сфере обращения товаров. Рынки чагга контролировали жены вождей и чиновники районов, но рыночный налог на сельскохозяйственную продукцию и соль собирали члены какого-то одного клана[70].

Таким образом, вожди Гавайев имели больше власти над жизнью и собственностью подданных, чем вожди индейцев чагга. Различие в форме почитания вождей лишь подчеркивает различие в самодержавной власти. Как уже говорилось, индейцы племени чагга высоко ценили своего правителя, но, в отличие от жителей Гавайев, не падали перед ним ниц, демонстрируя полное подчинение.

Простые образцы собственности в сельском хозяйстве, промышленности и торговле

На ранних этапах развития гидравлических обществ частная собственность на землю не обязательно отсутствует; она появилась гораздо раньше, чем полагали первые ученые, изучавшие в XIX веке этот вопрос. Но большая часть всех обрабатываемых земель подвергалась регулированию и потому не попадала в частные руки даже после того, как и независимая собственность появилась в промышленности и торговле. По этой причине мы обсудим проблемы гидравлического землевладения позже. Что же касается простых образцов гидравлического землевладения, то следует отметить, что в пределах этих образцов формы землевладения многочисленны, но площади регулируемых земель всегда превышают (и в целом весьма существенно) площадь частной («свободной») земли. Впрочем, основанные на частной собственности независимые ремесла и торговлю следует рассмотреть сейчас же, ибо их распространение, как мы увидим, изменяет формы собственности и общества. И это развитие происходит неравномерно.

Оно прогрессирует неравномерно в следующих сферах.

В промышленном производстве:

1. В добывающей промышленности (в шахтах, карьерах, в определенных формах добычи соли).

2. В отраслях обрабатывающей промышленности:

a) в строительстве;

b) в других.

А также:

В торговле:

1. Внешней торговле

2. Внутренней торговле:

a) товарами, за которыми нетрудно проследить (солью, железом, чаем, вином, маслом и др.);

b) другими видами товаров.

Во всех истинных гидравлических обществах и в большинстве маргинальных гидравлических правительство занимается крупным строительством. Нанимая огромное число рабочих, аграрное аппаратное государство пользуется своей монополией на все крупномасштабные строительные работы. Нередко оно также управляет теми работами добывающей промышленности, которые обеспечивают страну необходимым сырьем для крупномасштабного строительства. Другие отрасли добывающей промышленности, такие как разработка месторождений полезных ископаемых и определенные способы производства соли, могут находиться под прямым управлением государства или, особенно в условиях монетарной экономики, могут контролироваться с помощью выдачи лицензий.

Таким образом, независимые и основанные на владении собственностью действия в самом важном секторе гидравлической экономики, крупномасштабном строительстве преобладать не могут.

Не могут они действовать свободно и в крупных предприятиях добывающей промышленности. Только в обрабатывающей индустрии имеются шансы на то, что свободный труд, основанный на собственности, позволит достичь больших успехов. И вправду, помимо чеканки монет, лишь несколько других отраслей – производство оружия и определенных товаров роскоши – могут функционировать под прямым руководством правительства, в то время как большая часть других ремесел находится в руках частных и независимых предпринимателей.

Свободное частное предприятие не обязательно должно быть крупным. Крупномасштабные промышленные заведения крайне уязвимы с фискальной точки зрения. Под сенью тотальной власти могут процветать только те заведения, которые находятся под защитой правительства. Многие частные и независимые ремесла, которые появились в некоторых гидравлических обществах, в основном ограничены небольшими мастерскими, а размах их операций весьма невелик.

Развитие крупной частной торговли в условиях большой гидравлической и бюрократической плотности (компактности) может задерживаться, но оно не блокируется преобладанием государственного управления, которое в отношении строительной отрасли проявляется во всех истинных гидравлических обществах, а также во многих маргинальных гидравлических обществах. Выше уровня «производитель – продавец» коммерческий бизнес осуществляется на значительном расстоянии – на море и на суше. Это способствует проведению крупномасштабных операций, поскольку продаваемые товары менее заметны и потому менее подвержены налогам, чем фиксированные и хорошо заметные промышленные изделия.

Когда закон уменьшения административного возврата заставляет государство ограничивать свои торговые операции, независимые купцы начинают участвовать во внешней и внутренней торговле, а попытки правительства сохранить прямой и непрямой контроль в обоих секторах на уже достигнутом уровне или вернуть их на прежний уровень основываются большей частью на краткосрочных расчетах[71].

История государственной и частной торговли в крупных гидравлических странах Ближнего Востока находится еще в младенческом состоянии; и попытки, предпринятые Лиманом, выявили институционную значимость этого явления, а также всю сложность его изучения. Данные Ближнего Востока подтверждают, что, в отличие от крупных гидравлических работ и больших негидравлических конструкций, крупномасштабная торговля может с успехом осуществляться частными и независимыми торговцами.

Гидравлическое общество перерастает простые образцы собственности, когда частные и независимые ремесла становятся заметными в перерабатывающей промышленности (исключая, разумеется, крупномасштабное строительство) и когда крупные независимые торговцы держат в своих руках столько же предприятий или даже больше, чем вся управляемая и контролируемая государством коммерция, вместе взятая.

Почти полное отсутствие достоверных статистических данных по этому вопросу заставляет нас формулировать наши критерии очень широко. В некоторых отраслях четко прослеживаются относительные пропорции. В других мы можем установить лишь преобладающие тенденции.

Варианты простых образцов гидравлической собственности и общества

Гавайские острова

Гавайский архипелаг расположен так далеко от самых южных регионов полинезийского мира, что после начального периода смелых экспедиций «всякая связь с южными группами, вероятно, прервалась, ибо не осталось никаких ее следов в древних легендах, песнях или генеалогии за пять сотен лет».

Не были и отношения между различными гавайскими королевствами такими близкими, чтобы способствовать развитию торговли выше уровня «производитель – купец». Внутренняя торговля ограничивалась в основном передачей сельскохозяйственных излишков крестьянами и рыбаками представителям местного и центрального правительств. Обмен между жителями островов осуществлялся в форме «подарков» или бартера, и в обоих случаях без помощи профессионального торговца. Для этого существовали рынки и ярмарки. В описании самой знаменитой ярмарки, сделанном Эллисом, совсем нет детальных портретов профессиональных торговцев. Человек, составивший его, отметил лишь одного правительственного чиновника, который наблюдал и брал налог со сделок, заключенных между людьми, которые обменивались своими товарами. Когда в начале XIX века контакт с внешним миром открыл рынок древесины сандалового дерева, то продажей его в другие страны занялись король и его помощники, а вовсе не независимые гавайские купцы.

Неразвитые условия торговли отражали неразвитые условия производства, а это, в свою очередь, было тесно связано с малым количеством подходящего сырья. На вулканических Гавайских островах нет никаких металлов, из-за этого их жители, пока они были отрезаны от технически более продвинутых цивилизаций, оставались на относительно низком уровне неолита. На архипелаге росли полезные растения (таро и кокосовые пальмы), но не было никаких злаков; кроме того, здесь не имелось животных, которых можно было бы использовать в сельском хозяйстве. Единственным пригодным камнем для обработки была застывшая вулканическая лава.

Технические умения, которые развили у себя жители Гавайев в этих природных и культурных условиях, замечательны. Однако даже максимум изобретательности смог создать лишь небольшое число ремесел. Умельцы изготовляли каноэ, строили дома, плели сети, делали удочки, ткали материи из тапы и изготовляли много других вещей, но экономическое и политическое положение этих ремесленников осталось неясным. Некоторые из них вполне могли работать на себя (у некоторых ремесел были даже свои боги-покровители). Но ни гавайские сказания, ни ранние негавайские наблюдатели не говорят о том, что эти ремесленники могли сравниться по своей значимости с теми, которые обслуживали короля и его функционеров. Правительство, которое забирало себе большой процент доходов страны, было способно поддерживать многих ремесленников, пое ловелове по-гавайски. Самый главный из них был членом центрального правительства. Он, по-видимому, управлял промышленной деятельностью в пользу правительства; очевидно, это происходило в принудительной форме. Кроме этого, он отвечал за работу многочисленных ремесленников, которые обслуживали двор на постоянной основе. Кепелино писал: «В доме вождя [короля] было много рабочих или пое лове-лове разного вида» («Кепелинские традиции Гавайев»).

Так, на древних Гавайях профессиональные ремесленники оказались самыми важными людьми, которые при поддержке правительства работали под началом правительственных функционеров на правителя и его слуг. Такое сочетание при полном отсутствии независимых профессиональных торговцев создало на Гавайях рудиментарный вариант простых образцов гидравлической собственности и общества.

Инки Перу

Хозяева империи инков опирались на запасы природных ресурсов, которых у них было гораздо больше, чем на Гавайях, но меньше, чем в Египте, Месопотамии, Китае или Индии. Крестьяне, жившие в районе Анд, вошли в век металла относительно поздно, но даже тогда они не умели обрабатывать железо. Не смогли они и одомашнить животных, которых можно было использовать в сельском хозяйстве. Впрочем, в гидравлических цивилизациях отсутствие рабочего скота не так важно для выращивания урожаев, как для транспортных нужд, ибо они являются средством распространения военного и политического контроля, сбора налогов и развития торговли. Однако в сравнении с ослом, мулом, быком, конем и верблюдом – главными рабочими животными старого мира – лама, хотя и давала прекрасную шерсть, не была пригодна для перевозки людей и грузов. Отсутствие судоходных рек и скалистые берега океана не способствовали развитию мореходства; местные жители пользовались лишь примитивными плотами. Кроме того, у жителей Анд было мало соседей, продвинутых в культурном отношении; все эти условия мешали развитию международной торговли гораздо сильнее, чем в Египте в эпоху фараонов.

Наш анализ выявил ряд факторов, способствующих развитию торговли и разделению труда в промышленности в пределах разных регионов. В таблице 5 мы отметили неравномерное развитие этих факторов для ряда ведущих простых гидравлических цивилизаций. Не будучи единственными формирующими факторами, они тем не менее помогают нам осознать неравномерное развитие торговли и промышленности в указанных регионах.

Таблица 5

Факторы, стимулирующие развитие торговли и разделение труда в региональной промышленности

Обозначения:

+ имеется

– отсутствует

() ограниченное развитие

* Быков использовали только для того, чтобы пахать землю, в конце периода Чжоу.

В Андах перевозки ограничивались также тем, что на больших участках побережья существовали условия полупустыни, а в стратегически важных горных цепях склоны были очень крутыми и высокими. По всем этим причинам эффективные коммуникации на большие расстояния осуществлялись в основном по суше, а не по воде, и в значительной степени зависели от дорог, которые строились и контролировались всемогущим гидравлическим государством. Здесь очень редко встречались купцы из других стран, а некоторая доля торговли солью и рыбой, отмечавшаяся в северной приграничной зоне, по-видимому, находилась в руках профессионалов. Но эти явления имели очень слабое распространение и ограничивались лишь периферией, поэтому серьезные ученые вроде Минсо не сумели их обнаружить. В пределах империи правительственные чиновники руководили перевозкой огромного числа товаров – зерна, бобов, хлопка, древесины, металла, тканей и других – вдоль побережья, на высокогорных плато и из одной зоны в другую. Мелкие ремесленники-торговцы обменивались продуктами по бартеру на многочисленных ярмарках, которые регулярно устраивались по всей стране. Но нет никаких свидетельств того, что какое-нибудь частное агентство соперничало с правительством в перевозках товаров на дальние расстояния и распределении товаров. Торговля существовала и на местном уровне была очень оживленной. Но независимых профессиональных торговцев было крайне мало.

Промышленная сфера инков была гораздо более разнообразной, но частных ремесленников, по сравнению с теми, кто работал на государство, было крайне мало. Рудниками управляли местные вожди бывших независимых территорий или приезжие правительственные чиновники. В обоих случаях их контролировали профессиональные служащие, которые были частью всемогущего агроуправляемого аппарата.

Более точные сведения сохранились об определенных аспектах обрабатывающей промышленности. Крупными строительными силами инков командовали высокопоставленные чиновники, а способ управления работами на Гавайях, в Египте эпохи фараонов и Древнем Китае свидетельствует о том, что и здесь постоянными правительственными работами руководили особые чиновники. Здесь трудились только те рабочие и те ремесленники, которые должны были в течение двух или, самое большее, трех месяцев трудиться в государственных предприятиях[72].

Среди ремесленников, которые постоянно работали на правительство, было, вероятно, много кузнецов, обрабатывавших серебро, а также немало плотников. Ткачи, башмачники, лесорубы, а также изготовители инструментов из меди трудились дома, отработав на государство. Впрочем, Гарсилазо не уточняет, все или большинство этих ремесленников занимались исключительно своим ремеслом или некоторые – а может, и большинство – были фермерами и по совместительству ремесленниками.

Если допустить, что большая часть этих людей были профессиональными ремесленниками, то еще более примечательно, что в древних описаниях сельской и городской жизни о них ничего не говорится. Ремесленники стали заметным слоем в государстве инков только тогда, когда они начали постоянно работать на государство или стали участвовать в крупных промышленных проектах (Гарсилазо де ла Вега. Комментарии о жизни инков).

«Девственницы», которых чиновники отбирали среди молодых красивых девушек империи, обеспечивали режим совершенно уникальной, но очень полезной рабочей силой. Избранные девушки содержались под строгим наблюдением в особых домах, где они проводили большую часть своего времени за прялками и ткацкими станками, а также приготовлением напитков. Суверен страны включал некоторых в свой гарем, а других отдавал приближенным. Но большинство девушек оставалось в этих «домах». В империи инков, по-видимому, было много таких заведений; в некоторых проживало до двухсот девушек, в одном было пять сотен, в другом, что располагался на озере Титикака, – тысяча, а в самом крупном, в Куцко, более полутора тысяч. С экономической точки зрения «дома» инков представляли собой необычную параллель с ткацкими мастерскими Европы XVI, XVII и XVIII веков. Лишь немногие из этих мастерских имели больше работников, среди которых преобладали женщины, часто трудившиеся здесь лишь несколько месяцев в году[73].

Несмотря на заметное техническое развитие, инки не имели крупных независимых классов, основанных на частной собственности. Земли, которые они отводили определенным членам правящей группы, не привели к появлению крупномасштабного землевладения, а в сферах транспорта и торговли частных предприятий практически не было, хотя в других цивилизациях они способствовали появлению богатых независимых купцов. Частные ремесленники-профессионалы, которые, несомненно, у инков имелись, особой роли не играли даже в обрабатывающих отраслях промышленности. Гораздо значительнее была прослойка ремесленников, которые постоянно или временно трудились в правительственных мастерских или «домах». Несмотря на свое слабое стремление к созданию частных ремесленных предприятий, империя инков представляла собой простой образец гидравлического общества.

Египет эпохи фараонов

Уникальная река предоставляла хозяевам Египта в эпоху фараонов прекрасную возможность для внутренней коммуникации, поэтому еще на заре письменной истории в нем было хорошо развито судостроение. Но отсутствие многих видов сырья не способствовало развитию внешней торговли, да и сами соседи, превосходившие Египет в культурном отношении, не стремились с ним торговать. Египетские суда и караваны вьючных животных позволили установить некоторые внешние контакты, но они оставались прерывистыми, в основном управляемыми правительством, до самого конца Среднего царства.

В эпоху Нового царства и особенно во времена империи появились частные торговцы. Но они частенько были привязаны к храмам и потому не могли конкурировать с государством. Согласно Кису, в течение большей части эпохи Нового царства «единственным крупным торговцем оставался фараон» (Кис Г. Египет).

Несомненно, в Египте торговали и иноземные купцы, но египетские торговцы обладали еще меньшей свободой во внутренней торговле, чем во внешней. На местных рынках производители товаров обменивались ими по бартеру; и чиновник, управлявший рынком, не зря носил звание «Писец бартера».

Больше возможностей для развития частных предприятий предоставляло ремесло. Не важно, сколько независимых торговцев отмечала перепись Старого царства, пример Гавайев и Перу эпохи инков показывает, что даже в централизованных гидравлических обществах, которые были развиты гораздо слабее, чем Старое царство, имелись профессиональные ремесленники. А в целом ряде документов, относящихся к эпохам Среднего и Нового царств, определенно говорится о ремесленниках, работавших на себя.

В Египте этих людей было больше, чем в империи инков; но, как и они, египетские мастеровые, вероятно, производили товары повседневного спроса для небогатых потребителей. Равнялось ли их число количеству ремесленников, которые временно или постоянно работали на правительство или храмы? Этого мы не знаем. Однако нет никаких сомнений, что с экономической точки зрения они были менее значимыми.

Правительство участвовало в организации трех видов работ: 1) добыче ископаемых и в подготовительных операциях, требовавших больших затрат труда; 2) крупном строительстве, для которого требовалось сочетание квалифицированного и неквалифицированного труда; и 3) в обрабатывающих отраслях, где трудились в основном профессионалы в крупных или мелких мастерских.

Во всех этих трех секторах высококвалифицированные ремесленники, по-видимому, получали плату от государства. Ими руководили «начальники работ». В других отраслях промышленности они работали, вероятно, под началом специально назначенных старост.

Тщательно изучив все материалы, Кис пришел к выводу, что «экономическая жизнь Египта [эпохи фараонов] не способствовала [появлению] независимых свободных ремесленников» (Кис Г. Египет). Он полагал, что концепция свободного ремесла, за исключением производителей, которые удовлетворяли низменные потребности людей, «плохо подходила к экономической картине Старого царства». После интерлюдии Среднего царства, во время которой дворы территориальных владык превратились в центры искусства и ремесел, Новое царство стало загонять ремесленников в управляемые государством мастерские и подчинило их строгому контролю государственных складов, откуда они получали сырье.

В документах Нового царства описываются государственные ремесленники, стремившиеся занять высокое положение в обществе. Их руководители считали себя вполне достойными для того, чтобы занимать высокие посты в бюрократической иерархии.

Подведем итог: власть фараонов была столь всеобъемлющей, что частное и независимое ремесло почти не имело возможностей для свободного развития, а независимая частная торговля – и того меньше. Преобладание государственной торговли и мощь управляемой им промышленности в сочетании с преобладанием государственной собственности на землю создавало и поддерживало в Египте эпохи фараонов исторически значимую разновидность простого гидравлического общества и аналогичной собственности.

Древний Китай

В самых древних китайских документах, божественных текстах династии Шан упоминаются раковины, которые, вероятнее всего, использовались как средство обмена. Но это еще не свидетельствует о том, что в Китае существовала профессия торговца. Не играли купцы заметной роли и в описаниях и литературных текстах династии Чжоу. В Древнем Китае, несомненно, существовала торговля, но профессиональных купцов, по-видимому, было очень мало, а быть может, и вовсе не было.

Имена богатых купцов, которые ездили по стране, впервые упоминаются в позднем периоде Чжоу, во времена Анналов весны и осени (721–481 года до н. э.). Но те люди, о которых говорится подробнее всего, так тесно сотрудничали с правителями своих областей, что их можно считать не свободными, а наемными купцами.

Во время последнего периода династии Чжоу, то есть в эпоху Воюющих Государств, значение независимых купцов резко выросло – до такой степени, что в IV веке до н. э. царство Цинь предприняло меры, чтобы ограничить их число. К тому времени, когда Цинь сплотило «все, что [существует] под небесами» в единую империю, великий объединитель Цинь Шихуанди сократил число торговцев, велев им охранять границы – сначала самим торговцам, а потом и их сыновьям и внукам. Такая политика демонстрирует экономическое значение и, одновременно, политическую слабость неправительственных профессиональных торговцев в конце периода Чжоу.

Древние китайские документы, которые так скупо описывают профессиональных торговцев, более щедры на рассказы о ремесленниках. Великолепные бронзовые произведения искусства династии Шан и раннего периода Чжоу свидетельствуют о редком мастерстве ремесленников. Тем не менее, в отличие от феодальной Европы, китайские ремесла развивались не в многочисленных поместьях или контролируемых гильдиями бюргерских городах, а в крупных административных центрах, контролируемых Сыном Небес, территориальными правителями или их высокопоставленными чиновниками. Ремесленники-чиновники, «сотня ремесленников» – эти названия упоминаются в древнейших литературных текстах, а также в древних надписях на бронзе. Очевидно, правительственные ремесленники трудились под верховным руководством министерства работ вместе с теми «людьми», которых правительство использовало как неквалифицированную рабочую силу на строительстве крупных государственных сооружений.

Работавшие на правительство ремесленники, вероятно, преобладали до эпохи Анналов весны и осени, и, возможно, только в период, который настал после Воюющих Государств, ремесленников, работавших на себя, стало гораздо больше.

У нас нет доказательств того, что в эпоху династии Чжоу и при первых имперских династиях частные торговцы или ремесленники создали независимые профессиональные корпорации (гильдии). Запоздалое развитие этих корпораций вызывает удивление, если вспомнить, что частное ремесло и, особенно, частная торговля в конце и после периода Чжоу процветали. Но каковы бы ни были причины такого неравномерного развития, можно с уверенностью предположить, что простое восточное общество преобладало в Древнем Китае до конца Раннего Чжоу (722 год до н. э.) и, вероятно, еще в первые века Позднего Чжоу.

Шумер

Сельскохозяйственные цивилизации Нижней Месопотамии возникли там, где ощущался недостаток определенных строительных материалов, поэтому здесь процветала торговля. В аллювиальном ландшафте, который, благодаря полноводным рекам, предоставлял прекрасную возможность для гидравлического развития, ощущался недостаток камня, древесины и металлов. Зато эти материалы, необходимые для технических, военных и политических нужд, имелись в соседних землях, и с точки зрения богатства, безопасности и власти стимулы для их приобретения были огромными.

Древние жители Гавайских островов не получали извне того сырья, которого не было у них дома; да и индейцы, жившие в Андах, и древние египтяне создали свои городские цивилизации в основном на базе собственных ресурсов. Жители Шумера возвели процветавшие города благодаря тому, что им удалось создать и поддерживать сложную систему международных отношений и обмена.

Необходимое сырье можно захватить, пойдя на соседей войной. Но это не всегда легко, особенно если источники сырья находятся далеко и хорошо охраняются. Во многих случаях необходимые товары можно приобрести мирным путем – в основном в ходе торговли.

Торговля с отдаленными регионами требует специалистов по доставке и обмену. В Нижней Месопотамии купцы появились очень давно. И если почти во всех простых восточных цивилизациях торговцы играли незначительную роль, то в шумерских доисторических надписях в Фаре они упоминаются очень часто, а в более поздних и более подробных описаниях о них говорится как об очень важных профессионалах.

Развитие городов как центров управления и религии также требовало разделения труда, и в шумерских надписях мы находим множество упоминаний о ремесленниках, которые были настоящими профессионалами. Насколько же развитой были частная собственность и частные предприятия в древней Нижней Месопотамии?

Тщательное исследование этого вопроса, проведенное Деймелом, показало, что с самых древних времен и дальше шумерские храмовые города, вероятно, предоставляли независимым ремесленникам меньше возможностей для независимого труда, чем древние Гавайи, Перу и Египет фараонов. Подобно другим членам храмового сообщества, ремесленники получали землю и так же, как и они, должны были трудиться на общественных работах, которые, по тщательным оценкам Шнайдера, могли продолжаться до четырех месяцев в году. Ряд ремесленников постоянно работали в храмовых мастерских, как и рабы (в основном женщины). Впрочем, большая часть ремесленников работала, очевидно, на храмы. Они получали сырье из храмовых кладовых и обрабатывали его дома, получая плату за готовую продукцию. Положение этих ремесленников было похоже на положение европейских мастеров, которые в течение первых веков капитализма работали на своих хозяев, сидя у себя дома.

Но так ли трудились умельцы в первые века существования месопотамских государств? Имелись ли среди них такие, чье дело не зависело ни от кого? На второй вопрос ответить гораздо легче, чем на первый. Тот факт, что все (или некоторые?) работники предлагали храмам определенные «подарки», похожие на налоги, лучше всего объясняется в том случае, если допустить, что они могли производить кое-что и для личного пользования (Гутман Б. Государство чагга).

Частная деятельность шумерских купцов отличалась, вероятно, более крупными масштабами. Вне всякого сомнения, эти торговцы тоже не были независимыми от городских храмов. Их тоже наделяли землей, но их наделы были гораздо крупнее, чем у ремесленников, – такие же, как и у чиновников среднего звена или офицера[74]. И все они в основном обслуживали «дворец» или храм.

В своих сделках крупные купцы (gal damkar) и обычные (damkar) пользовались значительной свободой; кроме того, им позволялось торговать и в свою пользу. Они могли иметь дело с правителем, королевой, членами правящей семьи и людьми, занимавшими более скромное положение в обществе. Возможностей для обогащения было много.

Таким образом, в отличие от древних Гавайев, Китая и Египта эпохи фараонов, в Шумере частная торговля появилась очень рано. И если ремесленники этой страны, даже занятые в домашней промышленности, были тесно связаны с экономикой храмов, то купцы, которые не были ни торгующими чиновниками, ни правительственными торговыми агентами, такой тесной связи не имели. Редко какое простое гидравлическое общество так явно двигалось к независимой торговле, основанной на собственности, как Древний Шумер.

Происхождение бюрократического капитализма

Крупные купцы Шумера, имевшие свои собственные средства и торговавшие напрямую со своими суверенами, занимали положение, очень сильно отличавшееся от положения коммерческих специалистов фараонов. Представители фараонов, торговавшие с Пунтом, Финикией, Месопотамией и Кипром, продавали правительственную собственность с целью обогащения. Нередко они совершали коммерческие сделки под видом дипломатических подарков, но хорошо разбирались в ценности вещей. Они запрашивали нужные им товары, тщательно осматривали предложенные им вещи, подвергали критике неподходящие дары и требовали соблюдения взаимной выгоды (Таблички Тель-эль-Амарны). Какие бы подарки ни вручались им во время или в конце их экспедиций, они получали эти подарки как слуги своего правителя, а вовсе не как независимые бизнесмены. Короче говоря, они служили правительственными торговыми чиновниками, не сильно отличавшимися от представителей советской торговой миссии.

В отличие от этих торговых чиновников купцы, работавшие на правительство, использовали свой капитал, в основном или исключительно, на службе у своих господ, которые, предоставляя им прекрасные возможности для торговли, имели также право определять цены и прибыли, при которых эти возможности могли быть реализованы. Вспомним определение, которое раньше очень радовало китайских коммунистов, а теперь их так раздражает, которое гласило, что эти торговцы были «бюрократическими капиталистами» (Виттфогель К. Какое влияние оказал ленинизм-сталинизм на Китай).

В более широком смысле определение «бюрократические капиталисты» применимо к нескольким группам: 1) сборщики налогов, которые действуют как фискальные агенты правящей бюрократии; 2) официальные и неофициальные члены этой бюрократии, которые, опираясь на свое политическое положение, участвуют в частных предприятиях, таких как торговля, денежные ссуды и откупы; 3) частные бизнесмены, которые, как коммерческие агенты или контракторы, осуществляют сделки для правящей бюрократии; и 4) частные предприниматели, которые связываются с какими-нибудь членами бюрократии, чтобы обеспечить успех своим действиям. Таким образом, бюрократическими капиталистами являются те владельцы капитала, которые действуют как коммерческие или фискальные агенты аппаратного государства, не важно, являются ли они членами чиновничьего класса, или функционерами господствующей в стране религии, или богатыми людьми.

Из документов Древнего Китая нельзя понять, существовали ли в этой стране торгующие чиновники, хотя, по-видимому, в периоды Шан и ранней Чжоу некоторые функционеры древних удельных княжеств выполняли коммерческие задачи. Эти документы рассказывают нам о существовании коммерческих агентов, работавших на государство. Такие люди подтверждают наше предположение о том, что Китай в эпоху династии Чжоу до периода «Весенних и осенних анналов» был простым восточным обществом.

В Перу эпохи инков эта проблема практически не возникала. Чиновники пограничных районов могли продавать товары, принадлежавшие государству, за границу, и некоторые сделки могли совершаться тайно. Но общество инков, по-видимому, не испытывало особой нужды в торгующих чиновниках, а еще меньше – в коммерческих агентах, связанных с правительством.

В шумерских надписях содержится много упоминаний о внешней торговле (внутренняя в целом ограничивалась бартером). К сожалению, тексты оставляют без ответов многие вопросы. Какого вида коммерческие сделки заключались во время многочисленных правительственных экспедиций, которые отправлялись для приобретения камня, древесины, металлов, битума и других продуктов? Была ли основная часть купцов торговыми чиновниками или коммерческими агентами правительства? Не важно, какими были бы ответы на эти вопросы, характер древнего шумерского общества позволяет предположить, что «купцы», упомянутые в древнейших записях, расшифрованных на данный момент, были независимыми предпринимателями.

Гидравлическая губка

Большая часть гидравлических цивилизаций, достигших значительной дифференциации, по-видимому, в более ранние времена обладала простыми образцами собственности. В некоторых странах, например в Индии, простые условия собственности и общества довольно быстро уступили место полукомплексным конфигурациям. В других странах, таких как Египет и Нижняя Месопотамия, они господствовали целое тысячелетие. В районе Анд они все еще (или снова?) господствовали, когда там появились конкистадоры.

Изменения в устойчивости простых образцов собственности приобретают новое значение, как только начинают совпадать с изменениями гидравлической плотности. Гидравлические центры Перу, Египта и Нижней Месопотамии породили компактные системы гидравлического сельского хозяйства, в то время как многие удельные государства Индии и Китая и, в данном случае, Мексики полагались на свободные или маргинальные типы восточного сельского хозяйства. Мы не включили в эту группу Гавайи, поскольку на островах этого архипелага сохранение чрезвычайно простых образцов восточной собственности было обязано, очевидно, необычной комбинации внешних и внутренних обстоятельств. Тем не менее в первом случае контраст между образцами гидравлической плотности столь разителен, что пренебрегать им нельзя. По всей вероятности, древние независимые гидравлические сообщества в зоне Анд торговали со своими соседями, и эта торговля могла вестись не только коммерческими чиновниками, но и связанными с правительством частными купцами, которые могли, до определенных пределов, действовать самостоятельно. История же Шумера демонстрирует нам, что сильные гидравлические режимы могут сохранять всю массу торговцев, работающих на правительство, даже в отдельных городах-государствах.

Поэтому вполне возможно, что в Андах (как в Шумере и Египте эпохи фараонов, но, вероятно, с более ярко выраженными колебаниями) преобладали, даже до эпохи инков, простые условия власти, собственности и класса.

В Перу эти условия могли существовать столько же времени, сколько и централизованные и гидравлические цивилизации. В Египте они пережили относительную изоляцию гидравлически компактной долины Нила. А в Нижней Месопотамии они продолжали существовать даже после того, как компактный гидравлический центр вошел в более крупные и свободные гидравлические образования. Лименс предполагал наличие высокоразвитой частной собственности и торговли в тот период, когда вторая Шумерская империя под управлением третьей династии Ура на короткое время достигла берегов Средиземного моря, Ассирии и Персии. Однако во время последнего царя Ларса, которого звали Рим-Син, и во времена вавилонского царя Хаммурапи, который его разгромил, в стране преобладала государственная торговля. Такое же положение сохранялось и в течение четырех веков в эпоху касситов (Лименс В.Ф. Старый вавилонский торговец, его бизнес и социальное положение).

В этих компактных гидравлических сообществах «плотный» бюрократический аппарат, очевидно, действовал как мощная гидравлическая губка. Его способность поглощать жизненные функции промышленности и торговли превосходила все другие. Иные же способности, при прочих равных условиях, были равны тем, что существовали в менее компактных гидравлических обществах.

Полусложные образцы гидравлической собственности и общества

Но таких компактных и самоподдерживающих простых гидравлических сообществ было не так уж много. Во многих гидравлических цивилизациях агроуправляемое аппаратное государство, стремившееся сохранить положение, при котором основная масса пригодной для обработки земли оставалась общественной собственностью, не сильно ограничивало рост неправительственных земель, основанных на собственности и профессиональных ремесел и торговли.

Примеры

Срединная Америка до открытия Колумба

Рост численности независимых профессиональных ремесленников и купцов в ацтекской Мексике резко отличался от условий в Перу инков. Полное отсутствие транспортных животных снижало возможности жителей Центральной Америки, но этот недостаток в значительной степени компенсировался целым рядом других экологических преимуществ. Территория, на которой они проживали, была удобной для межтерриториальных коммуникаций: судоходные озера, реки и обширное, легко достижимое побережье способствовали перевозкам грузов на лодках. Такие же преимущества имели в Азии и шумеры; поэтому не следует удивляться, что у ацтеков и их предшественников тольтеков имелись частные профессиональные торговцы, которые вели обширную международную торговлю. Такие условия также способствовали техническому и региональному разделению труда в промышленности. Но ни города-государства, ни крупные территориальные единицы в доколумбовой Мексике не были столь же гидравлически компактными, как их шумерские аналоги. Таким образом, профессиональные ремесленники и купцы Мексики не были в равной степени зависимы от гидравлического государства. Их земельные наделы отводились с помощью кальпулли, местных и стратифицированных единиц, которые обладали ограниченной автономией, и, очевидно, ни одной из этих групп не приходилось нести длительных трудовых повинностей. За исключением домов, в которых работали девушки[75], мы почти не находим свидетельств о существовании правительственных мастерских[76].

Согласно Зурите и другим ранним источникам, ремесленники не работали на барщине, но отдавали часть своей продукции в качестве залога. За исключением того времени, когда они обрабатывали свои поля, многие мексиканские ремесленники, по-видимому, работали в мастерских на себя, изготавливая товары для продажи на ярмарках, которые устраивались в крупных городах (Мотолиния. История индейцев Новой Испании).

Мелкие торговцы, вероятно, были столь же независимы, сколь и незначимы. Они, очевидно, торговали продуктами питания, тканями и какао, продавая небольшие объемы товара небогатым клиентам. Крупные же торговцы, pochteca, разъезжавшие по стране, имели тесные связи с правительственным аппаратом. Им разрешалось сдавать в аренду свои участки земли и вместо барщины платить налоги, что позволяло заниматься торговлей, не отвлекаясь на другие дела. Они к тому же служили правительству в качестве дипломатов и шпионов, а время от времени даже воевали от имени своего суверена. Родные братья и дядья короля входили в состав pochteca (Тезозомок Э.А. Мексиканская хроника, написанная в 1598 году).

Следует отметить, что эти крупные торговцы были частью правящего класса. Но торговыми чиновниками они не были. Будучи богатыми, эти люди оперировали своими средствами и, по-видимому, торговали на себя, а не на государство. Они могли также собирать налоги по заданию правительства и в этом качестве превращались в бюрократических капиталистов в узком смысле этого слова. Впрочем, им приходилось делать это время от времени, ибо нам известно, что налоги в основном собирали государственные чиновники.

Существует еще меньше доказательств того, что мексиканские pochteca и/или их помощники торговали в основном по заданию правительства и храмов, как шумерские damkar. Таким образом, несмотря на тесные социальные и политические связи с «господами», с профессиональной точки зрения они, по-видимому, не были частью государственного аппарата. Именно по этой причине, а также потому, что ремесленники были независимы от власти, мы и относим Мексику ацтеков в разряд полукомплексного гидравлического общества.

Точное положение ремесленников майя определить очень сложно. Они, несомненно, получали поля для обработки, которые назывались milpa, но, в отличие от ацтеков, получали наделы, но не от полу автономных руководителей каль-пулли, а от региональных представителей центрального правительства. В число простолюдинов, которые строили дома для господ, вполне могли входить и ремесленники, но в документах об этом не говорится. Они еще реже упоминают принадлежавшие правительству мастерские, которые, как и в Мексике, вероятно, имелись. Но как и в Мексике, ремесленники майя, скорее всего, работали и торговали сами на себя (Ройс Р.Л. Индейский фон колониального Юкатана).

Не имея многочисленного агроуправляемого чиновничества, правители майя не занимались развернутой государственной торговлей. Некоторые богачи были членами правящего класса, но крупные торговцы майя, в большинстве своем, были столь же близко связаны со светскими и церковными лидерами, как и pochteca. Ланда писал, что богатые люди жили неподалеку от «господ» и жрецов, но не в одном с ними квартале. Могло ли быть так, что кристаллизация основанной на собственности неправительственной группы профессиональных купцов в гидравлически пограничных равнинах Юкатана продвинулась дальше, чем в гидравлическом ядре Мексики?

Индия, Китай и Ближний Восток

В Индии полукомплексные образцы гидравлической собственности и общества в течение большей части ее письменной истории преобладали. В Китае и на Ближнем Востоке простые образцы собственности уступили место более сложным конфигурациям и с разными результатами. Китай действовал на полу сложном уровне по меньшей мере дважды; в первый раз во время последнего периода династии Чжоу, а потом – с конца V века до VIII века н. э. На Ближнем Востоке сложные образцы собственности, вероятно, преобладали только во время определенного периода римского правления, в то время как полукомплексные конфигурации присутствовали и до, и после этого времени.

Таким образом, различные формы полукомплексной гидравлической собственности и общества преобладали в Индии почти с самого начала письменной истории до XIX века, в Китае – в течение пяти сотен лет, а на Ближнем Востоке – в течение двух продолжительных периодов, покрывающих две тысячи лет, а возможно, и больше.

Византия и Россия

В Византии не было недостатка в частных предпринимателях и купцах. Торговля этой страны была обширной и процветала в середине и во второй половине 1-го тысячелетия (Брейер Л. Византийская цивилизация. Эволюция человечества). Но византийские ремесленники и купцы уже не имели той свободы действий, которой пользовались их предшественники в греческих городах Западной Азии или Риме до победы бюрократического абсолютизма. Административные и фискальные ограничения обременяли ремесленников и торговцев Византии до XI века, загоняя их в особенно неудачный вариант полукомплексного образца гидравлической собственности.

В России, сбросившей с себя монгольское иго, частная собственность на землю развивалась неравномерно, а в отношении крестьян – и очень поздно. Профессиональное и свободное ремесло медленно оправлялось от ударов, нанесенных ему монгольским игом. Торговля предоставляла гораздо больше возможностей для тех, кто ее контролировал, и чиновники Московского государства стремились управлять ею напрямую, с помощью торгующих чиновников, или опосредованно, с помощью торговых агентов. В сфере внутренней торговли правительственные функционеры сначала покупали воск, мед и другие товары, «приобретая их по низким ценам, которые сами и устанавливали, а потом продавали втридорога своим собственным купцам и купцам иноземным. Если же они отказывались их приобретать, то их заставляли сделать это насильно» (Флетчер Ж. Об общественном устройстве руссов, или Способ, которым управляет русский император). Правительство также торговало товарами, которые получало в виде налогов или дани, с таким же пренебрежением к покупателям, ибо эти товары «навязывались купцам для приобретения по драконовским ценам, желали они этого или нет».

Московское государство не могло справиться с объемом крупномасштабной циркуляции, как это делали власти Египта в эпоху фараонов или инки Перу. Царь пользовался услугами целого ряда богатых купцов, особенно гостей. Эти бюрократические капиталисты, собиравшие налоги и таможенные пошлины в пользу правительства, обычно действовали как коммерческие советники и агенты царя (Ляшенко П.И. История национальной экономики России).

Помимо правительственной торговли, коммерцией, среди прочих, занимались и помещики. Эти держатели земель, выдаваемых за службу царю, продавали излишки зерна и других продуктов, производимых в поместьях, составляя таким образом группу бюрократических капиталистов sui generis. Монастыри, связанные с государством и подчиненные ему, тоже занимались коммерческими сделками, и очень часто в весьма крупных масштабах (Кулишер И.М. История экономики Средних веков и Нового времени).

Все это не оставляло места для операций профессиональных и независимых купцов. Гости и небольшое число других привилегированных купцов держали под своим контролем большой сегмент рынка, следя за тем, чтобы «нигде не разрешалась свободная торговля». Так, по крайней мере, думали обычные купцы, которые играли второстепенную роль и ненавидели гостей.

Привилегированные купцы московского периода накапливали огромные богатства, но ни это богатство, ни полуофициальное положение не могли защитить их от произвола деспотических хозяев. Флетчер рассказывает о трех братьях, которые, проявив огромную энергию и решимость, создали очень выгодное торговое дело, которое приносило им «300 тысяч рублей дохода, а также земли, скот и другие богатства». Флетчер объясняет это тем, что братья жили более чем в тысяче миль от Москвы. Первоначально они имели отличные отношения с властями, которые поручили им сбор пошлин на сибирской границе. Царь был «рад пользоваться их кошельком до того времени, пока они не осели в Сибири». Тем не менее правительство отняло у них состояние «по частям, иногда [забирая] 20 тысяч рублей за раз, а иногда – и больше; пока, в конце концов, их сыновья не лишились своих денег – у них осталась лишь малая часть отцовских богатств – все остальное пополнило царскую казну».

От такой жестокой политики страдали частная собственность и частные предприятия. «Жестокое притеснение бедных простолюдинов отнимало у них всякое желание заниматься своим делом, ибо чем больше они имели, тем в большей опасности находились не только их товары, но и сама жизнь. И если у них что-то имелось, то они старались спрятать это подальше, иногда передавая монастырям, иногда – зарывая в землю или [унося] в лес, как это делают люди, опасаясь вторжения извне… Иногда я видел, как они раскладывали свои товары… чтобы полюбоваться ими за закрытыми дверями: как люди, которые боятся, что кто-то это увидит и будет захвачено врагом» (Флетчер Ж. Об общественном устройстве руссов, или Способ, которым управляет русский император. В кн.: Россия в конце шестнадцатого века).

При таких условиях большая часть простолюдинов предпочитала получить деньги немедленно, а не заниматься долгосрочным планированием: «Это заставляет людей (занятых тяжелым трудом) предаваться безделью и пьянству, а получив что-то из еды, немедленно отправлять ее в рот». Трудно найти более красочный пример частной мобильной собственности в условиях уродливого полукомплексного восточного общества.

Насколько могущественными могут стать представители частной мобильной и активной собственности в полукомплексном гидравлическом обществе?

Сколько власти могут получить богатейшие представители мобильной собственности, крупные купцы, в полукомплексном гидравлическом обществе? Могут ли они преобладать в абсолютистском правительстве? Богатые купцы, несомненно, имеют возможность контролировать абсолютистские правительства даже в тех сообществах, где имеются элементы гидравлического управления. Но только отдельные элементы. Пока такие правительства не будут удерживать частную собственность слабой в юридическом и экономическом смысле, образцы собственности и власти будут оставаться гидравлически субмаргинальными. Так всегда бывает в тех случаях, когда в обществе преобладают интересы частной собственности, и даже тогда, когда крупные гидравлические предприятия подвержены квазивосточным способам политического контроля. Город-государство Венеция построила огромные защитные водные сооружения, но осталась негидравлической аристократической республикой, в которой крупная коммерческая собственность получила максимум силы и безопасности.

Карфагенское общество в IV и III веках до н. э. включало в себя несколько восточных институтов. Жители Карфагена, несомненно, знали ирригационное сельское хозяйство. Их правительство было достаточно сильным, чтобы взимать с ливийских крестьян налог[77]. У карфагенян существовал символ полного подчинения, падение ниц – и не только перед изображениями богов, «как это в обычае у других народов», но и перед людьми (Полибий. Всеобщая история). Но как мы уже видели на примере Японии, ирригационные технологии и обычай падения ниц могли существовать также и в субмаргинальной бахроме гидравлического мира. В Карфагене во всем преобладали коммерческие интересы[78], а наличие собственности было главным средством получить высокую должность[79].

Из всего известного нам сейчас мы можем сделать вывод, что, по крайней мере во времена Аристотеля, в карфагенском обществе богатые купцы и аналогичные субмаргинальные конфигурации появились в других местах, в особенности – хотя и не обязательно – в географическом окаймлении гидравлического мира.

В независимых сообществах, основанных на торговле, богатые купцы – которые также могли быть и крупными землевладельцами – несомненно, достигали социального и политического превосходства. Но, признавая такую возможность, мы должны спросить: сколько власти могли иметь представители независимой коммерческой собственности в полукомплексном восточном обществе.

Разнообразное развитие

При полукомплексных условиях собственности основная часть обрабатываемых земель не является частной собственностью, поэтому крупным купцам приходится основывать свою социальную силу в основном на своих мобильных богатствах. В ряде случаев их совместные богатства были огромными, но даже во время правления разумных деспотов, вроде царей Вавилонии, коммерческая собственность в целом подвергалась разделу в результате наследования и всеобщего налогообложения. Что же касалось перевозок, то правительство нередко вводило налог на волов, телеги и наемных работников.

Мы уже говорили выше, но следует повторить еще раз: держатели активной мобильной собственности должны были объединяться в гильдии, и государство часто заставляло их делать это; но ни торговые, ни ремесленные союзы не составляли независимых политических механизмов ни на местном, ни на общегосударственном уровнях.

Благородные купцы Мексики времен ацтеков, по-видимому, удовлетворялись тем, что служили коммерческим придатком для светских и религиозных правителей; принимали ли они попытки доминировать в мексиканском обществе, мы не знаем. «Богатые» майя, кварталы которых были похожи, но не идентичны тем, в которых жили правители государства, действовали на внешней границе властной системы Мексики. Простолюдины, «очевидно люди богатые или влиятельные», время от времени «пытались занять политическое положение, которое считалось недоступным их рангу», но «официальная иерархия время от времени подвергалась чисткам, [освобождаясь] от самозванцев и выскочек, которые не были посвящены в оккультные знания высшего класса» (Ройс Р. Индейский фон колониального Юкатана).

В Старом Свете маргинальные гидравлические общества Византии и России сильно отличались от общества майя, но их частные торговцы тоже не смогли добиться политической власти. В Византии купцы, какими бы богатыми ни были их отдельные представители, оставались ограниченными в политических и социальных правах до XI века. Во время финальной фазы византийской истории богатые люди, сумевшие парализовать абсолютистский аппарат, были не купцами или ремесленниками, а землевладельцами.

В Московии к купцам относились как к полезным, с экономической точки зрения, домашним животным. В Китае крупные торговцы тоже не смогли добиться политического превосходства, когда в конце периода Чжоу и в середине I века н. э. преобладали полукомплексные образцы собственности.

Индуистская Индия

Соответствующее развитие Древней Индии особенно поучительно, поскольку арийское завоевание было совершено людьми, которые, хотя и понимали, как важно строить ирригационные каналы, основной упор делали на разведение скота, торговлю и торговцев. Веды отзываются о купцах с большим уважением[80].

В гимне из Атхарваведа-самхиты купцы молятся богу Индре как «самому удачливому торговцу» (Банержи. Период Хинду). Великий эпос, который был создан гораздо позже, подтверждает относительно высокое и влиятельное положение ведического купца в «Арийском государстве», как называет Индию Хопкинс. Однако у нас не остается никаких сомнений в том, что «в отличие от благородных [господ] и жрецов» купцы вместе с арийскими землевладельцами относятся к «народу». Таким образом, какой бы статус ни имели арийские землевладельцы или, как их называли, вайшья, в доисторические времена, в Ведическую эпоху они были «притесняемы князьями». Именно в эту эпоху – или в последовавший за ней период буддизма – в стране начали появляться профессиональные объединения купцов.

Разумеется, их появление вовсе не означает, что они были не зависимы от властей. В простых восточных обществах – и часто даже при более сложных условиях – профессиональные объединения являются полезным для правителей инструментом. В индийском эпосе рассказывается о заботе, которую царь проявлял по отношению к купцам, особенно во времена войн и кризисов; но главное политическое значение торговцев могло также выводиться из их возможной тайной помощи вражеским странам.

В этом вряд ли можно было сомневаться, учитывая, как сильно процветала торговля и торговцы в течение буддистского периода; не может быть сомнений и в том, что ведущие торговцы, сеттхи, связанные с правительством, занимали в обществе ведущее положение. Тем не менее это никак не оправдывает заявление о том, что купцы как единый класс имели возможность в главных центрах индуистской Индии влиять на политические решения правительства или даже контролировать его. Эти правительства не обязательно были монархическими. На Северо-Востоке Индии, где процветал буддизм, существовало несколько республик, правители которых обсуждали общественные дела на частых многолюдных ассамблеях. Но купцы в этих собраниях не участвовали. Из скудной информации, которая дошла до нас о восьми из десяти этих республик, видно, что всеми этими образованиями управляли представители касты воинов, кшатрии. Будда считал эти ассамблеи древним институтом. Вполне возможно, что образцы арийского общества на Северо-Востоке, где гидравлические предприятия, хотя и очень продвинутые, не имели решающего значения, как в более аридных западных частях Северной Индии и просуществовали дольше, чем в других районах[81].

Впрочем, орошаемое земледелие и гидравлические предприятия присутствовали и на северо-востоке, а республики аристократов, несомненно, двигались к монархической форме правления, которая была уже широко распространена во времена Будды и которая после переходного периода мятежей и завоеваний стала преобладать во всех центрах арийской культуры (Рис-Дэвидс Т.В. Буддистская Индия).

В беспокойном и изменяющемся обществе Индии того периода многие правительства приглашали к себе на службу сетхов. Очевидно, это были люди со средствами, которые давали советы правителям и помогали им разобраться в вопросах экономики. Пост сетхи, хотя неофициальный, был очень почетным и передавался по наследству, причем преемника назначал сам царь (книга «Ятака»).

Слово «сетхи» означает «лучший», «вождь». Он был представителем торгового сообщества, однако, что очень важно, вовсе не был главой организованной купеческой власти. По-видимому, дела гильдий его интересовали постольку-поскольку. Вероятно, этот титул обозначал главу какого-нибудь класса промышленников или торговцев. Об одном знаменитом сетхи упоминалось в «Ятаке» как о человеке, который обладал «некоторой властью над своими товарищами купцами» (Рис-Дэвидс Т.В. Древняя история буддизма). Но эта власть, даже если она и была реальной, коренилась в организации, эффективность которой не была еще четко определена. В буддистской и постбуддистской Индии, несомненно, имелись корпорации купцов, но Рис-Дэвидс предупреждает, чтобы мы не переоценивали степень объединения индийских купцов. Повторим ее слова: «Никто еще не обнаружил в документах эпохи раннего буддизма упоминаний о какой-нибудь корпоративной организации, похожей на гильдию или Ганзейский союз».

Все это не отрицает политического значения купцов, живших в некоторых восточных субмаргинальных городах или городах-государствах классической Индии, но подчеркивает необходимость более тщательного изучения источников, способных подтвердить это значение.

Хопкинс, хорошо известный знаток санскрита, цитирует непальскую легенду III или IV веков н. э., которая, по его мнению, содержит очень ценные сведения о политической власти одной купеческой гильдии. По его мнению, эта легенда утверждает, «что Тана управлялась сильной купеческой гильдией» (Хопкинс Э. Индия, старая и новая). Обратившись к «Газетчику Бомбея», на статье которого Хопкинс основывал свой вывод, мы находим, что в ней говорилось всего лишь о том, что «торговлей в городе заправляла сильная купеческая гильдия». Этим городом было одно из поселений на берегу Таны, которое называлось Сопарой и располагалось к югу от Бомбея. Изучив же легенду более тщательно, мы обнаруживаем, что купцы этого города не имели возможности контролировать не только городское управление, но и его торговлю. Пятьсот торговцев подмял под себя один-единственный богатый купец, явившийся в этот город из другого района страны. Он сделал это после того, как обе партии были вызваны во дворец короля, который был несомненным повелителем города и всех его купцов (Бурноуф Е. Введение в историю индийского буддизма).

Индийский пример развития поучителен в нескольких аспектах. Пример республик кшатрий показывает, что гидравлические режимы не обязательно должны быть монархическими; но их финальные фазы также подчеркивают тенденцию к концентрации власти, которая заложена в подобных режимах. Судьба торговцев тоже не имеет никакого значения. Во время формирования арийского захватнического общества купцы обладали значительным социальным престижем. Но позже их позиции сильно ослабели, и случилось это вне зависимости от того, что они имели крепкую организацию.

Древняя Месопотамия

Возникает вопрос: добились ли успеха купцы великой западной азиатской колыбели восточной торговли – древней Нижней Месопотамии? Шумерские легенды рассказывают нам о старейшинах и собраниях, похожих на ассамблеи, с которыми советовался легендарный царь Гильгамеш перед тем, как принять то или иное решение (Шпайзер Е.А. Некоторые источники, [касающиеся] интеллектуального и социального прогресса на Древнем Ближнем Востоке). О чем рассказывают нам эти истории? Боас очень убедительно доказывает, что в этих мифах правда сочетается с вымыслом, а реалистичные элементы, вероятно, сильно преувеличены или превращены в неправдоподобные (Боас Ф. Мифология и фольклор). Вполне могли существовать протошумерские ассамблеи, сходные с ассамблеями воинов во время арийского завоевания республик Северо-Восточной Индии. Крамер допускает, что во время формативного периода доисторического Шумера в нем могла существовать военная аристократия (Крамер С.Н. Новый свет на раннюю историю Древнего Ближнего Востока). Но каким бы ни было институционное качество этих мифических ассамблей, ни одна из них не доминировала в городах-государствах Шумера, когда они попали под свет письменной истории. Процитируем Якобсена: «Политическое развитие в древние и исторические времена, по-видимому, находится под очарованием одной главной идеи, которая гласит, что политическая власть должна была сосредотачиваться в как можно меньшем числе рук» (Якобсен Т. Примитивная демократия в Древней Месопотамии). В каждом из древних месопотамских городов-государств «один человек, правитель, объединял в своих руках все главные политические власти: законодательную, юридическую и исполнительную». В каждом из них царь управлял деспотическим государственным аппаратом с помощью эффективной светской и жреческой бюрократии», то есть «храмовых и придворных администраторов и интеллектуалов», как именовал Крамер новое ядро правящей касты (Крамер С.Н. Новый свет на раннюю историю Древнего Ближнего Востока).

Следует отметить очень важный факт – до нас дошло очень мало свидетельств о существовании в простом гидравлическом обществе Древнего Шумера народных собраний. Что же касается Вавилонии, то здесь дело обстоит совсем по-другому. Вавилонские надписи говорят об ассамблеях, старейшинах и – в том же самом контексте – о купцах. Могло ли быть так, что рост вавилонской торговли усиливал власть ее представителей, крупных торговцев?

О размерах и ограничениях купеческой власти свидетельствуют торговые колонии Ассирии, которые процветали в Каппадокии в начале 2-го тысячелетия до н. э. Эти ассирийские поселения возникали в районе, где, несмотря на отсутствие политического единства, имелось несколько территориальных правительств.

Ассирийские купцы, поселившиеся далеко от своей родины, на севере, в городах Каппадокии не жили. Внутри огороженного стеной периметра разрешалось селиться только представителям коренного населения. Здесь же строились и дворцы правителей. Более того, местные власти требовали, чтобы купцы приносили свои товары во дворец для проверки и, скорее всего, приобретали те товары, которые им понравились. Наличие этих местных властей вовсе не свидетельствовало о том, что эти колонии были независимы от Ассирийской метрополии. В конечном счете, именно Ассир выносил судебные приговоры и обладал властью вводить налоги: «Поэтому власти Ассира и, в конце концов, его царь были верховными ассирийскими властями в коммерческих центрах» (Гётце А. Малая Азия).

Всеми юридическими делами в колониях управляло «общее собрание колонистов» или карум; этот же орган улаживал все другие проблемы колонистов. Очевидно, жители этих ассирийских торговых колоний пользовались большей свободой, чем купцы Ассирии или Шумера, а также – после окончания шумерского периода – Вавилонии; но они не составляли большинства населения в каппадокийских городах, да и в своих собственных кварталах они не имели политической независимости.

Вавилонский абсолютизм, как и в Шумере, уходил своими корнями в компактную агроуправленческую экономику; а частная собственность, вероятно, играла второстепенную роль как в сельском хозяйстве, так и в торговле[82].

В любом случае ни один серьезный ученый не утверждает, что народные собрания, а с их помощью и купцы, могли контролировать правительство Вавилона. Царь и его люди доминировали в администрации, армии и налоговой системе. Царь также даровал стране законы. Более того, он и его функционеры занимали стратегически важное положение в юридической сфере. Находящиеся на службе у царя «царские судьи» правили согласно легальной практике. Однако царские судьи, которые нередко совмещали административную, военную и судебную деятельность, сильно зависели при рассмотрении местных проблем от местных ассамблей. Эти собрания занимались в основном юридическими вопросами. Действуя под контролем царя, они составляли нечто вроде гражданского суда[83].

Членами ассамблеи были «старейшины», «благородные господа», «купцы» (которыми руководил главный купец), а также «люди у ворот». Согласно Кагу, это выражение обозначало отдельные группы, которые действовали поодиночке или совместно. Мы не знаем, правильна ли интерпретация Када, но, что бы термины «старейшины», «благородные люди» или «люди у ворот» ни означали, для целей данного исследования вполне достаточно знать, что ассамблеи были в основном юридическими органами и что среди их членов были купцы, которых возглавлял акил тамгари.

В Древней Вавилонии акил тамгари, очевидно, был директором департамента торговли или департамента финансов, а следовательно, главой фискальной бюрократии. Он возглавлял группы обычных купцов, которые отправлялись в торговые путешествия «временами исключительно в интересах короны». Таким образом, он был высокопоставленным чиновником, с помощью которого абсолютный режим осуществлял контроль над купцами страны.

Время от времени ассамблея имела дело с проблемами всего города, и входившие в нее купцы участвовали в решении вопросов, имевших для него большое значение. Впрочем, поскольку работой ассамблеи руководил царский губернатор или городской префект и поскольку она в основном играла роль гражданского суда, то говорить о том, что она могла контролировать городское управление, не приходится, а купцы, находившиеся под властью акил тамгари, не могли контролировать даже свою собственную сферу деятельности – а именно торговлю страны.

Выводы

Уроки этого весьма поучительны. Влиятельные группы богатых торговцев контролировали правительства своих сообществ; это могло происходить даже в тех сообществах, которые выполняли значительные гидравлические функции. Но, насколько нам известно, такие органы не приводили к тому, что можно было бы назвать правлением гидравлических торговцев. Богатые торговцы Венеции действовали в социальной обстановке, для которой гидравлические институты являлись субмаргинальными. А Карфаген, хотя и более гидравлический, чем Венеция, вполне мог относиться, с самого начала и позже, к субмаргинальной зоне гидравлического мира.

Похожие на Карфаген или Венецию коммерческие сообщества процветали на географической бахроме гидравлического общества; и вполне могли входить в состав независимых гетерогенных анклавов, находившихся также в определенных зонах гидравлического мира. Поэтому мы не собираемся отвергать допущение Макса Вебера о том, что независимые коммерческие сообщества могли процветать и в буддистской Индии. Однако свидетельств этому мало, и в ряде случаев новые исследования показывают, что положение купцов в них было далеко от политического доминирования.

Дальнейшие исследования политической роли купцов в периферийных регионах, несомненно, помогут нам углубить наше понимание различий, которые существуют на границе гидравлического мира. Они, вероятно, прольют больше света на ограничения мобильной частной собственности, существующие даже в тех гидравлических странах, в которых торговля, основанная на собственности, стала более важной, чем торговля, которой управляет правительство, и связанная с ним торговая деятельность.

Комплексные образцы собственности в гидравлическом обществе

Гидравлический лендлордизм в прошлом и настоящем

Ограничения немобильной собственности в гидравлическом обществе не менее значимы и, в равной степени, толкуются неправильно. Институционные пионеры, которые считали деспотическое государство единственным главным землевладельцем, полностью игнорировали проблему частной собственности. Современные исследователи, которые обратили внимание на парализующее влияние отсутствующего лендлордизма на Востоке, склонны считать главной особенностью гидравлического общества то, что во многих случаях является лишь преходящей чертой этого общества. И они торопятся истолковать в терминах прошлых (феодальных) или настоящих (капиталистических) западных институтов то, что на самом деле является специфическим восточным образованием[84].

Мы подробнее поговорим об этом в заключительной главе книги. В данном месте нас интересуют в основном корни современного развития: размах и особенности частного землевладения до распада гидравлического общества.

Контролируемая государством земля в гидравлическом обществе

Размах и особенности частного землевладения в гидравлическом обществе можно оценить лишь в том случае, если вспомнить о размахе и характерных особенностях гидравлической государственной власти. В большинстве гидравлических обществ деспотический режим держит частные земли в подчиненном положении. Во всех гидравлических обществах деспотический режим ограничивает свободу тех частных земель, которым он позволяет существовать.

Типы земель, контролируемых правительством

Чтобы определить размеры частных земель, мы должны выяснить размах земель, находящихся под контролем правительства. Эти земли можно разделить на три типа: 1) земля, управляемая государством; 2) земля, регулируемая государством; 3) земля, передаваемая государством в управление третьим лицам.

Земля, которая не может быть отчуждена в пользу частного лица или им самим, является, в широком смысле этого слова, регулируемой землей. В этом смысле все земли, принадлежащие государству, являются регулируемыми. В узком смысле термин «регулируемая земля» будет применяться в основном к той части контролируемой государством земли, которой управляет не правительство, а те, кто ею владеет, работают, чтобы ею владеть, или платят налог или ренту правительству. Термин «управляемая правительством земля» применяется к земле, которую обрабатывают под руководством государственных функционеров ради немедленной и эксклюзивной правительственной выгоды. Термином «земля, переданная во владение» будет обозначаться земля, которая временно или на неопределенный срок передается в пользование чиновникам (служебная земля), представителям господствующей религии (священная или храмовая земля) или каким-нибудь выдающимся людям, которые в ответ на это не обязаны выполнять какие-либо особые светские или религиозные функции (синекурная земля).

Земля, которой управляет правительство

«Общественная» или управляемая правительством земля всегда была лишь небольшой частью регулируемых земель, поскольку крестьяне, обрабатывавшие «общественные» поля, нуждались в наделах для своего собственного использования. Выше определенного агрономического уровня и помимо некоторых стратегически важных регионов гидравлическое правительство предпочитало, чтобы крестьяне платили налог на землю, на которой они работали для удовлетворения своих собственных нужд, а не отдавали помещику продукт, полученный на общественном поле.

В императорском Китае, где преобладала частная собственность на землю, создавались сельскохозяйственные колонии для снабжения продуктами армии; в основном такие колонии располагались в приграничных зонах, но временами и во внутренних областях страны: в местах, которые необходимо было «усмирить», а также вдоль линий жизненно важных коммуникаций. Обработкой полей в этих колониях занимались солдаты (в этом случае их называли «гарнизонными полями») или гражданские лица (тогда они получали название «лагерные поля»). Оба типа временами составляли одну десятую всех обрабатываемых земель страны, но в основном их доля была гораздо меньшей.

Помимо военных колоний имелись еще правительственные участки, где выращивались особые культуры, а также парки и сады для удовольствия правителей. Эти уединенные местечки сооружались рабочими, согнанными на барщину, но обычно на них работали профессионалы – садоводы, дворцовые рабочие и рабы; иными словами, они находились под управлением правительства. Впрочем, такие участки имели совсем небольшую площадь. Это были крошечные островки в море крестьянских хозяйств, жители и владельцы которых поддерживали правительство не своим трудом или общественными полями, а уплатой налогов.

Земли, регулируемые государством

Этот наиболее важный тип всех контролируемых правительством земель, вероятно, труднее всего описать. Это – крестьянские земли, которые не находятся в управлении чиновников, не приписаны к группам, получающим землю в дар, и не являются собственностью тех, кто на них работает. Этот тип земель нельзя отождествлять с землей сельской общины, ибо не все крестьяне, которые владели регулируемой землей, жили в объединенных сельских сообществах – иными словами, в общинах, которые распределяли и перераспределяли землю между своими членами. Не все сельские сообщества находились под контролем государства.

Регулируемой землей, в терминах данного исследования, называется земля, которую ее держатель не может отчуждать по своему собственному желанию. Нередко, в особенности там, где землю периодически перераспределяли между членами общины, ее держатель имел право сдавать свой участок в аренду односельчанам, но продать ее не мог. Так обстояло дело в царской России. В других странах он мог продать ее, но только крестьянам из своей деревни.

В Византии в 922 году были восстановлены и расширены древние права; теперь закон разрешал крестьянам продавать землю следующим группам людей и в указанном порядке: 1) родственникам, с которыми крестьянин владел землей совместно; 2) другим совместным владельцам; 3) людям, участки которых соприкасаются с землей, которую хотят продать; 4) соседям, которые разделяют фискальные обязанности продавца; 5) другим соседям. Эти законы не позволяли помещику покупать землю крестьян, за исключением тех деревень, где он уже имел собственность. Пока эти законы работали, они защищали основные площади крестьянских земель от постоянно увеличивавшихся аппетитов помещиков.

Аналогичные законы существовали и в индуистской и мусульманской Индии. Опираясь на силу законов, индийские сельские общины «защищали мелкие хозяйства от вторжения капиталистических интересов» и делали это, «поддерживая права сельчан на майоратное наследование, преимущественное право на покупку и занятие места раньше других» (Макерье Р. Земельные владения и законодательство).

Примеры Византии и Индии, которые можно дополнить данными о других цивилизациях, демонстрируют отрицательное влияние регулирования земель на рост частного землевладения. Там, где восточно-деспотическое государство настаивало на том, чтобы основная масса земель подвергалась регулированию, частное владение землей занимало вторичное и, нередко, совсем не благоприятное положение.

Земли, даруемые правительством

Деспотический режим, способный регулировать всю или большую часть земель, может также даровать их любому человеку или группе людей. Такие земельные пожалования могут различаться по целям и продолжительности, но обычно оба этих аспекта переплетаются. Люди, служащие государству, могут держать такую землю в течение всей своей жизни и даже передавать ее по наследству. Другие могут занимать свой пост лишь короткое время; в этом случае их владение землей заканчивается, когда они покидают этот пост. Люди, служащие в армии, рискуют больше других – они получают и теряют землю совершенно неожиданно.

Земельные пожертвования тем, кто служит богам, более стабильны. Многие религиозные организации, такие как храмы и мечети, в большинстве случаев позволяют человеку сохранить свои гранты навсегда.

Синекурные земли (даруемые выдающимся людям, которые в ответ на это не обязаны выполнять никаких особых светских или религиозных функций) получают разные люди по разным причинам. Люди могут получить их за свои похвальные поступки или просто потому, что они являются друзьями, родственниками или фаворитами правителя[85].

Во всех этих случаях земля даровалась безо всяких условий. Награжденные ею не должны были оказывать правителю услуги в ответ на доходы, приносимые этими землями. Это относится и к держателям пенсионных земель. Но кем бы ни был их получатель, хозяином дарованной земли оставалось правительство.

Священными (храмовыми) землями обычно управляли светские чиновники. Так обстояло дело в Египте фараонов и Птолемеев, Вавилонии и, конечно же, в Перу и Мексике до открытия Америки Колумбом. А в исламском мире прямой или непрямой государственный контроль над разными формами храмовой собственности продержался, с незначительными изменениями, до недавнего времени.

Контроль за дарованной за службу землей осуществлялся с помощью контроля над ее держателем. Нормально функционирующий деспотический режим определяет судьбу служащих ему людей и дарованных им земель. Когда в конце периода Чжоу правитель государства Цинь объявил, что должности будут теперь передаваться служащим по их заслугам, а не по наследству, этому мало кто сопротивлялся; а сокращение территорий, которыми управляли держатели служебных земель, было воспринято с такой же покорностью. Ни одной организованной группы «баронов» не поднялось на восстание против имперского унификатора Китая, когда он, в конце концов, решительно отменил всю систему дарованных за службу земель. Не встретило особого сопротивления и решение Акбара заменить большую часть земельных пожалований заработной платой. Акбар зашел далеко, но не так далеко, как турецкий султан Сулейман, который наглядно продемонстрировал, что отлично функционирующий деспотизм может отменить пожалование земель за службу с такой же легкостью, с какой оно было введено (Гибб Г. и Боуэн Г. Исламское общество и Запад).

Люди могли получать синекурные земли и без ограничений по времени их держания. В этом случае владение ими могло закончиться лишь с падением династии. В Египте, по-видимому, это было правилом; и вполне вероятно, что земельные пожалования в Перу ожидала бы та же судьба, если бы режим инков был заменен правлением какого-нибудь местного князька. Чаще всего синекурные земли должны были кормить их получателя, пока он был жив, но смерть дарователя могла сократить этот срок. На Гавайских островах, очевидно, так и происходило.

Частная земля

Определения

Земля, которая принадлежит правительству или дарована им какому-нибудь человеку, очевидно, не становится его собственностью; и это справедливо даже в том случае, если владение ею продлевается. Но постоянства владением недостаточно (наследники тоже пользуются этой привилегией); недостаточно и права отчуждать ее (держателям регулируемой земли иногда разрешается передавать ее другим людям из той же социальной группы). И только тогда, когда владелец имеет право держать свою землю бесконечно и отчуждать ее в пользу людей, не принадлежащих к его социальной группе, мы сталкиваемся с тем, что, в соответствии с установившимся порядком, может быть названо полным частным землевладением.

Происхождение

Простолюдины и благородные господа Греции, Германии, Галлии и Англии владели своими землями не потому, что так решил их самодержавный правитель, а в результате расслоения племенного сообщества. Это расслоение породило разные виды частной собственности и политического руководства. В гидравлическом обществе именно правитель и его функционеры установили частное землевладение, передав частным владельцам то, что раньше было землей, контролируемой правительством.

Обычно люди становились владельцами земли, получив ее в подарок или купив. Целые группы делались землевладельцами по указу правительства. После того как участок земли был признан частной собственностью, он мог, в пределах, установленных государством, переходить от одного частного владельца к другому. В истории восточного общества крупномасштабное преобразование регулируемой земли в частную было довольно редким явлением. Оно, по-видимому, происходило только там, где были хорошо развиты ремесло и торговля, основанные на частной собственности.

Типы землевладения

Крестьянское землевладение

Кто же мог стать владельцем земли в гидравлическом обществе? В восточном, как и в других аграрных сообществах, ключевой фигурой базовой экономики был крестьянин. Поэтому можно ожидать, что он будет играть важную роль в расширении сектора частного землевладения; и вправду, в Китае установление свободной частной земли привело к появлению крупного класса крестьянских землевладельцев.

Бюрократический лендлордизм

Впрочем, Китай был скорее исключением, чем правилом. В большинстве случаев в секторе частной земли первым человеком становится не крестьянский собственник, а совсем другой человек. Очевидно, чем сложнее становится гидравлическое общество, тем больше людей из разных социальных групп стремятся стать собственниками земли. Но среди них четко выделяется одна группа: гражданские и военные правительственные чиновники и их родственники, то есть бюрократы из числа дворян.

В простых условиях собственности лишь немногие представители других групп имеют достаточно средств для покупки земли. Но даже там, где имеются богатые торговцы, основная доля излишков и покупательной способности принадлежит правящему классу. Более того, именно представителям этого класса и дарует землю правитель.

Таким образом, бюрократический лендлордизм стремится проявить себя во всех типах гидравлического общества, вне зависимости от их сложности. Он преобладает в тех простых гидравлических обществах, в которых частная собственность относится к делу. Во многих полукомплексных гидравлических обществах эта черта выражена очень ярко. И она является главной особенностью в тех комплексных гидравлических обществах, где площадь частных земель превышает площадь государственных.

Данные о частной земле в Египте эпохи фараонов весьма скудны, даже для эпохи Нового царства. В нескольких документах, касающихся этого вопроса, упоминаются лишь владения князей, визирей и других членов правящего класса (Кис Г. Египет).

В Мексике ацтеков частные земли принадлежали правителям, их чиновникам и некоторым торговцам. В индуистской Индии брамины, в отличие от священников во многих других гидравлических странах, не жили на обширных землях, дарованных храмам навечно. В связи с этим в индуистской Индии земельные наделы, дарованные отдельным браминам, выполняли особую роль, и нет ничего удивительного в том, что их было много. Многие из браминов получали земли в пользование, но некоторые из этих жрецов, по-видимому, являлись владельцами земель, по крайней мере в последний период индуистского правления.

В византийском Египте «влиятельные люди», имевшие обширные поместья, были большей частью чиновниками (Харди Э.Р. Крупные поместья в византийском Египте); такой же порядок сохранился и в исламские времена. Среди людей, которые в период правления мамлюков приобрели земли в свое владение, самыми выдающимися были нынешние или бывшие владельцы служебной земли. В османской Турции ряд служебных земель перешел в постоянное владение тех, кто ее держал (Гибб Г. и Боуэн Г. Исламское общество и Запад).

В Средней Византии функционерам на какое-то время было запрещено, без особого императорского позволения, покупать землю, пока они находятся на службе. Этот закон замедлил рост бюрократической собственности, но отменить его не смог. В царской России указ от 1762 года превратил помещиков, которые до этого были держателями земли, в ее собственников. В конце имперского периода в Китае правительственным чиновникам запрещалось покупать земли в тех районах, где проходила их служба (Буле Г. Руководство по китайским законам). Впрочем, о приобретении земель в других районах ничего не говорилось, и данные свидетельствуют о том, что среди владельцев земель преобладали официальные и неофициальные представители правящего класса.

Другие социальные группы

Члены других социальных групп тоже владели землей, если имели необходимые для этого средства и получали разрешение. В полукомплексных и комплексных гидравлических обществах землю покупали чаще всего богатые купцы; по дошедшим до нас сведениям, в Мексике ацтеков, Индии и Китае они так и делали. Более того, меры, предпринимавшиеся династией Хань, демонстрируют, как быстро мог развиваться этот тип землевладения и как жестоко боролась с ним правящая бюрократия. Конечно, землю могли приобретать и люди среднего достатка. В традиционном Китае люди всех слоев общества владели небольшими участками земли.

Отсутствующее владение землей (общая тенденция)

Иногда владелец земли, не являющийся крестьянином, который по тем или иным причинам не мог заниматься своим прямым делом, начинал ее обрабатывать, чтобы прокормить свою семью. В целом, конечно, землевладельцы, которые относились к другим слоям общества, отдавали ее в обработку крестьянам. Во многих случаях они и жили в других местах.

В Европе Средних веков и последующих эпох аренда земли и проживание ее хозяев в городе было распространено очень широко. Впрочем, многие владельцы земель лично управляли своими крупными поместьями или нанимали для этой цели управляющих.

Редкие случаи крупного землевладения в гидравлическом обществе объясняются в основном тем, что высокие урожаи достигались интенсификацией труда, которая частично требовалась и частично стимулировалась ирригационным сельским хозяйством. Эти методы предоставляли огромные преимущества для мелкомасштабного крестьянского хозяйства, в котором работала вся семья. Эти преимущества были так велики, что в доминирующей гидравлической «экономической теории» крупномасштабные хозяйственные методы отвергались, хотя и могли успешно применяться.

Значение подобного отношения в гидравлическом обществе в эпоху перемен очевидно. Укрепление лендлордизма в постфеодальной Европе побудило многих владельцев крупных ферм обрабатывать земли в своих крупных хозяйствах на научной основе. Рост лендлордизма во многих гидравлических странах усилил аппетиты отсутствующих на местах владельцев земли, не увеличив рациональность фермерских хозяйств.

Отсутствующее владение землей (традиционная Россия)

Интересный вариант отсутствующего владения землей существовал в царской России. Помещики Московского государства и более поздней России обязаны были служить царю в армии или на гражданской службе и не могли уделять много внимания своим землям, как это делали помещики Англии или Германии. В результате этого крупномасштабного, развивавшегося на научной основе сельского хозяйства до 1762 года[86] в России почти не было, и, несмотря на некоторое его распространение после этого года, оно еще долго представляло собой исключение, а не правило.

Барон Хахтхаузен, который в сороковых годах XIX века провел свое знаменитое исследование сельской России, был поражен разницей между землевладельцами России и остальной Европы. Хотя он ничего не знал об особенностях восточного деспотизма, он сразу же увидел, что русские землевладельцы-аристократы не имели феодальной традиции: «Русское, великорусское дворянство не является земельным дворянством в наши дни, да и в прошлом, вероятно, никогда им не было. Оно не имело замков, оно не прошло через период рыцарства и феодальных войн. Оно всегда было служилым сословием, всегда жило при дворах великих и мелких князей и в городах, служа в армии, при дворе или в гражданских учреждениях. Те же, что жили в сельской местности, мирно занимались сельским хозяйством, но число их было весьма незначительным. Большая часть великорусских дворян не имеет сельских резиденций или манориальных экономий, какие мы встречаем в остальной Европе. Вся земля, принадлежащая дворянину, – обрабатываемые поля, луга, леса – отдана сельской общине, которая на ней работает и платит за это своему господину. Даже в тех случаях, когда помещик владеет домом в деревне и живет в нем, он не имеет своего хозяйства и живет как рантье. У большинства дворян есть дома в деревне, но они живут в городе и посещают свои сельские поместья лишь на несколько недель или месяцев в году. Таков старый обычай у русской аристократии».

Отстраненность русских дворян от земли, которой они владели, вместе с законом о разделе имущества умершего отца между его наследниками, не позволяла им превратиться в «реальную земельную аристократию», которая существовала в Центральной и Западной Европе. «Я полагаю, что ни в одной крупной стране Европы нет менее стабильной земли, чем в Великороссии», – писал Хахтхаузен.

Именно на этом фоне мы должны рассматривать две великие аграрные перемены, которые произошли в России во второй половине XIX и в начале XX века: освобождение крестьян в 1861 году и Столыпинскую реформу (1908 года). В обоих случаях сопротивление было велико; однако новые законы были введены членами того же правящего класса, в состав которого входили русские землевладельцы.

Пограничные случаи регулируемого и частного землевладения

Отсутствие в деревне хозяев земли бросается в глаза сразу, быстрее, чем качество конкретного участка земли. Сколько земельных «грантов» в Египте фараонов и буддистской Индии было выдано тем, кто хотел их получить? А сколько – тем, кто хотел сделать их своими владениями? Источники нам об этом не сообщают. Но даже если эти источники упоминают о праве на владение, трудно сказать, насколько обеспеченным было это право. Сегре, сравнив развитие собственности в странах восточного абсолютизма и в классической Греции, сделал вывод, что «частная собственность, приближающаяся, в определенном смысле, к классическому владению, не может существовать, пока у царя остается возможность ликвидации прав на землю или на свободы, а также права на их изменение, когда ему этого захочется» (Сегре А. Эссе о природе реальной собственности в классическом мире).

Собственность браминов, как верили люди, не могла подвергаться конфискации. Но это не помешало правителям Хинду захватить собственность браминов в ответ на их «измену», которую без труда «разглядели» царские юристы, когда ему это потребовалось. В Египте фараонов частная собственность, хотя и более обширная, чем в индуистской Индии, была не менее уязвимой. «Это было не чем иным, как эксклюзивной передачей царских прерогатив, которая в принципе могла быть отменена в любое время и которая, с приходом новой династии, нередко отменялась. В таких случаях очень трудно провести границу между временным владением и собственностью».

Другую проблему порождает тот факт, что в определенных гидравлических обществах право на отчуждение частной собственности было распространено не равномерно. Благородные владельцы могли свободно покупать землю у других ее владельцев, в то время как крестьяне, жившие в регулируемой сельской общине, были лишены этого права. В гидравлическом обществе такие смешанные образцы создавали большую проблему для классификации только в том случае, если, как в поздней Византии и в России после 1762 года, земля, находившаяся во владении помещиков, составляла большую часть (и даже более половины) всех обрабатываемых земель. В этом случае можно говорить о зарождающемся образце сложной гидравлической собственности и общества.

Размер частных землевладений в различных подтипах гидравлического общества

Категории правительственных и частных земель, рассмотренных нами в предыдущих разделах, позволяют нам выйти за пределы первоначальных пробных выводов и исследовать с большей точностью и дополнительными данными процесс развития движимой и недвижимой частной собственности в различных гидравлических цивилизациях. Семена частного землевладения присутствовали даже в тех гидравлических обществах, где промышленность и торговля, основанные на частной собственности, не имели большого развития, но они не достигли больших размеров. Это подтверждает правоту нашей концепции «простых» образцов гидравлической собственности и общества. В гидравлических цивилизациях с крупным сектором мобильной собственности и предприятий частное землевладение нередко оставалось вторичной чертой, а временами совсем несущественной. Это подтверждает нашу концепцию полукомплексных образцов гидравлической собственности и общества. Более того, это подтверждает нашу идею о сравнительной редкости комплексной конфигурации, в которой недвижимая частная собственность имеет такое же значение в сельском хозяйстве, как, весьма необычно и со своими особыми ограничениями, движимая собственность является выдающейся в промышленности и торговле.

На основе этих выводов мы можем кратко рассмотреть размер частного землевладения в некоторых основных гидравлических цивилизациях. В этом обзоре ряд критически значимых данных, которые мы привлекали при обсуждении ключевых критериев, будут упомянуты снова. Но теперь они появятся в новом контексте и в ряде случаев будут дополнены очень важной информацией. В соответствии с нашими прежними концепциями мы перейдем от простых к полукомплексным и, наконец, к комплексным условиям собственности и общества.

Простые гидравлические общества

Гавайи. В древности Гавайи, несомненно, имели частные земли. Но вряд ли здесь существовало полное землевладение, поскольку «поместья» даже самых влиятельных территориальных «вождей», губернаторов после смерти из держателей «возвращались к королю», а «после восхождения на престол нового короля… все земли распределялись заново» (Александер В.Д. Краткая история гавайского народа).

Перу в эпоху инков. Как уже говорилось выше, синекурные земли держали частные владельцы без ограничений по времени, но держатели таких земель не имели права их отчуждать. Таким образом, они были не владельцами, а постоянными жильцами.

Шумер. Настоящее частное землевладение появилось здесь в конце шумерского периода. Тем не менее правительства более древних храмовых городов, по-видимому, осуществляли строгий контроль за обрабатываемыми землями. Те документы, которые удалось расшифровать, свидетельствуют о том, что в Шумере существовали даже такие частные земельные владения, какие имелись у инков.

Египет эпохи фараонов. Помимо правительственных земель и земель, передаваемых во владение частным лицам (храмам и служащим), существовали частные земли, которые можно было отчуждать, но фараон имел право отменить держание земли в любую минуту. В целом частное землевладение было скорее исключением, чем правилом (Кис Г. Египет).

Полукомплексные гидравлические общества

Индия. Многочисленные надписи, сохранившиеся со времен последних лет индуистской Индии, отражают последнюю южную фазу буддистского и постбуддистского периодов. Они свидетельствуют о том, что «большая часть деревень» была занята руотвари – то есть крестьянами, которые находились под прямым контролем государства. Это означает, что частное землевладение могло существовать лишь в меньшей части деревень.

Месопотамия. В конце шумерского периода и в вавилонском обществе частное землевладение было хорошо выражено. Но стало ли оно доминирующей формой землевладения? Свидетельства об этом заставили бы нас классифицировать период как комплексный, а не полукомплексный. Однако имеющиеся у нас данные, по-видимому, позволяют нам выявить полукомплексные образцы собственности. В лучшем случае. Если бы объем государственной торговли был равен или превышал объем частной в течение большей части вавилонского периода, мы столкнулись бы с продвинутой простой или начальной фазой полукомплексной ситуации.

Для позднего Шумера – третьей династии Ура – в текстах часто упоминается частная собственность в полях, в домах и садах. Но хотя храмы были уже не единственными, кто сдавал в аренду землю, они по-прежнему упоминались в этой связи чаще всех других. Что касается Вавилонии, то Мейсснер полагал, что самые лучшие и крупные участки земли находились в руках правительства и храмов. «А то, что оставалось, находилось в частных руках». Анализ условий землевладения в этот период, сделанный Шаве, по-видимому, подтверждает мнение Мейсснера: в Вавилонии земля сдавалась в аренду «преимущественно государством и храмами и лишь потом – частными лицами».

Исследователь Каг подчеркивает специфическое положение земли, которая становилась частной после того, как монарх кому-нибудь ее дарил. Одновременно среди черт, которые вели к дифференциации земельных владений, он упоминал появление (или восстановление) при касситах сообществ, которые он характеризовал как племенные или основанные на родственных отношениях; они напоминали ему русский мир (общину) – иными словами, чисто административный тип сельского сообщества. Детали сельских единиц кассита до сих пор не известны никому, но мы знаем, что они были связаны с государственным аппаратом с помощью своих лидеров и регулировали земельные владения своих членов таким способом, который не сильно отличался от того, что существовал в мексиканских кальпулли и ейллусах инков.

В течение последнего периода вавилонской истории оба типа контролируемой правительством земли продолжали преобладать – если то, что персы обнаружили в Месопотамии, было характерно для неовавилонских условий. В персидской Месопотамии существовали следующие типы земель: 1) государственные земли, которые были в значительной степени переданы в пользование частных лиц; 2) крупные массивы земли, держателями которых были храмы; и 3) земли, находящиеся в пользовании у отдельных лиц за плату. Первые две категории земель были очень обширными: «Поскольку большая часть земель принадлежала государству и храмам, число земельных сделок, по сравнению с другими, было невелико» (Дуберштейн. Сравнительные цены в Поздней Вавилонии). И снова мы испытываем недостаток статистических данных, но приведенное выше утверждение говорит о том, что процесс «приватизации» в мобильной собственности, по сравнению с земельной, зашел гораздо дальше.

Персия. Персы использовали землю, которую контролировало государство (а за пределами греческих городов это был основной массив обрабатываемых земель), так же как и жители Вавилона и Шумера до них. Они передавали ее в пользование членам царской семьи и друзьям царя (очевидно, как синекурные земли), чиновникам, солдатам-переселенцам и людям, которые были обязаны поставлять отряды бойцов в армию (очевидно, в качестве синекурной земли). Зная об условиях, при которых служебные земли держались в других странах восточного деспотизма, мы можем не сомневаться, что эта земля, подобно регулируемой крестьянской, относилась к типу, который обозначил Ростовцев: государственной земли.

Персидская офисная земля не была феодальным институтом; не породила она и феодального порядка у парфян. Крупные парфянские землевладельцы, которые проводили большую часть времени, занимаясь личными делами, не были полуавтономными держателями феодов. Как и их персидские предшественники, они были правительственными чиновниками[87].

Эллинистические монархии Ближнего Востока. Частное землевладение ограничивалось в основном греческими городами, которых в Египте было мало, но много – в Западной Азии. За пределами греческих анклавов земля контролировалась правительством и храмом, принадлежавшим ему.

Правители из династии Селевкидов создали большие площади частных земель за счет грантов или продажи «при условии, что получатель гранта присоединял ее к какому-нибудь городу и превращал в городскую землю», и, конечно же, они даровали служебную землю военным и, вероятно, гражданским функционерам (Тарн В.В. Эллинистические цивилизации).

В Египте в эпоху Птолемеев «частной» землей первоначально называли дом, сады и виноградники; даже дом и сад царского крестьянина был «частным». Греки иногда называли это собственностью, но, как и все другое в государстве Птолемеев, оно было не собственностью, а имуществом, переданным в пользование. За пределами греческих городов вся собственность и поместья в любом районе Египта никогда не уходили из рук царя.

Именно в свете этого заявления мы и должны рассматривать факт существования определенной «частной» зерновой земли. Ростовцев высказал предположение, что подобный тип земли имелся в Египте фараонов, и то, что нам известно о раннем периоде, подтверждает это предположение. Впрочем, не следует забывать о том, что земельная собственность во времена фараонов не отличалась стабильностью, а Птолемеевы хозяева Египта, будучи греками по национальности, употребляли термин «частная» очень свободно.

Частной землей, распространение которой Птолемеи очень поощряли, называли сданные в долгосрочную аренду (на сто лет или навсегда) пустынные земли. Права на этот вид собственности «могли передаваться по наследству или путем отчуждения и, в определенной мере, пользовались такой же защитой, что и частные владения». Развивая этот тип землевладения, Птолемеи стремились усилить желание людей приобретать земли в собственность. Но до Римской эры эта тенденция, по-видимому, не выходила за пределы относительно сильной формы «земельного владения».

Римская интерлюдия: при власти римлян появилась крупномасштабная частная собственность. Причины такого необычного развития – и его ограниченного успеха – будут объясняться ниже, при обсуждении комплексных видов собственности.

Исламский Ближний Восток (первые века): арабские завоеватели Египта и Сирии сохранили значительную часть византийских институтов, включая и способы землепользования. По очевидным причинам многие прежние хозяева поместий бежали, а те, кто остались, потеряли право собирать для правительства налоги. Поселившись рядом с ними, высокопоставленные арабы закрепили за собой брошенные поместья и старые государственные владения. Эти новые владельцы покупали и продавали землю, а также передавали свою собственность по наследству. Но эти наследственные владения представляли собой долгосрочные формы владения, и сомнительно, чтобы новые владельцы могли увеличить их площадь, свободно покупая крестьянскую землю. Их византийским предшественникам было запрещено делать это по закону, а новое арабское государство, несомненно, как и чиновники Восточного Рима, стремились защищать регулируемые деревни, и, вероятно, у них было больше возможностей для этого. Очевидно, площадь наследственных владений увеличилась, но они оставались в руках небольшой группы лидеров. Большинство арабских воинов жили в военных лагерях, и только после смены нескольких поколений право наследственного владения землей распространилось и на сельских жителей.

Нам нет нужды шаг за шагом описывать рост новой системы земельных владений, от которой выиграли не только сборщики налогов, но и держатели служебных земель. Эта система очень явно и последовательно проявилась в обществе мамлюков.

Общество мамлюков: в начале правления мамлюков практически вся пригодная для обработки земля в Египте была разделена на двадцать четыре части, которые контролировались либо султаном, либо даровались как служебные наделы. Частных земель, мульк, практически не было. В дальнейшем площадь частных земель увеличивалась в основном за счет сложного процесса, когда закон требовал, чтобы держатель служебной земли отдавал ее часть в казну, а потом покупал ее у правительства, непосредственно у него или с помощью посредника.

Но хотя площадь мулька и продолжала увеличиваться, он оставался единственным типом земельных наделов, который мог контролировать чиновник (обычно военный чиновник). В добавление к своей служебной земле и к своему мульку он мог владеть пенсионной землей и стать управляющим вагфа, который ему удавалось основать и который, по всей вероятности, приносил ему и его семье устойчивый доход.

Османская Турция: турецкие султаны демонстративно создали гегемонию государственной земли, официально отменив частное владение над большей частью земель в стране[88].

Некоторые «настоящие землевладельцы», по-видимому, существовали с самого начала, а местные «дворяне» (а-яны), вероятно, приобретали мульк, превратив в него служебные и другие земли. Но до последнего периода преобразований большая часть земель находилась под контролем правительства, которое отделяло их часть в качестве служебной земли, или вагфа, а другие – облагало налогом, который платили крестьяне.

Крестьяне, платившие налог, обладали многими правами. В неарабских провинциях они могли передавать свободные крестьянские фермы жителям другой деревни, но только «после того, как предложат забрать ее жителям той деревни, к которой была приписана эта земля». В арабских провинциях их положение к началу XVHI века приближалось к положению людей, державших землю за службу в армии. В Египте они получали одну десятую всех земель деревни; эта часть называлась васийя. Эту землю можно было продать, но только другому крестьянину, платившему налог, и только после того, как продавцы передадут покупателю соответствующую долю своих юридических прав. В арабских провинциях феллахи могут отчуждать свои земли в пользу других феллахов. Что касается арабских территорий, то Гибб и Боуэн особенно подчеркивали, что человек, ответственный за сбор налогов, «не имел права лишать феллаха его земли», это разрешалось делать только в том случае, если он не платил налогов. Таким образом, в неарабских и арабских провинциях большинство крестьян были наследственными насельниками на дарованной или регулируемой государственной земле.

Прерогативы налоговых фермеров и держателей переданных во владение земель представляют собой очень важные проблемы; но все они касаются земель, контролируемых государством. Поскольку земля этого типа составляет основную массу всех обрабатываемых площадей, будет справедливо сказать, что исламский Ближний Восток до XIX века представлял собой полукомплексный образец восточного общества и восточной собственности.

Общество майя: система землевладения индейцев майя не ясна. Вероятно, у них имелось индивидуальное землевладение, но большая часть культивируемых земель, по-видимому, была «общей» или регулируемой.

Мексика до открытия Колумба: древние источники сообщают нам, что основная часть всех земель в этом регионе, как и на Юкатане или в Перу, контролировалась правительством. Подавляющее большинство крестьян (и горожан) обитало в регулируемых сообществах (кальпулли). Но были здесь и частные земли, tierras proprias patrimoniales, которые обрабатывали прикрепленные к земле крестьяне.

Согласно Зурите, частная земля существовала уже с давних пор. Но как она появилась – как дар или в результате продажи? И могли ли ее держатели освободиться от нее? Местным чиновникам разрешалось продавать земли кальпулли, если они не были обременены никакими обязательствами, и, как уже говорилось выше, покупатели этих участков – которые потом отчуждались – были либо членами правящих семейств, либо чиновниками или торговцами. Однако большая часть земель кальпулли была обременена серьезными и длительными обязательствами, которые гласили, что урожай с этих земель должен был поддерживать существование самих членов кальпулли или чиновников местного или центрального правительства, а также гарнизоны или храмы. В связи с этим площади земель, доступных для продажи, были, вероятно, совсем не велики. Мы не знаем, какую долю tierras proprias patrimoniales выделяли из проданных земель кальпулли. Некоторые, а быть может, и большинство этих частных владений вполне могли быть подарками правителей выдающимся людям. В отличие от аллодиальных поместий феодальной Европы земли proprias patrimoniales оставались в юрисдикции правительства; в отличие от крепостных аллодиальных или феодальных поместий mayeques служили правительству «во времена нужды и войны». В Мексике ацтеков, как и в других гидравлических обществах, правительство в одностороннем порядке определяло, в каких услугах оно нуждается. Не будучи служебными землями, частные владения оставались не тронутыми чиновниками правительства. А не будучи свободным от ленных повинностей или феодальных поместий, владелец не мог распоряжаться ими по своему усмотрению. На самом деле частные земли древней Мексики были похожи на синекурные земли других восточных обществ и не похожи на сильную земельную собственность феодальной и постфеодальной Европы. По всей вероятности, они составляли меньший процент всех обрабатываемых земель, чем процент частных земель в Вавилонии и в раннем исламском обществе. Согласно одной оценке, частных владений в древней Мексике было очень мало (Монзон А. Кальпулли и социальная организация ацтеков-теночки). По другой, они могли составлять чуть больше десяти процентов всех культивируемых земель (по оценке доктора Пауля Кирчгоффа).

Сложный образец гидравлической собственности и общества

Восточных обществ, в которых частных земель было меньше, чем государственных, много. В высокоразвитых цивилизациях Южной и Центральной Америки, когда они были захвачены испанцами, частной земли было очень мало. Частная земля занимала подчиненное положение в Индии, Шумере, Вавилонии, Персии, эллинистических монархиях Ближнего Востока и в исламском обществе. В начальные периоды Китайского централизованного государства она была столь же незначительной, как в доколумбовой Америке. А когда Китай под напором сил Внутренней Азии временно отказался от свободных форм земельной собственности, которая преобладала в конце периода Чжоу и во время правления имперских династий Цинь и Хань, снова стали преобладать регулируемые образцы землевладения.

Таким образом, приведенный выше обзор подтвердил наши предположения, выдвинутые в начале дискуссии о гидравлическом землевладении. До начала недавнего периода дезинтеграции институтов и их изменения частная земля, вероятно, преобладала на Ближнем Востоке во время римского владычества; она, несомненно, превалировала в Китае с конца 1-го тысячелетия до н. э. до V века н. э.; и после почти трехсотлетнего перерыва снова стала преобладать до нашего времени.

Римский Ближний Восток: смогли ли такие классические гидравлические страны, как Египет при власти римлян, создать у себя комплексные образцы собственности? Победители и вправду установили частную собственность на землю по образцу римских провинций, а в византийском Египте до арабского завоевания «влиятельные люди» владели крупными поместьями. Но насколько широко распространилось частное владение землей в первые годы Римской империи? И до какого предела оно преобладало в V и VI веках?

Под влиянием римлян частные земли появлялись в виде подарков, благодаря передаче земель за военную службу, а также с помощью продажи и подарков других правительственных земель. Это совсем не было похоже на эллинские условия; но даже ученые, которые подчеркивают качественные различия, обычно отмечают и количественные ограничения. Большая часть бывших земель, выданных в награду за военную службу, сразу же после завоевания была возвращена в казну, а возникшие временные частные поместья, которые были дарованы или приобретены за деньги, «большинство» вскоре снова стало императорской собственностью. Таким образом, «лучшие земли продолжали, большей частью, входить в состав королевского домена и называться королевскими. А поскольку в целом конфискации подверглись самые крупные поместья, держателями частной земли были в основном мелкие собственники. Это было особенно характерно для Египта и Малой Азии. Крупные поместья попадались в Сирии и Палестине (Джонсон А.Ч. Египет и Римская империя).

Частная собственность достигла своего второго пика накануне арабского завоевания, особенно в Византии и Египте. Каковы же были условия землевладения в Египте в течение этого периода? Крестьяне, которые из-за мощного фискального давления отказывались заниматься сельским хозяйством – многие просто бежали из своих деревень, – стали целью сложных «реформирующих» мер. Правительственный контроль, выражавшийся в форме принудительного прикрепления к земле, становился все более строгим. Крестьянам запрещено было покидать свои земельные наделы. Они оказались прикрепленными к земле. С тех пор земля в пределах строго регулируемого сельского сообщества сделалась «личным» владением крестьян. Непосильное фискальное бремя заставляло многие села искать «влиятельных» покровителей, в основном среди членов правящего класса и служителей церкви. Эти люди, которых до 415 года называли патронами, пользовались своей властью не везде – многие села оставались под прямым подчинением фискалам и имперской администрации. Не включали они «своих» крестьян и в типичные для того времени крупномасштабные поместные экономии, хотя из-за отсутствия более подходящего термина их владения обычно называли «поместьями».

Эдикт 415 года, в котором признавалось положение крупных землевладельцев, еще раз подтверждал требования правительства. Согласно ему, державшие земли колоны должны были, как и прежде, платить налоги и отрабатывать барщину. Держателям новых поместий вменялось в обязанность собирать со своих колонов налоги в пользу правительства. Но хотя эта функция наделяла новых землевладельцев большой властью, государство сохранило за собой, безо всяких уступок, свои финансовые права: размер налога был единым для всех. Таким образом, владельцы поместий не получили никаких привилегий: «Нет никаких свидетельств того, что они платили меньше, чем другие»[89].

При императоре Юстиниане (а точнее, в 528 году) византийское правительство надеялось собрать в Египте такую сумму налогов, которая превышала бы те, что упоминались во времена Августа. Этот факт порождает вопросы, на которые так и не были найдены ответы. Впрочем, нам достаточно лишь сведений о том, что византийское правительство было способно облагать египетских крестьян налогами не менее успешно и в таких же больших объемах, как и римляне во времена своего первого влиятельного императора.

Следует отметить, что в Египте в конце византийского периода имелись крупные массивы частной земельной собственности – поместья. Они появились при бюрократическом правительстве; их держали в основном землевладельцы-бюрократы, и они, несомненно, были созданы бюрократическим путем[90].

Все это нам известно. Но мы не знаем, принадлежали ли эти египетские поместья частным лицам, или их сдавали в аренду имперские чиновники, священники или даже мелкие фермеры. Неизвестно нам и то, составляла ли их площадь до арабского завоевания более половины всех обрабатываемых земель. Закон запрещал держателям этих поместий покупать крестьянскую землю по своему желанию, и, если верить Джонсону, нет никаких свидетельств тому, что этот закон «оставался мертвой буквой». Собственнические позиции землевладельца, даже если они имели собственнический характер, были ограничены законом. Нет нужды повторять, что и свобода сельчан была ограничена еще сильнее.

Известные нам исторические документы говорят о том, что в ближневосточных странах вроде Египта частное владение землей не было преобладающим; кроме того, они не позволяют предположить, что этот тип землевладения мог в будущем распространиться так широко, чтобы, хотя бы временно, создать комплексные образцы собственности и общества.

Китай: достоверные исторические источники свидетельствуют, что в IV веке до н. э. в государстве Цинь традиционная регулируемая система полей была отменена, и с тех пор землю можно было свободно покупать и продавать. Документы, регистрирующие сделки во времена имперских династий Цинь и Хань, свидетельствуют, что после объединения Китая в стране в целом стала преобладать частная собственность на землю. Когда в I веке до н. э. купцы сосредоточили в своих руках значительную долю движимой и недвижимой собственности, правительство приняло серьезные фискальные меры для уменьшения их богатств и в эдикте от 119 года до н. э. запретило им владеть землей, но этот закон не вмешивался в земельные сделки других классов, и даже в случае с купцами он, по-видимому, действовал лишь какое-то время.

К сожалению, исторические источники не объясняют важные аспекты аграрного развития; это справедливо и для первого периода отношений комплексной собственности, и для последующего периода регулируемого аграрного порядка, установленного в V веке н. э. и длившегося до середины VIII века. Впрочем, для выявления по крайней мере главных тенденций развития в эти периоды информации вполне достаточно. В течение последнего тысячелетия захватнические династии резервировали земли для своих сторонников, а также для тех китайцев, которые вступали в ряды захватнических армий; но для большинства своих китайских подданных было сохранено частное землевладение. По оценкам ученых, во время последнего периода Маньчжурской династии общая площадь земель, находящихся в руках ее сторонников: маньчжуров, монголов и китайцев – составляла около 4 процентов, а земля, находившаяся в частных руках, – почти 93 процента[91].

Впрочем, до этого времени доля неправительственных земель могла порой составлять около половины всех земель, и, хотя разные законные условия давали преимущественное право на покупку земель родственникам, кажется очевидным, что Китай пошел дальше всех других ведущих восточных цивилизаций в вопросе о сохранении права на частное владение землей.

Причины этого необычного явления нам не ясны, но некоторые факты помогают пролить свет на этот вопрос. В Китае решающие изменения произошли во второй половине 1-го тысячелетия до н. э., когда одновременно появились очень важные культурные элементы: пахота на волах, использование железа, искусство верховой езды. Вряд ли все это произошло случайно. Ни один из элементов не появился в гидравлических областях доколумбовой Америки, а на Ближнем Востоке и в Индии они возникли по отдельности в результате заимствования. В обоих регионах пахота с помощью домашних животных была известна еще со времен появления письменности; использование железа распространилось позже, а верховая езда – еще позже. Могло ли быть так, что одновременное появление новых технологий в сельском хозяйстве, в военном деле и быстрые способы связи (а также то, что два последних достижения позволили организовать государственный контроль за подданными) подтолкнули хозяев китайского общества к экспериментам со свободными формами земельной собственности? Но какова бы ни была причина этого судьбоносного решения, принятое однажды, оно доказало свою политическую работоспособность и ценность с точки зрения развития сельского хозяйства и налогообложения.

Китайское развитие, требующее дальнейшего изучения, замечательно не только своим успехом, но и его географическими ограничениями. По-видимому, оно повлияло на некоторых соседей Китая, а особенно на Сиам. Но несмотря на многочисленные культурные контакты с отдаленными странами Азии, китайская система частного землевладения оставалась в целом привязанной к месту своего происхождения.

Насколько свободна частная земельная собственность в гидравлическом обществе?

Таким образом, частное землевладение присутствовало во многих гидравлических цивилизациях; но, за исключением краткого недавнего переходного периода, комбинированные частные земли имели меньшую площадь, чем комбинированные общественные земли. Более того. Даже в тех случаях, когда частное землевладение преобладало, ему неизменно мешали достичь той свободы, которая возможна в многоцентровом негидравлическом обществе.

Деспотически навязанные ограничения частной собственности против установленных демократическим путем

Ни в одном обществе владелец собственности не может полностью лишиться всего того, что ему принадлежит. Даже в условиях сильной собственности владелец кирпичей, который может продать их или построить из них дом, не станет бросаться ими в своего соседа. Древний римский упор на суверенное положение собственника хотя и имеет значение для сбора налогов, но в социальном смысле силы не имеет.

Даже в отношении налогов владелец сильной собственности не обязательно обходится без обременений. Даже в самом свободном сообществе необходимо содержать целый ряд общественных функционеров, а когда это делается, то граждане могут рассчитывать на то, что их собственность удовлетворит их нужды. Налоги на частную собственность, идущие на содержание правительства, будут использованы по назначению только тогда, когда силы общества, владеющие собственностью, способны держать правительство в положении своих слуг. Такие вложения могут быть увеличены и использованы с большей свободой, когда правительство, не подвергающееся надежному контролю, частично определяет свой собственный бюджет. Эти средства будут определяться односторонне и главным образом в интересах тех, кто стоит у власти, если государство, более сильное, чем общество, не позволяет представителям собственнических классов защищать свои интересы. Только в условиях первого типа мы сможем найти сильную, но не абсолютную собственность. А в условиях третьего типа собственность остается слабой. В гидравлическом обществе недвижимая собственность, как и движимая, остается слабой даже в том случае, если частное землевладение в количественном отношении превышает общественное владение землей.

Ограничения, накладываемые на свободу радоваться, использовать, передавать и организовывать

Восточный деспотизм в одностороннем порядке ограничивает свободу землевладельца наслаждаться плодами своей собственности, решать, как ее использовать, свободно передавать по наследству (в форме завещания) и защищать ее с помощью политической организации.

Агродеспотическое правительство требует платы со всех держателей земель, как для своего пользования, так и для особо привилегированных людей или институтов (храмов, мечетей, церквей); и оно определяет земельный налог в одностороннем порядке, согласно его собственному (правительственному) стандарту рациональности. Аренда земли может привести к расслоению собственнического сектора; а изменяющаяся мощь местных и центральных властей может изменить распределение государственных доходов в пределах бюрократического порядка. Но ни то ни другое не влияет на фундаментальную организацию, которая требует, чтобы владельцы и/или люди, арендующие ее, отдавали значительную часть своих доходов представителям государства.

Напрямую такое положение направлено на плоды земельной собственности. Опосредованно оно влияет (и ограничивает) на способы использования данного участка земли. Правительство основывает свои фискальные требования на ожидании того, что крестьяне, работающие на ней (или владельцы), будут выращивать культуры, способные принести определенный доход. Это заставляет человека, который обрабатывает землю, выращивать стандартные культуры или подходящие для их замены. Время от времени, и особенно в регулируемых аграрных районах, правительство может требовать, чтобы крестьяне выращивали определенные растения или деревья (рис, пшеницу, оливы, хлопок, коноплю или тутовые деревья), и в этих случаях свобода владельца распоряжаться своей землей сводится к нулю. Впрочем, нередко правительство соглашается установить на нужные ему продукты определенную цену. В обоих случаях результатом этого становится грубый тип плановой экономики, которая в значительной степени ограничивает свободу выбора и действий крестьянина.

Ограничения свободы на завещание собственности и ее защиту обсуждались в предыдущей главе. Гидравлические законы наследования фрагментируют частные земельные наделы. Неспособность землевладельцев укрепить свои позиции, благодаря помощи национальных и политически эффективных организаций, очевидна не только в комплексных, но и полукомплексных или простых гидравлических обществах.

Но это не означает, что преобладание частного землевладения и распространение лендлордизма в таких цивилизациях, как традиционный Китай, были социально неуместны. Они не были. Но распространение лендлордизма, которое в значительной степени модифицировало отношения между служащими и не служащими (дворянскими) сегментами правящего класса, не привело к укреплению земельной собственности или к появлению независимых организаций земельных собственников. С фискальной, законной и политической точек зрения частное землевладение было столь же слабым во время коллапса традиционного китайского общества. Как и в то время, когда оно появилось на свет.

Влияние частной собственности на гидравлическое общество

Существование гидравлического общества зависит от того, как правительство управляет своими отношениями в области собственности

На основе приведенных выше фактов можно сделать определенные выводы. Во-первых, в гидравлическом обществе, как и в других институциональных образованиях, частная собственность имеется. Существование человека в течение значительного периода времени невозможно без общественного признания и стандартизации отношений между людьми и вещами или услугами. Даже осужденный владеет своей одеждой, пока он ее носит; а многие рабы владеют не только одеждой, но и некоторыми другими вещами. Крепостной крестьянин имеет в собственности большое количество вещей, помимо своей земли.

Во многих случаях владение собственностью признается обычаем. Там, где существуют письменные законы, важные формы собственности могут признаваться и регулироваться особыми статусами.

Это справедливо для всех обществ, включая и те, которые находятся под управлением деспотических режимов. Самые элементарные условия рациональности требуют, чтобы те, кто создает – и изменяет – законы в одностороннем порядке и деспотически, подчеркивали их действенность, не отменяя их безо всякой нужды. Рациональный коэффициент правителя тем выше, чем строже он сам соблюдает законы, навязанные им своим подданным. Это, несомненно, включает законы, касающиеся частной собственности.

Восточный деспот может покупать и продавать землю. Он может иметь частных ремесленников, которые производят нужные ему товары, и временами он даже щедро их оплачивает. И он может покупать товары непосредственно у купцов. Во всех этих случаях он может, хотя и не нуждается в этом, купить все это по низким ценам. В Московской Руси, по-видимому, это было правилом, а в классической индуистской Индии купцы вынуждены были довольствоваться теми деньгами, которые королевский посланец полагал нужным им заплатить. Но сам факт того, что правитель и его приближенные платили за товары и услуги, не отрицает деспотического характера режима. Это всего лишь показывает, что время от времени деспотический режим соблюдает легальные и собственнические правила, которые он сам и установил.

То, что справедливо для восточного деспотизма, не менее справедливо для современного промышленного аппаратного государства. Поверхностные наблюдения можно удовлетворить наличием законов, касающихся собственности. Но ни один аналитик не назовет гитлеровский режим демократическим потому, что он обращается с собственностью евреев в соответствии с Нюрнбергскими законами. Не будет он и отрицать абсолютистский характер раннего Советского государства на том основании, что оно покупало зерно у крестьян-индивидуалов по цене, установленной правительством.

Растущая сложность собственности и растущая сложность общества

В дополнение к тому, что гидравлическая собственность является самой главной чертой гидравлического общества, она также характеризуется и различием форм. В промышленности и торговле могут появляться крупная частная собственность и крупные предприятия; кроме того, в сельском хозяйстве может расширяться, и даже преобладать, частное землевладение. Представители полукомплексных и комплексных образцов собственности поддерживают отношения друг с другом и с государством, которые существенно отличаются от тех, что существуют между представителями простых образцов собственности. Этот факт помогает нам различать на основе разных образцов собственности подтипы всеобщего социального порядка.

Мелкая собственность порождает значительные экономические стимулы, но не политическую власть

Стимулы, заложенные в частном владении и собственности

Технические преимущества, порождаемые средствами, которые применяются большими группами людей, могут равняться или даже перевешивать достижения отдельных рабочих или многих родственников, работающих совместно. Но в тех случаях, когда технические преимущества не велики или вообще отсутствуют, стимулы для индивидуальных действий становятся более эффективными.

Действия отдельного человека не обязательно должны быть основаны на собственности. Человек, живущий на участке земли, мог быть его владельцем, но в те эпохи, когда еще не было машин, а также при равных технических условиях он, скорее всего, произведет больше продукции, чем работник команды, работающий по найму. Поэтому во всем гидравлическом мире мы находим крестьян, обрабатывающих свою землю индивидуально, а не в составе коллектива; а в тех местах, где рабочие животные увеличивают преимущества индивидуального труда, мелкомасштабная крестьянская работа также заменяется единственной подходящей системой коллективного сельского хозяйства – системой общественного поля. В ремесле и торговле частное предприятие обычно основано на частной собственности. В сельском хозяйстве частного владения обычно достаточно, чтобы крестьянин трудился на нем не покладая рук. Аренда земли, как и крестьянское владение, создала интенсивное сельское хозяйство.

Нет никаких сомнений, что желание человека, арендующего землю, владеть ею огромно. Даже при самых высоких налогах большинство крестьян, владеющих землей, не желают от нее отказываться, надеясь, что непомерные налоги будут уменьшены еще до того, как они будут вынуждены бросить свой надел.

Частные ремесленники создали множество прекрасных вещей (тканей, изделий из дерева, кожи и металлов), которые приводят в восторг ученого, изучающего гидравлическую цивилизацию; а гидравлические крестьяне, обрабатывавшие свои поля, превосходили по своему мастерству и объему продукции крепостных крестьян средневековой Европы. Это было так даже в ту пору, когда крестьяне были всего лишь наследственными насельниками регулируемых земель; а когда они были арендаторами или частными землевладельцами, они производили еще больше. Вполне возможно, что исключительная интенсивность сельского хозяйства в Китае была порождена тем, что частное крестьянское землевладение было распространено здесь гораздо шире, чем в любой другой части гидравлической цивилизации[92].

Собственность нищих

Мелкая частная собственность, которой владели или брали в аренду, имелась и в гидравлических обществах полукомплексного типа. Она сделалась более явной, особенно в сфере сельского хозяйства, в комплексных восточных обществах. Но могла ли она в обоих случаях сделаться важной политической силой?

С точки зрения многоядерного общества, основанного на собственности, этот вопрос вполне правомерен. Мелкие собственники (ремесленники и крестьяне) играли в классической Греции важную роль, которая постоянно увеличивалась. Независимые ремесленники в городах средневековой Европы, где имелись гильдии, пользовались большим уважением. Вместе с крестьянами они составляли значительную часть в демократическом правительстве Швейцарии. В некоторых аграрных американских штатах, которые не были отданы в руки гигантских ферм, производивших продукцию в крупных масштабах, голоса фермеров имели решающее значение. И хотя сегодня фермеры составляют менее 15 процентов американской трудовой силы, они лучше организованы, чем раньше, и продолжают оставаться значительной политической силой, как в региональном, так и национальном масштабе.

Здесь нет необходимости подчеркивать потенциальное политическое значение рабочих – людей, главное экономическое значение которых заключается в их способности трудиться. Во время финальной фазы независимости греческих городов-государств свободный труд сделался в них очень важной политической силой. Организованные профессионально и политически, представители этой формы индивидуальной собственности сумели в некоторых странах, таких как Австралия, Швеция и Англия, добиться политического лидерства даже в вопросах национальной экономики; а во многих других государствах, включая и Соединенные Штаты, их политическое значение быстро возрастает.

Мелкая собственность и труд не играют подобной роли в гидравлическом мире. Что касается труда, то дело здесь очень простое. Лично свободные, наемные рабочие существовали во многих гидравлических цивилизациях. Неквалифицированные рабочие по большей части не имели своих организаций, зато квалифицированные создали местные и отдельные профсоюзы. Но даже в тех случаях, когда они не находились под строгим надзором правительства, рабочие имели лишь политически незначимую форму самоуправления – демократию для нищих.

А крестьяне, владельцы земель? Не важно, снимали ли они участки земли или владели ими, они оставались представителями фрагментированного типа собственности и предприятий. В лучшем случае им разрешалось руководить своими местными делами в пределах сельской версии демократии нищих, в сельских сообществах.

С точки зрения абсолютистской бюрократии собственность ремесленников и крестьян была собственностью нищих, экономически фрагментированной и политически бессильной[93].

Частная коммерческая собственность не имеет политического значения даже там, где ей позволяют стать крупной

При определенных условиях представители восточного деспотизма считали экономически целесообразным передать весь объем торговли в руки частных предпринимателей. В подобных случаях некоторые торговцы сказочно обогащались и кое-кто из них добивался выдающегося положения в обществе.

Мы не исключаем возможности участия крупных торговцев как группы в управлении деспотическим государством; но документов о том, что это участие было значительным хотя бы в одном из ведущих представителей полукомплексных или комплексных гидравлических обществ, у нас нет. В Вавилонии, буддистской Индии, доколумбовой Центральной Америке, исламском Ближнем Востоке и императорском Китае крупная торговая собственность, даже вовлеченная в масштабные операции, оставалась с политической точки зрения малозначимой.

Проблемы богатства в правящем классе

В пределах правящего класса возникали проблемы собственности совсем другого рода. В простых гидравлических обществах почти все национальные излишки присваивали себе правитель и служившие ему люди. И даже в тех случаях, когда промежуточным группам, например купцам, разрешалось получать крупные доходы от своей торговли, правящий класс продолжал монополизировать большую часть богатства страны. Придворные и чиновники получали свою долю этих богатств в виде доходов от переданных им земель (служебных или синекурных) или в качестве заработной платы (товарами или деньгами). В обоих случаях их доход основывался на власти правительства, которое контролировало земли и облагало налогом жителей страны. И в обоих случаях он превращался в частную (бюрократическую) собственность. Ее получатели могли использовать всю эту собственность для своих нужд или отложить ее часть в качестве сбережений или инвестиций. Оба этих типа включают в себя проблему бюрократического гедонизма; второй к тому же создает проблему бюрократического землевладения и капитализма.

Бюрократический гедонизм

Бюрократический гедонизм можно трактовать как наслаждение богатством, которое не вызывает зависти высших чиновников или сокрушительного гнева деспота. Этот гедонизм может быть осложнен возможностями для сбережений и инвестиций. В то время как члены правящего класса обычно желают наслаждаться своей собственностью, пока им не надоест, они выражают это желание по-разному в различных обстоятельствах. Но желание потреблять с удовольствием и хорошо жить преобладает повсюду, даже в тех комплексных гидравлических обществах, в которых возможность владения землей сопряжена с экономией и бережливостью. Часто и особенно в случае высокопоставленных и подвергающихся постоянной опасности чиновников, вроде визирей, канцлеров и премьер-министров, бюрократическое наслаждение жизнью демонстрируется очень ярко.

Бюрократический лендлордизм и капитализм

Даже самый жадный до роскоши функционер пытается сохранить часть своего дохода. Он понимает, что когда-нибудь ему придется покинуть свой пост, а его семье нужно будет чем-то питаться, детям необходимо будет получить прекрасное образование, чтобы они смогли сделать карьеру в правительстве. Поэтому благоразумный чиновник зарывает в землю драгоценные металлы и камни. А еще лучше, переводит часть своей пассивной собственности в активную. Он покупает землю, которую будет сдавать, и/или использует деньги как правительственный контрактор (особенно как сборщик налогов), или вкладывает деньги в частное коммерческое предприятие как партнер. Применяя свою бюрократическую собственность, он превращается в бюрократического землевладельца и/или в бюрократического капиталиста.

Конечно, есть и другие землевладельцы. Везде, где земля может свободно отчуждаться, мелкие собственники готовы ее покупать. А в стране есть еще и небюрократические капиталисты. Но поскольку мощный государственный аппарат оказывается сильнее всех других представителей гидравлического общества и забирает себе большую часть сельскохозяйственных и других доходов, чиновники выделяются как фермеры, платящие налоги, а там, где землю можно купить, и как землевладельцы.

В императорском Китае преобладание частного землевладения позволяет чиновникам вкладывать значительную часть своего дохода в покупку земли. Недавний анализ чиновничьего и бюрократического дворянства в Китае XIX века выявил, что в конце правления династии Цин действующие и бывшие чиновники, держатели официальных титулов и степеней получали ежегодно земельной ренты на 165 миллионов таелов и около 81,5 миллиона – от своей предпринимательской деятельности. Одновременно все держатели низких степеней получали в целом около 55 миллионов из первого источника и 40 миллионов – из второго[94].

Эти цифры показывают, что большая часть дохода от ренты, который получали чиновники-литераторы, доставался верхнему эшелону этой группы, который, несомненно, был бюрократическим (настоящих и бывших чиновников и квазичиновников было в три раза больше, чем ученых, удостоенных высоких степеней)[95].

В восточном и западном деспотизме лендлордизм и чиновничество перекрывали друг друга. Но с виду одинаковые конфигурации коренным образом различались по своей сути. Бюрократические землевладельцы восточного общества получали политическую власть в основном от абсолютистского правительства, активной частью которого являлись они сами и их родственники-чиновники. Члены агробюрократического дворянства были политически организованы именно как чиновники. Благородные землевладельцы постфеодальной Европы или Японии не занимали какой-нибудь пост в правительстве. И они не нуждались в зарплате, чтобы периодически восстанавливать свою земельную собственность, поскольку их поместья не делились между наследниками, а доставались целиком старшему сыну, то есть были майоратными.

Земля, принадлежавшая бюрократическому (восточному) дворянству, могла способствовать карьере правительственного чиновника для определенных членов этого общества, предоставляя им доступ к власти, но в целом эта земля обеспечивала своему хозяину доход. В отличие от восточного общества земля феодального (западного) владельца помогала сохранять организованную политическую власть, независимую от государства, а временами и конфликтующую с ним. В отличие от гидравлической собственности (бюрократической и другой) и в дополнение к тому, что она приносила доход, феодальная собственность была в значительной степени властной собственностью.

Заключение, порождающее новые вопросы

Гидравлическая собственность: доходная собственность против властной

Не важно, является ли гидравлическая собственность крупной или мелкой; принадлежит она члену правящего класса или нет, она предоставляет своему владельцу материальные преимущества. Но она не позволяет тем, кто ее держит, контролировать государственную власть с помощью основанных на собственности организаций и действий. Во всех случаях она остается не властной собственностью, а доходной.

Значимость – и ограничения – частной собственности, определяющие классовое расслоение в пределах гидравлического общества

Это вовсе не означает, что мы стремимся отрицать значение собственности в возникновении социальных (классовых) различий. Появление основанного на собственности ремесла и распространение частной собственности на землю привело к появлению новых социальных элементов, групп и классов. Поэтому не только законно, но и необходимо показать, какими путями образцы социальной дифференциации коррелируют с образцами частной собственности.

Однако сразу же становится ясно, что в гидравлическом обществе проблема социальной дифференциации включает в себя не один, а целый ряд вопросов о существовании или размере частной собственности. Однажды созданное бюрократическое богатство является частной собственностью, но она коренится или выводится из правительственной собственности, и ее внутрибюрократическое распределение основывается на политических условиях, которые никак нельзя объяснить с помощью терминов частной собственности.

Глава 8

Классы в гидравлическом обществе

Необходимо создать новую социологию класса

Современный институционный анализ появился в обществе, которое было сформировано под влиянием условий собственности. Поэтому создатели современной социологии классов рассматривали основные сегменты («порядки») общества как определяемые в основном главными типами частной собственности и соответствующими типами доходов. Согласно Адаму Смиту, «вся ежегодная продукция земли и труда в каждой стране… естественным образом делится… на три части: аренда земли, оплата труда и доходы владельца; а доходы получают три разные группы людей: те, что живут на ренту, те, что живут на свой заработок, и те, что живут за счет прибыли». Это три великих первоначальных составляющих любого цивилизованного общества, из доходов которых в конечном счете выводятся все другие порядки. Представители правительства существуют, в определенной степени, «на доходы общества и земли общества», но большая часть их расходов обеспечивается за счет трех основных порядков, которые отдают часть своих доходов государству в форме налогов.

Согласно этой точке зрения, представители правительства составляют вовсе не главную часть общества, а вторичную, и к тому же производную. И в тех случаях, когда возникает конфликт, связанный с собственностью, гражданское правительство превращается в орудие классов, владеющих собственностью, против групп населения, лишенных экономических привилегий. Процитируем еще раз Адама Смита: «Гражданское правительство, создаваемое для защиты собственности, на самом деле создается для охраны богатых от бедных или тех, кто владеет собственностью, от тех, у кого ее нет»[96].

Это заявление, сделанное в годы неуправляемых собственнических привилегий, дает нам ничем не приукрашенное экономическое толкование сущности государства. В нем не упоминается ни о власти как о независимой детерминанте класса, ни о социоэкономическом господстве государства в гидравлических цивилизациях, о которых Смит хорошо знал[97].

Последователи Смита весьма точно определили особенности азиатского общества, но и они считали Азию «остаточным» явлением в социоэкономической системе, которая считала частную собственность и получаемые с ее помощью доходы решающими факторами в формировании класса.

Несмотря на свои очевидные недостатки, собственническая концепция класса стала мощным стимулом для развития социальных наук до самого начала XX века. Вне всякого сомнения, эта концепция является необходимой для понимания обществ, в которых преобладает сильная, независимая частная собственность; она же помогает понять некоторые второстепенные аспекты обществ, основанных на власти. Но она явно недостаточна, если применять ее к формациям первого типа. А когда речь заходит о том, чтобы объяснить формации второго типа, она становится вовсе непригодной.

Создание мощных правительств во многих современных промышленно развитых странах и появление тоталитарных государств в СССР и Германии позволяет нам назвать государственную власть определяющим фактором классовой структуры в наши дни и в прошлом. Это также помогают нам яснее понять, какую роль играет власть в формировании правящего класса в гидравлическом обществе.

Классовая структура в гидравлическом обществе

Ключевой критерий: связь с аппаратом управления

Пионеры социологии, изучавшей роль собственности и классов, рассматривали азиатские страны как гигантских землевладельцев. В большей части гидравлических обществ основная часть всех обрабатываемых земель и в самом деле подвергается регуляции; и хотя право собственности государства на регулируемые поля скрывается за фасадом кажущегося самоуправления деревенских сообществ, оно действует негативно, когда власти запрещают людям со стороны покупать поля в этих деревнях, и положительно, когда государство передает или продает земли (или деревни) по своему желанию. Впрочем, классическая формула становится неудовлетворительной по крайней мере в одном аспекте: когда она забывает об источниках воды для орошения, которая в гидравлических обществах является главным средством производства.

Принадлежат ли деспотическому государству крупные водные резервуары? Во многих, но не во всех. Я предпочитаю думать, что государство контролирует «крупные» воды страны, но не владеет ими.

Такой же подход можно применять и к земле. Такие гидравлические страны, как имперский Китай, в течение длительного времени терпимо относились к преобладанию частновладельческих земель, ограничивали собственнические позиции с помощью больших налогов, указаний на то, какие культуры следует выращивать, и закона о наследстве, который предполагал раздел имущества умершего между несколькими наследниками. Таким образом, гидравлическое государство, которое нередко владело большей частью обрабатываемых земель, обычно предпочитало сохранять земельную собственность слабой. Такое положение лучше всего считать контролирующим.

В гидравлических обществах разделение людей на главных, привилегированных, и зависимых, которые лишены каких-либо привилегий, происходит одновременно с созданием необычайно сильного государственного аппарата. Хозяева этого государства, пользующиеся всеми его благами и управляющие им, составляют класс, который отличается от массы простолюдинов и считает себя выше «подлого народа», представители которого, хотя и обладают личной свободой, не разделяют привилегии тех, кто стоит у власти. Люди, принадлежащие к числу аппаратчиков, являются правящим классом в прямом смысле этого слова, а остальное население состоит из людей второго сорта, которыми надо управлять[98].

В пределах правящего класса различные индивидуалы и группы сильно различаются по своим способностям принимать решения и управлять персоналом. В гражданской администрации, как и в армии, основные решения принимаются на высшем уровне. Но там же, как и в армии, менее значимые решения принимают руководители среднего звена. А решения, связанные с выполнением приказов и распоряжений, принимают сержанты и рядовые властной иерархии. Их решения могут быть незначительными с точки зрения высшего командования, но они нередко жизненно важны для простолюдинов, судьбу которых они определяют.

Сходство между нижним слоем аппаратной иерархии и малым бизнесом в капиталистическом обществе очевидно. Мелкий предприниматель почти не влияет на условия снабжения, маркетинга или финансов, за исключением тех случаев, когда он объединяется с другими бизнесменами; но, делает он это или нет, именно он обычно и решает, где и что надо покупать и/или производить. Фактически он принимает множество мелких решений относительно мелких сделок, которые составляют его мир. Аналогичным образом, в гидравлическом обществе функционеры среднего и нижнего звена, подобно лидерам самого высокого ранга, являются частью аппарата власти и, хорошо разбираясь, кому надо угодить, тоже пользуются преимуществами, которые способна создать лишь неограниченная власть режима.

В вопросах дохода нижних членов аппаратной иерархии можно сравнить с наемными служащими капиталистических предприятий, которые не участвуют в разделе прибыли, полученной благодаря их усилиям. Поэтому основанная на собственности социология классов будет считать их простолюдинами, а не членами верхнего класса. Однако такой подход не учитывает человеческих отношений, которые обычно и специфично характеризуют операции бюрократического порядка. Эти операции позволяют самым нижним слоям аппаратного государства участвовать в осуществлении тотальной власти. В отличие от работников коммерческих или промышленных предприятий, действующих по принципу «давай-и-бери», который царствует на рынке, и потому при формально равных условиях даже самые нижние слои служащих аппарата имеют возможность личного обогащения; и это дает им, всем без исключения, особый социополитический статус. Как представители деспотического государства, даже функционеры самого нижнего звена вызывают у простого народа смесь страха и подозрения. Поэтому они занимают социальное положение, которое помещает их в вопросах власти, престижа, а иногда и дохода за пределы и безоговорочно выше масс народа, которым они управляют.

Жители побежденной страны считают оккупационную армию единым организмом, хорошо зная при этом, что власть ее рядовых солдат крайне ограничена. Аналогичным образом, подданные гидравлического деспотизма считают всех членов аппарата единым организмом, прекрасно понимая, что отдельные его члены сильно различаются по власти, которой они обладают, а также по богатству и социальному статусу.

Различные условия социальных подразделений

Правящий класс выделился на самом раннем этапе существования гидравлических цивилизаций. В простых гидравлических обществах подчиненный ему класс обычно не выделяется, но он всегда присутствует в полукомплексных и комплексных гидравлических обществах.

Положение обоих классов определяют разные условия. В правящем классе главной детерминантой является его положение в силовой иерархии общества, а богатство, пусть даже очень значительное, играет второстепенную роль. В угнетенном классе типы и размеры активной собственности служат главным свидетельством социального статуса, в то время как разница в отношении к правительству в этом аполитичном мире играет вторую роль и вообще никакой.

Правители

Люди, принадлежащие к аппарату управления

Базовая вертикальная структура

Правящий класс гидравлического общества представляет собой в первую очередь его активное ядро. Это люди, служащие в аппарате управления. Практически во всех гидравлических странах их возглавляет правитель, имеющий личную свиту (свой двор), который контролирует и повелевает своими многочисленными гражданскими и военными подданными с помощью группы чиновников разного ранга. Эта иерархия, включающая в себя суверена, чиновников высокого ранга и всякую мелкую сошку, является базовой для всех восточных деспотических режимов. Горизонтальная иерархия, возникающая при определенных условиях, усложняет основную вертикальную структуру.

Правитель и его двор

Непредсказуемая жестокость и столь же непредсказуемая щедрость деспота описаны во многих источниках. Эта жестокость говорит о том, что под влиянием очевидных физических или культурных недостатков он может вознести или сломать любого, кого захочет. Его непредсказуемая щедрость свидетельствует о том, что, подверженный очевидным экономическим ограничениям, он может позволить себе тратить, сколько ему захочется, и никто не сможет ему этого запретить. Знаменитая роскошь дворов восточных владык представляет собой не что иное, как экономическое выражение деспотического контроля, который правитель осуществляет над своими подданными.

Правитель сочетает в своем лице высшую власть и многочисленные магические и мифические символы, которые выражают ужасающие (и якобы необходимые) качества силового аппарата, который он возглавляет. Из-за своей незрелости, слабости или некомпетентности лидер может делить свою исполнительную власть с помощником: регентом, визирем, канцлером или «премьер-министром». Но власть этих людей длится не очень долго и очень редко влияет на символы высшей власти. И она исчезает, как только правитель становится достаточно сильным, чтобы реализовать самодержавный потенциал, заключенный в его положении.

Уникальное значение капризов и действий правителя наделяет уникальной значимостью тех людей, которые могут на него повлиять. Помимо визиря, лучше всего для этой роли подходят члены личного окружения деспота: его жены и наложницы, его кровные родственники и друзья, его придворные, слуги и фавориты. В условиях деспотического самодержавия любой из них может на какое-то время захватить верховную власть и использовать ее для своего собственного обогащения и возвышения.

Чиновники разных рангов

Говоря о чиновниках, мы имеем в виду людей, которые выполняют конкретные задания государства. Люди, ведущие сидячий образ жизни, выполняют такие задания, которые требуют их постоянного физического присутствия в «офисе» или «бюро». И обычно люди, работающие там, ведут регистрацию своих дел.

С лингвистической точки зрения слово «бюрократия» – это чудовище. Но частое использование некоторых его значений сделало его популярным, несмотря на осуждение пуристов. Бюрократ – это человек, который «управляет с помощью бюро». Этот термин применяют также для обозначения чиновника, который использует все средства для того, чтобы откладывать «в долгий ящик» решение разных вопросов (по-русски это называется «волокитой»). Это делается для того, чтобы продемонстрировать свою значимость или бездельничать на работе. Когда Сталин критиковал «бюрократию», он особенно обрушивался на тех, кто занимается волокитой и болтает всякую чепуху о «руководстве в целом», а также на «неисправимых бюрократов и тех, кто греет свои стулья».

Несомненно, бюрократы, греющие свои стулья, сильно раздражают людей и наносят большой вред делу, и даже контролируемые обществом правительства бывают ими заражены. Но бюрократия становится поистине устрашающей только тогда, когда ее кабинеты превращаются в организационные центры безжалостной тотальной власти. Именно поэтому попытка Сталина спрятать бюрократического Франкенштейна советского режима за шуточным фасадом любителей греть стулья – это не что иное, как неуклюжая попытка тоталитарного мифотворчества.

Чиновники высшего ранга делятся на гражданских и военных функционеров определенного статуса. Мелкая чиновничья сошка в их число не входит. Гражданские чиновники похожи на своих военных коллег тем, что они тоже занимают командные позиции и могут принимать ограниченные и промежуточные решения, а также тем, что они, как и военные, являются частью органов, находящихся под управлением центра. Кроме того, они служат своему правителю безоговорочно (и обычно полный рабочий день), а также получают зарплату или доходы от государственных служебных земель, переданных в их распоряжение.

Армия, по необходимости, является инструментом принуждения и потому не обязательно будет бюрократическим институтом. Однако управление армиями, подчиняющимися центру и относящимися к восточному типу, включает в себя значительное организационное планирование, которое в образованных цивилизациях обычно осуществляется с помощью бюрократических органов. Многие офицеры одновременно являются бойцами и администраторами; но чаще всего боевые офицеры функционально отделены от своих бюрократических коллег. В любом случае офицеры являются не феодальными рыцарями, а правительственными функционерами и, в связи с этим, представляют собой часть чиновничьего аппарата.

Мелкие служащие

Мелкими служащими в бюрократической иерархии называли писарей или лакеев. Писари отвечали за всю секретарскую работу в судах, в центральном правительстве и в провинциальных и местных учреждениях. Лакеи открывали ворота и двери, выполняли обязанности посыльных, слуг, тюремщиков и полицейских.

Во всех крупных агробюрократических деспотичных режимах мелких чиновников было очень много. Во время последнего периода императорского Китая около 40 тысяч гражданских чиновников имели в своем распоряжении более 120 тысяч клерков и более 500 тысяч скороходов – в целом более 1 700 000 мелких служащих, и на одного высшего чиновника приходилось более сорока мелких.

Горизонтальное распространение

Бюрократическая сеть может охватывать огромную территорию. Но поскольку центральное правительство назначает основную массу чиновников разного ранга и руководит работой провинциальных бюро, то никаких особых проблем для горизонтальной власти не возникает даже в тех случаях, если региональные функционеры, по причине удаленности от центра или политической необходимости, получали относительную свободу действий.

Макс Вебер был поражен, узнав, что центральное правительство имперского Китая весьма слабо контролировало деятельность провинциальной бюрократии. И в самом деле, в соответствии с законом уменьшения административного ответа региональным и локальным чиновникам предоставлялась значительная свобода в вопросе о деталях того или иного решения. Но, как признавал сам Вебер, центральное правительство назначало и переводило этих чиновников по своему желанию, а также определяло основные направления их действий.

Конечно, династическая власть время от времени ослабевала; и когда разражался серьезный кризис, высшие территориальные чиновники на какое-то время становились полунезависимыми, а то и совсем независимыми хозяевами областей, которыми они управляли. Но, кроме периодов беспорядков, самые высокопоставленные провинциальные господа оставались всего лишь крупными функционерами высшей бюрократии, создаваемой и управляемой одним и тем же центром.

Сатрапы

Персидская империя Ахеменидов отличалась от китайской не только своим происхождением, но и структурой. Объединение Китая было подготовлено веками институционного роста, а центральные регионы китайской культуры имели крупное население и были достаточно сильны, чтобы относительно легко установить свое господство над отдаленными колонизированными регионами. Персы в свое время в течение жизни одного поколения значительно расширили пределы своего государства, присоединив к нему четыре крупных страны, каждая из которых обладала высокой культурой: Мидию (549), Лидию (546), Вавилонию (538) и Египет (525). Они свергли правящие династии во всех этих государствах и превратили их в свои провинции, каждой из которых управлял сатрап.

Разные условия и неодинаковые размеры этих стран вынудили персидских завоевателей предоставить их сатрапам необычную свободу действий в политических вопросах. Сатрап занимал свой пост в течение долгого времени, и временами ему мог наследовать его сын. Более того, он назначал себе помощников и, по-видимому, также местных чиновников, которых обычно выбирали из коренных жителей провинции. Эти помощники создавали отряды наемников и телохранителей. Он командовал наемными войсками, созданными на территории своей провинции, собирал в ней налоги и поддерживал дипломатические отношения с соседними государствами. Он мог организовать военный поход в соседнюю страну – впрочем, с согласия великого царя. Окруженный пышным двором, сатрап правил как царь. Этот полуцарский статус сатрапа весьма поощрялся персидским владыкой, который, очевидно, считал, что это – один из способов повысить свой престиж в отдаленных регионах.

Тем не менее в некоторых, самых важных, вопросах великий царь держал своих сатрапов под строжайшим контролем. Он четко дал понять, что хозяин – он, а сатрап – его слуга, обязанный безоговорочно ему подчиняться. Централизованная система связи и разведки, регулярные проверки, которые проводили чиновники метрополии, и содержание в стратегически важных местах персидских гарнизонов не позволяли сатрапам добиться военной или финансовой независимости. Сатрапии облагались налогами в соответствии с разработанными в центре принципами и накладывали определенные обязательства на капитал. «Собранные налоги сатрапы ежегодно отправляли в Сузы, где после вычета ежегодных расходов остаток накапливался в царской сокровищнице в виде резервного фонда» (Грей Г.Б., Кэри М. Правление Дария).

Великий царь считал своего сатрапа не феодальным вассалом, а территориальным агентом высшего ранга. «Царь – повелитель всех своих подданных, а сатрап – его представитель; они могут, по своему желанию, вмешиваться в любые дела не только там, где этого требуют интересы государства, но и где им захочется».

Таким образом, Персидская империя была «бюрократическим государством», и свобода действий сатрапа в административных и военных вопросах не разрушала основную структуру бюрократической иерархии, частью которой и был сатрап.

Подчиненные князья, кураки и раджи

Сатрап мог быть уроженцем региона, которым он управлял. Но это было скорее исключением, чем правилом. Только в Киликии великий царь разрешил члену бывшего правящего дома занять пост губернатора вновь созданной провинции. Принцам, которые приняли власть Персии без сопротивления, было позволено остаться на своем месте и править в качестве вассалов. Подобно сатрапам и подсатрапам, они обязаны были служить в армии великого царя и платить ему дань, но они, по-видимому, пользовались большей политической и культурной свободой, чем многие другие коренные правители, попавшие под власть мощных гидравлических империй.

Создатели империи инков разрешили правителям, которые сдались добровольно, сохранить свое официальное положение; но эти кураки подчинялись губернаторам-инкам[99]. Более того, алтари самых почитаемых святых региона переносились в Куско; а новым подданным навязывали религию инков. Таким образом, сохраняя некоторые черты правления природных вождей, кураки становились неотъемлемой частью имперского чиновничества.

В мусульманской Индии некоторые местные «вожди» или правители (раджи) тоже, но несколько другим способом, становились частью нового правящего порядка. Райя, который поклялся, что будет безоговорочно подчиняться политическим и финансовым требованиям новых хозяев, мог сохранить многие второстепенные черты своей прежней власти. Морленд писал: «Сохранение его поста (то есть поста вождя) зависело от его преданности, а это, в первую очередь, означало пунктуальную выплату дани». Раджа в своем регионе был более или менее свободен в вопросе о том, какими способами он будет собирать дань».

«Во времена Акбара шесть более древних провинций, составлявшие ядро империи, почти полностью управлялись центральным правительством, в то время как пограничные провинции представляли собой смешанную картину – одними руководили чиновники, назначаемые центром, а другими – раджи» (Морленд В.Х. Аграрная система в мусульманской Индии).

Персидские сатрапы, кураки инков и раджи мусульманской Индии – все это разновидности на шкале политической субординации. Отношения сатрапа или курака со своим сувереном строились, разумеется, не на контрактной основе: по сути и по форме правитель требовал от них безоговорочного подчинения. Положение некоторых райя включало в себя элементы контрактного соглашения; но они выражались в конкретных делах, а не формально. Только рассчитывая на безоговорочное подчинение, деспот мог принять, под видом союза, квазиконтрактные отношения с кем бы то ни было.

Контраст с феодальным типом подчинения очевиден. При феодальном режиме контрактные отношения являются неотъемлемыми; они характеризуют самую суть феодального порядка. При гидравлическом деспотизме ядро бюрократической системы составляют отношения полного подчинения; они также преобладают и в ее горизонтальных составляющих. Только на периферии, где зависимость от центра не так сильна, можно разглядеть квазиконтрактные (квазифеодальные) черты.

В социологии гидравлического деспотизма выявляется разница между обычным членом централизованной бюрократии и сатрапом (или куракой), а также между сановниками и союзниками, мало зависящими от господ. Во всяком случае, определяющей силой здесь служит аграрное аппаратное государство; но степень оперативной зависимости создает значительные различия в здании деспотической власти.

Градация власти в современных тоталитарных государствах

Аналитиков, изучающих современные индустриальные аппаратные государства, интересуют различия между чиновниками тоталитарного центра и руководителями стран-сателлитов. Для этого необходимо выяснить, какую роль играет здесь метрополия и в чем заключается структурная разница между ее горизонтальными образованиями[100].

Необходимо также признать стремление к усиленному подчинению в эпоху усиления империализма и координации его действий. Квазинезависимый союзник вчерашнего дня может стать зависимым союзником дня сегодняшнего, а также сателлитом, сатрапом или сбежавшим со службы чиновником завтрашнего дня.

В гидравлическом обществе эта тенденция имеет обратное развитие, которое, в конце концов, может сменить один объединенный деспотический режим несколькими подобными системами. Египет фараонов временно распался на несколько квазинезависимых территорий, а Китай после династии Тан пострадал еще сильнее. Но в обоих случаях новые политические единицы сохранили у себя деспотические методы управления, а термин «феодальный», который с определенной натяжкой можно применить к отношениям между ослабленным центром и его самыми крупными подразделениями, совершенно не подходит к обозначению подразделений, которые являются не чем иным, как отделившимися крупными копиями большой деспотической модели.

Контрольный механизм современных аппаратных государств превращает отделение в исключительно трудную задачу, пока продолжает существовать деспотическая метрополия. Отрыв Югославии Тито от общей системы стал возможен благодаря ее исключительным условиям. Таким образом, горизонтальная протяженность современного аппаратного государства не идентична территориям сатрапов, райя или зависимых союзников гидравлических государств, хотя они и представляют собой весьма поучительные параллели.

Подклассы, связанные с аппаратчиками

Привязанность, основанная на родстве

Правящий дом

В большинстве гидравлических режимов царствовала полигамия[101], по очевидным причинам суверен имел уникальную возможность ее использовать. Многочисленные родственники деспота (по крови и по браку) обычно имели высокий социальный статус и пользовались значительными материальными преимуществами. Позволял ли деспот, а если позволял, то до каких пределов, своим родственникам участвовать в управлении страной, зависело от многих обстоятельств. Но если он разрешал им это, то у них появлялась прекрасная возможность получить власть и обогатиться.

В империи инков потомки суверена по мужской линии были организованы в союз под названием айлью, и количество членов в нем увеличивалось в каждом новом поколении. Члены этого айлью «формировали полезный для суверена круг придворных, образованных людей, воспитанных в имперской идеологии и заинтересованных в ее сохранении. Императоры выбирали, по мере возможности, своих ведущих администраторов из этой группы» (Роу Д.Х. Культура инков во времена испанского завоевания).

В некоторых китайских династиях, таких как Хань, семья жены императора играла огромную политическую роль; а во времена династии Ляо членам клана, к которому принадлежала супруга императора, Сяо, доверяли больше, чем имперскому клану Елюй. Но не важно, был ли клан кровных родственников суверена или его доверенных лиц более многочисленным в бюрократической иерархии или нет, члены этих двух групп в целом были выдающимся компонентом правящего класса.

Бюрократическое дворянство

Семьи чиновников высокого ранга были столь же значительны. Как и родственники суверена, хотя и не всегда по тем же самым причинам, члены класса, который можно назвать бюрократическим дворянством, не обязательно имели должности. Некоторые были еще слишком юны, другие – слишком стары, некоторые не имели способностей, другие принадлежали к женскому полу; были и такие, что, имея нужное образование, не могли найти себе поста в правительстве, во-первых, потому, что кандидатов было всегда больше, чем вакансий, а во-вторых, некоторые вакансии должны были достаться не сыновьям чиновников и людям из других слоев общества.

Размер и форма семейных владений были очень важным фактором. Мобильное пассивное богатство (золото, драгоценные камни и т. д.) уменьшалось гораздо быстрее, чем земельная собственность, которая, хотя и делилась поровну между наследниками, могла во время жизни владельца остаться нетронутой, если рента была достаточно велика, чтобы семья владельца могла безбедно существовать. Так гидравлические общества с высокоразвитым частным землевладением обеспечивали бюрократическое дворянство оптимальными, пусть даже постепенно уменьшавшимися, возможностями для безбедной жизни за счет накопленного семейного богатства. Китайское высказывание, гласившее, что семья может подняться из нищеты в богатство за три поколения и в течение жизни трех последующих снова вернуться в нищету, прекрасно описывает тенденцию уменьшения богатства, которая, в отличие от феодального дворянства, была характерна для бюрократического дворянства, жившего в гидравлическом обществе. Не менее важно отметить и скорость, с которой возвращение на правительственную службу восстанавливало (или даже увеличивало) богатство семьи. Нет никаких сомнений, что если члены обедневшей дворянской семьи в течение трех поколений держали какую-то должность, то семейное состояние (и землевладения) в конце этого времени, несомненно, возрастало. Но очень часто один член семьи, прослуживший на государственной службе даже ограниченное время, восстанавливал собственность этой семьи. Живя в Китае, я был знаком с человеком, который за три года службы в сельском магистрате проделал этот трюк.

Политическое значение бюрократического дворянства определяет тот факт, что членов этой группы нередко приглашают для выполнения дополнительных административных, юридических или церковных функций. В фараоновом Египте хорошо оплачиваемые позиции в храмовой службе нередко доставались детям благородного сословия. В юридических ассамблеях Вавилонии некоторые знатные господа служили чиновниками, а другие имели статус, похожий на статус дворян.

В буддистской Индии Фик допускал существование «земельного дворянства», которое составляло часть гахапатис, или «домовладельцев». По его мнению, эти домовладельцы не принадлежали ни к касте воинов, или кшатриев, ни к касте браминов; скорее всего, они были мелкими землевладельцами. Впрочем, толкование Фиком касты домовладельцев вызывает сомнения. Другой исследователь, Дютуа, считал их членами третьего разряда, вайшья[102].

Тексты, которые перевел Фик, ясно показывают, что брамины могли быть владельцами домов, и это было обычным условием, когда, завершив свое образование, они вступали в брак и создавали семью.

Таким образом, классификация Фика может быть справедливой до следующего момента: владелец дома не имел «особых привилегий», а когда жил исключительно на доходы от своих земель, он в целом принадлежал к классу нижнего дворянства – иными словами, к тому сегменту правящего класса, который не был таким выдающимся, как должностные лица, которых называли брамины, кшатрии или вайшья. Но земельные пожалования делались в основном в пользу светских чиновников и браминов, а не проводившие службы в храмах члены этих групп, несомненно, составляли слой бюрократического или священнического дворянства. Именно это объясняет, получали ли они земельные владения по наследству или пожизненно или не получали вообще.

В византийском Египте родственники высших функционеров, по-видимому, стремились получить должность, когда предоставлялась такая возможность. Живя за счет своих поместий, они выполняли различные полуофициальные функции в своей местности.

В государстве инков сановники и другие выдающиеся люди получали награды по заслугам. Земли, дарованные им, должны были кормить не только их самих, но и их потомков. Это свидетельствует о том, что, как и в других гидравлических цивилизациях, в государстве инков процветало многочисленное бюрократическое дворянство. В доколумбовой Мексике синекурные земли тоже держали длительный период времени, и не только родственники правящего дома, но и семьи высокопоставленных чиновников.

В Китае люди, достигшие высокого социального положения благодаря тому, что они были выходцами из семей бюрократов, отмечены в документах уже в эпоху Чжоу; и по крайней мере со времен империи Тан, учитывая степень родства, родичи чиновников высшего эшелона власти получали установленные законом преимущества. Таким образом, они составляли класс бюрократического дворянства, согласно нашему определению.

В отличие от нас западные авторы применяли термин «дворянство» к шэныпи, или носителям поясов. Эта группа частично совпадает, но совсем не идентична бюрократическому дворянству нашего исследования. Насколько нам известно, слово «шэныпи» встречается только в официальных документах последних династий. Список шэныпи включает в себя уроженцев конкретных регионов, которые были чиновниками, когда он составлялся и до этого; в него также попали люди, получившие эту степень ранее, в основном после экзаменов или в результате покупки, но до этого никакой должности не занимали.

Система экзаменов появилась в Китае сравнительно поздно, а выделение людей, получивших степень в результате экзаменов, в особую группу – еще позже. Но какой бы ни была исходная дата, бюрократическая ориентация шэнь-ши не вызывает сомнений. Как упоминалось выше, статус шэныпи определялся не по его связи с землей, а по службе в правительственном учреждении[103].

Эберхард в своем определении китайского дворянства в первую очередь говорит об их «земельной собственности»; он упоминает этот аспект, когда описывает «класс дворян», охватывающий землевладельцев, ученых и политиков в одном и том же классе и обычно имеющий представителей всех этих трех занятий в одной семье (Эберхард В. Захватчики и правители. Социальные силы в средневековом Китае). Эберхард «не считает себя вправе писать о Египте, Месопотамии и Индии и рассматривать концепцию Эллинистическо-Восточного султаната, а также бюрократическое государственное рабство поздней Римской империи. Не имея необходимых средств для сравнительного исследования восточного правительства и собственности, он не знал об особом характере (и силе) первого и особом характере (и слабости) второго».

Верхние эшелоны иерархии шэньши состояли из действующих или бывших чиновников и обладателей высших степеней, которые вскоре должны были занять освободившиеся чиновничьи места. Гораздо больше было шэньши невысокого ранга, которые, имея более низкие степени, должны были долго дожидаться освободившегося места. Впрочем, как и люди, имевшие высшие степени, которые еще не поступили на государственную службу, члены низших слоев шэньши занимали полуофициальные должности, такие как руководители местными общественными работами, местной обороной и безопасностью, раздачей пособий и благотворительными предприятиями, а также сбором вкладов и выплат в пользу государства[104].

И они, конечно же, всегда были рады поддерживать действия правительства, ибо это, в дополнение к возможности добиться большого политического и социального влияния, приносило гораздо более крупный доход.

Средний гражданский чиновник, занимающий высокую должность, мог получать около 1700 таэлов в год. Обычный же представитель нижнего слоя шэныпи имел, вероятно, годовой доход где-то в пределах 200 таэлов.

Для некоторых гидравлических обществ наши данные о существовании бюрократического дворянства относятся к разряду предположений; а другие достоверны. Но даже в тех случаях, когда документальная база весьма скудна, существование привилегированных членов правящего класса и схожих с ними, хотя и не во всем, привилегированных бюрократических дворян не вызывает никаких сомнений. Высокопоставленные чиновники стремились разделить преимущества своего положения с родственниками, и в доступных для них пределах это, несомненно, им удавалось.

Родственники гражданских мелких чиновников, а также рядового и сержантского состава армии

А были еще родственники гражданских мелких чиновников и рядового и сержантского состава армии. О повседневной жизни этой многочисленной группы нам почти ничего не известно. Живший в XVII веке в Китае разбойник Ли Сань, грабивший богатых, жил в роскоши, поскольку он, опираясь на опыт своих деда и отца, служивших чиновниками, а также на свой собственный, нажил вполне приличные деньги. Его успех, хотя и был весьма непродолжительным и неповторимым, подчеркивает, какую выгоду умные и амбициозные родственники мелких гражданских чиновников могли получать от своего положения.

Семьи профессиональных военных составляли более или менее однородные группы. Некоторые проблемы, с которыми им приходилось сталкиваться, описаны в кодексе Хаммурапи, а сравнительное изучение клерухов Птолемеев и солдат Византии, которые были выходцами из крестьянского сословия, вероятно, выявило сходные условия.

Родственники этих гражданских и военных мелких чиновников были столь же бедны, как и основная часть ремесленников и крестьян. Но политически и социально они разделяли амбивалентный престиж членов своих семей, служивших государству. Социальное положение, которое в полицейском государстве занимали отец, жена или сын полицейского, помогает нам понять, какое место отводилось родичам мелких чиновников в восточном деспотическом государстве.

Привязанность, основанная на полу-, квази- и доофициальном статусе

Не все родичи аппаратчиков обладали теми же социальными привилегиями, что и родственники, принадлежавшие к аппарату управления. Относительная близость к бюрократическим активистам и особенности системы родства определяют специфическое положение лиц, пользующихся льготами, в составе правящего класса. Но каковы бы ни были различия, такое положение, при прочих равных условиях, проистекало из выдающегося положения, которым аппаратное государство награждало своих функционеров.

Это справедливо и для групп, имевших полу-, квази- и доофициальный статус. Хотя эти люди не были истинными чиновниками, они работали на правительство в качестве экономических агентов или получали официальный и квазиофициальный статус, поскольку как функционеры господствующей религии они чудесным образом укрепляли безопасность режима.

Светские получиновники (коммерческие и фискальные агенты)

Людей, посвящавших все свое время или большую его часть государственной службе в роли экономических агентов (дамкаров, сетхи), иногда включают в состав чиновников. В этом случае их статус никто не оспаривал. Чаще, однако, коммерческих агентов не записывали таковыми, а фискальных агентов (люди, собиравшие налоги с фермеров) очень редко, или вообще никогда, не причисляли к бюрократической иерархии. Но хотя этим людям и отказывали в официальном ранге, их считали государственными служащими. В этом качестве их поддерживали и наделяли властью, а иногда даже власть принуждала своих сограждан, в награду за их службу они получали деньги или комиссии. В Египте Птолемеев фермеры, собиравшие налоги, получали 5 процентов от собранной суммы, которую позже повысили до 10 процентов; в Византии – один процент, 2,5 процента или до десяти процентов. В османском Египте они, сверх платы наличными, получали около 10 процентов всех обрабатываемых земель в своем селении, так называемую васию.

Нет никаких сомнений в том, что коммерческие агенты и сборщики налогов из числа фермеров собирали и оставляли у себя больше предписанных им квот. Но эта черта, с которой сильные правители энергично боролись, не отличала экономических агентов от коммерческих или фискальных чиновников, которые столь же рьяно стремились собрать и оставить у себя гораздо больше того, что им было поручено.

Эти коммерческие и фискальные агенты были частными предпринимателями, которые использовали свои средства, а в некоторых местах нанимали частным образом себе помощников. Однако, работая на правительство, они пользовались властью как слуги правительства и, в случае необходимости, могли мобилизовывать правительственный персонал себе в помощь. Население их уважало и побаивалось не как частных лиц, а как представителей власти.

Если эти люди были чиновниками или членами бюрократического дворянства, которые стремились увеличить свое состояние с помощью полуофициальных операций, то их бюрократическое положение было установлено a priory. В любом случае официальный характер их функций превращал их в получиновников и помещал их в состав правящего класса, хотя нередко на самую его периферию.

Религиозные квазичиновники (функционеры доминирующей религии)

В предыдущей главе мы рассматривали методы, с помощью которых агродеспотическое государство подчиняло себе господствующую в стране религию и ее функционеров. В Китае и в течение раннего периода Египта фараонов правительственные чиновники выполняли множество основных задач доминирующего культа. В других восточных цивилизациях правительство само назначало жрецов этого культа и относилось к ним так же, как и к светским чиновникам.

Религиозные функционеры ислама жили большей частью за счет земельных наделов, которые, напрямую или опосредованно, контролировались правительством. В этом отношении они были гораздо теснее связаны с государством, чем брамины индуистской Индии, которые очень редко получали земельные наделы. Тем не менее в обоих случаях государство поддерживало священный закон доминирующей религии, благодаря чему религиозные функционеры имели полуофициальное положение.

Любой религиозный функционер, несомненно, пользовался у верующих большим уважением, но его престиж мог увеличиться или, наоборот, потерпеть урон под влиянием окружения, в котором он действовал. Жрец второстепенной или не имеющей никаких привилегий религии мог с трудом утвердить свою власть даже над своими собственными единоверцами, которым постоянно приходилось сталкиваться с враждебными выходками людей, исповедующих другую религию. Жрец доминирующей религии подобных проблем не имел. Наоборот, уважение правителей усиливало его престиж, и чем сильнее было правительство, тем выше его престиж. В странах гидравлического деспотизма функционеры доминирующей религии, даже в тех случаях, если они не были назначенцами правительства, имели на социальном уровне полуофициальный статус.

Люди, стремившиеся получить официальный статус (учащиеся учебных заведений и кандидаты на должности, имеющие дипломы)

Сложности идеологии и письменности, а в большинстве гидравлических цивилизаций, имеющих свою письменность, обучение будущих чиновников превращалось в изматывающее предприятие, и те, кто этим занимался, часто составляли особую группу населения. Тех, кто поступал в правительственные «колледжи» и «университеты», тщательно отбирали; их было не так уж много. Так обстояло дело в ацтекской Мексике и в Византии, при мамелюках в османской Турции и во время определенных периодов, таких как Ханский.

Там же, где юношей обучали при храмах и/или под руководством священников, образование было не особенно бюрократическим, но столь же ограниченным. Там, где к экзаменам допускалась широкая публика, как это было при двух последних китайских династиях, студентов было много, а обладателей нижних степеней – тоже. Подвергнувшись длительному и интенсивному процессу обучения, студенты, вероятно, лучше чиновников понимали, какие блага и какое уважение принесет им должность бюрократа. Чиновничье классовое сознание еще более усиливалось в том случае, если обладателям степеней позволялось выполнять определенные полуофициальные функции. Члены китайского шэныпи, сдавшие экзамены, но еще не получившие должности, служат классическим примером добюрократической группы.

Профессиональные идеологи Советского Союза

В гидравлическом обществе правители редко манипулировали священной доктриной, даже если они были верховными жрецами. В Советском Союзе православная религия, хотя ее существование и терпят, больше уже не является господствующей идеологией; а когда открыто декларируемые намерения Советов осуществятся, то церковь будет полностью заменена светской государственной доктриной. Глашатаями этой доктрины являются хозяева аппаратного государства; они – и только они – могут толковать ее и изменять. Идеологи самого высокого ранга в этой стране являются высшими представителями правящей бюрократии, и огромная часть профессиональных интеллектуалов в стране, подобно им, составляет класс правительственных чиновников.

Несколько выдающихся художников и писателей могут создавать свои произведения, не служа, как чиновники. Но они следуют директивам государства, выполняют его приказы и получают плату, как высшие чиновники; а поскольку они преданно и безраздельно служат государству, то имеют такие же привилегии и обладают полуофициальным статусом.

Эта разница имеет большое значение. Если в гидравлическом обществе квазиофициальные идеологические (религиозные) функционеры многочисленны и относительно свободны в выборе идей, в которые они верят, то в СССР квазиофициальные интеллектуалы редки и не имеют никакой свободы в выборе доктрины. Тотальное управленческое государство требует единой идеи. Управление им включает в себя контроль за идеями общества. Оно монополизирует идеологию, а с ней – и идеологов.

Разделенное, но все-таки единое

Наше исследование выявило, что даже при самых простых условиях правящий класс в гидравлическом обществе разделен на несколько секций. При более дифференцированных условиях он стремится обрести достаточно сложную структуру. Но хорошо ли члены разных его подразделений понимают особенности и превосходство своих классовых позиций?

Классовое сознание, вероятно, не такой общий – и, несомненно, менее динамичный – фактор, чем уверяют нас марксисты. Однако нет никаких сомнений в том, что хозяева гидравлического общества, которые пользуются экстраординарными привилегиями власти, доходов и статуса, составляют одну из групп с самым сильным классовым сознанием в истории человечества.

Однако их классовое сознание не всегда выражается в образах, которые составляют основу их величия как высокопоставленных чиновников. Служивые люди в османской Турции гордились тем, что являются «рабами» своего султана. Слава правящего класса, как они ее понимали, зиждилась на мощи их самодержавного господина. Политические идеологи индуистской Индии подчеркивали значение своего царя как высшего защитника доминирующей в стране религии. Слава правящего класса, по их мнению, покоилась на мудрых советниках царя. Конфуцианские философы отдавали дань уважения своему абсолютному государю; но они превозносили ученого благородного господина, который, благодаря своему образованию, мог стать бюрократом из благородного сословия. Слава правящего класса, как они ее понимали, зиждилась на его чиновниках, получивших нужное образование.

Учение Конфуция с необычной ясностью демонстрирует социополитический аспект этого вопроса. Обозначив джентльмена-ученого словом чунь-цзы, Конфуций подчеркивал политические качества человека, который стал для него идеалом. Чунь-цзы был хорошо знаком с культурной традицией наследственного («благородного») чиновничества, но его достоинства имели в основном политическую окраску. Само слово «чунь-цзы» первоначально означало «правитель», то есть «человек, занятый делом управления». Получив необходимое образование, «чунь-цзы» был готов к «употреблению» в качестве правительственного чиновника. Он был готов управлять «маленькими людьми», то есть народными массами.

Различие между двумя группами нашло свое выражение в китайских терминах ших и мин. Ших – это люди, которые, благодаря изучению этических, военных и церемониальных вопросов, получали квалификацию, позволявшую им служить правителю людей, и делали это, когда предоставляется такая возможность. Мин – это «народ», которым управляет суверен и чиновники, входящие в число шихов. Престиж гражданской и военной службы с течением времени менялся. Но прославление шихов продолжалось до конца императорской эпохи.

Различие шихов и минов действовало во всех гидравлических обществах, и везде потенциальные и действующие правители хорошо понимали свое превосходство над массами, которыми они управляли, – простолюдинами, «народом».

Люди, которыми они управляли

Подчинение простолюдинов людям, которые владеют собственностью

Ниже правителей располагался обширный класс простолюдинов. Его члены не принимали участия в делах государственного аппарата. Но при этом они не были рабами.

Китайцы выделяли три основные группы простолюдинов: крестьяне, ремесленники и купцы. Последовательность, в которой мы их перечислили, отражает порядок их появления на исторической сцене, но вряд ли те, кто дал им такое название, думали об этом. Скорее всего, их интересовала относительная историческая важность этих типов: сельское хозяйство было корнем, а ремесло и торговля ветвями их аграрных цивилизаций.

Корни и ветви соответствовали двум основным формам собственности: немобильной и мобильной. В разделе, посвященном сложным видам собственности, мы подробно описали появление, развитие и социальные позиции трех этих групп, так что здесь нет необходимости их снова описывать. Однако, чтобы завершить наше описание, мы в этой главе изучим положение самой низкой социальной группы: рабов. Рабы в гидравлическом обществе играли весьма ограниченную роль. Почему?

Рабы

Люди, получающие доход от своего труда: крестьяне, владельцы земли, обрабатывающие ее сами, и фермеры-арендаторы – очень бережно обращаются с почвой, водой и растениями. Но от рабов такой аккуратности не дождешься, ибо эти люди, не будучи свободными лично, не имеют ни семьи, ни собственности. Это характерно для всего сельского хозяйства в целом, но особенно верно для районов, где урожай почти полностью зависит от орошения.

В гидравлическом сельском хозяйстве рабский труд используется мало. В тех случаях, когда легкий доступ к рабам обеспечивает их участие в сельском хозяйстве (или в ремесле), он все равно остается вспомогательным. Чтобы обеспечить их бережное отношение к тому, с чем они работают, рабы получали долю произведенного продукта, и временами им разрешалось заводить семью.

Из общего дохода производилась оплата труда надсмотрщиков, следивших за большими массами рабов, которые участвовали в самых типичных работах гидравлического общества: содержании и поддержании в рабочем состоянии каналов, дорог и крепостных стен. Только в предприятиях, которые имели ограниченные размеры, такие как рудники и карьеры, сооружение дворцов и храмов, а также перевозка крупных объектов, за трудом рабов можно было легко наблюдать и потому использовать с выгодой для рабовладельца.

Это объясняет, почему государственные рабы трудились в основном при дворе, в правительственных учреждениях, мастерских и в шахтах, а также на строительных работах. Это объясняет, почему редкие попытки использовать рабов для более сложных заданий требовали от их владельцев, общественных и частных, создавать мощные стимулы для работы и заменять полное рабство ограниченным.

Победная война, конечно, создавала большой «запас» рабов. Большинство победителей сельскохозяйственных областей побежденной державы торопились отправить основную часть захваченных в плен крестьян на поля и фермы, где они должны были принести своему новому хозяину самую большую прибыль. Остальные становились рабами государства или продавались частным лицам.

Ацтекам, которые часто воевали со своими соседями, рабы в их деревнях, организованных по образу общины, были не нужны. В основном их приносили в жертву богам во время многолюдных государственных церемоний, которые устраивались с целью устрашения. Это было главным средством сохранения грубо слепленной мексиканской империи.

В Древней Месопотамии войны между независимыми государствами также были главным источником рабов; в Вавилонии какое-то количество рабов использовалось в сельском хозяйстве и ремеслах. Но и здесь рабский труд оставался вспомогательным; обычно невольники жили в условиях половинного рабства: они имели право приобретать собственность и вступать в брак. В Египте фараонов рабство, по-видимому, приобрело некоторое значение только в Новом царстве, когда крупные войны и завоевания наводнили страну рабами-иноземцами (Кис Г. Египет). Изучив историю Древней Месопотамии и Египта, Вестерман обнаружил, что в этих странах рабы трудились в основном в домашнем хозяйстве, а Мейер, оценивая рабство Ближнего Востока, заявляет следующее: «Редко где на Востоке рабство играло ведущую экономическую роль». А исследование Мендельсона, посвященное рабству Древнего Востока, подтвердило его выводы, сделанные ранее. Доля рабского труда, использовавшегося в сельском хозяйстве, была невелика. В целом рабы трудились преимущественно в домашнем хозяйстве (Мендельсон И. Рабство на Древнем Ближнем Востоке).

Исследования, проведенные в других восточных странах, дали те же результаты. В Индии, Китае и исламском мире рабов было много, но ни в одной из этих крупных цивилизаций рабский труд не преобладал в сельском хозяйстве или в ремесле.

Некоторые рабы и вольноотпущенники достигли при дворах восточных деспотов высокого положения, другим владельцы поручали очень ответственные задания наблюдать за работами. Но их судьба не была характерна для рабов. И хотя домашние рабы в гидравлическом обществе в большинстве своем не были движимым имуществом, они не обладали личной свободой и отдавались на милость своих хозяев. Что касается рабынь, то считается само собой разумеющимся, что их хозяева пользовались ими, как хотели.

В обществе, где на одном конце располагалась полная власть, а на другом – полное подчинение, людям, не имевшим личной свободы, приходилось очень тяжело. Их положение несколько улучшалось оттого, что в определенных гидравлических цивилизациях и в богатых семьях рабов порой было очень много.

Изменения классовой структуры, происходившие в завоевательных обществах

Рабство затрагивало нижний слой восточного общества, а завоевание – верхний. И вправду, завоевание могло изменить традиционную структуру захваченной области так сильно, что мы вполне можем определить его результат как покоренное общество. Социология завоевания в основном подчеркивает связь завоевания с появлением стратифицированных обществ (назовем это первичным завоеванием); и этот процесс, не слишком подробно зарегистрированный, несомненно, заслуживает внимания. Но захват врагом страны может привести к дальнейшему расслоению уже стратифицированных обществ (вторичное завоевание, по нашей терминологии); и этот процесс, описанный гораздо подробнее, который в целом включает в себя недавнее развитие, заслуживает особого внимания.

Завоевание, приводящее к формированию стратифицированных обществ (первичное завоевание)

Война между независимыми политическими государствами стара, как само человечество. Однако средства для сохранения своего господства над порабощенными народами появились только после того, как оно стало осуществимым и выгодным для победителей. Но использовалась ли эта возможность в первую очередь завоевателями и во всех случаях? Или совершенствующиеся способы производства сначала приводили к появлению группы верховных правителей, иными словами, племенного «дворянства» или профессионального чиновничества?

Лоуви, изучавший «внутренние условия», достаточные для того, чтобы «создать наследственные или приблизительно наследственные классы», тщательно взвешивал возможный размах внутренней дифференциации и завоевания, утверждал, что оба фактора «не должны исключать друг друга» (Лоуви Р. Происхождение государства).

Полностью эндогенное развитие было задокументировано в ряде случаев, но, по-видимому, можно не сомневаться, что в других случаях завоевание страны приводит к ярко выраженному социальному расслоению и очень часто усиливает и расширяет заметную социальную дифференциацию в покоренной стране. Завоевания подобного типа – мы называем их первичными – очевидно, случались везде, по всему гидравлическому миру: в Древней Греции и Риме, в Японии и в средневековой Европе. Это – общий и совсем не специфический фактор, и потому мы не можем считать его причиной различных образцов власти, собственности и классов, которые характеризуют эти цивилизации.

Завоевания, после которых происходит дальнейшее расслоение стратифицированных обществ (вторичное завоевание)

Вторичное завоевание не всегда приводит к появлению завоевательного общества. Основная масса завоевателей может остаться у себя дома, а ее лидеры могут вполне удовлетвориться отдаленным контролем, поместив представителей своего народа над теми, кого они покорили, или обратившись к местным коллаборационистам, или создав в стратегически важных местах свои гарнизоны. Правление сатрапов, куракасов или раджей обычно является результатом военного завоевания; при нем присутствуют значительные горизонтальные градации власти. Однако институционный порядок, возникший после завоевания, не является захваченным обществом, как в предыдущем случае.

Захваченное общество появляется только тогда, когда завоеватели поселяются на завоеванной ими земле, но не ликвидируют и не изгоняют коренных жителей и когда захватчиков так много, что они способны создать сильное правительство, отделенное от своих новых подданных и располагающееся над ними.

Первоначальные завоевательные общества возникли в результате первичных завоеваний. Вполне развившиеся завоевательные общества появились во многих местах мира под влиянием разных обстоятельств. Их возникновение было неизбежно спровоцировано привлекательностью стран, на которые обрушились завоеватели, а также военной мощью и подвижностью последних. Самыми ценными объектами для захвата были сельскохозяйственные цивилизации (и особенно «богатые» гидравлические экономики); до настоящего времени сильные кочевые племена (особенно занимающиеся скотоводством, которые привыкли к верховой езде и умеют пользоваться седлом и стременами) довольно легко завоевывали эти страны.

Классовые модификации в гидравлических захватнических династиях

Китайцы не всегда поглощали своих завоевателей

Большие и культурно устойчивые народы, вроде китайцев, продемонстрировали миру, с какой скоростью их «варварские захватчики» перенимали многое из их образа жизни. Непродуманное обобщение этого факта породило легенду о том, что китайцы всегда поглощали своих завоевателей. Реальность не подтверждает эту легенду. Вместо того чтобы отказаться от привилегий своей власти, престижа и доходов, захватчики всячески стремились их сохранить, используя для этого все имеющиеся в их распоряжении политические, военные и законные способы. И там, где они считали нужным, они также сохраняли особые черты своих культурных традиций.

Сравнительный анализ показал, что ни одна из четырех главных захватнических династий Китая, даже самая последняя, не подтверждает миф о поглощении китайцами захватчиков. Маньчжуры приняли много китайских обычаев еще до своего завоевания этой страны. И в этом случае, и в других основные различия в политическом и социальном статусе сохранялись до конца.

Способы поддержания гегемонии завоевателей

Причины этого вполне понятны. Победители из «варварских» народов в управлении завоеванными странами во многом зависели от местных экспертов и бюрократов. Но они защищали свою политическую, социальную и экономическую гегемонию, подчинив местных чиновников своим; сосредоточив своих бойцов в особых лагерях, ордах или хоругвях; запретив или сильно усложнив браки с местными жителями, а также сохранив свою религию даже в тех случаях, когда из соображений престижа правитель и его помощники возглавляли крупные местные церемонии[105].

Арабские воины, бывшие главной опорой династии Омейядов, потеряли свою социальную значимость после падения этой династии[106] точно так же, как и в Китае кидани, юрчены, монголы и маньчжуры лишились своего привилегированного положения после того, как их захватнические династии завершились (Ляо, Цинь, Юань и Цин).

Умножение социальных слоев

Эти захватнические общества стремились к странному умножению социальных слоев. Как правило, местная бюрократия попадала в подчиненное положение к верхнему классу захватчиков; а племенные бойцы превращались в выдающийся слой плебейских мелких чиновников в политической иерархии. Вновь созданные знамена, лагеря или орды заменяли прежние кадровые войска и, несомненно, занимали более высокое положение, чем местные воинские соединения, которые новый режим решил сохранить.

Много социального антагонизма, но мало классовой структуры

По очевидным причинам в любом исследовании классовой структуры больше всего внимания уделяется представителям деспотического государства. Это происходит вовсе не потому, что аппаратчики составляют большинство населения – разумеется, это не так, – а потому, что государственная власть, более чем любой другой фактор, определяет судьбу и представителей правящего класса, и простолюдинов. Это становится ясным как день, когда мы изучаем три главных типа социального антагонизма, возникающего в гидравлическом обществе: антагонизм между членами различных подразделений простого народа; антагонизм между простолюдинами и государством и вражда между членами различных секций правящего комплекса.

Социальный антагонизм и классовая структура

Социальный антагонизм и классовая борьба – это разные вещи. Конфликт можно считать социальным, если он включает в себя членов разных социальных групп и когда он возникает из-за разных социальных позиций его участников. Но социальный конфликт, который ограничен несколькими участниками, никак нельзя назвать классовой борьбой. Термин «класс» означает группу – и обычно относительно крупную – социально однородных индивидуалов; а социальный конфликт принимает характер классового только тогда, когда его участники представляют собой признаваемую всеми и репрезентативную часть такой группы.

Классовая борьба состоит из массовых акций. Такая борьба может достичь точки, когда она бросает вызов существующему социальному и политическому порядку. Карл Маркс, который, вероятно, больше других социальных ученых XIX века изучал классы, подчеркивал этот аспект проблемы, заявив, что «всякая классовая борьба – это политическая борьба».

Тотальная власть парализует классовую борьбу

Все вышеизложенное помогает лучше понять особенности гидравлического общества. Аграрный деспотизм, достаточно сильный для того, чтобы помешать появлению независимой политической организации, не испытывает нужды в терпимом отношении к массовым акциям как к средству улаживания социальных конфликтов. Люди аппарата могут легко контролировать светские и религиозные варианты демократии для нищих. И они испытывают сильное подозрение ко всем союзникам социально неудовлетворенных людей. Как правило, они стремятся подавить массовые движения в самом зародыше.

В течение среднего периода династии Цин в 1746 году несколько арендаторов-фукинезов объединились и стали требовать упорядочения их ренты. Скорее всего, это был простой спор между двумя группами людей, но местные чиновники вмешались в это дело, арестовали лидеров и казнили их. После этого был издан эдикт, в котором утверждалось, что провинциальные чиновники виноваты в том, что эти «глупые люди объединились и нарушили закон».

Во время правления династии Хань прошла дискуссия, в которой государственные и частные предприятия, занимающиеся добычей соли и производством железа, требовали запретить в этих отраслях частные предприятия, в которых работало более тысячи человек, поскольку такое скопление рабочих могло привести к «изменническим действиям». В конце императорского периода вышел эдикт, в котором утверждалось, что «при этой династии всегда существовал закон, запрещающий создание обществ и ассоциаций, какого бы рода они ни были». Этот эдикт примечателен своей неприязнью «к народным объединениям и вообще ко всем объединениям, какого бы рода они ни были» (Пекинская газета. 1898). Это заявление примечательно не только своей враждебностью по отношению к объединениям народа, но и своим безразличием к существующим ремесленным и торговым гильдиям. Очевидно, правительство той эпохи не считало эти организации политически значимыми обществами и ассоциациями.

Такое отношение не рассматривало политические массовые акции (классовой борьбы) в качестве законной формы социального протеста. И это относилось даже к действиям правящего класса. Конфликты между членами различных подразделений этого класса очень часто имели политическую окраску, поскольку в них сталкивались интересы тех, кто требовал себе различных привилегий, связанных с доступом к власти; но до открытых политических массовых акций дело доходило очень редко. История гидравлических обществ свидетельствует, что классовая борьба вовсе не является хроническим заболеванием всего человечества, а представляет собой роскошь, которую могут позволить себе открытые общества, имеющие несколько центров.

Антагонизм между членами различных групп простолюдинов

В простом гидравлическом обществе почти всю массу «управляемых» составляют крестьяне; они же остаются и самым многочисленным отрядом простолюдинов в полукомплексных и комплексных гидравлических обществах. Но сколько возможностей для социального антагонизма существует между ними и другими простолюдинами?

Бедные крестьяне (и арендаторы) могут вступить в конфликт с богатыми (владеющими землей и процветающими) фермерами, торговцами и ростовщиками. Впрочем, возможность таких стычек в регулируемой сельской общине сводится к минимуму, а такие общины в большинстве гидравлических обществ преобладают. Ибо в них арендаторов либо совсем нет, либо крайне мало, а экономические различия между крестьянскими хозяйствами, живущими в одних и тех же условиях, невелики. Более того, ограниченная экономическая гибкость обычного члена общины ограничивает его общение и ссоры с простолюдинами, которые не принадлежат к крестьянскому классу, а именно с ремесленниками, торговцами и/или ростовщиками[107].

Крестьяне, очевидно, поднимали восстания разного вида, но те, которые можно назвать «светскими» по содержанию, возникали в основном на почве финансовых конфликтов. Как и следовало ожидать, в стране, которой управляли люди, исповедовавшие иную религию, религиозные конфликты нередко сливались со светскими; и во многих случаях первые давали голос и/или усиливали вторые. Но у нас нет причин сомневаться, что отдельные противостояния целиком – или в первую очередь – вспыхивали по религиозным мотивам. В 1672 году члены небольшой секты восстали против властей, разбили отряд местных полицейских и несколько контингентов регулярных войск и временно захватили город Нарнол. Смит, который рассматривал этот случай как «отчаянную классовую борьбу», не упоминает ни об одном мирском случае, который оправдал бы такое определение.

А еще была борьба, которая решала исключительно национальные или территориальные проблемы. Пафанское восстание, которое Смит называет «возможно, самым мощным народным движением», случившееся в Индии в эпоху правления Моголов, было на самом деле длительной и смелой попыткой гордого приграничного племени сопротивляться «попыткам навязать ему власть моголского государства». А в районе Киштвар с моголами сражалась, очевидно, полунезависимая группа местных вождей, не желавших признавать господство завоевателей. А приверженцы Киштвара, местные заминдары, защищали дело своего принца, который в конце концов вернул себе трон. Тот факт, что «нижние классы» тоже «сражались и погибали» и что жители и вожди соседнего Кашмира жаловались на жестокость командира моголов, вовсе не дает нам повода считать эту борьбу «восстанием нижнего класса», случившимся в те годы.

По мере того как площади частного землевладения увеличивались, конфликтов в деревне становилось все больше и больше. В России в XVIII веке разразилось мощное восстание, когда помещики стали владельцами земель, которые выдавались их предкам в награду за службу, а крестьяне, подстрекаемые разного рода слухами, воспылали надеждой, что станут владельцами земли, которую они обрабатывают (Мейвор Д. Экономическая история России). После реформы 1762 года начались крестьянские бунты, достигшие наибольшей силы во время восстания Пугачева (1772–1775) (Ляшенко П.И. История национальной экономики России).

Конфликты, вспыхивавшие из-за выдачи зерна или денег ростовщиками, а также из-за притеснений, которым подвергались арендаторы земель, были задокументированы в птолемеевом и римском Египте, традиционном Китае и, конечно же, во многих других гидравлических обществах.

Исследования недавнего времени сосредотачивались на этих конфликтах, связанных с собственностью, и в результате этого упускали из виду экстраординарную мощь бюрократической власти и собственности, которая лежала в их основе и усиливала напряжение между различными группами богатых и бедных простолюдинов. Но несмотря на то что авторы подобных исследований не понимали истинного характера гидравлического общества, они снабдили нас ценными данными о конфликтах, возникавших на почве собственности, а также избавили от необходимости повторять здесь то, что эти авторы старательно, хотя и односторонне, изложили в своих трудах.

Рост частной собственности и числа предприятий ремесла и торговли создал условия, которые привели к различным социальным конфликтам среди городских простолюдинов. В средневековой Европе такие конфликты приводили к жарким стычкам. Нередко социальные движения превращались в массовую (или классовую) борьбу, которая в некоторых городах привела к тому, что купцам пришлось поделиться политической властью с ремесленниками, а в других – обеспечила главенство ремесленных гильдий.

Контраст с гидравлическим миром поразителен. Хотя гильдии гидравлического общества имели гораздо более длительную историю, чем их западные коллеги, они очень редко, а порой и никогда не вовлекались в военные и политические действия подобного размаха[108].

«Народ» против аппаратчиков

Диспропорция между силой социального антагонизма и случаями классовой борьбы становится особенно выразительной, если рассмотреть отношения двух главных классов гидравлического общества: «народа» и служащих государственного аппарата. При нормальном течении событий простолюдины страдают, время от времени, от требований, которые предъявляют им представители деспотического государства. В целом угнетаемые или эксплуатируемые не решаются на открытую борьбу с властью, а нередко не решаются даже на скрытое сопротивление. Пресловутое стремление подданных восточного государства избегать всяческих контактов со страшными государственными органами заставляет их считать себя заранее побежденными в борьбе, в которую они не решаются вступить.

Впрочем, от этих контактов не всегда удается уклониться. Простолюдин не пойдет жаловаться в суд или в магистрат, но ему нередко приходится служить и, конечно же, платить налоги. Он может всей душой ненавидеть и то и другое, но, зная, что никакие законные способы его не защитят, он может сделать вид, что готов подчиниться. Но за этим фасадом он будет бороться с аппаратчиками всеми способами пассивного и непрямого сопротивления, которые ему доступны.

Принимая участие в общественных работах, он будет трудиться так медленно, как позволит ему надсмотрщик и его кнут. Уплачивая налог, он постарается утаить ряд своих доходов. И очень часто он заплатит требуемую сумму только после того, как будет жестоко избит. Писатели, жившие в Египте эпохи фараонов, создали произведения, в которых этот аспект битвы за земельный налог был подвергнут осмеянию, а один отчет XIX века демонстрирует нам, что отношение египетских крестьян к сборщикам налогов ничуть не изменилось. «Все феллахи гордятся полосами [на спине], которые образовались от ударов бичом за то, что не платили налогов, и часто хвастаются количеством этих ударов, нанесенных им перед тем, как они отдали свои деньги»[109] (Лейн Э.В. Рассказ о манерах и обычаях современных египтян. 1898).

Если налоги становились совершенно неподъемными, крестьяне сокращали площадь запашки, а если это бремя не уменьшалось, они забрасывали свои поля и убегали [110].

Крестьяне бродили по стране, брались за любую работу или превращались в бандитов или бунтовщиков[111].

Как уже говорилось выше, там, где условия землепользования были урегулированы, конфликты между крестьянами и правительством случались редко; и даже в императорском Китае они усиливались только в периоды распада, который приводил к гибели той или иной династии.

Конфликты между горожанами и правительством случались по другим причинам. Они тоже часто возникали из-за налогов, но, поскольку многие города были административными центрами и имели свои гарнизоны, недовольные горожане не могли устроить вооруженный мятеж. Отдельные купцы и ремесленники, как могли, защищали себя от ограничивающих их права распоряжений и фискальной эксплуатации, а гильдии ремесленников и купцов, которые возглавляли назначаемые правительством функционеры или свои же коллеги, которых правительство контролировало, нередко обращались к властям с просьбой умерить свои аппетиты. Если это не помогало, то ремесленники прекращали свою работу, а купцы закрывали магазины; время от времени возникали народные бунты[112].

Другое восстание того периода еще меньше напоминало пролетарское. По словам Смита, город Патна был в 1610 году захвачен «пролетарской толпой», лидер которой олицетворял «популярного героя Хусрова». После того как этот мятеж одержал победу, «множество людей из нижнего класса присоединились к нему. Эти пролетарии даже создали из своих рядов небольшую армию, которую, по глупости своей, отправили воевать с армией верхнего класса, которая наступала под руководством разгневанного губернатора». Этот рассказ сильно отличается от фактов, приведенных в источниках самого Смита. Народный герой Хусров на самом деле был старшим сыном императора, который попал в темницу после неудачной попытки захватить трон. Во время мятежа Хусрова поддерживали в основном бойцы императорской армии, и одно время его шансы на успех были весьма высоки. Поэтому нет ничего удивительного в том, что самозванец нашел сторонников среди некоторых пехотинцев и кавалеристов. Именно эти бойцы – а вовсе не «толпа» пролетариев – захватили Патну и его крепость, и нет никаких свидетельств того, что «негодяи», позже присоединившиеся к восстанию, тоже были пролетариями. Джахангир, составивший описание этого мятежа, применял слово «негодяи» ко всем мятежникам, включая людей самого высокого политического и социального статуса (Мемуары Джахангира).

Правительственные чиновники, в обязанности которых входило сохранение рационального минимума правительства, должны были передавать подобные предупреждения. И они нередко делали это. Но они охотнее делали это в том случае, если дело касалось частного, а не государственного бизнеса, и никакая умеренность с их стороны не мешала им осуществлять свою власть полностью, если речь шла о важных вещах – например, когда надо было согнать на общественные работы ремесленников и рабочих или конкретных людей, богатство которых они мечтали присвоить себе.

В большинстве случаев ремесленники или купцы, вызвавшие у чиновника желание их ограбить, действовали с большим умом. Если человек мог откупиться, он это делал. Несомненно, умелая ложь или вовремя данная взятка не являются подходящим оружием в борьбе за свободу. И нескончаемые стычки между охотником-бюрократом и его буржуазной капиталистической дичью ясно давали понять, что в этой охоте городские простолюдины выжить еще сумеют, но выиграть – никогда.

Традиционное китайское управление предоставляло частной собственности больше свободы, чем абсолютистские режимы в большей части других гидравлических цивилизаций; но под их тенью капиталистические предприятия были не менее уклончивыми, чем в других местах. Указ недолго продержавшегося правительства реформ от 1898 года обвинил в этом чиновников, в особенности – и довольно лицемерно – мелкую чиновничью сошку. Когда фирма переживает трудности, «требования и вымогательства мелких чиновников становятся такими большими и неподъемными, что купцы пугаются и не осмеливаются развивать свои торговые предприятия, из-за чего всякая торговля замирает» (Ханские чиновники, статистическое исследование).

Скрытые конфликты между рабами государства и их бюрократическими господами были многочисленны и в целом незаметны. Подобно домашним рабам, служащим частным владельцам, несчастные государственные служащие пытались облегчить свою участь хитрыми, хорошо закамуфлированными уловками, и так же, как и они, эти штучки применялись в основном отдельными людьми или малыми группами, ибо возможностей для массового восстания у них не было.

Война рабов, вспыхнувшая в Южной Месопотамии в 869 году, обрела силу благодаря необычно большому числу рабов, занятых на необыкновенно крупных частных предприятиях, занятых добычей соли, к востоку от Басры. Размер этих разработок сделал их идеальным местом для массовых беспорядков. Восстание, продолжавшееся около 14 лет, обязано было своими временными успехами тому факту, что в течение этих лет Аббасидское государство сотрясали гражданские войны между генералами и высшими территориальными чиновниками, а также между ними обоими и халифатом.

Социальные конфликты в пределах правящего класса

За исключением крестьянских восстаний, которые время от времени, особенно в гидравлических обществах с сильно развитым частным землевладением, создавали угрозу для властей страны, лишь социальные конфликты внутри правящего класса имели ярко выраженную политическую окраску. Военные мятежи недовольных своим положением членов правящей династии или амбициозных генералов или губернаторов, выступавших против слабых монархов, обычно включали в себя конфликты между людьми разных степеней и положений во властной иерархии. Но они происходили не регулярно и с большими промежутками по времени. А когда они случались, то быстро превращались в испытание военной мощи двух или более независимых территорий или регионов.

Гораздо чаще случались скрытые конфликты, которые было гораздо труднее разрешить, между различными группами чиновников высшего ранга, между чиновниками и бюрократическими дворянами и между высшими чиновниками и деспотом и его личным окружением, то есть двором. Эти столкновения обычно касались политической власти или влияния, и если большинство из них затрагивали всего лишь несколько человек, то другие касались привилегий более крупных групп, подразделений или слоев внутри бюрократического класса. И если эти конфликты затрагивали интересы значительного числа людей, они не имели той организационной связи, которая была характерна для крупных социальных движений древнего, средневекового и современного Запада.

Чиновники высшего ранга против мелких чиновников

Чиновники высшего ранга определяют действия своих секретарей и других подчиненных. Но нередко бывает так, что административная (финансовая или полицейская) проблема может решиться либо в пользу высшего чиновничества, либо их подчиненных. Амбивалентные ситуации подобного рода заложены в работу всех организаций, функции которых распределены по вертикали. Но в гидравлических учреждениях эти ситуации могли иметь особенно важные последствия, поскольку действия аппаратчиков не контролируются внешними силами, а также потому, что те, кто участвует в конфликте, распоряжаются ресурсами необычайно мощного государственного аппарата.

Высшие чиновники, как и мелкие, стремятся максимально контролировать все детали процедур и персонал, частично ради демонстрации своей власти, а частично – ради увеличения своей доли в государственных доходах. Статус имеет второстепенное значение, хотя мелкие чиновники, усиливая свою власть, повышают свой престиж. Критическое изучение документов Китая Маньчжурской эпохи показало, что мелкое чиновничество в отдельные периоды присваивало себе около 30 процентов всех государственных доходов! Поскольку эту оценку дал представитель высшего чиновничества, она может быть сильно завышенной, но она демонстрирует размеры экономических проблем, которые порождала ежедневная борьба между функционерами благородного происхождения и их плебейскими помощниками.

В этой борьбе мелкие чиновники могли и извлекали преимущества из того, что прекрасно знали, как обстоят дела в их городе, из своего знания всех офисных секретов и своего физического контроля за конечным результатом всей административной работы. Чиновники имели возможность извлекать выгоду и извлекали ее из различных методов контроля, из контроля за наймом и увольнением персонала и серьезных случаев применения власти, что помогало им использовать все виды наказаний.

Официальное заявление китайских властей, сделанное в 1899 году, продемонстрировало, как в ходе войны между чиновниками высокого ранга и простыми служащими отдельные функционеры могут превратиться в зависимых от какого-нибудь писца, работающего в стратегически важном месте: «Во всех вопросах продвижения по службе, перемещения в другое место, назначения на должность, оценки достоинств и недостатков, налогообложения и судебных постановлений провинциальные чиновники добивались нужных им решений, подкупая клерков, служивших в различных отделах. Особенно грабительские требования предъявляли чиновники, отвечавшие за сбор налогов и поставки меди или красителей центральному правительству. С того дня, как они сообщали, что эти материалы доставлены, до того дня, когда они наконец получали расписки об этом, чиновники находили множество поводов для вымогательства взяток. А размеры этих взяток достигали сотен и тысяч таелов. Эти вымогательства называли „Службой расходов“, и взятки здесь брались в открытую, не делая никаких попыток как-то их замаскировать».

Посыльные осуществляли свою власть другим способом. Они контролировали доступ к правительственным зданиям; они арестовывали людей и охраняли тюрьмы. Благодаря этому они могли облегчить участь заключенного или, наоборот, сделать его пребывание в тюрьме невыносимым; они могли регулировать силу телесных наказаний; они могли оказать сопротивление аресту. В таких ситуациях ярко проявлялась их власть и возможное материальное вознаграждение.

Чиновники высшего ранга, стремившиеся сохранить контроль над многочисленным и занимавшим прочное положение классом мелких служащих, пускали в ход все административные и дисциплинарные меры, которые были им подвластны. Функционеры Китая в эпоху династии Цин пытались ограничить срок службы мелких чиновников. Эти меры помогли усилить власть высших бюрократов над мелкими, но правительство лишилось многих умелых и опытных работников.

Мелкие чиновники, которые, к негодованию правительства, превышали свою власть, должны были подвергаться суровому наказанию. Это требование было четко сформулировано в «Арташастре», в династических руководствах Китая и других учебных пособиях по агродеспотическому государственному искусству. Для писцов и посыльных, оказавшихся нечестными или занимавшихся вымогательством взяток, в последнем кодексе императорского Китая предусматривались разные наказания – от штрафов до вечной ссылки и казни через удушение. Прилагавшиеся к кодексу описания конкретных случаев показывают, что высшие чиновники, не смущаясь, наносили удары там, где, по их мнению, было необходимо.

Однако в борьбе высших чиновников с мелкой бюрократией первым так и не удалось одержать окончательной победы. Не удалось им и разрушить структуру бюрократического аппарата, которая помогала чиновникам высшего ранга ощущать себя пусть и не победителями, но держателями верховной юридической, административной и экономической власти.

Бюрократическое соревнование

Образцы соревнования в разных обществах были разными

Конкуренция на рынке – всего лишь одна из многочисленных форм соревнования. И гидравлическое, и феодальное общества отличаются от капитализма не тем, что в них нет конкуренции, а тем, что она проявляется по-другому.

В западном средневековом мире крепостное право сводило конкуренцию между деревнями практически к нулю, в то время как феодальные рыцари открыто и жестоко конкурировали друг с другом за землю и славу. Гильдии строго ограничивали конкуренцию среди ремесленников, но не в крупномасштабной и международной торговле.

Регулируемые деревни восточного общества почти не имели возможностей для экономического соперничества. В традиционном Китае процветание частного крестьянского землевладения поощряло конкуренцию в экономических вопросах, но при этом китайское сельское хозяйство не превращалось в капиталистическое. Во всех типах гидравлического общества члены правящего класса соревновались за обладание властью, престиж и доходы; это справедливо не только для высших чиновников, но и для мелких бюрократов.

В капиталистическом обществе мы находим конкуренцию на обоих уровнях – и среди предпринимателей, и среди наемных работников. Но если расширение этой системы увеличивает количество людей, занятых в производстве, а также улучшает качество товаров, то число конкурирующих элементов и тех, кто заключает сделки, уменьшается. Это связано с усилением корпораций и рабочих профсоюзов. Кроме того, контроль со стороны закона ограничивает методы конкурентной борьбы, которая обычно в начальные периоды развития капиталистической экономики бывает более жестокой, чем в более поздние фазы.

Различие между этими тремя типами конкуренции приводит к разным результатам. Средневековый рыцарь, совершивший грубую ошибку во время сражения со своим противником, мог потерять жизнь, но его собственность и честь обычно оставались нетронутыми[113].

Современный бизнесмен, сделавший роковую ошибку в ходе борьбы со своими конкурентами (на рынке), может потерять собственность, но его честь редко бывает замаранной, и он, конечно же, не рискует жизнью. Чиновник, живущий в стране аграрного деспотизма, совершив роковую ошибку, соревнуясь со своими коллегами (в ходе бюрократической или дворцовой интриги), может потерять и честь, и собственность, и даже жизнь. Там, где власть фрагментирована и сбалансирована, наказание за ошибку обычно ограничено. В условиях же тотальной власти оно тоже тотально.

Бюрократическое соперничество в гидравлическом обществе

Все бюрократические организации имеют общие технические черты; некоторые методы внутрибюрократического соперничества являются общими для служащих, контролирующих и правящих бюрократией. Тем не менее необходимо разглядеть за привычными деревьями и особенности лесов, частью которых они являются[114].

Функционеры западного абсолютизма очень похожи на функционеров восточного в том, что и у тех и у других есть шанс взлететь, словно метеор, вверх или столь же стремительно упасть; но в условиях западного абсолютизма существуют и необюрократические пути к социальному возвышению. А правительственные чиновники открытого современного общества обладают законными правами, которые гарантируют, что проигравшему в бюрократической схватке человеку не придется испытать нечто большее, чем огорчение от того, что он не смог подняться на ступеньку выше по служебной лестнице.

В условиях тоталитарной власти жизнь бюрократа проходит в постоянной конкурентной борьбе и подвергается постоянным опасностям. Статистическое исследование чиновников первой долговременной династии имперского Китая, династии Хан, показало, что среди тех, чью карьеру можно проследить довольно подробно, около 21 процента в то или иное время находились под стражей за злоупотребления по службе и около 35 процентов погибли насильственной смертью или умерли в тюрьме, не выдержав пыток. Более 12 процентов были убиты или умерли под пытками, 14 процентов были казнены, и 9 процентов покончили жизнь самоубийством[115].

Гражданские чиновники против военных

Бюрократическое соперничество осуществляется не только между сотрудниками одного и того же отдела или административного учреждения, но и между членами различных ветвей государственного аппарата. Среди них, по очевидным причинам, служба в армии создает особые проблемы.

Самодержец и армия

Армия, компактная машина институционного соединения, на разных этапах развития гидравлического общества играла разную роль. Во время формативного периода высший военный руководитель должен контролировать не только армию, но и новую политическую экономику, поскольку его положение с точки зрения организации и дисциплины предоставляет ему возможность единолично возглавить развивающийся агроуправленческий аппарат. А появившись, верховный политический аппарат стремится возглавить все остальные ветви власти, поскольку его руководители, благодаря своему контролю над персоналом и коммуникациями, проникают во все сегменты, которые, невзирая на свой экономический вес и объединяющий потенциал, остаются разделенными и потому стратегически подчиненными координирующему центру. Развивая выдвинутый ранее тезис, мы можем сказать, что не технический специалист, или гидравлический менеджер, или глава полиции, или командующий армией, но глава проникающего повсюду политического аппарата осуществляет верховную власть над разбросанными по своим учреждениям техническими специалистами, менеджерами, руководителями полиции и генералами. И только во время революции и гражданской войны может энергичный генерал захватить контроль над всей страной или несколько генералов одновременно могут стать на отдельных территориях военными или политическими лидерами. Назовем их бюрократическими военными господами.

Агроуправленческий деспот обычно очень хорошо понимает, какой властный потенциал заключен в вооруженных силах, поэтому он прилагает все усилия, чтобы держать их в подчинении. Он становится верховным командующим армией; во-первых, потому, что именно он принимает все важные решения, связанные с их организацией, служащими в них людьми и (часто) со снабжением, а во-вторых, поскольку он сам возглавляет централизованный аппарат коммуникации и разведки.

Аналогичные социостратегические условия благоприятствуют политическим хозяевам современных индустриальных аппаратных государств. Они помогают нам понять, почему в 1930-х годах Сталин сумел ликвидировать руководителей Советской армии и двух шефов ГПУ, а также почему в 1944 году национал-социалистское руководство Германии смогло подавить мятеж генералов, стремившихся убрать Гитлера.

Гражданские чиновники против военных

Военные функционеры, как и их гражданские коллеги, являются частью официального мира, и нередко их обязанности перекрывают друг друга. Если значимые гражданские и военные задачи выполняются теми же самыми высшими чиновниками (губернаторами, сатрапами и другими), конкурирующими между собой, конфликты между военными и гражданскими функционерами случаются лишь на самых нижних уровнях власти. Чаще же эти две сферы деятельности бывают представлены двумя разными группами; в этих случаях конфликты происходят в верхних эшелонах власти.

Вне периодов формирования, разложения и кризиса военные лидеры гидравлического мира имеют шанс занять высокое положение при нескольких условиях: 1) во всех районах – центральных и пограничных – которые, располагаясь между сильными соседями, по международным причинам нуждаются в мощной защите; 2) в пограничных районах, из-за того что управленческая бюрократия имеет меньшую значимость, значение армии возрастает; и 3) в захватнических обществах, в которых армия является необходимым фактором не только для установления режима, но и для его сохранения.

Несколько государств буддистской Индии попадают в первую категорию, средняя и поздняя Византия и Россия, сбросившая монгольское иго, – во вторую, а многие захватнические общества Старого и Нового Света – в третью.

В нескольких гидравлических цивилизациях наблюдалась борьба между гражданскими и военными чиновниками. В Египте эпохи фараонов функционеры, специализировавшиеся в военных искусствах («фронтовые» офицеры), в течение долгих периодов времени подчинялись военным администраторам, то есть тем чиновникам, которые вели военные записи и занимались снабжением войск. Но в ином контексте фронтовые офицеры могли успешно уравновешивать членов гражданской администрации. Монарх назначал их на важные государственные посты, где, будучи социально подчиненными homines novi, они могли защищать его интересы от амбиций гражданских чиновников.

При мамелюках офицеры армии, которые почти полностью сами были мамелюками, держались отдельно от туземной бюрократии, считая ее ниже себя. Они могли – и не брезговали этим – заниматься экспроприациями, бросать в тюрьму и казнить действующих гражданских чиновников, если им казалось, что последние превышают свою власть.

В течение последнего периода существования Римской республики успешные генералы поднимались на вершину политической иерархии; а в эпоху империи армия играла решающую, хотя в разные эпохи по-разному, роль в течение многих веков.

Острогорский считал основной тенденцией византийского общества «борьбу между конкурирующими гражданской аристократией в метрополии и провинциальной военной аристократией» (Острогорский Г. История византийских государств). Значение этого заявления становится ясным, если вспомнить, что византийская гражданская аристократия была аристократией чиновников и обе группы боролись в пределах бюрократического государства. Эта группа «постоянно разрасталась и, как правящий слой, предъявляла все больше и больше требований» (там же).

Внутриправительственная борьба в Китае эпохи Тан и в аналогичные исторические периоды в истории других гидравлических цивилизаций представляла собой в целом борьбу между гражданской и военной ветвями высшего государственного слоя.

Бюрократические активисты против бюрократического дворянства

Конфликты между государственными функционерами и членами бюрократического дворянства напоминают внутри-бюрократическую борьбу, поскольку они нередко бывают связаны с интригами и махинациями борющихся придворных клик. Однако они имеют свои очень важные особенности. Активные бюрократы обладают властью, а члены бюрократического дворянства – влиянием. Чиновники обладают прекрасной возможностью обогатиться; бюрократические рантье имеют великолепные возможности сохранить, по крайней мере при своей жизни, накопленные богатства. Эти различия в положении помогают нам объяснить конфликты, случающиеся между членами обеих групп.

Если дворянин и чиновник обладают одним и тем же рангом, тогда, при прочих равных условиях, власть возобладает над влиянием, а чиновник – над рантье. Часто, однако, случается так, что местный чиновник невысокого ранга оказывается в оппозиции к дворянам, которые могут подчинить его себе, поскольку принадлежат к очень влиятельной семье бюрократов. Изучение биографий влиятельных семей гидравлического общества показало, что решающую роль в таких конфликтах играет власть, поскольку именно она определяет статус, влияние и доходы.

Конфликт между дворянином и чиновником может спровоцировать один-единственный дворянин, который хочет, благодаря своему влиянию, уменьшить свои фискальные обязательства или увеличить площадь своих земельных владений. Иногда в таких конфликтах участвуют все члены местного дворянства, которые хотят, чтобы местная политика благоприятствовала его интересам. Члены дворянских семей могут подчеркивать (или представлять) рациональный максимум правителя; они могут усилить свои требования, заставив простолюдинов выступить против местных чиновников. Чтобы поддержать свои требования, дворяне могут обратиться за помощью к высшим членам дворянской иерархии.

В провинции Аньхой после восстания тайпинов дворяне вместе с другими землевладельцами смогли мошенническим способом утаивать от сборщиков налогов большую долю доходов от своих земель. Местные чиновники временно согласились на эту меру, поскольку опасались, что если они будут настаивать на полной уплате налога, то люди, настроенные дворянами, восстанут против только что созданного магистрата. Правда, в конце концов несколько неустрашимых бюрократов предложили восстановить уничтоженный кадастр, а с ним и правительственный контроль за сбором налогов (Пекинская газета. 1896).

В другом районе несколько дворян, недовольные «поборами» районного магистрата, пожаловались на него высшим властям и потребовали сменить его (Пекинская газета. 1872).

Императорский указ от 14 апреля 1890 года запретил «привычную практику провинциального дворянства и образованных людей вмешиваться в общественные дела и оказывать давление на власти». Дворяне оправдывали свои действия тем, что стремились защитить общественное добро. Однако, согласно официальному мнению, эти поступки были «на самом деле направлены на достижение эгоистических целей» (там же). Публикация этого приговора показала, что местные чиновники, казалось бы потерпевшие неудачу, в конце концов, благодаря поддержке центрального правительства, одержали верх над дворянами.

В периоды политического упадка дворяне утверждали себя различными путями, но чиновникам строгого режима обычно удавалось настоять, чтобы эти способы отвечали их требованиям. Так обстояло дело в Древней и Средней Византии и в России XIX века, где обсуждение вопроса об отмене крепостного права выявило относительную мощь бюрократического и собственнического (дворянского) слоев правящего класса. Теоретически главными бенефициарами освобождения крестьян в 1861 году могли стать (бюрократические) землевладельцы, или абсолютное государство со своими функционерами, или крестьяне. Но царское правительство в одностороннем порядке определило, что редакционная комиссия (закона) должна была состоять из чиновников различных департаментов, имеющих отношение к крестьянскому вопросу, а также ряда опытных землевладельцев (Мейвор Дж. Экономическая история России). Таким образом, условия освобождения крестьян «обсуждались в бюрократической среде, и бюрократические землевладельцы и чиновники выдвигали свои аргументы, которые были основаны не на каких-то идеалах, а на удовлетворении нужд землевладельцев или государства» (там же). О том, каковы были интересы дворянства, владевшего землями, лично сообщил человек, который в конце концов и возглавил комиссию, – граф Панин. Панин владел огромными имениями и двадцатью одной тысячей крепостных, но при этом играл очень важную роль в юридических делах правительства. Под давлением царя и его помощников Панин охотно подчинил собственнические надежды дворян своим бюрократическим интересам (там же).

Отношения между бюрократическими активистами и бюрократическими дворянами типа рантье напоминают конфликты, случающиеся в крупных корпорациях современного индустриального общества. Держатели акций той или иной компании, не входящие в число ее служащих, имеют право ежегодно собираться, чтобы высказать свои замечания о политике компании или задать вопросы. Но такое случайное и желательное участие далеко от эффективного контроля. Довольное своими дивидендами, большинство держателей акций охотно передают реальное управление в руки исполнительных чиновников. Эти функционеры имеют верховную власть в вопросах принятия решений и найма персонала; и, даже если они первоначально имели небольшие доходы, теперь у них имеется несравнимо больше возможностей для улучшения своего материального положения, чем у держателей акций.

В отличие от акционеров корпорации, которые имеют право собираться, выражать свое мнение и обращаться к помощи закона, члены гидравлического дворянства, даже владевшие большими массивами земли, не могли свободно организовываться или собираться для обсуждения своих проблем. Право организованных действий принадлежало только служившим государству, которые, контролируя основную долю доходов страны и монополизировав принудительную власть, не имели проблем в удовлетворении своих бюрократических интересов в ущерб собственническим интересам правящего класса. И они делали это даже тогда, когда, как в случае графа Панина, были не только чиновниками, но и крупными землевладельцами.

Таким образом, конфликт между бюрократическим дворянством и высшими чиновниками осветил то уникальное властное положение, которое занимают в гидравлическом обществе чиновники государственного аппарата.

Конфликты между самодержцем и другими членами правящего класса

Самодержца сравнивали с дарующим жизнь Солнцем, с жестокими зверями, с безжалостными силами молний, бури и наводнения. Для его подданных он всем этим и является, а те, кто действует от его имени, мечтают не только выполнить его волю, но и влиять на нее.

Но хозяин инструмента одновременно и его раб. Самодержец зависит от тех людей, которые выполняют его приказы. В истории восточных дворов записаны многочисленные рассказы о бесконечных попытках оказывать влияние на автократа и не менее бесконечных попытках самодержца господствовать над всеми личными и бюрократическими (безличными) силами. В результате возникают конфликты – и им нет числа. Сопоставляя враждебные отношения самодержца с родственниками, с одной стороны, и чиновниками высшего ранга – с другой, мы можем выявить несколько типов конфликтов, а также несколько главных способов, с помощью которых антагонисты пытаются добиваться своих целей.

Самодержец против своих родственников

Кровные родственники

Родичи правителя (кто они, зависит от преобладающих форм родства) всегда готовы использовать свое привилегированное положение в своих целях. Назвать преемника в обход установившейся традиции или заменить правителя при его жизни – дело очень рискованное; но попытки предпринимались очень часто, и не всегда они заканчивались провалом.

Серьезные проблемы могут возникнуть даже в том случае, если соблюдается установленная традиция наследования. Удается ли самодержцу контролировать своего наследника? Как он контролирует своих родичей? Императоры из династии Хань дарили им много собственности, но не давали никакой власти. Такая политика не может, конечно, избавить ото всех конфликтов, но она способна их сдерживать и сохранять решающее преимущество самодержца.

Свойственники

Свойственники правителя тоже представляют собой противоречивую группу. Они добиваются политического превосходства после того, как одна из женщин их рода выходит замуж за правителя страны. Благодаря этому у них появляются закрепленные законом имущественные права. Правители династии Хань, практически без вариантов, держали своих кровных родственников подальше от двора, но многие члены семьи императрицы получали высокие посты в бюрократических учреждениях. Императоры династии Ляо были менее разборчивы, но и они тоже часто обращались к родичам своих жен, когда надо было заполнить ключевую политическую позицию. Разумеется, такая политика таила в себе опасность. Родственники жены, которые получали большую власть, могли еще во время жизни императора превратить его в марионетку. Или после его смерти могли посадить на трон ребенка и править от его имени. В годы правления большей части династии Ляо империей управляли вдовствующие императрицы.

Как же самодержец контролировал родичей своей жены? Ограничение политического евнухизма приводило к усилению влияния жен правителя, а меры, направленные на охрану наследника, тоже имели очевидные преимущества. Правитель Тоба пошел на крайние меры: он убил свою жену после того, как она родила ему наследника. Но такие радикальные меры применялись очень редко. Чаще всего вместо убийства матери своего сына (или сыновей) правитель наполнял свой гарем рабынями. Их родственники были людьми низкого статуса, и, хотя некоторым из них удалось подняться до высокого положения, они как группа представляли гораздо меньшую угрозу, чем благородные семьи супруги. Несколько китайских императоров были сыновьями бывших «певичек», а большинство халифов и турецких султанов были сыновьями рабынь.

Проблемы, возникавшие из-за кровных родственников, совсем не похожи на те, которые порождали родичи жены. По отношению к первым правитель мог уменьшить базу для своей жестокости, что же касается вторых, то при благоприятных обстоятельствах он вообще мог от нее отказаться.

Самодержец против чиновников высшего ранга

Еще одна проблема, с которой приходилось сталкиваться автократу

Усилия, которые прилагал деспот для контроля за своими родственниками, – это только особая форма его всеобъемлющих усилий по контролю за служащими ему людьми. Ни то ни другое не говорит об отсутствии самодержавной власти. Вместе с тем человек, который концентрирует в своем лице «всю власть над главными решениями», ни в коем случае не находится выше и вне влияния тех, кто ему служит. А поскольку интересы чиновничества нередко требуют одного решения, а интересы правителя – другого, то всегда имеется много места для конфликтов. Надо ли говорить, что суверен победит в том случае, если он будет сам определять выбор своих военных и гражданских функционеров и тем самым больше контролировать выполнение своих распоряжений.

Тот факт, что в годы мира или войны он будет настаивать на проведении непродуманной политики, даже если она будет угрожать самому существованию государства, подчеркивает, до какой степени власть сосредотачивается в его руках. Тот факт, что даже незначительные решения автократа могут подорвать престиж, доход и безопасность его помощников, подчеркивает уникальную политическую уязвимость правящего класса в условиях тотальной власти.

Человеческие (социальные) отношения, выраженные в институтах государства

Деспот устанавливает горизонтальные сдерживающие механизмы, наделяя двух или более чиновников одинаковой властью. Он поддерживает вертикальный контроль системой многочисленных доносов и проверок. И он демонстрирует свою верховную власть безжалостными дисциплинарными взысканиями и наказаниями. Благодаря этому он способен сдерживать стремление своих высших чиновников усиливать свое влияние (в качестве советников и мемориалистов), увеличивать свои богатства (манипулируя государственными доходами), увеличивать свою свободу (в качестве исполнителей и судей) и преимущества своей группы (как бенефициаров наследственных привилегий).

В результате возникают институционные схемы, которые не являются чисто организационными или техническими, как думают некоторые наблюдатели. Они, скорее, отражают человеческие (социальные) отношения между двумя крупными и антагонистическими подразделениями правящего класса. Эти отношения всегда наклонены в пользу деспота, и это справедливо даже в тех случаях, когда чиновники пользуются наследственными привилегиями. И это особенно ярко выражается там, где правитель назначает своих чиновников, не интересуясь мнением самоподдерживающейся (благородной) бюрократии.

Самодержавные методы контроля за бюрократическим персоналом

Контроль за наследственными чиновниками (бюрократическим дворянством)

Члены наследственных (благородных) чиновничьих семейств обычно получали должности по наследству, но не обязательно в каком-то конкретном учреждении или другом, одного с ним ранга. Если наследственный служащий совершает какую-нибудь грубую ошибку в работе или оказывается предателем, то правитель может лишить его семью этой привилегии и превратить нарушителя в раба или вообще его уничтожить. Правитель, ограничивающий свои действия из-за уважения к группе, из которой он выбирает своих чиновников, тем не менее осуществляет свои права, продвигая или удаляя членов этой группы по своему желанию.

Самодержавные способы ослабления или уничтожения способности высших чиновников к самовоспроизводству

Но и сам деспотизм может быть разным. Деспот может уменьшить социальную однородность в среде высших чиновников, назначив на важные посты аутсайдеров; он может поставить людей низкого происхождения над чиновниками из высших классов; он может отдать предпочтение священнослужителям, «варварским» дворянам, евнухам или чиновникам-рабам. В руках суверена такие назначения становятся оружием, помогающим утвердить его самодержавную власть против воли и бесконечных политических интриг высшего чиновничества.

Священнослужители

Включение профессиональных религиозных функционеров в состав правительства было очень важным средством, позволявшим не допустить превращения чиновничества в однородную массу. У индейцев майя жрецы, по-видимому, регулярно выполняли обязанности чиновников. В Индии ведущее положение «правителей-воинов», кшатриев, ослаблялось назначением на государственные посты браминов и введением пурохиты. Личный жрец вождя, который был его главным советником, помогал ему выбирать жрецов, которые становились чиновниками, когда тому способствовали обстоятельства. Даже мусульманские правители Индии «назначали браминов своими государственными секретарями» (Дюбуа Ж.А. Манеры, обычаи и церемонии индусов). Выдающееся положение, которое жрецы занимали среди царских советников, вероятно, объясняет, почему в индуистской и мусульманской Индии евнухи не имели возможности продвинуться до положения главных советников государя, которое они получали при дворах других восточных владык.

Простолюдины (общие наблюдения)

Профессиональные функционеры доминирующей религии были членами правящего класса; и правитель, которому они служили, – или его родственники по крови или по браку – уравновешивали тенденцию к созданию самовоспроизводящейся бюрократии, не привлекая «народ».

В широком смысле слово «народ» означает простолюдинов и рабов. Но для социальной мобильности в условиях агроуправленческого деспотизма характерно, что в этом типе режима рабы (и евнухи) чаще назначались на ключевые политические позиции в стране, чем представители простого народа.

Наследственные чиновники и жрецы, занимавшие посты в правительстве, придавали большое значение образованию, которое было необходимо чиновникам для выполнения своих бюрократических задач; а у их господина не было причин отказываться от условий, которые с точки зрения эффективности и престижа считались совершенно необходимыми. Эти условия предоставляли серьезные аргументы против того, чтобы назначать на государственные должности представителей простого народа.

В Индии шудрам запрещалось читать священные книги; зато вайшьям это разрешалось. Но сколько человек из этой касты имели возможность получить такое же образование, как брамины или кшатрии? Среди индейцев племени майя богатые простолюдины могли занимать государственные посты, но, как уже говорилось выше, время от времени чиновничьи ряды очищались от тех, кто «не был знаком с оккультными знаниями высшего класса» (Ройс Р.Л. Книга «Чилам-балам из Чумаэля»). Конфуций принимал простолюдинов к себе в ученики, но, как и их благородные «коллеги», эти простолюдины должны были выучить назубок классический, светский и церковный церемониал, прежде чем их можно было допустить к учебе.

Простолюдины: социальные эффекты и ограничения китайской экзаменационной системы

Считается, что китайская экзаменационная система была тем институтом, который в эпоху императоров позволял простым людям становиться чиновниками. Но поскольку участие в экзаменах не было предопределено свыше, а основывалось на прошении, которое подавал будущий кандидат, можно было подумать, что китайская бюрократия пополнялась большей частью выходцами из «народа».

Китайская экзаменационная система и вправду позволяла некоторому числу образованных простолюдинов войти в ряды бюрократов; но ее социальные эффекты были гораздо скромнее, чем заставляет нас верить популярная легенда. Что происходило на самом деле? Этот вопрос очень важен, ибо ответ на него поможет нам объяснить, как функционировала китайская экзаменационная система – и каковы были ее недостатки.

Во-первых, эта система поставляла абсолютистскому правительству кандидатов в чиновники только в относительно поздний и непродолжительный период. Во времена династии Чжоу и, вероятно, династии Цинь основная часть чиновников занимала должности, унаследованные ими от своих отцов. Во времена династии Хань (206 до н. э. – 220 н. э.) поступление на государственную службу зависело исключительно от воли императора или особого должностного лица. Кроме того, отцы-чиновники должны были давать рекомендации своим сыновьям. Метод «сыновья по рекомендации» помогал сохранять в рядах бюрократии определенные фамилии, а сам способ назначения позволял верхнему слою чиновников воспроизводиться в каждом новом поколении. Изучение биографий чиновников, изложенных в документах периода Хань, позволяет понять значение этой процедуры, которая на самом деле представляла собой бюрократический вариант аристократического принципа кооптации. Основываясь на данных этого источника, мы можем сделать вывод, что более восьми процентов всех чиновников известного нам социального происхождения были простолюдинами, а остальные – родственниками императора (в основном со стороны его жены), членами других благородных фамилий или – в подавляющем большинстве – родственниками самих чиновников (Манускрипт «Чиновники Хань»).

Период потрясений, закончившийся в 589 году н. э., изменил древние способы управления. Хотя войны и завоевания предоставили социальным аутсайдерам возможности для карьерного роста, лишь небольшое число семей смогло удержаться в государственном аппарате. Благодаря инфильтрации и завоевательным династиям Северного Китая, в нем стали преобладать благородные господа, которые были выходцами из Внутренней Азии, а на Юге – коренные уроженцы этих мест, имевшие «наследственные фамилии». Из биографий чиновников, живших в эпоху династии Цзинь (216–419), видно, что около 9,5 процента служащих известного нам происхождения были выходцами из простого народа[116].

Экзаменационная система, о которой так много говорят, появилась лишь во время вновь объединенной империи, которой совсем недолго правила династия Суй (581–618). Эта система была полностью разработана в годы последующей династии Тан. Иными словами, она появилась примерно через 1700 лет после начала династии Чжоу и через 800 лет после начала императорской эры. И в течение первой половины тринадцати веков своего существования ее влияние на социальный состав имперской бюрократии было сильно ограничено социальной дискриминацией, поскольку должности передавались по наследству, а во время завоевательных династий принадлежали выдающимся с политической точки зрения дворянам правящей «варварской» национальности.

Китайская экзаменационная система была введена вовсе не демократическим путем, а в одностороннем порядке, по приказу деспотического правителя. На первоначальный проект, несомненно, оказали влияние чиновники высшего ранга; а когда он был окончательно разработан, претворили его в жизнь. Всякий человек, который мог быть допущен к экзамену, должен был подать заявку, благодаря этому новая система сильно отличалась от прежней, когда чиновники назначались сверху. Впрочем, даже при наличии экзаменационной системы окончательное решение, кого принять на службу, а кого нет, зависело от императора и его чиновников. Правительство заранее определяло, сколько дипломов следует вручить, и даже держатели самой высокой степени, шэньши, первоначально допускались к работе только после того, как они проходили нечто вроде теста на пригодность к гражданской службе.

Требование, гласившее, что кандидат должен иметь полное классическое образование, давало членам чиновничьих семей – и, разумеется, родственникам правящего дома – огромное культурное и социальное преимущество. Оно усиливалось другими мерами, которые, с одной стороны, ограничивали доступ к гражданской службе простолюдинов, а с другой – помогали родственникам высших и средних чиновников получить желаемые должности.

Законы династии Суй, которые ввели эту экзаменационную систему в действие, категорически запрещали допускать к чиновничьей службе «ремесленников и купцов». Аналогичная дискриминационная система действовала и во времена династии Тан и, с определенными изменениями, при династии Сун. А поскольку торговля больше, чем любое другое занятие, давала простолюдинам возможность приобретать богатство и образование, то запрещение допускать к экзаменам торговцев преграждало доступ к управлению страной именно тем выходцам из простого народа, у которых имелись средства для оплаты учителей, необходимых для подготовки к экзаменам[117].

Более того, законы, которые ограничивали права ремесленников и купцов, давали дополнительные преимущества сыновьям бюрократов. Благодаря занимаемому положению высшие и средние чиновники получали «защитные» привилегии – один или несколько сыновей этих чиновников могли поступить на государственную службу вообще безо всяких экзаменов.

Эти привилегии, восстановившие под другим названием освященные временем привилегии, были введены во время правления династий Суй и Тан сразу же после того, как появились экзамены. Система наследственной передачи должности претерпела в эпоху династии Сун большие изменения, но продолжала играть значительную роль во время этой и двух первых великих завоевательных династий Ляо и Цзинь.

Монголы относились к своим китайским подданным с большим подозрением. Поэтому они предпочитали любому другому методу отбора назначение китайских чиновников. В течение большей части своего правления монголы не проводили никаких экзаменов; а когда эти испытания были возобновлены, число людей, получивших степень чин-шихов, оставалось до смешного низким: в среднем не более семидесяти (включая и несколько «варваров»). Монголы ограничили и количество сыновей и внуков уинов до одного. Для сравнения приведем такие цифры: при правлении императоров из династии Сун уины имели десять сыновей и двадцать внуков. Тем, кто обладал привилегией уинов, разрешалось поступать сразу в пятый ранг бюрократической иерархии, то есть на более высокую ступеньку, чем во времена династии Тан[118].

Императоры из династий Мин и Цин сократили льготы уинов до минимума. Они даровали их только потомкам чиновников самого высокого ранга; но и те моги занять высокое положение только в том случае, если им удавалось сдать экзамены (там же).

Роль держателей степени шэныпи демонстрирует нам одну важную функцию экзаменационной системы. Тщательное изучение китайской классики, без которого нельзя было сдать экзамен, знакомило учащихся с социальной философией правящей бюрократии и с великими традициями абсолютистского искусства управления страной. Благодаря этому соревновательная экзаменационная система была прекрасным средством тщательного промывания мозгов у амбициозных простолюдинов. При этом конкурирующие за высокие посты талантливые сыновья чиновников и бюрократического дворянства получали отличное профессиональное идеологическое образование.

В течение первых шести сотен лет число простолюдинов, допускавшихся к экзаменам, было сильно ограничено, но в последующие шестьсот лет эти ограничения были сняты. Но сколько простолюдинов реально достигали официального положения в правительстве имперского Китая с помощью экзаменов? И снова биографии, встречающиеся во всех официальных династических историях, снабжают нас бесценной, хотя и тщательно отобранной информацией. Этих биографий очень много, гораздо больше, чем в любых других документах аналогичных данных, касающихся других аграрных цивилизаций, но они рассказывают нам в основном о высших и средних чиновниках, которые попали в историю не из-за своего ранга, а благодаря своим достижениям.

Наш предварительный обзор социального бэкграунда биографий чиновников, живших в годы самых важных императорских династий, показывает, что в эпоху Тан (618–907) около 83 процентов всех чиновников были выходцами из правящих династий или других благородных фамилий. Почти 7 процентов были «варварами» (правящий дом Тан был частично турецким по своему происхождению). И менее чем 10 процентов были простолюдинами.

Цифры династии Сун (960—1279) свидетельствуют о том, что 85 процентов были представителями верхнего класса, 72 процента – выходцами из семей чиновников и 13 процентов – из правящей фамилии. Около 15 процентов были простолюдинами.

Изучение биографий монгольской династии (1234–1368) дает такие цифры: около 85 процентов всех чиновников, социальное происхождение которых удалось определить, относились к верхнему классу; 74 процента были выходцами из семей чиновников и 11 процентов – из правящего дома. Около 15 процентов – представители простого народа.

Коренные китайские правители из династии Мин вовсе не желали восстанавливать домонгольские привилегии бюрократов. Они контролировали чиновников сверху, с помощью политических евнухов. И они облегчили простолюдинам доступ к государственной службе, устранив привилегии уинов и дискриминацию ремесленников и купцов, которая царила во время правления династий Суй, Тан и Сун. Во время правления династии Мин 77 процентов чиновников были выходцами из семей высшего класса, 63 процента – из семей чиновников, 14 процентов – из представителей правящего дома и около 23 процентов – простолюдины.

Правители из династии Маньжчуров так же, как и их предшественники из династии Мин, не желали поощрять стремление бюрократии к самовоспроизводству. Они контролировали своих китайских чиновников сверху, с помощью племенных вождей, чье политическое положение укрепилось благодаря сохранению их наследственных прерогатив. И они облегчили доступ простолюдинов к экзаменам и службе, как это делали правители Минской династии, отменив привилегии уинов и устранив ограничения для ремесленников и купцов. Они особенно подчеркивали важность покупки степеней, благодаря чему можно будет не бояться того, что шэньши (чиновники и держатели степеней) превратятся в однородный слой общества.

Императорский указ от 1727 года подверг резкой критике многих чиновников, получивших должность после сдачи экзаменов. «Если чиновничью карьеру будут делать исключительно те, кто занял должности после сдачи экзаменов, то они объединятся друг с другом в тесный союз и начнут работать ради своего личного интереса, а вовсе не ради общественного. Это приведет к большому ущербу для интересов общества и жизненных интересов народа. Систему покупки (должностей) необходимо расширить».

По данным проведенного недавно анализа социального происхождения кандидатов из числа шэньши, процент людей, чьи предки были не чиновниками, но обладателями степеней, в течение XIX века резко возрос. А исследование шэньши XIX века показало, что число людей, вошедших в эту группу не через экзамены, а благодаря покупке ученой степени, составило около 32 процентов «нижнего дворянства» в течение первой половины XIX века и около 36 процентов – после 1854 года.

Результаты нашего анализа подтверждаются и для периода династии Сун. Было изучено два списка шэньши за 1148 и 1256 годы соответственно. И хотя мы не имеем полных данных о социальном происхождении этих людей, эти списки проливают дополнительный свет на эту проблему. Допуская, что в течение тридцати лет, с 1142 по 1174 год, экзамены сдали почти 4500 человек, что все эти люди и такое же число тех, которые, «вероятно, поступили на службу другими путями», получили должности в правительственных учреждениях, что по крайней мере половина всех выпускников шэньши, как родственники императора, действующие чиновники или члены бюрократического дворянства, принадлежала к правящему классу[119] и что средняя продолжительность службы составляла около двадцати пяти лет[120], мы находим, что среди 33 тысяч гражданских и военных чиновников 9 процентов были выходцами из простого народа.

Эти цифры ниже тех, что приводились в нашем более раннем анализе, – тогда мы называли 15 процентов. Чтобы как-то объяснить эту разницу, нам придется допустить, что императоры династии Сун назначали чиновниками больше простолюдинов, чем мы предполагали, но не давали им никакой степени.

Многие детали китайской экзаменационной системы еще требуют своего прояснения, но ясно одно: если императоры династий Суй и Тан создали эту систему, чтобы хотя бы частично изменить социальный состав высшего чиновничества, то можно сказать, что своей задачи она не выполнила. Подготовка к экзаменам заставила амбициозных представителей правящего класса получать отличное теоретическое образование, развивавшее интеллект, и, кроме того, влила определенное количество «свежей крови» в высшее чиновничество. Но они не смогли уничтожить стремление к социополитическому воспроизводству, которое определяло мысли и действия этой группы.

Евнухи: принцип

Другим методом, совсем не похожим на только что описанный, усиления власти самодержца над своими чиновниками было использование кастрированных людей – политических евнухов.

Кастрацию, вероятно, первоначально применяли к крупным домашним животным. В древней Америке, в которой таких животных не имелось, никаких евнухов не было. Зато на Ближнем Востоке сведения о кастрированных животных появились уже в середине 2-го тысячелетия до н. э., а саму кастрацию начали применять, вероятно, еще раньше. Кастрация людей как способ наказания появилась в Ассирии во второй половине 2-го тысячелетия до н. э. Но политический евнухизм начался на Ближнем Востоке и в Китае только в 1-м тысячелетии до н. э.[121]

По всей вероятности, евнухов использовали как стражей гарема, а политическими функционерами они стали позже. Нетрудно представить себе, как правитель, еще будучи мальчиком, познакомился с евнухами, личными слугами его матери, и, став господином, стремился полагаться на помощь этих преданных слуг, когда ему пришлось столкнуться с враждебной и разветвленной бюрократией. Будучи кастрированы уже во взрослом возрасте (обычно за какое-нибудь преступление) или в детстве (после того как их продали бедные родители), евнухи, в отличие от чиновников, родились в семьях простолюдинов. Не имея социальных корней, они были обязаны всем, что имели и кем стали, своему господину; и их собачья преданность ему проистекала из их положения, как и отстраненность и открытая враждебность к членам чиновничьего класса. Персы эпохи Ахеменидов, которые использовали только политических евнухов и никаких других помощников, рассказывали приезжавшим в страну грекам, что евнухи были самым надежным инструментом, который только могли иметь правители (Геродот. Персидские войны).

Восточные деспоты охотно использовали евнухов во многих сферах придворной жизни и в управлении страной. Евнухам часто поручали разведывательные задания. Нередко они лично отвечали за безопасность своего господина (как руководители его личной охраны); временами им поручали руководство армией, флотом или даже царской сокровищницей.

И евнухи никогда не подводили своего господина, ибо, будучи ущемленными телом и духом, они сохраняли свою интеллектуальную мощь и способность к действию. Одному из них, Цай Луню, приписывают изобретение бумаги, а самый знаменитый китайский историк Сыма Цянь завершил свою большую историческую работу уже после того, как был кастрирован. Генералы и адмиралы из числа евнухов были не менее талантливыми и смелыми, чем те, кто не подвергался кастрации. На политической арене евнухи порой превосходили прославленных ветеранов восточных дворцовых интриг. И при дворе их боялись больше других, ибо здесь они ближе всего подходили к самому центру деспотической власти.

Евнухи: несколько исторических фактов

Установленный законом институт евнухов, по-видимому, полностью отсутствовал в древней Америке. Домашний евнухизм был известен во многих областях восточного общества Старого Света. Политический евнухизм был слабо развит в индуистской Индии, исключительно влиятельные жрецы составили самую важную группу кандидатов на правительственные посты, не принадлежащих к касте кшатриев. В Китае и на Ближнем Востоке евнухизм временно сделался очень опасным оружием аристократии, помогавшим ей наблюдать за чиновниками высшего ранга и контролировать их поступки.

В Китае евнухи появились как политические советники и командующие войсками во второй половине периода Чжоу – иными словами, в то время, когда чиновники высшего ранга ее составляли слой наследственной (благородной) бюрократии. Основатель империи Цинь Шихуанди в конце своей жизни имел самого близкого друга, который был евнухом, Чжао Гао. После смерти императора Чжао Гао сумел погубить великого сановника Ли Сы и многих других выдающихся чиновников. Этот евнух обладал таким могуществом, что, доведя до самоубийства второго императора, он, а не высокопоставленный чиновник выбрал нового императора.

Первые суверены из династии Хань, которая очень долго правила Китаем, почти с самого начала для сохранения своего господства стали использовать евнухов. При вдовствующей императрице Лю (188–180 до н. э.) все эдикты и распоряжения издавались евнухом, которого звали Чан Шичин. При императоре Вэне (180–157 до н. э.) в большом почете пребывали два евнуха. Император By (141—87 до н. э.) передал все дела в руки евнухов, которым доверял, а сам удалился в свой гарем, а два евнуха Хун Гун и Ши Сянь играли выдающуюся роль в правительстве императора Юаня (48–33 до н. э.).

При этих правителях периода Ранней Хань (25—220) евнухи оформились во влиятельную группу. Их влияние сильно возросло во второй половине I века н. э., а во II веке они держали в своих руках «царства и благородных господ и имели у себя во рту декреты Небес». Как инструменты в руках императора, его жен или родичей жены, они временно осуществляли почти неограниченный контроль над бюрократией.

Аналогичные явления были характерны и для «типично» китайских династий Тан и Мин. Выдающаяся политическая роль евнухов во времена империи Тан совпадает с установлением системы экзаменов, а во времена династии Мин – ограничением прерогатив уинов. Во времена императоров из династии Мин евнухи руководили специальными агентствами, которые наблюдали за чиновниками метрополии и за простолюдинами. Евнух Лю Чин, самый знаменитый из «восьми тигров» (так прозвали этих евнухов), систематически казнил своих бюрократических оппонентов и не менее жестоко расправлялся с членами бюрократического дворянства. И хотя Лю в конце концов казнили, евнухи оставались влиятельной силой до тех пор, пока династия не погибла под совместными ударами китайских мятежников и маньчжурских завоевателей.

Императоры из династии Сун меньше полагались на политический евнухизм, чем правители Хань, Тан и Мин; но в начале XII века евнух Тун Гуань достиг высшего военного звания и создал Высший совет по защите империи.

В Западной Азии евнухизм процветал при Ахеменидах. При эллинистических монархах его влияние упало, но в Римской империи он достиг большого влияния, когда она стала все больше и больше приобретать восточные черты.

В отличие от прежних обычаев императоры Клавдий, Нерон, Вителлий и Тит включали в свою свиту евнухов. Клавдий находился под влиянием двух евнухов – Посида и Галота, а Нерон, «женившийся» на евнухе Споре, назначил евнуха Пелаго руководителем отряда, осуществлявшего террор. При Элагабале и Гордиане евнухи сделались постоянными членами правительства (Хуг. Евнухи). При Диоклетиане они заняли видное место в его новой придворной иерархии.

Из восемнадцати рангов византийского чиновничества евнухи могли иметь восемь, среди них – выдающийся ранг патрикиос (патрициев), а евнухов-патрициев ставили выше обычных (Острогорский Г. История византийского государства).

Рансиман называл службу евнухов «византийским великим оружием в борьбе с феодальной тенденцией, которая должна была сосредоточить в руках наследственного дворянства всю власть, породившей так много проблем на Западе». Поскольку евнухизм в IV веке был уже полностью признан, он не мог стать оружием в борьбе с феодальной тенденцией, которая не представляла опасности для бюрократического режима Восточного Рима и которая, даже на Западе, стала опасной лишь несколько веков спустя. Предположение о том, что евнухи «дали императору правящий класс, которому он мог доверять», подходит очень близко к сути вопроса. Как и везде, политические евнухи Византии составили полностью контролируемую группу, которой можно было доверять, в пределах абсолютистской бюрократии. И они служили Византии так успешно, что она сделалась «раем для евнухов» (Рансиман С. Византийская цивилизация). Самыми выдающимися генералами среди евнухов стали Нарсес, Соломон и Никиферос Уранус, а среди адмиралов-евнухов прославились Евстафий Киминеанус и Никетас, который командовал византийским флотом в битве за Сицилию в 963 году (Амари С. История мусульман Сицилии). После военной и политической катастрофы в Манцикерте евнух Никефорус Логофет «сумел реформировать армию» (Рансиман С. Византийская цивилизация). Ни одна церковная или светская должность, какой бы высокой она ни была – за исключением лишь императорского достоинства, – в принципе не была для них недоступной (Остро – горский Г. История византийского государства). Среди патриархов Константинополя была большая доля евнухов. Временами они имели неограниченную власть над сувереном. Констанций II (умер в 361 г. н. э.) находился под таким сильным влиянием евнуха Евсевия, что историк Аммиан саркастически заметил: «По правде говоря, Константин был у него под каблуком».

Политический евнухизм процветал и после Аббасидского халифата в центрах мусульманской власти. Начиная с IX века халифы назначали евнухов на важные посты при дворе, а также в армии и на флоте. Аббасидский фельдмаршал Мунис и саманидский адмирал Фамил были евнухами. Как высоко могли в те времена подняться евнухи в военной иерархии, демонстрирует тот факт, что, когда флоты Багдада и фатимидского Египта сражались в 919 году друг с другом, ими командовали адмиралы-евнухи (Мец А.Ю. Возрождение ислама).

Личная деятельность деспота – не начальная партия

В процессе индустриализации и интенсивных связей между различными сегментами общества и правящим центром всеохватывающая суперорганизация, к какой относятся коммунистическая и фашистская государственные партии, создавали уникальные возможности для сохранения тотальной автократической власти.

Восточный деспотизм не нуждался в такой сверхорганизации. Отдельные крестьянские или городские сообщества, а также чиновников, не имевших современных средств коммуникации и потенциальной конспирации, можно было легко контролировать с помощью почтовой службы или разведки, «людей» правительства и особыми сегментами чиновничества вроде евнухов. Разведка занималась главными административными и военными центрами страны, а евнухи – в основном двором правителя и, нередко, столицей. Интересно отметить, что евнухи никогда не составляли очень крупных групп. Во многих гидравлических обществах ограниченного числа личных агентов вполне хватало для сохранения самодержавной власти правителя.

Племенные «дворяне» захватнических династий

Во многих восточных обществах, но не во всех. Отметим лишь одно исключение: даже в гидравлических обществах Старого Света, в которых существовал институт евнухизма, в захватнических обществах политические евнухи особой роли не играли.

Мы уже упоминали о странной роли, которую в восточных обществах играли благородные господа и простолюдины захватнической национальности. Чужие простолюдины были идеальным инструментом принуждения, а вражеские дворяне, ранг которых был выше ранга бюрократии побежденных, образовывали социальную элиту, безопасность и власть которой зависела от преданности правителю и способности контролировать поведение местных чиновников. Дворяне из числа победителей обычно командовали кадровыми армиями и возглавляли стратегически значимые гражданские учреждения. Они были политическими агентами, которые не менее преданно, чем евнухи, служили интересам династии победителей – которая на самом деле была очень похожа на их собственную.

Почему халифы из династии Омейядов почти не пользовались услугами политических евнухов? Для объяснения этого интересного явления некоторые исследователи привлекали религию. Однако пример Аббасидов показывает, что теологические сложности можно было легко преодолеть, если правитель хотел это сделать. Скорее всего, Омейяды как захватническая династия находили вполне удовлетворительным поддерживать свою самодержавную власть усилиями одних арабов, благородных и простых.

Киданьские хозяева империи Ляо установили свое господство над Северо-Восточным Китаем без усиления антагонизма между победителями-кочевниками и своими оседлыми подданными. Тем не менее они зарезервировали за собой ключевые позиции власти, а император лично управлял стратегическими коммуникациями и держал в своих руках верховное командование армией. Единственный высокопоставленный китаец, которому победители безоговорочно доверяли (из-за его великих достижений в войне против империи Сун), не мог сместить центр власти в сторону китайского сектора управления. Вместо этого он получил киданьское клановое имя как символ того, что он сделался членом «варварского» дворянства захватчиков. Когда последний император Ляо, в отчаянии от того, что лишился большей части своего государства, предложил китайцу возглавить остатки своей армии, этот человек ответил отказом, заметив с горечью, что «при старой системе китайцы не принимали участия в важных военных и государственных делах…». И вправду, до этого важные военные и гражданские решения принимали иноземные правители и его «варварские» дворяне. Неудивительно поэтому, что «евнухи… в обществе Ляо были отщепенцами… ни в одном политическом документе не упоминалось о том, что власть находилась в руках какого-нибудь ляосского евнуха» (Виттфогель К., Фен Ч. История китайского общества Ляо).

Маньчжурской династии евнухи тоже были не нужны. Восстание тайпинов (1850–1863) ослабило, но не уничтожило гегемонию племенных аристократов, а попытка модернизировать управление, предпринятая в 1898 году, при которой маньчжурский император-еретик был захвачен китайскими сторонниками реформ, была сокрушена вдовствующей императрицей. В своем первом эдикте, принятом после своей реставрации, она специально назначила нескольких маньчжуров на самые важные посты. Таким образом, даже маньчжуры, которые восприняли больше элементов традиционной китайской культуры, чем любая из трех предшествовавших им захватнических династий, полагались не столько на евнухов, сколько на «варварских» дворян. Эти дворяне очень близко подошли к созданию «квазипартии» как доминирующего сегмента в правящем классе гидравлического общества.

Рабы

В незавоевательных обществах евнухи были мощным оружием в руках аристократов. Однако такую же роль могли играть и рабы (или бывшие рабы), поскольку они тоже не имели корней в обществе данной страны. И многие выполняли свои задачи еще более эффективно, чем евнухи, ибо их нормальное физическое состояние помогало им представлять власть своего деспота повсюду.

Некоторые римские императоры в первый период истории империи использовали освобожденных рабов (либертинов), назначая их на важные государственные посты, но императоры более позднего времени предпочитали евнухов, которые, в отличие от рабов, были традиционно связаны с властью на Востоке.

Использование рабов как служилых людей чаще встречалось на исламском Ближнем Востоке, где быстро менявшиеся условия войны и расстановка политических сил поощряли эксперименты с наемными солдатами. В отличие от Омейядов, которые поддерживали свою власть в завоеванных странах в основном с помощью своих местных сторонников, Аббасиды все больше и больше полагались на наемников. Поэтому, и особенно для пополнения отряда телохранителей халифа, они покупали турецких рабов. Саманидские и сельджукские правители Персии следовали примеру Аббасидов. В империи мамелюков элита, состоявшая из бывших воинов, попавших в рабство, поддерживала свое существование, заполняя образовавшиеся вакансии рабами, купленными за границей. Начиная свою официальную карьеру, эти рабы получали определенные привилегии, но оставались замкнутым социальным слоем. В османской Турции мальчиков, полученных в качестве дани, а также людей рабского или полурабского происхождения обучали военному и чиновничьему делу; став взрослыми, они превращались в кадровых военных и администраторов высшего ранга.

Эти турецкие функционеры из рабов получали много стимулов для работы: большое жалованье, почести, возможность продвижения по карьерной лестнице, а временами даже шанс завести семью. Они были не «движимым имуществом», а высокопривилегированными полурабами, которых иногда даже отпускали на свободу. Но, даже став свободными, они поддерживали тесную связь со своим бывшим хозяином[122].

Будучи обеспеченнее большинства свободных людей, они считали за честь быть его личной собственностью. Но различия в доходах не устраняли основного недостатка их положения – эти люди не имели никаких корней в обществе. На вершине своей карьеры им разрешалось приглашать к себе определенных членов своей семьи, чтобы они тоже могли насладиться славой и богатством, но это было скорее исключением, чем правилом. В любом случае – и это тоже было на руку правителю – родичи, которых разрешили пригласить, почти всегда были людьми простого происхождения, которые не могли быть приняты в общество амбициозных, благородных бюрократических дворян.

Отсутствие корней еще более усиливалось, если правитель выбирал своих рабов-чиновников из детей, которые исповедовали другую веру, в особенности детей христиан. Они получали полное мусульманское образование, но это лишь увеличивало пропасть между ними и верующими высших классов, от которых они уже были отделены по причине своего происхождения.

Социальное влияние системы чиновников-рабов с классической ясностью проявилось в Турции. Во времена расцвета османской власти административные и военные чиновники еще не передавали свои посты по наследству, и они позволяли наследственным командирам кавалерии ополчения, которые получали за свою службу землю, занимать лишь второстепенные и подчиненные должности.

В этом окружении политические евнухи тоже присутствовали[123], но они лишь укрепляли здание самодержавия, которое, по сути своей, управлялось классом рабов (Миллер Б. Дворцовая школа Мухаммеда-Завоевателя).

Правительственные функционеры Турции были приучены к такой строгой дисциплине и были так успешно интегрированы в гражданскую сферу, что Макиавелли не видел никакой возможности уничтожить Турецкую империю с помощью недовольных ею людей (в наши дни мы назвали бы эту группу «пятой колонной»), как можно было бы покорить феодальную Францию. «Ибо в королевства, которые управляются так же, как и Франция… войти совсем не трудно; надо лишь перетянуть на свою сторону какого-нибудь барона, ибо везде есть недовольные люди, желающие перемен. Эти люди, по указанным причинам, откроют вам дорогу и помогут одержать победу» (Макиавелли Н. Государь). Но с турками дело обстояло иначе. «Поскольку они все рабы и зависимые [люди], развратить их будет сложнее, и, даже если это удастся сделать, надежд на победу будет мало, поскольку они не смогут, по указанным выше причинам, повести за собой людей. В связи с этим всякий, кто нападет на турок, должен быть готов к тому, что его встретят объединенные войска, и он должен будет надеяться больше на свои собственные силы, чем на беспорядок в других».

Рассуждая о борьбе между верховным правителем и людьми, которые ему служат, не стоит удивляться тому, что турецкие чиновники в конце концов получали наследственные или полунаследственные владения, а также тому, что султану в течение длительного периода времени удавалось блокировать эти тенденции, сохраняя класс «рабов-чиновников», не имевших в турецком обществе никаких корней[124].

Чиновники, группы контроля и народ

Рабы-чиновники были самым эффективным орудием гидравлического государства. Политические евнухи или вожди захватнических племен могли подчинить, ослабить и ограничить «обычное чиновничество»; но его могли заменить чиновники-рабы. Несмотря на очевидные различия, три эти группы очень мало отличаются друг от друга. Каждая из них составляла группу контроля, которая, с точки зрения самодержца, функционировала гораздо эффективнее, чем простолюдины, которых можно было включить в ряды чиновничества. Скорее всего, аналогичную функцию в древней Америке, Индии и по всему миру выполняли священнослужители, занимавшие важные посты в правительстве.

Чиновники были отделены от народа и поставлены выше его. Но и члены контрольных групп, которые ближе всех находились к деспоту, тоже были отделены от народа. Чиновники с благими намерениями или представители бюрократического дворянства могли испытывать квазипатриархальное отношение к местному населению. Но жрецы-чиновники, надсмотрщики над рабами, дворяне-чужестранцы или евнухи таких чувств не имели.

Продвижение по социальной лестнице

Политическая карьера евнухов, рабов, бывших рабов и простолюдинов в гидравлическом обществе имела еще одну особенность. Она показывала, что социальная (вертикальная) мобильность в открытом и сбалансированном обществе – это одно, а в обществе, которое живет под сенью тотальной власти, – совсем другое. Несомненно, существует несколько образцов социальной мобильности. Но обсуждение этого явления будет удовлетворительным только в том случае, если факты будут рассмотрены с учетом их особой институциональной среды.

Резервуары и главные течения продвижения по социальной лестнице

В открытом обществе, где господствует частная собственность, простолюдин может подняться по социальной лестнице благодаря своим политическим или экономическим достижениям. Представители верхнего класса могут попытаться задержать его, но запретить ему подниматься все выше не имеют возможности. Они могут называть этого человека парвеню или нуворишем, но его детей и внуков общество обычно принимает как равных себе. Так обстояло дело в демократических городах-государствах Древней Греции. И это характерно для таких современных индустриальных государств, как Англия, Австралия, США и Скандинавские страны.

Подобный образец демократической спонтанной социальной мобильности коренным образом отличается от образцов социальной мобильности в гидравлическом обществе. В этом обществе одиночки, вливающиеся в правящий класс, редко происходят из рядов свободных и выдающихся простолюдинов. В Китае число людей, которые могли получить высшую экзаменационную степень, было сильно ограничено; и даже этот китайский образец ни в коем случае не был типичен для большинства восточных цивилизаций. У энергичного простолюдина не было шансов стать членом правящего класса. Социальный статус евнухов, невольников, получивших свободу, а также рабов, достигших высоких постов, в самом начале их карьеры был ниже статуса простолюдинов. Это было справедливо и для рабынь, которые в гареме своего господина могли родить будущих правителей.

Члены всех этих групп добивались высокого положения не потому, что благодаря своим усилиям преодолевали барьеры богатства и власти, а потому, что правитель был достаточно силен, чтобы выбирать, кого захочет, и поместить избранного им человека туда, куда ему вздумается. Вся вертикальная мобильность, существовавшая в гидравлическом обществе, была результатом манипуляций сверху.

Конечно, в пассивном поведении имелись и активные элементы, точно так же, как в активных действиях всегда присутствуют и пассивные. Но это не отрицает вывода, который гласит, что в условиях восточного деспотизма социальная мобильность была в целом процессом пассивным.

Можно, конечно, сказать, что в определенных комплексных и полукомплексных восточных обществах некоторые простолюдины поднимались из бедности к богатству и уважению в пределах своего класса, улучшая свой статус тем же самым способом, какой существовал и в открытых обществах, основанных на собственности. Это правда. Однако во многих гидравлических обществах не было ничего подобного, а если такое и случалось, то эти люди не становились членами правящего класса.

Критерии продвижения по социальной лестнице («Подъем вверх…»)

Тотальная власть продвигает вверх очень расчетливо и выборочно. Она выбирает тех, кто сможет удовлетворить потребности аппаратного государства. В таком процессе кандидат должен иметь способности «плюс».

…А в чем заключается этот плюс?

Тот, кого власти решили продвинуть, должен быть необыкновенно талантлив; во всяком случае, это желательно. Но все превосходит ключевая добродетель тоталитаризма: полная и искренняя сервильность. Это качество может выражаться идеологически или церемониально (как было в Китае Конфуция и в индуистской Индии) или прагматически и непосредственно (как во многих других гидравлических цивилизациях). Но суть остается прежней, и высшие манипуляторы тотальной власти будут считать себя большими глупцами, если не сумеют настоять на том, что подобострастие является для их подданных жизненно важным качеством.

Социальное продвижение рабов на плантации

Социальная мобильность в гидравлическом обществе не идентична социальной мобильности на плантации, где работают невольники. Тем не менее некоторые черты последней встречаются и в гидравлическом обществе. Владелец плантации может назначить самого последнего раба десятником или сделать его личным слугой, но такая возможность вовсе не обрадует тех, кто трудится рядом с ним. Наоборот, тот факт, что продвигают в основном тех, кто склонен к беспрекословному подчинению, стимулирует у большинства рабов желание всячески демонстрировать свое послушание.

Класс, правящий тотально – монопольная бюрократия

Правящий класс гидравлического общества и верхние классы других стратифицированных обществ

Еще одна особенность социальной мобильности в гидравлическом обществе определяет характерные черты его правящего класса. Для всех практических целей этот класс является замкнутым. Члены нижних классов могут войти в его состав только по желанию признанных господ. В этом отношении он напоминает феодальное дворянство, но совсем не похож на высшие классы современного индустриального общества.

Особенность гидравлического варианта закрытого правящего класса проистекает в основном из способа его организации. Активное ядро правящего класса в гидравлическом обществе является жестко сплоченным организмом, и в этом отношении оно отличается не только от современного буржуазного, но и от феодального дворянства. Даже там, где предприимчивыми монополиями руководят выдающиеся представители высшей буржуазии, мы не находим иерархически и формально организованного класса бизнесменов, похожего на класс вассалов в феодальных странах. Организационное единство феодальных лордов достигало своего пика в их совместных (национальных) военных операциях; но и размер этих операций, и дисциплинарный контроль, осуществлявшийся верховным командующим, были весьма ограниченными. По большей части лордов интересовали лишь свои собственные военные, экономические и социальные дела.

Служащие гидравлического деспотизма являются членами постоянно действующего и крайне централизованного «аппарата». В отличие от буржуазного высшего класса, который не имеет признанного руководителя, а также от феодальных господ, признанный глава которых в децентрализованном государстве был всего лишь первым среди равных, члены гидравлического государственного аппарата знали, что их правитель является верховным лидером, который всегда безоговорочно определяет их положение и решает, чем они должны заниматься.

До возникновения современного промышленного аппаратного государства люди, управлявшие гидравлической страной, представляли собой единственный пример правящего класса, операционное ядро которого постоянно функционировало как централизованный единый организм полувоенного характера.

Авторитарные структуры не всегда осуществляют тотальную власть

Даже мощное авторитарное образование не способно господствовать тотально, пока мощные противодействующие силы оказывают на него ограничивающее или контролирующее влияние. И в Афинах эпохи Перикла, и в современном индустриальном демократическом государстве армия остается авторитарной организацией; ее командиры ожидают от своих подчиненных беспрекословного подчинения и имеют возможность его добиться. Но в любом случае армия подчиняется решениям всеобщего, созданного демократическим путем политического органа.

Разумеется, в мире нет ни одного государства, в котором не имелось бы авторитарных сегментов, но в демократических странах они находятся под контролем общества. Только осознав этот факт, мы сможем правильно оценить влияние (и ограничения) авторитарных образцов в Большом бизнесе, Большом труде и Большом правительстве, которые появляются в современных цивилизациях, основанных на владении собственностью.

Абсолютистским правительствам Европы эпохи позднего феодализма и постфеодального периода приходилось справляться с такими силами, как организованное дворянство, церковь, гильдии и растущим капиталистическим средним классом. Правительства в ту пору были достаточно авторитарными и прилагали все усилия, чтобы осуществлять тотальную власть. Но в целом это им плохо удавалось, поскольку добиться монополии на лидерство в обществе они не могли.

Монополия против соревнования за социальное лидерство

Социальное лидерство могли осуществлять лишь те группы или классы, которые тем или иным способом побеждали других. Это лидерство могла захватить и какая-то одна группа или класс. Объединение людей, которое осуществляет монопольное лидерство, ведет себя совсем не так, как группа, которая, несмотря на всю свою силу, не способна сокрушить своих соперников.

В постфеодальных обществах Европы и Японии государственная власть и активная (предпринимательская) собственность привели к появлению нескольких высших классов, но ни один из них не сумел добиться эксклюзивного (тотального) лидерства. А совсем недавно владельцы земли и капитала столкнулись с новым соперником: владельцами особого рода собственности, то есть труда. В наши дни труд открыто соперничает с политическим и социальным лидерством старых высших классов.

В гидравлическом обществе развитие пошло по другому пути. Здесь возвышение собственнических классов: ремесленников, торговцев и землевладельцев – не привело к появлению соперничающих верхних классов. В полукомплексных и комплексных гидравлических обществах чиновники высшего ранга приняли как неизбежное и, в некотором смысле, даже желаемое присутствие богатых людей, не связанных с правительством. Но даже тогда, когда этот слой сделался весьма многочисленным, чтобы объединиться в новый класс, он не стал бороться с бюрократическим высшим классом за социальное и политическое лидерство. Он не стал этого делать потому, что не имел возможности участвовать в мощной политической борьбе. Ни в самом начале, ни позже держатели независимой небольшой или крупной собственности не смогли объединиться в национальную, политически эффективную конкурирующую организацию.

По всей вероятности, аппаратчики не осознавали угрозы, которую могли создать им конкурирующие организации. Большинство гидравлических обществ появились еще до сбалансированных аграрных обществ, которые кристаллизовались в Древней Греции, Риме, а также средневековой Европе и Японии. В большинстве простых же гидравлических обществ независимые собственнические группы были слишком слабы, чтобы заставить общие политические ассамблеи или корпорации прислушаться к их политическим требованиям. Демократические племенные традиции – там, где они существовали, – были, очевидно, позабыты либо в эту пору, либо после нее и превратились в серьезную угрозу для хозяев агроуправляемых режимов. Так вполне могло случиться в протошумерском обществе, но свидетельств того, что это действительно произошло, у нас нет. По-видимому, представители молодых деспотических государств старались держать владельцев частной мобильной или немобильной собственности в состоянии политической разобщенности, временами прибегая к насилию, но чаще всего недозволенные физические или политические методы были им просто не нужны.

В эпоху позднего Средневековья и после него восточные деспотические государства Ближнего Востока, а также Российская империя сосуществовали с европейскими странами, в которых было много политических организаций. Но, за исключением России XVIII века и Турции XIX века, примеров того, что западные образцы сознательно имитируются в ближайших восточных государствах, практически не имелось. Вторжения крестоносцев ослабили абсолютистскую власть в поздней Византии, но ее люди, владевшие собственностью, не смогли создать независимые и эффективные феодальные или бюргерские корпорации. В Турции и России многочисленные политические организации появились только тогда, когда промышленная революция и влияние западных стран создали совершенно новую национальную и интернациональную ситуацию.

Монополия на социальное лидерство проявляется в восточном деспотизме как монополия бюрократических организаций («Монопольная бюрократия»)

Свобода соревноваться включает в себя и свободу организации, а когда позволяют условия, она также включает свободу использовать бюрократические методы для развития и поддержания организационных связей. Корпоративные бароны и бюргеры феодального мира использовали бюрократические средства весьма умеренно. Но история церкви показывает, что и в Средние века мощная неправительственная организация могла создать, если хотела, впечатляющие бюрократические структуры.

В современных государствах Центральной и Западной Европы, в Америке, Австралии и Японии многие более мелкие или более крупные бюрократии существуют вне государства и независимо от правительства. Аристократические землевладельцы, там, где они еще сохранились, могут применять бюрократические методы для защиты своих интересов. Торговцы, руководители промышленных предприятий, а также банкиры управляют крупными структурами с помощью коллективов, организованных по бюрократическому образцу; и когда они объединяют свои усилия с целью решения крупных политических задач, то создают или поддерживают лобби или партии, организованные по бюрократическому образцу. Да и фермеры все больше и больше обращаются к бюрократически скоординированным акциям. А профсоюзы и рабочие партии получают экономическую и политическую известность благодаря тому, что эффективно используют бюрократические методы для реализации своего организационного потенциала, который заключается в концентрации больших масс рабочих на крупных предприятиях.

Превращение крупных предприятий в монополистические гиганты широко комментировалось некоторыми аналитиками; они рассматривали это явление как характерную особенность нашего времени и присвоили ему название «период монополистического капитализма».

Концепция «монополистического капитализма» столь же провокационна и сбивающая с толку, как и предыдущая, но даже ее недостатки помогают выявить особенности восточной монопольной бюрократии. Многие современные предприятия можно, без преувеличения, назвать гигантскими – по их размерам и влиянию; несомненно, они сумели довести до банкротства и поглотить большое число средних и мелких соперников. Но помешать работать другим гигантам в разных отраслях экономики им оказалось не под силу. Не сумели они предотвратить и появления крупных общественных конкурентов – Большого правительства и Большого труда. «Монополистический капитализм» поэтому служит другим названием явления, в котором множественные силы общества, хотя и настроенные монополистически, уравновешивают друг друга, не позволяя никому вырваться в лидеры.

Но у тотального аппаратного государства таких сдерживающих сил нет. Хозяева гидравлического общества не терпят крупных и бюрократически организованных соперников. Они безжалостно осуществляют эксклюзивное руководство и действуют как настоящая монопольная бюрократия.

Глава 9

Создание теории азиатского способа развития и отказ от нее

Таково гидравлическое общество, таким оно и представляется в нашем исследовании. Это общество просуществовало более тысячи лет, пока развитие индустриального и коммерческого Запада не нанесло ему удар. После этого началась цепная реакция, которая придала старому обществу новую форму и новое направление. Поможет ли наш анализ традиционного гидравлического общества понять процессы, происходящие в наши дни?

В этом месте у читателя, вполне справедливо, возникает несколько вопросов. Концепция гидравлического общества, несомненно, может быть использована для изучения прошлого, но подходит ли она для оценки настоящего и будущего? Правильно ли она интерпретирует феодальные условия восточного мира? Нет сомнений, что она предает проклятию наследство феодализма – и уже широко используется на Востоке и на Западе.

Все это весьма вероятно. Однако в нашей ситуации энергия и текущий момент не могут стать решающими факторами. История социальной и расовой демагогии показывает, что фальшивые лозунги извращают мысли и дела людей – и чем чаще и энергичнее они произносятся, тем сильнее их действие. Приравнивая друг к другу Восточную и феодальную Европу, мы теряем из виду их основные различия. А игнорируя существование незападных обществ, мы рискуем отказаться от свободы исторического выбора, поскольку наш ум парализует фикция нелинейного и неопровержимого развития.

Усилиям универсалистов XIX века не грозила подобная опасность, поскольку их ошибки можно было легко распознать. Ошибки же нашего времени – это продукт современного марксизма-ленинизма, соединяющего в своей теории идеологические и политические средства, которые стремятся дискредитировать как теорию восточного общества, так и концепцию многопланового развития.

Если не выявить эти ошибки, то марксистско-ленинские силы могут заблокировать анализ гидравлического общества в переходный период – но не в открытой дискуссии, а путем создания невыносимой атмосферы недоверия и противоречий. Если мы сумеем вовремя распознать эти ошибки, то получим новый стимул для изучения фактов – и потенциальных возможностей – многообразного и постоянно изменяющегося мира.

Старые и новые конструкции однородного развития, отвергающие идею гидравлического общества

Сторонники идеи всеобщего линейного развития, жившие в XIX веке

Сторонники идеи линейного развития, жившие в XIX веке, отвергали концепцию гидравлического общества, но не потому, что отказывались признавать существование бюрократического деспотизма, а по той простой причине, что их вдохновляли огромные успехи промышленной революции. Чрезмерно генерализируя опыт быстрого изменения западного мира, они наивно верили в то, что социальное развитие идет простым, однородным и прогрессивным путем.

Человечество, по-видимому, неизбежно движется к свободе (Гегель), социальной гармонии (Фурье), справедливому и рациональному обществу (Кант) и всеобщему счастью (Спенсер). Археологи начали создавать шкалу «эпох», основанную на использовании камня, бронзы и железа; этнологи объединили избранные черты примитивной жизни в сменяющие друг друга «стадии». Выделив эпохи палеолита и неолита в качестве предшественников железного века, Люббок в 1865 году завершил дело, начатое в 1836-м Томсоном. А в 1877 году Морган сформулировал свою знаменитую последовательность эпох: древний каменный век (дикость), новый каменный век (варварство) и железный век (цивилизация).

Критика

Эволюционисты XIX века, несомненно, сделали великое дело, придав структуру и порядок бурным течениям истории. Но их усилия вряд ли можно назвать удовлетворительными, поскольку они, закрыв глаза на судьбу большей половины человечества, полагали, что высшие цивилизации развиваются однородно. Не смогла и критика, обрушившаяся на них, ликвидировать подобный разрыв, ибо она тоже не желала признавать стагнацию гидравлического общества.

Обилие новых антропологических и археологических данных позволило ученым вроде Боаса продемонстрировать, что теоретики XIX века «ошиблись, признавая, что эволюция идет единым линейным путем». Однако новые идеи сопровождались упрямым нежеланием взглянуть на историю западного и восточного мира по-новому и создать другую теорию многополярного развития. Боас писал: «Законы развития, за исключением наиболее генерализированных форм, выявить невозможно, а детальный курс роста непредсказуем. Нам остается лишь день за днем наблюдать и делать выводы, чем мы и занимаемся, чему научились, и вести себя соответственно» (Боас Ф. Антропология). Но даже это, очень осторожное утверждение предполагает определенный «курс роста». Боас же, вместо того чтобы определить его характер, удовлетворился импрессионистической «ежедневной» оценкой человеческого опыта и дальше не пошел.

Теоретический вакуум

Аргументы Боаса имели очень большой вес внутри той отрасли науки, которой он посвятил всю свою жизнь, и за ее пределами. А его теория отсутствия всякого развития приобрела множество сторонников среди социологов, особенно в первые десятилетия XX века. Однако знающий социолог, ознакомившись с агностицизмом Боаса, смог бы очень быстро установить, что его идеи ведут к теоретическому вакууму. И он бы мог предсказать, что крупные конфликты и кризисы породят новые вопросы и, в конечном счете, новые ответы.

Идеи Шпенглера о разделенных цивилизациях, которые вырастают и распадаются, подобно живым организмам, столь явно базируются на биологических, а вовсе не на исторических данных, что социальные ученые отказались их принимать. Попытка Тойнби тоже провалилась, но по другим причинам. Будучи по профессии историком, Тойнби подошел к судьбе человечества с точки зрения истории, однако отсутствие четких ведущих концепций не позволило ему достичь успеха. Сосредоточив все свое внимание на деталях, он не смог выявить общих конституционных категорий, которые объединили бы их в более крупные. В области «таксономии» педант ошибается не менее часто, чем «подрядчик». Интригующие деревья, усеявшие ландшафт Тойнби, никак не помогают постичь характер леса, частью которого они являются.

Потрясенные грубой прямотой, с которой марксизм-ленинизм описывал самые горячие конфликты тех дней, многие авторы приняли важные элементы советской теории социального развития вместе с марксистско-ленинской характеристикой капитализма и империализма. Они, ни минуты не сомневаясь, назвали традиционные институты Китая, Индии и Ближнего Востока «феодальными». К тому же эти авторы были уверены, что послемонгольский феодализм в России и западный феодализм – это одно и то же. И они нисколько не сомневались, что коммунистическая Россия – а затем и материковый Китай – достигли высшего социалистического или протосоциалистического уровня развития, поскольку победили у себя и «феодализм», и «капитализм».

Необходимость пересмотра взглядов Маркса, Энгельса и Ленина на «азиатскую систему» и восточный деспотизм

По этой причине ни один ответственный исследователь гидравлического общества не станет отрицать необходимости пересмотра идей Маркса, Энгельса и Ленина, касающихся «азиатской системы», восточного деспотизма и социального развития. С точки зрения нашего исследования такой пересмотр совершенно необходим. И это весьма драматично, ибо Маркс, Энгельс и даже Ленин до Октябрьской революции разделяли ту самую азиатскую концепцию, которую нынешние сторонники марксистско-ленинской теории яростно отрицают.

Маркс, Энгельс и Ленин приняли азиатскую концепцию

В вопросе об институциональной структуре и путях развития Востока Маркс разделял идеи своих классических предшественников[125]

Марксова концепция азиатского общества в целом опиралась на взгляды таких классических экономистов, как Ричард Джонс и Джон Стюарт Милль, которые, в свою очередь, развили общие идеи Адама Смита и Джеймса Милля. Адам Смит обратил внимание на сходство гидравлических предприятий Китая и нескольких других государств Азии. Он в особенности отмечал налоговую мощь правителей Китая, Древнего Египта и Индии. Джеймс Милль считал «азиатскую модель управления» общим институциональным типом и отрицал притянутые за уши аналогии с европейским феодализмом.

Ричард Джонс обрисовал общую картину азиатского общества еще в 1831 году, когда Марксу было всего тринадцать лет. А Джон Стюарт Милль поместил это общество в свою сравнительную схему в 1848 году, когда авторы «Коммунистического манифеста», несмотря на отдельные ссылки на «Восток», демонстрировали еще полное незнание специфики азиатского общества. И только после того, как Маркс возобновил в Лондоне изучение трудов классических экономистов, он сделался горячим сторонником «азиатской концепции».

С 1853 года и до самой своей смерти Маркс придерживался этой концепции вместе с азиатской номенклатурой экономистов более раннего времени. В добавление к понятию «восточный деспотизм» он использовал и весь институционный порядок обозначения «восточного общества», который разработал Джон Стюарт Милль, а также (с очевидным предпочтением) термин «азиатское общество», введенный в оборот Ричардом Джонсом. Он живо интересовался экономическим аспектом азиатского общества и много писал об «азиатской системе» землевладения, о специфическом «азиатском способе производства» или просто об «азиатском производстве» (Маркс К. Капитал).

В 50-х годах XIX века Маркс открыл для себя специфический характер азиатского общества. Временно отставив в сторону партийную политику, он целиком отдался изучению индустриального капитализма как четко выраженного социально-экономического и исторического феномена. Его труды, созданные в это время, среди которых были и первые наброски «Капитала», начатого в 1857–1858 годах[126], демонстрируют, что его еще очень сильно вдохновляла азиатская концепция.

Марксова интерпретация Индии, Китая и послемонгольской России

Освещать все аспекты взглядов Маркса на азиатское общество в нашей работе нет никакой необходимости. Нам вполне достаточно описать, как Маркс интерпретировал особенности тех стран, которые в XX веке вновь стали играть очень важную роль на глобальной политической арене, а именно Индии, Китая и России.

Индия («азиатское общество»)

В двух статьях, опубликованных в газете «Нью-Йорк дейли трибьюн» в 1853 году, Маркс описал характер азиатского общества и указал на возможность его распада. В этих статьях он называл Индию образцом «старого азиатского общества»; а индусы, по его мнению, обладали очень важными институтами, которые являются общими для «всех восточных народов». Он утверждал, что «климат и территориальные условия» сделали «искусственную ирригацию с помощью каналов и резервуаров для воды основой восточного сельского хозяйства». Он утверждал, что водный контроль «был для Востока необходим, ибо цивилизация там была слишком слабой, а размеры территории слишком велики, чтобы призвать к жизни добровольную ассоциацию и вмешательство централизованной власти правительства».

Таким образом, по мнению Маркса, именно необходимость государственного управления водными сооружениями и привела к появлению государств азиатского типа. А существовать этому государству в течение столь долгого времени позволили «рассеянные» условия жизни восточных народов и их скопление в «самоподдерживающихся» деревнях (где мелкомасштабное сельское хозяйство сочеталось с домашним ремеслом) (Маркс К. Письмо от 25 июня 1853 года, опубликованное в газете «Нью-Йорк дейли трибьюн»).

Второе утверждение требует разъяснения с идеологической точки зрения, ибо оно самое важное. Только в том случае, если мы будем держать в памяти идею Маркса о роли «рассеянных» восточных деревень, мы сумеем понять характеристику восточного деспотизма, данную самими Марксом, а также Энгельсом и Лениным.

Китай («…Азиатское производство и частное землевладение»)

Проведя большую часть своей взрослой жизни в Англии, Маркс лучше знал условия, царившие в Индии, чем в Китае. Но с 50-х годов XIX века он стал рассматривать Китай, а также Индию с точки зрения «азиатских» институтов, обнаружив при этом, что «экономическая структура китайского общества представляет собой сочетание мелкого сельского хозяйства с домашней промышленностью» (1859). В третьем томе «Капитала», обсуждая влияние английской торговли на Индию и Китай, он решил снова подчеркнуть этот вывод. Но здесь он отметил, что, при отсутствии коммунальной системы владения землей в современном Китае, «широкая основа способов производства представляет собой единство мелкого сельского хозяйства и домашней промышленности, к которому добавляется сельская община, базирующаяся на общей собственности, которая, кстати, была первоначально формой [землевладения] в Китае». А говоря о медленном разложении самодостаточной сельской экономики в современной ему Индии (в жизнь которой самым непосредственным образом вмешивалась Британия), а также о еще более медленном разложении подобной экономики в Китае («где этому напрямую не помогала никакая политическая власть»), он делал вывод, что «в отличие от английской торговли, русская торговля оставляет экономические основы азиатского производства совсем нетронутыми» (Маркс К. Капитал).

Еще в 1850-х годах Маркс писал, что китайская «корона» позволяет большей части крестьян «держать свои земли, хотя и в очень ограниченном количестве, в полной собственности» (Маркс К. Письмо от 3 декабря 1859 года). А как ясно видно из только что процитированного отрывка из «Капитала», его мнение по поводу исчезновения «коммунального землевладения в Китае ни в коем случае не подрывало экономические основы азиатского способа производства».

Россия («Восточный деспотизм никогда не прекращался»)

Насколько мне известно, Россия впервые была названа «полуазиатской» страной в статье, под которой стояла подпись Маркса, но написанной на самом деле Энгельсом. Эта статья появилась в газете «Нью-Йорк дейли трибьюн» 18 апреля 1853 года. В статье от 5 августа 1853 года, на этот раз созданной самим Марксом, автор сравнивал некоторые явления в «полуазиатских странах», включая сюда и царскую Россию, с абсолютно восточными «явлениями в Китае». С самого начала термин «полуазиатская», применяемый Марксом и Энгельсом по отношению к России, означал не ее географическое положение, «а традиции и институты, характер и условия».

В статьях 1853 года особенности России подробно не обсуждались. Однако в 1881 году Маркс писал об изолированных деревнях России и крайне централизованной форме деспотизма, который вырос на этой основе. Эту особенность незадолго до него подчеркивал и Энгельс. Марксово толкование положения дел в России было подкреплено двумя высказываниями Энгельса, сделанными в 1870-х годах. Первое, относящееся к 1875 году, гласило: «Такая полная изоляция отделенных друг от друга сельских общин, которая создает по всей стране идентичные, но совершенно противоположные общим интересы, является естественным основанием для восточного деспотизма; и от Индии до России, там, где эта общественная форма преобладает, она всегда порождает деспотизм и всегда становится его дополнением. Не только в России в общей, но и в своей специфической форме деспотизм царя вовсе не висит в воздухе, а является необходимым и логическим продуктом российских социальных условий».

Второе заявление, сделанное в критике Дюринга, выражает эту идею более кратко: «Древние коммуны, там, где они продолжали существовать, в течение нескольких тысячелетий сформировали основу самой варварской формы государства, восточного деспотизма, от Индии до России».

Но как долго существовал российский восточный деспотизм? Маркс утверждал, что Петр Великий вовсе не уничтожил его, а, наоборот, укрепил. Маркс также полагал, что отмена крепостного права только усилит режим самодержавия, поскольку уничтожит власть дворян над крепостными и самоуправление сельских общин.

Маркс не объяснил, каким образом в России, в условиях восточного способа управления, может развиться современный капитализм. Неспособность Маркса сделать это – один из самых серьезных недостатков его учения о маргинальных и переходных образцах гидравлического общества. Но в своих взглядах на позиции капитализма на Востоке он был последователен и в 1881 году назвал квазизападный капитализм в России «хищнической силой, вроде той, что использует комиссионер».

Маркс предупреждал, что не надо путать аграрный порядок в Азии, который контролирует государство, с рабством или крепостным правом

Возвращаясь к проблемам азиатского способа производства, мы можем утверждать следующее: вне зависимости от того, что думал Маркс о природе землевладения на Востоке, он нисколько не сомневался, что феодальным оно не было. В 1853 году, когда Энгельс написал, что «восточные народы еще и близко не подошли к землевладению, даже феодальному», Маркс предупредил, что не следует делать слишком поспешных выводов об отсутствии восточного землевладения. Позже, увидев отдельные примеры частного землевладения в Индии, он признал, что в Китае оно тоже существует, но отказался признавать эти системы землевладения «феодальными».

Чрезмерно упрощая сложную систему собственнических отношений, Маркс тем не менее признавал основную тенденцию, отметив, что при «азиатской» системе истинным владельцем земли является государство. Позже он углубил свою мысль. В третьем томе «Капитала» он пояснил, что в азиатской системе «частного землевладения не существует, а имеется лишь частное и общинное владение и использование почв».

Это убеждение Маркса привело к тому, что он смешал азиатско-египетский способ землевладения с системами, основанными на рабстве и крепостничестве. Это была самая грубая ошибка, которую только можно было допустить в анализе земельной ренты. И она не позволила Марксу считать индийских заминдаров разновидностью европейских феодальных лордов. Он включил традиционных заминдаров в разряд сборщиков налогов у коренного населения и высмеял попытку приравнять заминдаров-землевладельцев, созданных британскими колонизаторами, к английским дворянам, владевшим землей: «Заминдары были странной разновидностью английских землевладельцев, которые оставляли себе лишь одну десятую часть ренты, а остальные девять десятых отдавали правительству».

«Всеобщее рабство»

Таким образом, на Востоке государство управляло трудом и собственностью своих подданных. Маркс писал, что деспот был реальным и очевидным координатором народного труда во время гидравлических и других общественных работ, и считал отдельного крестьянина, владевшего землей, «собственностью, рабом главы восточного общества». Маркс постоянно говорил о всеобщем рабстве на Востоке. В отличие от личного рабства, существовавшего в классической Античности, и в отличие от децентрализованных образцов феодального контроля, Маркс рассматривал отношения между восточным деспотизмом и наиболее важной группой населения как одно общее (государственное) рабство.

Многие годы Ленин тоже придерживался азиатской концепции

Очень трудно согласовать эти заявления с феодальной интерпретацией Востока, предлагаемой в наше время людьми, которые называют себя марксистами. Еще труднее назвать подобное толкование ленинизмом. Начав свою карьеру как ортодоксальный марксист, Ленин придерживался идеи о том, что в течение двух десятилетий, а именно с 1894 по 1914 год, в России существовала особая «азиатская система».

Азиатский деспотизм, тотальность черт со специфическими экономическими, политическими и социологическими особенностями

Молодой Ленин стал социал-демократом в 1893 году. После тщательного изучения трудов Маркса и Энгельса он в 1894 году принял идею об «азиатском способе производства» как одну из четырех основных антагонистических экономических конфигураций общества. В своей первой книге «Развитие капитализма в России», опубликованной в 1899 году, он назвал условия, царившие в России, азиатчиной.

Он же обозначил контроль царизма над землей и крестьянами, царивший в стране, как «фискальное землевладение».

В 1900 году Ленин назвал правительство традиционного Китая «азиатским», а сравнение европейских и азиатских институтов – «фарисейством». В 1902 году он отметил сокрушительный характер азиатского гнета. В 1905 году Ленин осудил «проклятое наследие цепей азиатчины» и позорное отношение к человеку и противопоставил отсталое развитие «азиатского капитализма» стремительному и всеобъемлющему развитию европейского капитализма. В 1906 и 1907 годах он вступил в яростный спор с Плехановым, который заявил, что признает существование азиатской системы и ее значение для «полуазиатской» России. В 1911 году он снова подчеркнул особенности «восточной» и «азиатской системы», а также заявил, что Восток загнивает.

В 1912 году, анализируя Китайскую революцию, Ленин признал «азиатский» характер традиционного Китая, использовав выражения «азиатский Китай» и «азиатский президент Китая». В 1914 году, в разговоре с Розой Люксембург, он определил «азиатский деспотизм» как тоталитаризм «с особыми экономическими, политическими и социологическими характеристиками» и приписал его стабильность «совершенно патриархальным докапиталистическим чертам, незначительному развитию предметов потребления и классовой дифференциации». Осенью того же года он написал статью о Марксе для «Энциклопедии Гранат», в которой еще раз перечислил четыре главных способа производства: азиатский, античный, феодальный и современный буржуазный.

Таким образом, с 1894 по 1914 год Ленин разделял Марксову концепцию азиатского общества, азиатского производства и восточного деспотизма.

Ленин углубил полу азиатскую концепцию царской России, сформулированную Марксом

Ленин, однако, рассматривал азиатскиую проблему в чем-то уже, а в чем-то и шире, чем Маркс. Маркс составил описание характерных особенностей докапиталистического общества, а его комментарии об азиатском способе производства в первую очередь служат этой цели. Но он не применял азиатскую концепцию ни для анализа, ни для влияния на свою социополитическую среду.

Ленина гораздо больше интересовали макроисторические сравнения. Живя в обществе, которое Маркс навал полуази-атским, и борясь с государствами, которые Маркс назвал восточнодеспотическими, Ленин был жизненно заинтересован в применении азиатской концепции к своей стране. Большая часть его ссылок на «азиатские условия» относится к условиям, которые сложились в России.

Следуя примеру Маркса и Энгельса, Ленин назвал русское общество «полуазиатским», а царский режим – «восточным деспотизмом». Западные социалисты ненавидели Бисмарка за его антисоциалистические меры; а некоторые русские социалисты, вроде Рязанова, утверждали, что русский и прусский абсолютизм – это одно и то же[127]. Но Ленин считал репрессивное государство Бисмарка «пигмеем» по сравнению с русским абсолютизмом, который, вспоминая, вероятно, Марксову характеристику татарского деспотизма, он называл «чудовищем».

Ленин считал, что термин «феодальный» к традиционной России совсем не подходит

Ленин выражал свое отношение к азиатской концепции, используя такие слова, как «азиатчина» и «азиатский»; при этом он считал неправомерным применять термин «феодальный» к традиционной России. Русские крестьяне жили в условиях крепостничества; этим словом Ленин характеризовал и русскую систему землепользования.

Ленин разъяснил свою позицию в 1912 году, подвергнув критике первый вариант программы Российской социал-демократической партии. Он утверждал, что эта программа «почти преднамеренно» смешала все понятия, заявив, что средневековая Россия переживала период феодализма. Отметив, что правомочность применения термина «феодализм» к русскому Средневековью весьма сомнительна, он заявил, что для России это определение совсем не подходит, и в 1905 году, говоря о России, он снова стал настаивать на том, чтобы слово «феодализм» было заменено на «крепостничество». А в 1911 году Ленин извинился за то, что употреблял термин «феодальный» по отношению к России, поскольку европейцы подразумевают под этим словом совсем не то, что существовало в России.

Отход от истины

Означает ли все это, что Маркс, Энгельс и Ленин полностью и безоговорочно поддерживали классическую концепцию азиатского общества? Вовсе нет. Ленин несколько раз был близок к тому, чтобы отказаться от своей первоначальной позиции по отношению к Азии, но окончательно отверг ее только в 1916 году. Впрочем, эта тенденция началась еще до Ленина. Интересно отметить, что первым марксистом, который отверг концепцию азиатского общества, был тот, кто ее и создал, – сам Карл Маркс! Следует подчеркнуть, что он отказался от нее в пользу идеи о бюрократическом правящем классе.

Маркс

Маркс «мистифицирует» характер правящего класса

В своей попытке определить, что представляет из себя классовое правление, Маркс, как и Адам Смит со своими последователями, задавал себе такой вопрос: «Кто контролирует основные средства производства и «прибавочную стоимость», которая создается с помощью этих средств? Он обнаружил, что этими преимуществами в Античности пользовались рабовладельцы, в феодальном обществе – «феодальные владельцы земли», в современном промышленном обществе – капиталисты, а в азиатском – суверены государства. Таким образом, в трех типах общества, основу которых составляет частная собственность и о которых говорится в его схеме, Маркс определил правящий класс как главный бенефициарий экономических привилегий. Что же касается восточного общества, в котором доминирующая роль принадлежит правительству, он удовлетворился тем, что назвал лишь одного человека – правителя или институционную абстракцию, которая носит название «государство».

Это была весьма странная формулировка для человека, который обычно стремился определять социальные классы и не верил в материализацию таких понятий, как «предметы потребления» и «государство», если оставались необъясненными скрывавшиеся за ними человеческие (классовые) отношения[128].

Но, может быть, Маркс не знал ни одного человека, который, живя в азиатском обществе, делился излишками своей продукции с сувереном? Вряд ли стоит об этом говорить. Маркс очень тщательно изучил «Принципы» Джона Стюарта Милля, который называл бенефициарами доходов азиатского общества не только правителя этого общества, но и его фаворитов. А в своем историческом обзоре теорий прибавочной стоимости он приводил такое высказывание Джонса: «Прибавочный доход от земли, единственный кроме тех доходов, что приносили крестьяне, достигал значительных величин в Азии и, особенно, в Индии, распределялся государством и его чиновниками» (Маркс К. Критика политической экономии). Ему было также хорошо знакомо высказывание Бернье о том, что «в Индии за счет государственных доходов существует огромное число служащих».

Интерес Маркса к классовым проблемам, данные, имевшиеся в его распоряжении, а также его нежелание мистифицировать социальные отношения приводят нас к одному, и только одному, выводу. Маркс со своей точки зрения должен был назвать функциональную бюрократию правящим классом восточного деспотизма. Но Маркс этого не сделал. Вместо того чтобы пролить свет на характер правящего класса в восточном обществе, он еще больше его затемнил, по сравнению с идеями Бернье, Джонса и Милля. И эта мистификация характера правящего в восточном обществе класса стала для Маркса шагом назад.

Дальнейшее отступление

Маркс сделал этот шаг в 1850-х годах, как раз тогда, когда он принял классическую концепцию азиатского общества. В 1860-х и 1870-х годах он отступил еще дальше. Если сравнить первый том «Капитала» с его работами 1853 и 1857–1858 годов, то мы увидим, что в более ранние годы он определял гидравлический аспект восточного деспотизма гораздо точнее. Во многих местах «Капитала» и в работе «Теория прибавочной стоимости», в которых сравниваются восточные и античные, феодальные и/или капиталистические условия, проявляется более позднее стремление Маркса рассматривать азиатское общество как специфическое образование, а также его нежелание обсуждать управленческий аспект восточного деспотизма.

В трудах более позднего периода он подчеркивал техническую сторону крупномасштабных ирригационных работ, в то время как раньше он делал упор на их политическом значении. Он теперь смешал воедино контроль за водными ресурсами в Египте, Ломбардии, Голландии и т. д., хотя раньше отличал централизованные и деспотические правительства Востока от «добровольных ассоциаций Фландрии и Италии» (Маркс К. Статья в газете «Нью-Йорк дейли трибьюн» от 25 июня 1853 года).

Часто цитируемый отрывок из первого тома «Капитала» рассматривает проблему правящего класса в восточном обществе. В реальности, однако, Маркс скорее запутывает этот вопрос, чем проясняет его, когда утверждает, что с марксистской точки зрения является самым обычным определением экономического господства. После слов «регулирование воды в Египте» идет следующее замечание: «Необходимость вычислять периодические движения Нила создала египетскую астрономию, а с ней – и правящую касту жрецов, руководивших сельским хозяйством». Сделав астрономию основой экономического лидерства, Маркс отказался от своего стандартного критерия: контроля над средствами производства. А подчеркнув наследственный (кастовый) статус «лидеров» класса, он еще больше запутал все дело.

Более того, в третьем томе «Капитала» Маркс заявил, что «в деспотических государствах для выполнения общих работ, проистекающих из природы всех [так!] сообществ, а также из специфических функций, порождаемых антагонизмом между правительством и народными массами, необходимо наблюдение со стороны правительства и его повсеместное вмешательство».

Написав эти слова, Маркс затемнил специфические управленческие функции деспотического восточного государства, которые так сильно интересовали его в 1850-х годах.

Энгельс

Азиатское общество – да! (Отношение к этому вопросу Энгельса)

Об изменении взглядов Маркса на азиатское общество мало кто знал, зато идеи Энгельса по этому вопросу благодаря его трудам были хорошо известны. Впрочем, частое цитирование отдельных высказываний Энгельса из его книги «Происхождение семьи, частной собственности и государства» затемнило тот факт, что Энгельс, начиная с 1853 года и до самой своей смерти в 1895 году, разделял многие положения теории восточного общества.

О том, какую роль сыграл Энгельс в прояснении Марксовых идей, касающихся гидравлического аспекта восточного общества и точности его «азиатского» толкования Индии и России, уже говорилось выше[129].

Энгельс не стал разрабатывать эту идею; не согласовал он ее и утверждением, сделанным за четыре года до этого, которое гласило, что восточный деспотизм и капитализм несовместимы: «Турецкая, как и другие формы восточной власти, несовместима с капиталистической экономикой; полученная прибавочная стоимость в руках жадных сатрапов и пашей не может находиться в безопасности. В данном случае отсутствует первое базовое условие буржуазного обогащения: безопасность личности и собственности торговца». Утверждение Энгельса, сделанное в 1894 году, противоречит также вставке в третьем томе «Капитала», в которой Маркс описывает деспотическое правительство России как великого эксплуататора крестьянства. Но какие бы противоречия ни имелись у Энгельса, его высказывания о России, сделанные после отмены крепостного права, отличаются одной общей особенностью: все они свидетельствуют о том, что царский деспотизм не давал ему покоя.

В своей критике Евгения Дюринга («Анти-Дюринг») Энгельс пошел еще дальше Маркса, высказав предположение о том, что выполнение важных «социоадминистративных функций» могло привести к появлению «правящего класса». Но он обесценил свою мысль, заметив, что все многочисленные «деспотические правительства, которые возникали и гибли в Индии и Персии… прекрасно понимали, что они в первую очередь являются тотальными руководителями ирригационных работ в речных долинах, без которых сельское хозяйство было бы невозможным». В критике Дюринга, а также в работе о происхождении семьи Энгельс противопоставляет «домашнее рабство» Востока «рабочему рабству» Античности. А в отрывке, который был вставлен в третий том «Капитала», опубликованный в 1894 году, через одиннадцать лет после смерти Маркса, он описывает крестьян Индии и России, которых безжалостно эксплуатирует «налоговая машина их деспотических правительств».

Азиатское общество – да и нет! («Анти-Дюринг»)

Развитию этой тенденции помешали два главных недочета: один проявился в «Анти-Дюринге», другой – в «Происхождении семьи, частной собственности и государства».

В «Анти-Дюринге» Энгельс выдернул идею о двойственном происхождении государства и его правящего класса. В первом случае обе эти силы возникли из-за чрезмерной мощи политической власти, а во втором – из-за роста частной собственности и производства, основанного на этой собственности. Первое привело к развитию важных социоадминистративных функций и способности правящих персон игнорировать контроль над собой, благодаря чему первоначальный «слуга» общества превратился в его господина.

В этой связи Энгельс упоминает о «восточном деспоте, греческом племенном руководителе, вожде кельтского клана и так далее». Два примера из истории западного мира, приведенные им, заставляют вспомнить идеи Маркса о социальном доминировании, основанном на выполнении военно-политической функции. По мнению Маркса, этот тип государства очень быстро уступил место доминированию, основанному на владении собственностью и принудительном труде (рабском и крестьянском), причиной которого тоже было владение собственностью. Только в форме восточного деспотизма социальное господство, основанное на публичной функции, распространилось так широко и длилось так долго.

Хотя в «Анти-Дюринге» Энгельс дважды упоминает о необыкновенной живучести восточного деспотизма («тысячи лет»), он нигде не разрабатывает подробно этот вопрос. Но первым он называет восточного деспота; а позже, говоря о деспотических режимах Персии и Индии, он выделяет их «социоадминистративную» функцию: «Их первой обязанностью было общее поддержание ирригации во всех долинах». Энгельс даже упоминает о доминировании, основанном на социоадминистративной функции, объединяющей «отдельных правящих персон в правящий класс».

До этих пор текст Энгельса, несмотря на отсутствие в нем утонченности, был приемлем с точки зрения науки и находился в согласии с той версией классической концепции восточного общества, которой придерживался Маркс. Столь же законным и согласующимся с идеями Смита, Милля и Маркса по этому вопросу было его утверждение о второй причине возникновения классов и государства: рост производства, основанного на рабском труде и частной собственности на рабов, привел к появлению правящего класса, владевшего собственностью; это проложило дорогу эволюции, которая от классической Греции и Римской империи «дошла» до современной Европы. И это привело к появлению государства такого типа, которое, благодаря неразрешимым противоречиям в новой экономике, основанной на частной собственности, стало служить классу собственников, защищая его привилегированное положение (Энгельс Ф. Происхождение семьи, частной собственности и государства).

Нам нет нужды критиковать здесь примитивные идеи о связи богатства и правительства, которые Маркс разделял с Джоном Локком, Адамом Смитом и другими. В данной работе нас интересует только тот факт, что Энгельс, в первой части «Анти-Дюринга», выделил два разных типа развития общества («бок о бок с этим [социоадминистративным] происхождением класса было еще и другое») и что в последней части этой книги он резко отказался от своего понятия о многополярном развитии. Здесь он говорил о государстве и классовом правлении так, как будто их причиной были антагонизмы, основанные исключительно на условиях частной собственности. И вершиной его предвзятой классификации стало описание только трех классовых обществ, основанных на рабстве, крепостничестве и наемном труде.

Азиатскому обществу – нет! («Происхождение семьи, частной собственности и государства»)

В книге Энгельса о семье, которую часто цитируют и которая соединяет в себе основные идеи Моргановой книги «Античное общество» с определенными взглядами Маркса, азиатское общество как основной социальный порядок совершенно не упоминается. Здесь Энгельс обсуждает происхождение государства таким образом, как будто никогда не слышал о «социально-административном государстве в целом и о восточном деспотизме в частности».

Этот пропуск нельзя объяснить отсутствием у него интереса к условиям «варварского типа», ибо Энгельс изучал условия «варварства»[130] в Древней Греции, Риме, а также кельтского и германского Средневековья.

Под влиянием Моргана, Маркс и Энгельс видоизменили эти категории, но не отказались от них. Именно их имел в виду Энгельс в 1848 году, когда говорил о «полуварварских» странах, таких как Индия и Китай, а в 50-х годах XIX века назвал индийское деревенское общество «полуварварским, полуцивилизованным» (Маркс К. Статья в газете «Нью-Йорк дейли трибьюн» от 25 июня 1853 года), условия в Китае назвал «варварскими», «полуварварскими» и «патриархальными», а русского царя – варваром.

Нельзя было приписать это и общему исключению вопросов, связанных с Востоком. Хотя Энгельс опустил гораздо больше, чем Морган (он объяснил это тем, что не стал писать об истории «азиатских» народов из-за нехватки места), он все-таки дал характеристику Азии, азиатам и восточным институтам; и как уже говорилось, сравнил «домашнее рабство» Востока с «работой рабства» в период Античности. Но, позабыв о том, что он до этого назвал «новым разделением труда» – разделением, которое, одновременно с естественным распределением труда в пределах сообщества, привело в появлению «функциональных правительств и правящих классов», – и также позабыв о том, что они вместе с Марксом писали об эксплуатирующей силе восточного деспотизма, Энгельс теперь категорически утверждал, что «первое крупное социальное распределение труда привело к первому великому разделению общества на два класса: хозяев и рабов, эксплуататоров и эксплуатируемых» (Энгельс Ф. Происхождение семьи, частной собственности и государства).

Рабовладельческое общество управлялось государством рабовладельцев, так же как феодальное и капиталистическое управлялись государством феодалов и капиталистов. Во всех этих обществах экономическое доминирование вело к доминированию политическому. А экономическое доминирование, подчеркивал Энгельс, включало в себя частичную собственность на решающие средства производства.

Корни этого общественного лидерства и эксплуатации уходили в частную собственность. Деспотические хозяева функционального государства, чьи жестокие методы эксплуатации Энгельс однажды так красноречиво описал, остались неназванными. «С рабством, которое наиболее полно развилось в условиях цивилизации, произошло первое крупное распределение общества на эксплуататорский и эксплуатируемый класс. Это разделение существовало в течение всего периода цивилизации. Рабство – это первая форма эксплуатации, которая была характерна для античного мира; его сменило крепостное право Средних веков и наемный труд в недавние времена. Таковы три великие формы рабства, характерные для трех великих эпох цивилизации» (Энгельс Ф. Происхождение семьи, частной собственности и государства).

Ссылка на «цивилизацию» не исправляет упоминания об общем для всего мира пути развития. Но они демонстрируют, что Энгельс хорошо понимал, что он делает – или, еще лучше, что он скрывает. Согласно терминологии Энгельса, «цивилизация» идентична господству частной собственности. Благодаря этому разъяснению он задним числом признает, что его определение не включает в себя «варварский мир восточного деспотизма».

Регрессивные тенденции в предположительно прогрессивной позиции

Маркс защищает научную объективность ото всех чуждых рассуждений

Картина вырисовывается весьма неприглядная. Отцы-основатели научного социализма, которые, по их утверждению, основывают свою политическую практику на самой совершенной теории социального развития, на самом деле вредят делу истины, а вовсе ему не помогают, когда сталкиваются с самым выдающимся проявлением тоталитаризма. Почему? Неужели Маркс так низко ценил научную истину, что с легкостью ее искажал? Конечно, это не так. Та тщательность, с которой он документировал свои собственные экономические взгляды и описывал противоположные, доказывает, что он полностью подчинялся требованиям, предъявляемым к научному труду.

Сам Маркс очень четко выразил свои принципы. Комментируя недостойное поведение Мальтуса и Рикардо, он проклял всех, кто отказывался от научной истины и интересов человечества в целом ради любых других интересов. Ученый, утверждал Маркс, обязан искать истину в соответствии с внутренними потребностями науки и не задумываться над тем, как это повлияет на судьбу того или иного социального класса: капиталистов, землевладельцев и рабочих. Маркс ставил в пример остальным Рикардо, который никогда не отступал от этих принципов, называя их «не только честными с научной точки зрения, но и востребованными ученым сообществом» (Сборник «Бакунин. Политическая философия Бакунина: научный анархизм»). По этой же причине он называл посредственностью всякого человека, который подчинял научную объективность внешним причинам: «Человек, который пытается подогнать науку к точке, которая не выводится из его собственного интереса, каким бы ошибочным он ни был, а из внешних, чуждых и посторонних интересов, то [такой человек] для меня негодяй».

Маркс был последователен, когда отказывался подгонять науку под интересы любого класса; он стремился быть «стоиком, объективным и [преданным] науке». Он был также последовательным, когда сделал приписку, которая с точки зрения верных ленинцев и сталинистов звучала чересчур гуманитарно и воспринималась как ересь: «До тех пор, пока это можно сделать без ущерба для его науки, Рикардо всегда остается филантропом, каким он на самом деле и являлся». Маркс был столь же последовательным, когда называл нечестное поведение «грехом против науки».

«Грех против науки», совершенный Марксом и Энгельсом

Учитывая этот принцип, регрессия Маркса в оценке азиатского общества приобретает особое значение. Очевидно, концепция восточного деспотизма содержала элементы, которые парализовали его стремление докопаться до истины. Как член группы, стремившейся создать тоталитарное управленческое государство, настоящую диктатуру, и готовый для достижения своей цели использовать «деспотические» меры, Маркс не мог не признать, что восточный деспотизм и государство его мечты имеют много общего.

Классический экономист Джон Стюарт Милль, который в своей работе писал о восточном государстве, в этой же книге предупреждал об опасности создания государства, которое будет вмешиваться во все аспекты жизни его подданных, и о деспотизме интеллектуальной элиты. Такое управление он назвал «управлением овцами с помощью пастуха. В такой стране господствуют интересы пастуха, ради которых он и пасет своих овец». Милль предупреждал об опасности «политического рабства» и «доминирования бюрократии» (Милль Дж. С. Принципы политической экономии). Может быть, критические высказывания Милля и других ученых заставили Маркса в 50-х годах XIX века не затрагивать вопрос о бюрократическом аспекте восточного деспотизма? Этого мы не знаем. Но нам известно, что в 1860-х и 1870-х годах писатели-анархисты меньше критиковали Марксовы принципы государственного социализма, чем раньше.

Когда Маркс создавал последнюю версию первого тома «Капитала», он открыто конфликтовал с последователями Прудона. А в конце 1860-х годов он и Энгельс были сильно встревожены утверждением последователей Бакунина о том, что государственный социализм неизбежно приведет к деспотическому управлению привилегированного меньшинства, которое подчинит себе и рабочих.

В 1873 году Бакунин в своей книге «Государственность и анархизм» продолжил критиковать Маркса, утверждая, что социалистическое государство, о котором мечтал Маркс, будет держать в одной руке деспотизм, а в другой – рабство (Бакунин М. Политическая философия Бакунина: научный анархизм).

Теория Маркса, по словам Бакунина, является «ложью, позади которой молчит деспотизм правящего меньшинства, – ложью, которая еще более опасна тем, что представляется якобы выражением народной воли».

Политические решения, предлагаемые анархистами, были, вне всякого сомнения, утопическими. Но их критика была вполне обоснованной, о чем можно судить по тому, как толковал Маркс Парижскую коммуну (анархисты называли его интерпретацию полным отказом от ранней позиции), а также по той секретности, с которой в 1875 году Маркс и Энгельс окутали свои идеи о государственном социализме и диктатуре пролетариата (Виттфогель К.А. Правящая бюрократия восточного деспотизма, явление, которое парализовало Маркса). В своей личной копии бакунинской книги «Государственность и анархизм» Маркс сделал многочисленные пометки, но так и не ответил на язвительные аргументы Бакунина публично.

После появления труда Бакунина Энгельс очень сильно запутал вопрос о восточном деспотизме. Его вставки в текст третьего тома «Капитала», касающиеся эксплуататорских режимов Индии и России, были сделаны в 90-х годах XIX века, когда, по собственному утверждению Энгельса, анархизм его уже больше не интересовал[131].

От прогрессивного до реакционного утопизма

Авторы «Манифеста коммунистической партии» обвинили социалистов-утопистов в том, что они создали «фантастическое описание будущего общества» (Маркс К. и Энгельс Ф. Историческая критика полных затрат).

Но именно такое описание и оставили Маркс и Энгельс, говоря о социалистическом государстве. Отцы «научного коммунизма», которые реалистично, хотя в целом и весьма несовершенно проанализировали проблемы капиталистической экономики, не смогли подобным же образом проанализировать проблемы диктаторского и функционального государства, социалистический вариант которого они стремились создать. Заменив научное исследование «фантастическими суевериями», они совершили ту же самую ошибку, за которую так жестоко раскритиковали первых утопистов.

Основоположников марксизма постигла та же участь. Утопические взгляды, которые, по мнению Маркса и Энгельса, первоначально были весьма прогрессивными (революционными), потеряли все свое практическое значение и теоретическое обоснование, когда появились новые, прогрессивные общественные силы. Труды основоположников не имели никакого отношения к исторической реальности. А в конечном счете они стали по-настоящему реакционными.

При других обстоятельствах и с более печальными последствиями сошли со сцены социалисты-утописты. Их экономический и функциональный подход к истории стимулировал развитие социальных наук в XIX и XX веках, а социальный критицизм породил борьбу против чудовищных условий, характерных для ранних этапов современной индустриальной системы. Но первоначальные взгляды социалистов-утопистов теряли свое прогрессивное значение, по мере того как приближалась реализация их идей.

В вопросах теории реакционный потенциал этих идей проявился еще в первоначальном отношении Маркса и Энгельса к азиатскому варианту управленческого и бюрократического деспотизма. А в практических вопросах этот реакционный потенциал проявился в гигантском масштабе, когда, через девять месяцев после падения полууправляемого аппаратного государства царской России, революция большевиков проложила путь к созданию тотального управленческого аппаратного государства – СССР.

Ленин

Ленин еще сильнее углубил Марксову версию азиатского государства

Последовательное игнорирование управленческого аспекта восточного деспотизма

Факторы, которые все больше искажали взгляды Маркса и Энгельса на восточный деспотизм, привели Ленина к плачевным результатам. В течение первых двадцати лет своей политической карьеры он в целом разделял Марксову версию классической концепции азиатского общества, но с самого начала его отношение к ней было весьма своеобразным. Он никогда не упоминал об управленческих функциях восточного деспотизма, хотя, несомненно, хорошо знал, что писал по этому поводу Энгельс в своей работе «Анти-Дюринг» (Ленин довольно часто цитировал эту работу), а в 1913 году ознакомился с письмами Маркса и Энгельса, в которых основоположники марксизма особенно подчеркивали эту функцию. Не появилось у него желания изучить функциональный аспект азиатского деспотизма и после того, как он узнал, что этот аспект особенно подчеркивал Каутский, ортодоксальным марксизмом которого он восхищался, а также Плеханов, которого он продолжал считать главным знатоком марксистской философии в России, хотя они и разошлись по вопросам политики.

Поэтому Ленин закрывал глаза не только на красноречивую реальность традиционной Азии, но и на главные черты царского режима, управленческие действия которого он имел возможность наблюдать у себя дома. В своем труде «Развитие капитализма в России» (1899) он совершил выдающийся подвиг, описав создание промышленности, основанной на частной собственности в своей родной стране, умолчав о размерах управляемых государством предприятий. А ведь эти предприятия почти два столетия преобладали в индустрии России; и, подвергшись значительной модификации, по-прежнему оставались ее лидерами.

Проигнорировав управленческую роль царского деспотизма, Ленин сильно исказил картину русского экономического порядка, а умышленно умолчав о его эксплуататорской роли, фальсифицировал ее еще сильнее. В 1894 году Энгельс писал о сокрушительном воздействии налогов на русских крестьян. А несколько лет спустя Николай-он[132] и Милюков показали, что правительство России с помощью прямых и непрямых налогов отбирает у русских крестьян около 50 процентов их доходов. И хотя Ленин подробно разбирал работу Николая-он, он умолчал о непрямых налогах, которые были весьма многочисленны и очень обременительны для народа. По этой причине Ленин сделал весьма сомнительный вывод о том, что у представителей крестьянских групп, о которых он имел подробные сведения, налоги составляли около 15 процентов или всего лишь одну седьмую часть их общих расходов.

Неверное изображение правящего класса России

Отношение Ленина к правящему классу в странах восточного деспотизма было столь же неудовлетворительным. Размышления Маркса на эту тему, хотя и необычайно важны для интерпретации управленческого деспотизма в целом, не очень сильно повлияли на его анализ современного западного общества, которое, в конце концов, интересовало его больше других. С другой стороны, описание правящего класса восточного деспотизма, представленное Лениным, было чисто академическим. Оно относилось к тому обществу, которое он стремился уничтожить.

Если бы, как считал Ленин, царизм был вариантом восточного деспотизма и если бы в условиях этого деспотизма крупное землевладение родилось из нефеодальной формы государственной зависимости, тогда можно было бы ожидать, что он будет считать, что общество в царской России контролировали не феодальные или постфеодальные землевладельцы, а бюрократы. И если бы это было его мнением, можно было бы ожидать, что он его выразит. Если же нет, то можно было бы надеяться, что он приведет убедительные доводы против этого.

Но Ленин не сделал ни того ни другого. Вместо этого он описывал правящий класс России то так, то этак. Временами он говорил о «диктатуре буржуазии» и видел, как ее чиновники нависают «над безгласным народом, словно темный лес». А в другое время писал, что царское правительство имеет «буржуазные» тенденции и подчиняется «крупному капиталу и дворянству». Но чаще всего он утверждал, что в нем доминируют дворяне-землевладельцы.

Отношение Ленина к истине

Учитывая все эти несоответствия, можно только удивляться, как революционный лидер, представления которого о правящем классе были такими туманными, сумел захватить власть. Но стоит только вспомнить гитлеровские извращенные представления об условиях в Германии и его сокрушительный разгром внутренних врагов нацизма, чтобы понять, каких политических успехов можно добиться на основе идей, которые в лучшем случае являются здравыми лишь наполовину.

Ленин постоянно говорил об объективной и абсолютной истине, но это не помешало ему требовать, чтобы социалистические писатели и художники следовали принципу партийности. В течение всей своей карьеры он поступал так даже в тех случаях, когда нарушались элементарные правила научных приличий.

Разумеется, ленинская непоследовательность в определении правящего класса в России не имела никакого научного оправдания. А его ловкая словесная эквилибристика на стокгольмских дебатах, посвященных реставрации азиатчины в России, и после них свидетельствовала о том, что он готов и в будущем искажать истину[133].

Угроза азиатской реставрации

Готовясь в 1906 году к Стокгольмскому съезду Российской социал-демократической партии, Плеханов, говоря от имени меньшевиков, выступил против ленинского плана национализации земли. Споры на съезде и последующие высказывания Ленина показали, что аргументы Плеханова его сильно огорчили, ибо тот, вспомнив об азиатском наследстве России, предупредил о вероятности реставрации азиатчины.

Причины предупреждения Плеханова вполне понятны. Воодушевленный событиями 1905 года, Ленин верил, что социал-демократическая партия сможет захватить власть, если ее поддержит немногочисленный рабочий класс России и многочисленное крестьянство. Чтобы добиться поддержки крестьян, он предложил внести в программу РСДРП пункт о национализации земли.

Плеханов же назвал идею о захвате власти преждевременной, а план национализации земли потенциально реакционным. Такая политика, по его мнению, вместо того чтобы оторвать землю и тех, кто ее обрабатывает, от государства, оставит «нетронутым существующий старый азиатский порядок» и тем самым будет способствовать его реставрации (Протоколы объединительного съезда РСДРП, прошедшего в Стокгольме в 1906 году).

Подобная перспектива ужаснула Ленина, и он назвал ее «реставрацией азиатского способа производства», и возвращением к азиатчине.

Плеханов, развивая эту тему, сослался на высказывание Маркса и Энгельса о том, что во время монгольского ига Россия стала полуазиатской страной и, несмотря на огромные перемены, осталась ею даже после освобождения крестьян (Плеханов Г.В. Протоколы съезда). Он заметил, что в 1762 году помещики сделались владельцами своих бывших служебных земель, освободившись от прежней обязанности служить правительству, в то время как крестьяне продолжали получать землю от государства и помещиков. Возмущенные такой потрясающей несправедливостью, крестьяне хотели, чтобы была восстановлена прежняя система контроля за землей.

Признавая революционный аспект этой позиции, Плеханов в то же время опасался того, что он называл ее реакционным подтекстом. После реставрации старого экономического и управленческого порядка колесо русской истории могло начать вращение в обратную сторону. Приведя пример китайского общественного деятеля Ван-Аныпи, который, по слухам, хотел сделать государство владельцем всей земли в стране, а чиновников – управляющими всем производством, Плеханов воскликнул: «Мы не ждем ничего иного, кроме вреда от проектов русских Ваныпихов, и приложим все усилия, чтобы сделать эти проекты невозможными, как с экономической, так и политической точек зрения. Мы не хотим никакой китайщины!»

Помня об опыте китайцев, Плеханов выступил против программы Ленина, стремившегося установить диктатуру, основанную на пролетарском меньшинстве, которое не сможет помешать реставрации. Вместо этого он предложил провести муниципализацию земли, которая позволит органам самоуправления взять земли в свои руки и создать преграду на пути реакции.

Но могла ли муниципализация земли стать достаточно сильной, чтобы противостоять бесконечно более мощной власти нового государства, которое стремился создать Ленин? Вряд ли. Могла ли она стать достаточно сильной, чтобы удержать в границах разумного разновидность старой деспотической бюрократии, которой должны были достаться все плоды будущей реставрации? Вероятность такого развития событий существовала, хотя Ленин уверял, что реставрация невозможна.

Но какими бы ни были последствия муниципализации, Плеханов, несомненно, стоял на прочной почве, когда указывал на азиатское наследство, доставшееся России, и когда подчеркивал необходимость устранения того экономического фундамента, благодаря которому русский народ все больше и больше приближался к азиатчине. Такая формулировка доказывает, что Плеханов в ходе споров, в соответствии с идеями Маркса и Энгельса, открыто заявил, что в России, даже после отмены крепостного права, по-прежнему царит восточный деспотизм, хотя и сильно ослабленный. Из этого заключения он сделал логический вывод о том, что поражение революции, на которую возлагают столько надежд, приведет к реставрации азиатчины.

Аргументы Плеханова были очень убедительны, и это объясняет, почему Ленин постоянно обращался к ним во время Стокгольмского съезда, в написанном после его окончания письме к рабочим Петербурга, в большой брошюре, посвященной аграрной программе партии, изданной в 1907 году, и в кратком изложении этой брошюры, которое было сделано для польской социалистической газеты. Однако революционной карьере Плеханова сильно повредило приведенное им толкование русского общества как азиатского, которое было для него аксиомой марксизма.

Ленин был очень недоволен этим фактом, но он не мог в условиях, в которых находился в ту пору русский марксизм, отказаться от азиатской концепции. Несмотря на агрессивное отрицание аргументов Плеханова, он признал существование азиатского наследства в России, заявив в одной из своих работ, что «реставрацию нашего старого полуазиатского порядка надо отличать от той реставрации, которая в свое время произошла во Франции на базе капитализма». Ленин признавал это, когда отмечал, что «скорлупа» старого порядка «еще очень сильна в крестьянской реформе» и что даже после 1880-х годов буржуазное развитие сельской России продвигается очень медленно. И он признавал это, когда утверждал, что национализация земли могла бы «гораздо радикальнее устранить экономические основы азиатчины, чем ее муниципализация» (Ленин В.И. Собрание сочинений: В 35 т. Т. 13).

Это были очень важные признания. И они приобретают еще большую значимость, если мы вспомним утверждение Ленина о том, что из-за отсталости России социалистическая революция в ней будет обречена на провал, если одновременно с ней не произойдет социалистической революции в одной или нескольких индустриально развитых странах Запада. «Единственной гарантией против реставрации станет социалистическая революция на Западе». Если учесть процитированные выше заявления, то можно сделать вывод, что пугавшая Ленина реставрация в России не могла быть ничем иным, а только реставрацией азиатчины.

Плеханов, в соответствии с социалистическими учениями, которые признавал и сам вождь, назвал план Ленина по захвату власти «утопическим» и приводил в этой связи высказывание Наполеона о том, что «генерал, надеющийся на то, что все условия будут ему благоприятствовать, – это плохой генерал». Но Ленин во время Стокгольмского съезда был настроен на победу. И сразу же после него свел к минимуму и затушевал русское азиатское наследство.

В своей заключительной речи в Стокгольме и в статье для польской газеты он обсуждал проблему реставрации, не упоминая о возможности именно азиатской реставрации. Он затронул этот вопрос и в своем письме к рабочим Петербурга, но преуменьшил его значение, заявив, что азиатский способ производства в России остался в прошлом. Если же реставрация, которой все боялись, все-таки произойдет, то это будет не реставрация азиатского способа производства и даже не реставрация того типа, которая могла случиться в XIX веке. Ибо «в России со второй половины XIX века капиталистический способ производства усилился, а в XX веке стал абсолютно преобладающим».

Вспомнив замечание Ленина, сделанное в 1905 году о том, что в России до сих пор развивался только «ограниченный» азиатский капитализм, отметим, что это заявление кажется совершенно фантастическим, и в брошюре 1907 года Ленин его опустил. Как уже отмечалось выше, он признавал, что капиталистические отношения в русском сельском хозяйстве «слишком медленно» развиваются по буржуазному пути. А его заявление о том, что «средневековая система землевладения» создает препятствия для роста буржуазных отношений в деревне, объясняет, что он имел в виду, когда говорил о необходимости устранить основы азиатчины.

О лидере, который в течение одного года обращается с фактами самой насущной проблемы четырьмя разными способами (опуская их, толкуя противоречиво, отвергая их важность и признавая их огромное значение), говорят, что он не слишком уверен в том, что надо делать. После Стокгольмского съезда Ленин старался избегать слова «азиатский» даже в тех случаях, когда речь шла об азиатских институтах. Он стал называть «азиатское» наследство «средневековым», «патриархальным» или «докапиталистическим». И хотя он все еще говорил о крепостничестве, имел в виду русский феодализм[134].

Дальнейшие колебания

Несмотря на все эти колебания, Ленин сохранил верность этой концепции, ибо, скорее всего, найти ей замены не смог. Осенью 1910 года он снова сблизился с Плехановым и в январе 1911 года продемонстрировал свою приверженность к азиатской концепции, называя Россию, какой ее представил в своей книге Лев Толстой, страной, в которой до 1905 года «преобладала восточная система, азиатская система», а 1905 год стал «началом конца восточного загнивания». В 1912 году он описывал традиционный Китай в «азиатских» терминах, а в 1914 году утверждал, что азиатский деспотизм в России – живая реальность.

Полное отступление (1916–1919 годы)

Ленинский империализм (1916 год)

С начала Первой мировой войны Ленин полностью отказался от азиатской концепции. В октябре 1914 года он выразил надежду на то, что война поможет радикальным социалистам организовать политическую и социальную революцию. Ав 1915 году он уже не испытывал никаких сомнений в том, что гигантский катаклизм приближается. Чтобы подготовить к нему своих последователей, он написал две небольшие работы, которые свидетельствуют о резком изменении его социалистических взглядов: «Империализм как высшая стадия капитализма» в 1916-м и «Государство и революция» – в 1917 году.

В первой работе он изобразил капитализм как «монополистическую» систему, которая, как показали его «стерильные» и неизменные условия, добралась до конца своего исторического пути. И вслед за Хилфердингом он рассматривал «финансовый капитал» в качестве хозяина современной кредитной системы страны и, в этой связи, хозяина всей ее экономики. Следующим логическим шагом, или нам это только кажется, должна была стать демонстрация справедливости этой идеи не только для Западной Европы и Америки, но и для России, которая служила главной целью его теоретических выводов. Что касается России, то такая демонстрация была бы простой и убедительной, поскольку всем было известно, что царское правительство осуществляет верховный контроль над русской кредитной системой. «Азиатское» толкование русского общества предполагало, что это обстоятельство обеспечило царской бюрократии полный контроль над экономикой всей страны.

Ленин признал этот факт, но от выводов уклонился. Он упомянул о ключевом финансовом положении царского правительства, но не стал заострять на нем своего влияния и не объяснил, какое значение это имеет для экономики, как он сделал это, описывая страны Запада. Не сумев подчеркнуть управленческие функции Русского государства в прошлом, он не смог сделать этого и для своего времени. Это помогло ему утаить от читателя существенную институциональную черту, которая помогла бы связать «полуазиатское» прошлое России с социалистическим государством или с его «азиатским будущим».

«Государство и революция»

Работа «Государство и революция» продолжила обман, начатый в предыдущих работах. В ней Ленин объяснил, почему необходимо заменить существующее государство, которым управляла буржуазия, на государство нового типа, которое, как и Парижская коммуна, будет контролироваться снизу, то есть трудящимися. Он основал это важное решение не на изучении исторических фактов, а на соответствующих замечаниях Маркса.

Чтобы оправдать свое желание возродить ортодоксальные взгляды Маркса, В.И. Ленин пообещал своим читателям представить полные взгляды Маркса и Энгельса на государство. Для этой цели, писал он, необходимо, чтобы «все или, по крайней мере, самые значимые отрывки из работ Маркса и Энгельса по этому вопросу были представлены как можно полнее».

Читатель, которого интересуют определенные идеи автора, хочет в первую очередь узнать о его главных трудах, если эти идеи в них обсуждаются, а потом обратиться к остальным. Какова же структура работы «Государство и революция»? Как видно из замечания Ленина, сделанного в 1907 году, грядущая русская революция должна была уничтожить экономическую основу восточного деспотизма. Как следует из его замечания, сделанного в 1912 году, 1905 год стал лишь «началом конца господствовавших в России восточных условий». А как свидетельствует его замечание, сделанное в 1914 году, он все еще считал, что современная ему «государственная система России характеризуется преобладанием черт, которые в целом соответствуют концепции азиатского деспотизма».

Так, в 1916–1917 годах, когда Ленин обещал изложить все главные идеи Маркса и Энгельса касательно государства, можно было бы ожидать, что, помимо идей Маркса о собственнических основах государства, он сообщит читателю, как сам представляет себе его функциональные основы, а также те, на которых построена российская государственная система. Можно было бы ожидать, что он приведет цитаты из «Капитала», главной работы Маркса, в которой содержится много важных замечаний об азиатском государстве, а также изложит идеи, содержащиеся в других его работах на эту тему. И разумеется, можно было надеяться, что он приведет цитаты из работ Энгельса, уделив особое внимание его высказываниям 1875 года, посвященным восточному деспотизму в России.

Но Ленин ничего этого не сделал. В книге, в которой, как ожидалось, он приведет самые важные идеи Маркса о государстве, «Капитал» даже не упоминается! И все другие комментарии Маркса и Энгельса о функциональном государстве в целом и о Российском восточном в частности были опущены. Фактически сама идея о функциональном деспотическом государстве куда-то исчезла. Единственный тип государства, о котором упоминал Ленин, был вариант, основанный на частной собственности, то есть совсем не восточное государство.

Верный своему выборочному подходу, Ленин цитировал некоторые утверждения основоположников марксизма, которые касались трех социальных порядков марксистской схемы, в которых господствовала частная собственность: Античность, феодализм и капитализм. Да и эти цитаты Ленин взял не из трудов Маркса, а из более поздних глав «Анти-Дюринга» Энгельса и из самой слабой его работы «Происхождение семьи, частной собственности и государства».

Лекция Ленина, посвященная государству

В 1916 году, когда Ленин готовил свои записи для работы над книгой «Государство и революция», русский абсолютизм, хотя и сильно ослабевший, все еще существовал. Летом же 1917 года, когда работа над книгой была уже закончена, царь был свергнут, а большевики пытались выполнить программу Ленина 1905–1906 годов, включая национализацию земли, которая, как предсказывал Плеханов, резко увеличит шансы возрождения азиатчины.

Так Ленин ввел своих читателей в заблуждение относительно ключевых вопросов революции, которую он готовил. И он продолжал делать это сразу же после Октябрьского переворота и позже, когда большевики стремились укрепить свою монопольную власть. Кульминацией переворота в идеологических взглядах Ленина стала лекция «О государстве», прочитанная им 11 июля 1919 года.

В работе «Государство и революция» Ленин не приводил никаких цитат из «Капитала», но, по крайней мере, цитировал некоторые из второстепенных работ Маркса. В лекции же «О государстве» он не упомянул ни имени Маркса, ни самого слова «марксизм», а Энгельсу отдал должное, заявив, что он является единственным авторитетом в деле «современного социализма». Но он восхвалял Энгельса не за его идеи об азиатском государстве и русском восточном деспотизме и даже не за его книгу «Анти-Дюринг», а только за то, что он в 1884 году популяризировал идеи Моргана. Ленин произнес такие слова: «Я надеюсь, что с вопросом о государстве вы ознакомитесь в работе Энгельса „Происхождение семьи, частной собственности и государства“. Это – одна из главных работ, посвященных современному[135] социализму, каждую фразу которой можно принимать за истину».

Но несмотря на то что Ленин рекомендовал воспринимать каждую фразу из этой книги как непреложную истину, несколько ее ключевых идей он исказил. Для нас особенно интересны два примера, связанные с рабством, которые привел Ленин, надеясь убедить своих слушателей в том, что развитое общество – это процесс, идущий по одной линии, а не по многим.

Как уже отмечалось выше, Энгельс указывал в своей книге о семье, что рабство не было необходимым элементом производства ни на Востоке, ни в европейских странах эпохи Средневековья. (Восток знал только «домашнее рабство, а германские племена, избежав рабского болота, двигались прямо от примитивных зачатков общества к феодальному крепостничеству».) Ленин, однако, отбросил это важное различие и определил рабовладельческое общество как универсальную фазу развития [человечества].

«Через эту фазу прошла вся современная цивилизованная Европа – две тысячи лет назад рабство господствовало повсюду. Через него прошло подавляющее большинство народов в других частях света». И один якобы всеобщий тип порядка, основанного на частной собственности, с необходимостью порождал другой: «рабовладельческое общество сменилось крепостничеством, крепостничество – капитализмом, а капитализм – социализмом».

Эта однобокая схема развития не оставляла никакого места для азиатского общества и азиатской реставрации. Она демонстрировала, опираясь на «научную» точку зрения, что большевистская революция, сокрушив злобные силы частной собственности, привела к неизбежной следующей стадии человеческого прогресса – социализму.

Последний период жизни Ленина: призрак азиатчины возвращается

Если бы Ленин полностью отказался от всех своих ранних убеждений, наш рассказ о большом мифе здесь бы и закончился. Но Ленин был «субъективным социалистом». И хотя режим, который он возглавлял, с самого начала плохо походил на протосоциалистическое управление, которое предвидел Маркс или он сам до Октябрьской революции, он продолжал придерживаться своих прежних убеждений. Так, хотя ради сохранения своей власти он предал свои социалистические принципы, нет сомнений, что его мучили угрызения совести. И можно не сомневаться, что ему было не по себе, когда он изменил своим азиатским взглядам.

В книге «Государство и революция» Ленин опосредованно признал существование восточного деспотизма или «варварской» системы гнета и эксплуатации, употребив поясняющую фразу «во время периода цивилизации» в своей работе о государстве, основанном на частной собственности. Эта фраза не способствовала тому, чтобы исправить вводящее в заблуждение влияние его основного тезиса, но она показала, что он понимает, какой «грех по отношению к науке» он совершил.

В своей лекции «О государстве» Ленин использовал термин «крепостничество» там, где Энгельс употреблял слово «феодализм». И Ленин закончил дискуссию на эту тему такими словами: «Это было крепостническое государство, которое в России, например, или в совершенно отсталых азиатских странах, где крепостничество в другой форме господствует и в наши дни, не было ни республикой, ни монархией». Очевидно, Ленин знал, что «азиатские страны» имеют особую форму крепостничества. И он по-прежнему различал «полностью» отсталые азиатские страны и другие (полуотсталые, полу азиатские), среди которых находилась и Россия. И снова он сделал большие допущения, но, опять же, замаскировал их столь хитро, что выявить их было практически невозможно.

С точки зрения ленинских предпосылок захват большевиками власти осенью 1917 года почти не имел шансов сойти за протосоциалистическое или социалистическое явление. Ибо, по мнению Ленина, только внутренние, относительные гарантии, предоставляемые государством типа коммуны (отсутствие бюрократии, полиции и постоянной армии), могли воспрепятствовать восстановлению прежнего режима, которого так боялся Ленин, при условии что новый режим получит поддержку благодаря революции в некоторых индустриально развитых странах Запада. Поэтому он так радовался, когда в Германии в ноябре 1918 года произошла революция.

Однако убийство двух немецких коммунистических лидеров, Карла Либкнехта и Розы Люксембург, 15 января 1919 года продемонстрировало, что революционные силы Запада слабы. Ленин, надеявшийся на поддержку этих сил, был потрясен до глубины души. Пять дней спустя, в своей речи перед Вторым Всесоюзным съездом профсоюзов, он дал оценку достижениям большевистского переворота. Французская революция, заявил он, в своей чистой форме продолжалась всего один год, но успела сделать очень много. Большевистская же революция за этот срок сделала гораздо больше. Однако эта бессвязная речь не смогла скрыть страх Ленина, который опасался, что большевистская революция, как и Французская до нее, движется к реставрации.

Мы не знаем точно, какую реставрацию имел в виду Ленин, но нам известно, что 21 апреля 1921 года, сразу после Кронштадтского восстания, он подчеркнул антисоциалистическую и антипролетарскую опасность, которая была заложена в советской бюрократии. Эта бюрократия не имела буржуазной силы, но обладала кое-чем похуже ее. Сравнение социальных порядков, произведенное Лениным, свидетельствует о том, что он имел в виду: «Социализм лучше капитализма, но капитализм лучше Средневековья, мелкого производства и бюрократии, связанной с рассеянным характером мелких производителей»[136].

Заявление Ленина может удивить тех, кто не был знаком с марксистским определением восточного деспотизма. Но человек посвященный вспомнит о заявлениях Маркса и Энгельса о том, что самодостаточные, рассеянные и изолированные друг от друга сельские сообщества образуют прочную естественную базу для восточного деспотизма. Они же вспомнят ленинское высказывание, сделанное в 1914 году, о том, что «незначительное развитие производства предметов потребления стало экономической причиной огромной живучести азиатского деспотизма».

Через несколько абзацев и словно для того, чтобы рассеять все сомнения в том, к чему он клонит, Ленин пошел еще дальше в характеристике новой, уже советской бюрократии. На свой вопрос: «Каковы экономические корни бюрократии?» – он ответил: «Есть два главных корня: с одной стороны, развитые потребности буржуазии в бюрократическом аппарате, и в первую очередь в военном аппарате, а после этого – в юридическом… Этого у нас нет. Наша бюрократия имеет иной экономический корень: это фрагментарный и рассеянный характер мелкого производителя, его нищета, отсутствие культуры, отсутствие дорог, безграмотность, отсутствие обмена между сельским хозяйством и промышленностью, отсутствие связей и взаимоотношений между ними».

Ленин не назвал явления, которые он описывал. Однако факторы, которые он перечислил, породили рассеяние и изоляцию деревень, находившихся под управлением нового режима. Несомненно, используя эзопов язык, Ленин выражал свои опасения о том, что азиатская реставрация уже началась и рождается новый тип восточного деспотизма.

Поэтому нет ничего удивительного в том, что в конце своей политической карьеры Ленин несколько раз назвал российское институционное наследие «бюрократическим» и «азиатским». Он отметил, что российского общества еще нет по причине полуазиатского «отсутствия культуры». Он противопоставлял «азиатский» способ торговли, принятый у русских крестьян, «европейскому». И он подверг советский режим критике за то, что он не способен развиваться «без крайне грубых типов добуржуазной культуры, то есть бюрократической или крепостной культуры. А такую культуру никак нельзя назвать феодальной». Незадолго до удара, из-за которого он навсегда был вынужден оставить политическую деятельность, Ленин пришел к тому, что назвал советский государственный аппарат «по большей части остатком старого… он лишь слегка подкрашен на поверхности».

И.В. Сталин

Подобно первому римскому императору Августу, отец-основатель Советского Союза Ленин на словах придерживался тех самых принципов, которые своими делами уничтожал. Но слова тоже имели свою историю, и в условиях режима, который втискивал свои идеи в жесткие рамки, от слов официальных авторов доктрин отмахнуться было не так-то легко. Не случайно, что в СССР аргументы в защиту идеи азиатского общества выдвигались совершенно открыто, пока «субъективные социалисты» (члены старой гвардии большевиков) публично выступали против роста новой тотальной бюрократии. И совсем не случайно, что Сталин, который развил первоначальную идею ленинского аппаратного государства, унаследовал и ленинскую готовность уничтожать неудобную истину, даже если она прописана в трудах Маркса, Энгельса и самого Ленина.

Возражения старой гвардии

В 1925 году Рязанов, возглавлявший в ту пору Институт Маркса и Энгельса, опубликовал статью «Маркс об Индии и Китае», в которой связал идеи Маркса об азиатском обществе с азиатским способом производства. В том же самом году экономист Варга заявил, что контролируемые правительством продуктивные и защитные водные сооружения составляли основу китайского общества и что правящий класс Китая составляли ученые администраторы, а вовсе не представители частной собственности вроде землевладельцев. В 1928 году «Программа Коммунистического интернационала», проект которой был составлен под руководством Бухарина, нашла в экономике колониальных и полуколониальных стран «феодальные отношения Средневековья», а также преобладание азиатского способа производства. Варга в своей статье в журнале «Большевик», теоретическом органе Коммунистической партии СССР, снова назвал традиционный Китай азиатским обществом и указал, что в этом обществе крестьяне, владевшие землей или арендовавшие ее, занимали положение, которое очень сильно отличалось от положения крепостных в эпоху феодализма. В 1930 году он подверг публичной критике чиновника Коминтерна Полка и тех редакторов «Проблем Китая», которые, как и он, называли азиатский способ производства азиатским вариантом феодального. Если бы Маркс разделял эту точку зрения, он бы наверняка об этом написал. Изменения, внесенные Полком, представляли собой «ревизию марксизма», не больше и не меньше, поэтому Варга потребовал, чтобы обозначенная им проблема стала темой отдельной дискуссии.

Такая дискуссия была проведена в Ленинграде в феврале 1931 года – то есть вскоре после насильственной коллективизации, которая сильно укрепила позиции новых аппаратчиков, руководимых Сталиным, но еще до начала чисток, во время которых была безжалостно уничтожена старая гвардия большевиков. Эта дата объясняет, почему Рязанов, Варга, Бухарин и Мадьяр (ведущие молодые сторонники азиатской концепции) в этой дискуссии не участвовали. Это также объясняет, почему люди, называвшие великие азиатские цивилизации «феодальными», действовали с опаской, критикуя защитников «теории азиатского способа производства».

Осторожная критика теории восточного общества

Ленинградская дискуссия (1931 год)

С политической точки зрения позиция сторонников «феодальной» интерпретации восточного общества была очень сильной, ибо с 1926 года Сталин постоянно называл китайский аграрный порядок «феодальным». Но, утверждая это, Сталин выдавал желаемое за действительное. Он не мог подтвердить свои идеи, сославшись на известные всем факты, касающиеся экономики Китая. Не указал он и на то, как надо толковать высказывания Маркса, Энгельса и Ленина об азиатской системе и азиатском способе производства.

Это четко проявилось в заявлениях Коминтерна о Китае, Индии и других азиатских странах и помогает понять, почему ораторы, обвинявшие Сталина в том, что его взгляды носят «феодальный» характер, выступая во время ленинградской дискуссии, проявляли большую осторожность. Придерживаться линии партии, столкнувшись с серьезными проблемами, было не так-то просто.

Впрочем, в ходе Ленинградской конференции четко выявились следующие черты:

1) Критики азиатской концепции отвергли немарксистскую идею о том, что функциональная бюрократия может быть правящим классом.

2) Они отвергли также азиатско-бюрократическое толкование китайского «дворянства»[137].

3) Они утверждали, что теория азиатского способа производства осложнила работу Коммунистического интернационала в колониях и полуколониях Азии[138].

Ораторы, выступавшие за феодальную интерпретацию Востока, подкрепляли свою позицию цитатами из трудов Энгельса и Ленина, которые игнорировали азиатское общество. Сторонники теории азиатского способа производства, со своей стороны, цитировали одобрявшие эту идею отрывки из трудов тех же Маркса, Энгельса и Ленина. Но при этом они не упоминали о том, как Маркс или Энгельс интерпретировали Россию; а также «позабыли» об идеях Ленина, касающихся азиатчины, и его замечаниях, связанных с возможностью ее возрождения.

В этой битве цитат защитники «азиатской» теории показали себя умелыми борцами. Ораторы, придерживавшиеся линии партии, перед началом конференции, несомненно, были проинструктированы членами политбюро, что надо говорить, но, очевидно, не получили указаний, как надо относиться к Марксовой концепции азиатского способа производства в том виде, в каком она была изложена в его предисловии к «Критике политической экономии». Поэтому Годес и Йолк, которые осмелились отказаться от поддержки «азиатского» пункта в программе Коминтерна, все еще продолжали цитировать знаменитое высказывание Маркса.

Политическая уязвимость участников конференции проявилась и в их поведении. В конце ее Йолк заявил: «Я хочу предупредить собравшихся об этой теории. Главная задача – сорвать с нее политическую маску, а не устанавливать „истинную“ правду о том, существует ли азиатский способ производства или нет». Но его неуважение к видимости научной объективности было чересчур поспешным и неуместным. Годес тактично перефразировал комментарий Йолка, а в печатном варианте был приведен лишь кастрированный вариант его заявления[139]. Более того, и Годес, и Йолк упрекнули нескольких членов феодального лагеря в том, что они прислушиваются к Троцкому, а Годес заявил, что не следует вешать «ярлык троцкизма» на всех членов его группы.

Но этот упрек не имел никакого отношения к тому, что Троцкий никогда не использовал азиатскую концепцию в своей борьбе со Сталиным[140].

Остановить большевистского пропагандиста не могла никакая случайность. Но если бы «феодалисты» объявили весь «азиатский» лагерь троцкистским, они придали бы дискуссии законченный характер, но мастер идеологической стратегии, очевидно, не желал этого. Даже грубиян Йолк посчитал нужным заявить, что защитники азиатской концепции не повторяют буржуазных теорий. Он просто сказал, что с объективной точки зрения «их ошибочная позиция свидетельствует о вражеском влиянии».

Таким образом, политическая собственность сторонников теории азиатского способа производства не была подвергнута сомнению. Их ересь была незначительной и не лишила их прочного положения в лагере коммунистов.

Значение дискуссии 1931 года

С точки зрения немедленных результатов Ленинградская конференция оказалась незавершенной. Зато с точки зрения специалиста по социологии науки она была весьма продуктивной. Ибо эта конференция, насколько мне известно, была единственной, на которой советские идеологи достаточно искренне обсуждали политическое применение концепции азиатского общества. Эта уникальность заключается вот в чем: в отличие ото всех других дискуссий по противоречивым вопросам – в экономике, литературе или биологии – о работе этой конференции не сообщали в международной коммунистической прессе, да и сами вопросы, обсуждавшиеся на ней, не подвергались дебатам в коммунистических партиях других стран.

Суммируем кратко эти особенности: теория азиатского общества создала опасность для коммунистического лидерства в Азии, поскольку показала, что капиталистический Запад способен не только подавлять выступления недовольных, но и совершать конструктивные поступки. Она создала опасность для коммунистических лидеров, поскольку позволила национальным лидерам Азии отвергнуть доктрины русских коммунистов, которые те хотели им навязать в качестве руководства к действию. А это поставило под угрозу попытку коммунистов в одностороннем порядке подчеркнуть вторичные, хотя и весьма серьезные, проблемы собственности и тем самым затушевать главную проблему правления бюрократии и всеобщего государственного рабства, царившего в России.

Деликатная природа этих задач требовала особых методов их решения. Но верховное руководство мирового коммунизма знало, что благодаря отсрочкам концепция управленческого бюрократического «азиатского» государства в конце концов будет забыта.

Идеологические сумерки

Идеологическая эрозия теории азиатского способа производства развивалась неравномерно. Китайские коммунисты отвергли концепцию азиатского способа производства в традиционном Китае еще до Ленинградской конференции. Они сделали это в 1928 году на своем VI национальном съезде, который проходил в Москве и принял резолюцию об аграрных отношениях и борьбе за землю в Китае. Формулировка этой резолюции показала, что они намерены скорее принять сталинские феодальные взгляды, чем отдать должное Марксовым «азиатским замечаниям о Китае»[141]. Да, первый вариант этой резолюции включал в себя упоминание о концепции азиатского способа производства, но это патетическое усилие, по всей видимости, принадлежало Цюй Цю-баю и ни к чему не привело, а только подчеркнуло тот факт, что в китайском коммунистическом движении серьезная марксистская традиция отсутствует.

В других частях марксистско-ленинского мира идея азиатского общества сумела пережить идеологические сумерки, которые продолжались в СССР до появления в 1938 году работы И.В. Сталина «О диалектическом и историческом материализме», а в некоторых странах – еще дольше.

Было бы интересно проследить, как в течение 1930-х годов советские авторы пытались найти «феодальное» объяснение явлению, которое Маркс считал выражением азиатского способа производства. Отметим работы Пригожина (1934) и Гриневича (1936): Пригожин А.Г. Карл Маркс и проблемы истории докапиталистических формаций; Гриневич, статья в «Большой Советской энциклопедии». 1936. Т. XXXII; Струве В.В. Марксово определение раннеклассового общества.

Было бы интересно узнать, как сам Коминтерн собирался применять азиатскую концепцию. Обратим внимание на статью «Катастрофические наводнения в Китае», написанную Мадьяром[142] и опубликованную в органе Коминтерна «Корреспонденция международной прессы» («Импрекор») в номере от 3 сентября 1931 года. В статье 1935 года Фокс восхвалял Маркса «за великолепное понимание проблем Индии»; его статья была опубликована в том же журнале[143].

Было бы интересно показать, как английский марксизм, изложенный в книге Бернса «Учебник марксизма», распространил гидравлическое толкование Востока на другие страны. Стоит обратить внимание и на книгу Гордона Чайлда «Человек создает себя сам»[144], в которой автор делает упор на управленческие и деспотические черты «восточных обществ».

Было бы интересно проследить, как в Соединенных Штатах некоторые авторы, разделяющие концепцию Маркса об азиатском гидравлическом обществе, повлияли на мировоззрение студентов из восточных стран, которые не разделяют идей Маркса. Обратите внимание на впечатление, которое произвела книга Цзи Чжаодина «Ключевые экономические районы в истории Китая, выявленные благодаря проведению общественных работ по водному контролю» и моя собственная работа относительно Оуэна Латимора[145].

Впрочем, подробная характеристика этого развития не входит в задачу нашей книги. Достаточно лишь упомянуть, что в 30-х годах XX века, особенно среди англосаксонских марксистских авторов, очень активно воспроизводилось и распространялось азиатско-гидравлическое толкование восточных цивилизаций.

Сталин «поправляет» Маркса

Впрочем, если это толкование стимулировало работу ряда социальных историков, то для новой русской тоталитарной бюрократии оно стало чем-то вроде динамита. Сталин, вероятно, уже в конце 1920-х годов почувствовал опасность, но, скорее всего, понимал, как сложно будет отказаться от ключевой идеи Маркса, которой еще придерживались старые большевики, пользовавшиеся огромным уважением в стране. Поэтому только после Большой чистки 1935–1938 годов, которая позволила ликвидировать большую часть этих ветеранов, Сталин осмелился наложить руки на решающее определение Маркса об азиатском способе производства.

Но разве сам Сталин не относился к числу старых большевиков? Он и вправду был приверженцем ортодоксального марксизма. В 1913 году он писал, что Россия 30-х годов XIX века находилась под властью «мощного азиатского социально-политического режима», а современную Россию называл «полуазиатской страной». Но Сталин писал свои статьи, находясь под влиянием Ленина. И хотя время от времени он применял термин «азиатский», характеризуя особенности царского гнета на Кавказе, где он родился, вряд ли он когда-нибудь всерьез изучал теорию Маркса об азиатском обществе. Во время Стокгольмской партийной конференции в 1906 году он превзошел Ленина, призывая к «черному переделу» земельной собственности в пользу крестьян; но вероятность азиатской реставрации, которая сильно тревожила Ленина и Плеханова, не вызвала никаких комментариев со стороны Сталина. В своей первой популяризаторской работе о марксизме, созданной в 1903–1907 годах, он назвал среди типов общества, возвысившихся над примитивным коммунизмом, матриархатом и патриархатом, лишь рабство, крепостничество и капитализм.

Во второй половине 1920-х годов Сталин начал подчеркивать «феодальный» характер китайского сельского хозяйства. С 1927 года он стал применять стандартную формулу «пережитки феодализма» для характеристики китайских средневековых форм эксплуатации и гнета, а также феодально-бюрократического аппарата.

У нас имеется мало причин верить в то, что раннее и полное принятие этой формулы не позволит Сталину отказаться от азиатской концепции. Ленин умел отказываться от своих любимых идей, если того требовала стратегия. Но отсутствие «азиатских» убеждений, несомненно, помогало Сталину продвигать «феодальный» взгляд на вещи точно так же, как отсутствие у него щепетильности помогало ему добиваться своих целей без оглядки на моральные принципы.

Как уже говорилось выше, Энгельс в своих самых проблематичных неазиатских утверждениях отрицал социоэволюционное значение экологического фактора, который они вместе с Марксом подчеркивали в своих ранних работах, посвященных азиатскому обществу. И ни Энгельс, ни Ленин не собирались оспаривать программное заявление Маркса о четырех антагонистических способах производства, указанных в его знаменитом «Предисловии».

Но Сталин сумел это сделать. Он отрицал значение «географической среды» как «решающего фактора социального развития, ибо то, что остается практически неизменным в течение десятков тысяч лет, не может быть главной причиной развития»[146].

И вместо того чтобы просто опустить программное высказывание Маркса, как это сделали другие, Сталин смело привел его, но в искаженном виде. Представив свою нелинейную схему развития, которая включала всего лишь три типа классовых обществ (рабовладельческое, феодальное и капиталистическое), он, с грубой лестью, принялся восхвалять блестящее определение сущности исторического материализма, данное Марксом в 1859 году в своем историческом предисловии к знаменитой работе «Критика политической экономии». И он сам процитировал «исторический абзац», не пропустив в нем ни единого слова, и закончил цитату как раз перед предложением, в котором Маркс описал азиатский способ производства (Сталин И. В. О диалектическом и историческом материализме). Этим Сталин продемонстрировал, что даже Маркса можно подправить, когда возникает такая необходимость, и сделать это с помощью большого ножа мясника – по примеру татар.

Запоздалая реакция англосаксонского мира

Высший судья марксистско-ленинской теории сказал свое слово – азиатская концепция не должна больше раздражать истинно верующих. Однако «Краткий курс истории партии» весной 1939 года вышел отдельным изданием и был переведен на множество языков. Это было время, когда весь мир замер в ожидании катастрофы. После сентября 1939 года война не позволила политическим стратегам Советского Союза распространять свои политические идеи. Более того, в те годы эти стратеги пошли на крупные идеологические уступки народам СССР и западной демократии.

Эти обстоятельства помогают понять, почему в 1940 году ведущий британский теоретик марксизма-ленинизма Р.П. Датт в своей книге «Индия сегодня» и во введении в книгу «Карл Маркс, статьи об Индии» с энтузиазмом изложил идеи Маркса об азиатском обществе в целом и индийском – в частности[147]. В 1942 году Чайлд в другом социоисторическом исследовании «Что случилось в истории» продвинулся в обсуждении особенностей «восточных обществ» дальше, чем в 1936 году. Во втором своем исследовании он отметил, что бронзовый и железный века породили четыре отчетливых институциональных порядка: ирригационные аграрные сообщества, которые в большинстве своем были сосредоточены в руках относительно узкого круга жрецов и чиновников; классические греко-римские цивилизации, в которых первичные производители и ремесленники в конечном счете были обеднены или порабощены; европейский феодализм и современный «буржуазно-капиталистический» мир. Семантически эти четыре порядка идентичны четырем основным антагонистическим социальным структурам Маркса.

Разгром пресловутой теории азиатского способа производства

Когда закончилась война, развеялись и пресловутые идеологические сумерки. Датт, который за несколько лет до этого решительно рекомендовал применение теории азиатского способа производства к научному анализу Индии и Китая, больше не обсуждал эту теорию, которую когда-то нашел исключительно полезной.

Цзи Чжаодин тоже потерял интерес к гидравлическим бюрократическим проблемам, о которых он писал в своем исследовании Китая «Ключевые экономические районы». Но он уже не приводил свои более ранние «азиатские аргументы» – ни как служащий китайского националистического правительства, ни как высокопоставленный чиновник китайского коммунистического режима.

Что касается Латимера, который в 1930-годах находился под сильным влиянием гидравлическо-бюрократических взглядов автора данной книги и который в 1944 году назвал часто употребляемые термины «полуфеодальные» и «феодальные пережитки» невразумительными с научной точки зрения, а в конце 1940-х годов охарактеризовал традиционные общества Азии как «феодальные»[148].

Что касается Чайлда, то тут дело обстояло совсем по-другому. Чайлд с 1930-х годов разделял Марксово толкование истории, в 1940-х начал прислушиваться к социологическим идеям Сталина, а в 1951 году назвал его «ведущим представителем современного марксизма». Этими высказываниями он создал себе репутацию знатока сталинских работ, которые с идеологической точки зрения были вполне объяснимыми. Утверждая ранее, что в истории существовало четыре основных типа классового общества, Чайлд в 1951 году упомянул лишь три типа: классическое общество, средневековое и современное[149].

Ранее Чайлд считал, что «жрецы и чиновники» контролировали на Востоке прибавочную стоимость, но в 1953 году заявил, что «это прерогатива правящего класса, которая принадлежала божественному владыке и очень небольшому классу благородных землевладельцев». В новой формулировке упор на частную собственность сменил упор на бюрократические функции, которые Чайлд хорошо различал в прошлом.

Позади железного занавеса насильственный отказ от теории азиатского общества стал частью той интеллектуальной трагедии, размеры и силу которой человеку, живущему в другом мире, понять невозможно. Жалоба, высказанная в 1942 году, о том, что «молодой советский ориентализм был больше всего заинтересован в изучении социоэкономического характера Востока, который включает в себя проблему так называемого азиатского способа производства, свидетельствовала о тенденции, которая, несомненно, сохранилась и после 1942 года. В официальном отчете о последних советских восточных исследованиях величайшим достижением назывались именно исследования азиатского способа производства» (Толстов С. Последние советские восточные исследования).

Три способа искажения истины в теории азиатского способа производства

Дискредитация теории азиатского способа произвела столь же сильное впечатление, как и появление этой теории. В 1748 году Монтескье занялся изучением вопроса, важной частью которого было исследование восточного деспотизма. В 1848 году Джон Стюарт Милль, изучая труды классических экономистов прошлого века, создал новую концепцию восточного общества. А в 50-х годах XIX века Маркс, стремившийся предсказать, как будет развиваться общество в будущем, опираясь на его прошлое, выдвинул идею о специфическом азиатском способе производства.

Впрочем, управленческо-бюрократические аспекты азиатской концепции вскоре стали раздражать Маркса. Они также все больше и больше тревожили его друга Энгельса. И это породило полное идеологическое отступление в движении, которое, под названием марксизма-ленинизма, занялось созданием тоталитарного «социалистического» государства. И то, что сто лет назад казалось блестящей идеей и на какое-то время стало считаться концепцией Маркса, превратилось в так называемую «печально знаменитую» теорию азиатского способа производства.

В результате появились три идеологических способа искажения истины, которые в коммунистическом мире применялись совершенно открыто и считались официальной точкой зрения. В большинстве же индустриальных обществ, в которых сохранилась частная собственность, эта точка зрения существует подпольно и в ограниченном виде. Но во многих некоммунистических странах Востока она лишь слегка закамуфлирована и весьма популярна.

Третье условие привлечет наше внимание, когда мы будем обсуждать институциональные и идеологические аспекты гидравлического общества в переходный период. Первое условие в целом недоступно нашему воздействию… Оно является частью общей интеллектуальной дезинформации, которая существует при тотальной управленческой власти; это положение трудно изменить, модифицируя детали. Для того чтобы улучшить идеи Энгельса 1884 года, Ленина 1919 года и Сталина 1939 года, потребовались бы титанические усилия. Разумеется, они бросились бы укреплять тотальный управленческий режим, который их породил, и они тоже были бы последовательными. Однако нельзя не разглядеть беспомощную жертву в дырявом ковре. Официального искажения истины вполне достаточно, чтобы люди, живущие за железным занавесом, оставались парализованными с идеологической точки зрения.

И это второе условие беспокоит нас больше всего. В индустриальных обществах использовались некоторые элементы советской схемы развития, но сама эта схема во всей полноте столь неприглядна, что, изучив ее, люди от нее отказываются. Поэтому ее критика является жизненно необходимой. При рациональном отношении к крупным идеям, как и в процессе управления крупными ирригационными сооружениями, защитные и производственные действия идут рука об руку.

Глава 10

Восточное общество в переходный период

Признание особенностей гидравлического общества представляет собой главное препятствие для формулировки многопланового образца социальной эволюции. И это также становится отправным пунктом для любого институционального анализа недавних перемен на Востоке.

Многие ученые, исследуя восточные цивилизации, обнаруживают, что они очень сильно отличаются от феодальных обществ, и потому не делают никаких выводов о том, как они будут развиваться. Другие же, используя сравнительный метод, приходят к заключению, что изучаемое ими гидравлическое общество является частью многопланового способа развития. Одним из первых сделал такой вывод Джон Стюарт Милль. Соответствующие наблюдения Макса Вебера, хотя и не подверглись обобщению, были глобальными по своему масштабу и проложили путь последующим исследователям. Чайлд использовал идеи Маркса, но скорее запутал, чем прояснил первоначальные концепции. Но даже в его версии эти идеи оказались необыкновенно продуктивными. А тот факт, что и другие исследователи их приняли, говорит о том, что существует необходимость в углублении нашего понимания социальной структуры, а также ее функции (типов) и изменений («развития»).

Такое положение дел придает особое значение недавним исследованиям особенностей развития, которые провели археологи Дж. О. Брю и Г.Р. Виллей, а также попыткам выявить принципы многообразного развития, предпринятым философами науки вроде Дж. С. Хаксли и этнологами вроде Дж. Х. Стьюарда. Последний провел «сравнительный анализ подобного развития по всему миру».

Применив и развив концепцию мультилинейного развития в ходе данного исследования, я хочу теперь кратко охарактеризовать некоторые ключевые аспекты, которые помогут прояснить положение и перспективы гидравлического общества во время переходного периода.

Базовые концепции типов общества и их развития

Типы общества

Необходимые, специфические и неспецифические элементы общества

Общество изменяется упорядоченным и узнаваемым путем. Этот тезис предполагает существование социальных организаций, структуры и трансформаций, которые можно выявить. На этом строится наше исследование. Оно признает в целом принцип Джона Стюарта Милля о «единстве сосуществования», который гласит, что отношение между главными аспектами общества можно различить. Но он отвергает предположение о том, что сосуществование является необходимым.

Среди идеологических, технических, организационных и социальных черт, имеющихся в каждом обществе, некоторые являются необходимыми для надлежащего функционирования общества, а некоторые – нет. Третья группа не специфична и не является существенной.

Для гидравлического общества необходимым является агроуправляемый деспотизм, и, насколько нам известно, это его специфическая особенность. Феодальная система ограниченной службы, возможной при определенных условиях, но при безусловном раболепстве, вассальных (но не бюрократических) отношениях и феоде (но не служебной земле), была необходимой для средневековых обществ Европы и Японии. В других местах она встречалась столь редко, что ее можно считать специфической именно для эпохи феодализма.

Неотъемлемым элементом гидравлических и феодальных обществ была барщина. Зато крепостничество (прикрепление крестьян к земле или деревне) было не главным элементом в обществах Древней Греции, основанных на рабском труде, в феодальном обществе и в самых простых полукомплексных восточных обществах. Иными словами, оба этих элемента были существенными для нескольких типов общества, но ни для кого не являлись специфическими.

Несомненно, для всех первичных гидравлических обществ крупномасштабные ирригационные сооружения, а также контроль за другими видами ресурсов были, вероятно, необходимыми и оставались таковыми в центральных областях вторичных гидравлических обществ. Но они не были специфическими ни для тех ни для других. Гидравлические сооружения строились и в Древней Греции, и в Древнем Риме, а гидравлические предприятия разного вида появлялись и в постфеодальных обществах. Для сельского хозяйства позднего республиканского и раннего императорского Рима рабство, вероятно, было необходимо. Во многих других обществах оно было сравнимо по размерам, но вовсе не являлось необходимым.

Бесчисленные элементы технологии, обычаев, искусства и религии встречались повсюду, не будучи необходимыми или специфическими для условий власти, статуса и собственности – иными словами, для решающих отношений в пределах любого общества. Эти элементы могли выполнять необходимую культурную функцию, ибо человеческая жизнь нуждается не только в социальных, но и культурных отношениях, а их взаимоотношения в пределах определенного социального порядка придавали им разную окраску. Но, будучи совместимы лишь с несколькими типами общества, они были более или менее «плавающими». Легкость, с которой определенные элементы китайской культуры – такие как письменность, идеи Конфуция и архитектура – перебрались в Японию, а также устойчивость китайских бюрократических образцов показывает, что цивилизации могут иметь много общих черт в технологии, искусстве, литературе и религии, но с точки зрения социальной структуры представлять собой совершенно разные миры. Признание этого факта позволяет скорректировать идею о «необходимой связи между всеми возможными аспектами того же самого социального организма».

Поэтому становится очевидным, что состоящие из разных частей культурные черты той или иной цивилизации не всегда позволяют четко проявить ее специфическую социальную структуру. Не выявляется она и признанием уникальных и специфических институционных черт. Специфические явления можно назвать скорее исключением, чем правилом. Обычно необходимый элемент становится специфическим благодаря своим размерам и/или тому типу конфигураций, в которых он встречается. Барщина существовала не только в гидравлических странах, а принудительный труд свободных людей имелся и в других типах общества. Специфика заключается в том, что в агрогидравлических странах, в отличие от феодальных, барщинные работы навязывает массам само государство.

Но, специфические или нет, необходимые черты обычно бывают немногочисленными. Не часто встречаются они и в сочетаниях с другими. Базовым фактором истории является то, что ключевые институты власти, собственности и социальных отношений образуют лишь ограниченное число эффективных предприятий, а именно обществ.

Одним из таких предприятий является гидравлическое общество. Огромные размеры и способность к выживанию сделали его выдающимся явлением в истории человечества. Однако подобный тип общества остался единственным среди нескольких типов стратифицированного общества, которые возникли до появления современного индустриального мира. Краткий обзор других типов поможет нам более четко представить себе особенность гидравлического общества.

Доиндустриальные стратифицированные общества

Общества кочевников

Гидравлические общества централизованных государств могли предшествовать всем другим стратифицированным цивилизациям, но, по всей вероятности, древние гидравлические общества сталкивались с группами, которые сочетали в себе негидравлическое сельское хозяйство с экстенсивным разведением скота и находились под управлением племенной аристократии. Арийские завоеватели Индии, вероятно, относились к полукочевым племенам подобного типа.

Впрочем, это произошло только после первой великой кавалерийской революции, когда человек научился ездить на коне или верблюде. Именно тогда он получил свободный доступ к степям и создал мощные общества, основанные главным образом на скотоводстве. Взаимодействуя с гидравлическими соседями, стратифицированные скотоводы очень сильно повлияли на ход истории; они сохранились до Нового времени, в основном в Центральной Азии и на Ближнем Востоке[150].

Несколько типов древнего общества

Высшие аграрные цивилизации Греции и Рима, просуществовавшие бок о бок с самодостаточным Востоком почти целое тысячелетие, не были ни гидравлическими, ни феодальными. Не следует также объединять их в один социальный тип, который был, в конце концов, уничтожен рабским трудом.

Хорошо интегрированный верхний слой общества поддерживал свою гегемонию на Крите, в Спарте, в Фессалии, а также (правда, в иных условиях) в Древнем Риме. В то время в греческих городах-государствах афинского типа аристократы, не сумевшие сплотить свои ряды, уже утратили политическое господство. В Спарте местные сервы обрабатывали поля для своих хозяев иноземцев, а свободные крестьяне Рима в конечном счете были заменены рабами. И наоборот, в городах-государствах афинского типа сельское хозяйство оставалось в руках свободных крестьян, а увеличение доли рабского труда произошло в основном в городской промышленности.

Не пытаясь распутать все нити этой институционной ткани, мы, вероятно, не ошибемся, если скажем, что до распространения эллинизма цивилизации Греции и Рима – а также Испании и Франции – включали в себя более одного типа общества. Среди них спартанский тип, основанный на труде илотов (рабов), особенно прославился своей стабильностью и значительной долей рабского труда (Вестерман В.Л. Греческая культура и мысль, а также Древнее рабство).

Феодальное общество

Античные общества Греции и Рима, какой бы формы они ни были, относились к восточному типу, а аграрные общества Европы и Японии – нет. В государствах этих регионов позже развились специфические феодальные отношения, которые на уровне сельского хозяйства не имели себе равных по своей способности к росту и созданию многочисленных центров. Именно этот феодальный порядок и породил многоядерный тип абсолютизма и в конечном счете многоядерное индустриальное общество, базирующееся на частнособственническом промышленном способе производства.

Сходство феодальных цивилизаций Европы и Японии очевидно. В обоих случаях существовало, на уровне суверена и ниже, большое число лордов (вассалов), которые служили ему на определенных, оговоренных заранее, условиях и не входили в число бюрократов, составлявших государственный аппарат. Но эти институционные конфигурации не были идентичными. На Западе Евразии сельское хозяйство, будучи дождевым, относилось к экстенсивному типу и велось в поместьях, которые превратились в центры крупномасштабного сельскохозяйственного производства. Зато на восточном фланге Евразии сельское хозяйство, сильно зависевшее от орошения, было интенсивным и мелкомасштабным. Более того, независимая церковь и гильдейские города Европы не имели своих аналогов в Японии.

Таким образом, в Японии и Европе раннего Средневековья мы обнаружили простую форму феодального общества, в которой правитель разделял свое социальное лидерство исключительно со своими вассалами. В Европе эта простая форма породила более сложную, в которой государь был вынужден принимать во внимание мнение влиятельного объединенного духовенства и различных бюргерских союзов.

Эти два варианта не исчерпывают количество подтипов феодального общества. В средневековой Швеции и Киевской Руси решающие отношения, которые выражались в процедуре формального введения во владение и дарования феода, по-видимому, никогда не достигли этапов зрелости. Поэтому мы можем отнести их к третьему подтипу: «пограничному феодальному обществу».

Неуклюжее гидравлическое общество

Гидравлическое общество превосходило все другие типы стратифицированного доиндустриального общества по продолжительности своего существования, размерам и количеству доминирующих в нем персон. Это может объяснить, почему оно включало в себя так много подтипов. С точки зрения таксономии гидравлическое общество – это громоздкий, неуклюжий гигант. Почему же мы не можем рассматривать его основные подтипы в качестве дискретных, главных социальных формаций?

Такое решение было бы оправдано, если бы мы имели дело с базовыми структурными различиями в социальных отношениях и социальном лидерстве. Однако таких различий продемонстрировать нельзя, поскольку агроуправленческий деспотизм и монополия бюрократии во всех известных подтипах гидравлического мира преобладают. В связи с этим произвольное «деление» затемнит решающий социоисторический факт, свидетельствующий о том, что гидравлическое общество превосходит все другие аграрные общества по своим размерам и институциональному разнообразию.

Биологи, столкнувшись с подобной проблемой, отказались выделять крупные рода живых организмов просто потому, что они включают в себя больше видов, чем некоторые другие рода, и могут стать «несбалансированными» или слишком громоздкими. Зная, что биологический мир характеризуется неравенством, они чувствуют, что научная «классификация должна отражать это неравенство» (Томас Дж. А. Палеонтология и таксономические проблемы).

Остаточные стратифицированные доиндустриальные общества

Проблема таксономических остатков, еще одна головная боль биотаксономии, является очень важной и для нашего исследования. «По оценкам [ученых], менее двух процентов от общего числа видов птиц во всем мире до сих пор остается еще неизученными» (Мейр Э. Систематика и происхождение видов). «Полностью изучены лишь несколько видов млекопитающих, бабочек, жуков, моллюсков и так далее» (там же). Большая часть биологов считает свои исследования плодотворными, если им удалось выявить основные черты изучаемой системы и ее изменений (эволюции).

Если же взять все стратифицированные доиндустриальные цивилизации, то какое число специфических обществ нам удастся выявить? Допуская, что греческая и римская Античность охватывает по крайней мере два типа, мы получим, как минимум, пять подобных образований. А ведь есть еще причины верить, что существуют и другие типы. Негидравлические районы классического и доклассического Средиземноморья еще нуждаются в дальнейшем исследовании. Помимо них, неисследованными остаются еще определенные районы Азии, Африки, Тихоокеанских островов и Америки.

Но, допуская, что исследователей ждут новые открытия, следует предупредить их об опасности переоценки исторического значения этих открытий. Документы прошлых веков, а также исследования наших дней показывают, что над уровнем примитивной племенной жизни и ниже уровня современного индустриального общества большая часть человечества жила в уже установленных институциональных объединениях: в стратифицированных пастушеских обществах, гидравлических, рабских, свободных крестьянских или нефеодальных обществах, основанных на рабстве, или в чисто феодальных.

Социальные перемены

Формы этих перемен

Судьба обществ подобного типа поучительна во многих отношениях. Как уже отмечалось выше, стратифицированные общества кочевников изменились: одни просто выращивали те или иные культуры, а в других сельское хозяйство стало преобладающим. Таким способом вполне могли возникнуть древние греческие племенные аристократии. Несомненно, такой же была и основа германских племенных обществ. В контакты с гидравлическими цивилизациями вступали и другие группы кочевников. Одни растворились в них полностью, а другие, пережив период завоевания и подчинения, ушли в степь. Иные, не имевшие «восточной» интерлюдии, так и жили в своих полу аридных степях, пребывая в состоянии стагнации до тех пор, пока под влиянием современных обществ, живших с ними по соседству, не потеряли свою институционную идентичность.

Более развитые аграрные общества Древней Греции и Рима начали воевать с восточным миром. Но хотя завоевания и принесли многим жителям Греции и Рима ощутимый доход, ценой, которую им пришлось за это заплатить, стала общая восточнизация их обществ. Подобная трансформация стала ярким примером обусловленных внешними факторами перемен, которые сильно отличались от перемен, вызванных внутренними причинами.

Феодальные общества были достаточно сильными, чтобы не поддаться влиянию гидравлического общества. И оно было достаточно открытым, чтобы породить коммерческий и промышленный образ жизни. Среди более высоких цивилизаций это является самым ярким примером социального развития.

Зато гидравлическое общество служит примером социального загнивания (стагнации). Возникшие, вероятно, разными путями и, при благоприятных обстоятельствах, создав у себя полукомплексные и комплексные образцы собственности и социального расслоения, гидравлические общества не отказались от своих базовых структур. Сделать это некоторым из них удалось лишь под влиянием внешних факторов.

Ценности

Эти факторы показывают, что морфология общественных перемен вовсе не так проста, как может показаться. Они также свидетельствуют о том, что за проблемами формы скрываются решающие проблемы ценностей, которые наивный или политически мотивированный оптимизм не способен или не желает видеть.

Социальные перемены не всегда означают развитие. Развитие или трансформация, вызванная главным образом внутренними силами, представляет собой единственную форму социальных перемен. Столь же важна и другая ее форма – трансформация, вызванная главным образом внешними силами.

Более того, ни развитие, ни обратное изменение не являются по необходимости прогрессивными: они не обязательно улучшают жизнь людей. Контроль человека над природой – фактор цивилизации, имеющий исключительную ценность, но как критерий прогресса его следует рассматривать вместе с такими вопросами, как убеждения человека (светские и религиозные), а также его отношение к другим людям. Эти три фактора тесно переплетены между собой, и любые два столь же часто вступают в противоречие, как и существуют в согласии.

Человека, живущего мечтами и надеждами, подобные конфликты пугают. Зато реалист, который относится к трагедии как к неизбежной части жизни, принимает возможность различного развития событий в различных исторических обстоятельствах.

Он понимает, что одновременный прогресс всех трех составляющих случается гораздо реже, чем того требует легенда, и что, с точки зрения человеческих ценностей, развитие может быть прогрессивным, амбивалентным или полностью регрессивным. Сторонник развития технологий назовет появление западного абсолютизма и начало индустриализации явлением в высшей степени прогрессивным. С нашей же точки зрения подобное развитие уничтожило столько же ценностей, сколько и создало. Для апологета советской власти изменения, заложившие основу московского деспотизма, покажутся в высшей степени прогрессивными. Но если говорить о человеческих ценностях, то это никакой не прогресс, а самый настоящий регресс.

Процессы, преобразующие то или иное общество в общество другого типа, можно назвать первичными социальными переменами. По очевидным причинам, их число всегда ограничено. Вторичные социальные перемены могут породить новую разновидность той же самой структуры или идти по кругу, приводя в конце концов к реставрации первоначального порядка или беспорядка. Они могут – но необязательно – стать катартическими (регенеративными). Процессами подобного типа можно считать определенные династические перемены, а многие институциональные реформы тоже относились к этому разряду.

Реставрационные процессы идут во всех институциональных образованиях. Но они особенно часто встречаются в обществах, которые существуют уже очень долго. Поэтому выше уровня примитивных цивилизаций гидравлическое общество предоставляет исследователю богатейший выбор для изучения примеров социальной стагнации и перемен, идущих по кругу.

Гидравлическое общество в переходный период

Четыре аспекта самовоспроизводства в гидравлическом обществе

Потенциал для институционального и культурного роста

Власти гидравлического общества превосходили все другие аграрные сообщества по своей способности подчинять себе и контролировать области, расположенные на периферии. После завершения локального «формативного» периода в тех местах, где существовала такая возможность, эти ядра приобрели территориальные или национальные размеры. При особо благоприятных условиях вслед за территориальным «расцветом» наступал период «имперской» экспансии и «слияния». Гидравлическое общество, которое сумело просуществовать более тысячи лет, обладало уникальными возможностями для того, чтобы использовать свой творческий потенциал в каждой из этих ситуаций. История культуры гидравлической цивилизации демонстрирует нам, что эти возможности были использованы до конца.

Впрочем, увеличение размеров социокультурной единицы не обязательно приводило к институциональному и культурному росту. Слабая связь между многочисленными независимыми единицами была более стимулирующей, чем изоляции в виде островного положения или оазиса. Помимо этого, подобная связь оказалась и более стимулирующей, чем слияние этих единиц в империю, поскольку создавала возможность для эксперимента и перемен в общем центре. Этим, возможно, и объясняется тот факт, что ведущие представители гидравлической цивилизации обычно достигают пика своих творческих сил, становясь частью объединения слабо связанных между собой территориальных государств.

Очевидно, все великие китайские идеи (дао) об обществе, правительстве, человеческих отношениях, военном деле и историографии кристаллизовались в течение классического периода территориальной раздробленности, в самом начале имперской эпохи. За созданием экзаменационной системы и обновлением идей Конфуция с упором на психологию последовало объединение всех земель в империю, перенос экономического центра в долину реки Янцзы и сооружение широкой искусственной реки – Большого канала. Другие крупные перемены произошли в течение более поздних периодов имперского Китая и затронули область драмы и популярных романов; но все это частично стало следствием нового влияния – полного подчинения Китая двум «варварским» захватническим династиям. Впрочем, ни одна из них не смогла уничтожить конфуцианской основы китайской философии.

Кульминация творческого выражения в Индии имела много общих черт с китайской. Образцы религии, государственного управления, законы и семейные традиции появились и достигли своего расцвета либо в то время, когда Индия представляла собой скопление независимых государств, либо в годы имперского объединения.

Арабское завоевательное общество на Ближнем Востоке тоже начиналось как империя. И самые великие идеи, связанные с законом, искусством управления государством и человеческими судьбами, были сформулированы в течение первого и начала второго периода господства исламского общества.

Стагнация, эпигонство и разложение

В заданных пределах созидательные перемены не могут идти бесконечно. Потенциал роста того или иного общества зависит от его природных и культурных условий, но, когда возможности для развития и дифференциации оказываются в значительной степени исчерпанными, процессы созидания начинают замедляться и зрелость сменяется загниванием. А она с течением времени приводит к стереотипному повторению (эпигонству) или окончательной ретрогрессии. Новые завоевания и расширение территории способствуют развитию культуры, но все эти перемены не обязательно изменяют существующий тип общества и культуры. В конце концов они тоже уступят место стагнации, эпигонству и ретрогрессии.

Тенденции к эпигонству и загниванию могут сливаться друг с другом. В завоевательных восточных обществах Старого Света они действительно соединились – с тенденцией уменьшения гидравлической интенсивности и создания новых ограничений для свободы личности. Если говорить об управленческих действиях, личной свободе и творчестве, то большая часть гидравлических обществ в поздний «имперский» период, вероятно, оперировала на более низком уровне, чем тот, что был достигнут в те дни, когда региональная ранняя «империя» процветала.

Сила сопротивления гидравлического общества

Но несмотря на то что институциональный уровень понизился, а периодические регенеративные процессы начали восстанавливать прежние «классические» условия, гидравлическое общество продолжало существовать, ибо находилось под управлением своей бюрократии, которая обладала монополией на власть. Оно собирало все свои технические и интеллектуальные силы для того, чтобы выжить. Его чиновники очень часто имели хорошее образование и отличались большим умом. Его крестьяне выращивали урожаи с большим старанием, чем крепостные Европы (японское сельское хозяйство, основанное на мелкомасштабной ирригации и стимулируемое китайским примером, было в эпоху феодализма не менее интенсивным, чем китайское), а его ремесленники очень умело обрабатывали различные материалы. У этих групп имелось множество стимулов для работы, но они не требовали политической независимости или создания народного правительства.

Не мешали иррациональные черты гидравлического деспотизма и воспроизводству бюрократии. С точки зрения стандарта рациональности аппаратное государство могло быть чрезмерно заорганизованным с экономической точки зрения. Оно могло содержать слишком большую армию для своей защиты, а его высшие чиновники создавали чересчур сильную полицию, которая должна была их защищать. Но до тех пор, пока режим сохранял свой рациональный минимум, он продолжал существовать. И он держал оборону против открытых обществ, сохраняя гораздо более высокий коэффициент рациональности до тех пор, пока его вооруженные силы не уступали по своей мощи армиям этих обществ.

Социальные перемены, зависевшие от внешнего влияния

Одно важное следствие этого факта мы уже установили. Монополия аграрной бюрократии не позволяла гидравлическому обществу развивать многоцентричный тип общества, но если такая трансформация все-таки происходила, то лишь благодаря прямому или косвенному влиянию внешних сил.

Западный Рим был сокрушен племенами захватчиков, пришедших с севера, а мавританская Испания пала под ударами феодальных воинов Иберийского полуострова. В обоих случаях победе агрессоров помог кризис, разразившийся в этих странах. В Византии европейские агрессоры оказались достаточно сильными, чтобы сбросить загнивающий режим абсолютизма, но чересчур слабыми, чтобы создать многоцентровой порядок объединенных баронов, а также города с сильными гильдиями и независимой церковью, вроде тех, что существовали в это время в их феодальных государствах. Для того чтобы осуществить трансформацию в Византии, нужно было, чтобы внешние негидравлические силы проникли во все уголки гидравлического общества.

Недавние примеры внешнего влияния

Но способно ли было влияние коммерческого и промышленного Запада произвести подобные перемены? Джон Стюарт Милль был убежден, что способно. «Цивилизованные [индустриальные] нации могли сделать так, чтобы все другие страны последовали их примеру в технологии и материальном процветании, обеспечении своих граждан личной безопасностью и развитии добровольной кооперации» (Милль Д.С. Принципы политической экономии). Маркс был также убежден, что в таких колониальных странах, как Индия, «Англия должна выполнить двойную миссию… одну – разрушительную, а другую – созидательную, то есть уничтожить старое азиатское общество и заложить материальную основу для западного общества в Азии» (Маркс К. Статьи в газете «Нью-Йорк дейли трибьюн»). И хотя он ожидал, что индусы пожнут «плоды новых элементов общества» только после того, как получат свободу, благодаря власти рабочих в Великобритании или своим собственным усилиям, он с энтузиазмом говорил о недавно введенных в Индии западных образцах. К ним относились: политическое единство, современные коммуникации (телеграф, железные дороги, паровые суда), армия, обученная по западным образцам, свободная пресса, частное землевладение[151] и класс современных гражданских служащих.

Что касается царской России, то в отношении ее он испытывал еще больший оптимизм. Несмотря на то что ему было хорошо известно, какое восточное наследство ей досталось, он тем не менее верил, что Россия сможет пересечь «порог капиталистической системы», а после этого «подчиниться неумолимым законам этой системы, подобно другим западным нациям» (Маркс К. Русская угроза Европе).

Милль и Маркс выражали мнение, которое разделяли многие их современники. Но они не могли знать, сбудутся ли их предсказания. Насколько мне известно, Милль не развивал своего утверждения, сделанного в 1848 году; а Маркс, который в 1850-х годах назвал разрушение старого сельскохозяйственного порядка в Индии свершившимся фактом, а также «единственной социальной революцией, о которой когда-либо слышал в Азии», отметил в третьем томе «Капитала», что это разрушение шло «очень медленно». К тому времени на Западе и на Востоке произошло много событий, и об «изменяющемся» (и «неизменяющемся») Востоке было сказано очень много. Краткое толкование этих событий, приведенное в материалах Коммунистического интернационала, вовсе не означало, что они больше не нуждаются в настоящем научном анализе. Наоборот, подобный анализ был совершенно необходим, поскольку проблемы, затронутые в нем, очень сложны и имеют огромное значение.

Образцы взаимосвязи

Для начала скажем, что в современном развитии гидравлического мира можно выделить несколько направлений. На это развитие, несомненно, оказывают влияние различные способы взаимодействия с Западом, а также условия, существующие под влиянием обеих сторон. Поэтому, учитывая неодинаковую интенсивность культурных контактов и разные степени военной агрессии и политического контроля, мы можем выделить по крайней мере четыре способа взаимодействия между коммерческим и промышленным Западом и отдельными странами восточного мира.

Тип I. Отчужденная независимость. (Представителем этого типа является Таиланд, который до 1939 года назывался Сиамом.) Таиланд потерпел лишь незначительные поражения от стран Запада, и в нем не было прямого западного влияния, а лишь весьма незначительное косвенное. Не было у него до недавнего времени и контактов с Западом. Благодаря этому Таиланд остался независимым и более или менее отчужденным гидравлическим обществом, которое сохранило за собой свободу решать – принять ли западные институты и культуру или отвергнуть их.

Тип II. Близость и независимость (главный представитель – Россия). Россия в географическом и культурном отношении представляет собой страну, близкую Западной Евpone. Но, в отличие от османской Турции, на ее политику не оказывали решающего влияния иностранные «советники», а в отличие от Китая, ее главные города не обязаны были терпеть иностранных поселенцев. Три сокрушительных поражения: в Крымской войне, войне с Японией и в Первой мировой – потрясли ее до основания, но не заставили стать колонией или полуколонией. Минимум прямого иностранного влияния сочетался в ней с максимумом мирного взаимодействия.

Тип III. Полная и простая зависимость (самые выдающиеся представители: Мексика, Перу, Индонезия и Индия). Все эти страны потерпели полный военный разгром со стороны Запада, и это привело их к полному политическому подчинению, то есть колонизации[152].

Тип IV. Ограниченная и множественная зависимость (главные представители: османская Турция и Китай).

Обе эти страны в свое время понесли сокрушительные поражения от войск Запада, и обе были подвержены сильному политическому и экономическому вмешательству нескольких иностранных держав. Но Турция и Китай сохранили свои армии и, даже находясь под сильным давлением извне, сохранили способность принимать собственные политические решения.

Вопрос о влиянии

На культурном уровне влияние никогда не было односторонним процессом. В XIX веке и начале XX века весь западный мир был очарован русской литературой. А задолго до Тургенева, Достоевского и Толстого исламская архитектура и поэзия, а также индийская и китайская философия изучались в далеких западных странах, и многие люди вдохновлялись этими идеями. Однако в сферах технологии, управления, собственности и классов влияние шло в основном в одном направлении, и гидравлическое общество, несомненно, было на стороне принимающих, а не оказывающих это влияние.

Но оно не было ни идентичным, ни статическим. В XVI веке, когда испанцы захватили обе Америки, Европа сумела только-только «перерасти» феодальный способ жизни, и на всем континенте утверждался абсолютистский способ управления. В XVII веке, когда голландцы и англичане утверждали свою власть в странах Южной Азии, капиталистические элиты стали социально значимыми в нескольких экономически развитых государствах. Но только в XVIII и XIX веках новый буржуазный средний класс сумел добиться политического превосходства во всей его полноте, а представительные правительства стали в западном мире преобладающими.

Эта сильно упрощенная схема проливает свет на колониальную историю трех главных районов гидравлического общества. Завоевание Америки было организовано не купцами-предпринимателями, а правительством, обладавшим абсолютной властью, которая сильно возросла после победы в войне против мавров и установления фискального контроля над испанской экономикой, базировавшейся на разведении овец. Колонизация Индонезии и Индии была завершена небольшой группой привилегированных бизнесменов, принадлежавших к Ост-Индским компаниям, которые ближе всего подошли к тому, чтобы представлять собой истинный монополистический капитализм, в отличие от недавно созданных организаций, получивших такое название.

Голландская Ост-Индская компания была распущена в 1798 году; после революции 1848 года голландская колониальная политика подверглась либерализации, которая в определенной степени помогла сместить центр тяжести и в голландском обществе.

Британская Ост-Индская компания в 1813 году, после Наполеоновских войн, лишилась своей монополии в Индии, а монополии в торговле с Китаем – в 1833 году, после принятия закона о реформах. Испанская империя в Америке прекратила существование еще до того, как конституционное развитие XIX века почувствовали жители Иберийского полуострова. Однако следует отметить, что во время последней фазы испанского абсолютизма, особенно в годы правления короля Карла III (1759–1788), был дан толчок к развитию частных предприятий в форме компаний, которые до этого не играли в Испании никакой роли.

Во всех этих случаях западное воздействие на традиционную гидравлическую цивилизацию включало в себя прямое колониальное владычество. В иных случаях несколько коммерческих и промышленных структур боролись друг с другом за установление контроля над привлекательной с точки зрения экономики восточной территорией. В таких обстоятельствах отношения между изменяющимися условиями в промышленном лагере и формой и интенсивностью вмешательства были очень сложны. Тем не менее определенные связи можно установить. Запад смог навязать далекой Китайской империи политику открытых дверей только после промышленной революции; и лишь во второй половине XIX века западные советники всерьез заговорили о конституционном и представительном правительстве в Турции и Китае.

Институциональные различия в целевых сообществах

Как было уже сказано выше, условия в гидравлических странах сильно отличались друг от друга. В Мексике гидравлические предприятия относились к свободному типу номер два. В Турции метрополия постепенно теряла контроль над своими гидравлическими провинциями. В Киевской Руси не было агрогидравлических предприятий, и татаро-монгольское иго ничего в этом отношении не изменило. В до-испанском Перу и в Сиаме крупномасштабная частная торговля не играла никакой роли, а в Индонезии и Османской Турции она была крайне ограничена. В Московской России деятельность деловых людей, не входивших в число бюрократических владельцев капитала, тоже была сильно ограничена. В Мексике ацтеков независимая торговля процветала, а в Китае она приобрела еще больший размах.

В ряде указанных стран существовали группы, которые, получив такую возможность, могли бы со временем превратиться в средний класс, аналогичный современному. А в других имелись формы частного землевладения, которые, под влиянием индустриального общества, опирающегося на частную собственность, тоже имели возможность превратиться в современное общество, обладающее множеством центров. Как же и в каком объеме реализовались эти возможности?

Социальные результаты

Изучая результаты недавнего воздействия Запада, мы понимаем, что говорить о Таиланде много не приходится[153].

Россия

Как и Таиланд, Россия оставалась политически независимой страной, но она очень серьезно пострадала от войны 1812 года. Как и испанские мандарины, хозяева русского общества были серьезно озабочены разгромом русской армии, но поскольку эта страна расположена к странам Запада гораздо ближе, чем Таиланд, то она очень быстро восприняла институциональный и культурный базис его военной и технической мощи. Русские начали развивать западные формы сильной собственности, создавать частные предприятия, проводить общественные дискуссии и внедрять местное самоуправление. Впрочем, делалось это крайне неохотно, но не потому, что русские не хотели, чтобы все эти формы стали господствующими в их обществе, а потому, что считали, что не смогут постоянно держать их под своим контролем.

Мы уже говорили в этой книге о том, что русские крестьяне, после отмены крепостничества, не получили настоящих гражданских прав. Права земств, то есть органов самоуправления, избираемых народом, после краткого периода расцвета (1864–1866) были очень сильно урезаны, но даже тогда земства имели гораздо больше прав, чем демократия нищих в странах гидравлического деспотизма. Граф С.Ю. Витте был совершенно прав, когда говорил, что самодержавие и земства существовать вместе в течение длительного времени не смогут. И царь Николай II не зря упрекал земских деятелей в том, что они тешат себя «бессмысленными надеждами… участвовать в решении внутриполитических проблем [страны]».

При Николае II страной продолжала управлять абсолютистская бюрократия, но ее престиж был подорван неудачной Русско-турецкой войной 1877–1878 годов, а поражение в Русско-японской войне (1904–1905) потрясло империю до самого основания.

Государственный контроль и чрезмерные налоги, существовавшие в России, сильно мешали росту современной экономики. Но частная собственность оказалась теперь в безопасности, и частные предприятия, которые до середины XIX века давали основную часть продукции в отдельных отраслях легкой промышленности, начали теперь энергично развиваться и в тяжелой промышленности.

Между 1893 и 1908 годами русские предприниматели вложили в развитие промышленности почти 3 миллиона рублей, а иностранные – всего 874 миллиона (Туган-Барановский М. История русских фабрик). К 1916–1917 годам иностранный капитал, находившийся под управлением государства, почти полностью преобладал в горнорудной промышленности, но русский капитал был столь же силен или даже господствовал в большинстве других отраслей индустрии. В химической промышленности он составлял 50 процентов, в производстве металлов и их обработке – 58 процентов, в деревообработке – 63 процента, а в текстильной промышленности – 72 процента. Кредитную систему по-прежнему возглавлял Государственный банк, но появилось множество частных банков. Частные банки увеличили свой капитал плюс депозиты с 1289 миллионов рублей в 1909 году до 3375 миллионов рублей в 1913 году (Ляшенко П.И. История национальной экономики России).

Такое развитие российской промышленности было обеспечено не принудительным трудом и мощным полицейским террором, а трудом рабочих, которые боролись за свою свободу, и атмосферой сдававшего свои позиции деспотизма. Возьмем, к примеру, тяжелую промышленность: в течение двух десятилетий перед Первой мировой войной «добыча угля в Российской империи увеличилось в 4 раза, а если исключить Польшу, то в 6 раз». С 1893 по 1913 год выплавка меди «выросла почти в девять раз». Между 1890 и 1913 годами производство железа в империи увеличилось в 6 раз, а в главных промышленных центрах Южной России – в 20 раз (Загорский С.О. Государство в промышленности России в течение Войны[154]).

Возьмем легкую индустрию – в 1913 году число веретен в хлопковой промышленности было в 2,5 раза больше, а хлопчатобумажной пряжи произведено в два с половиной раза больше, чем в 1890 году.

Первая русская революция привела к очень важным изменениям в политической сфере. Царский манифест, появившийся в октябре 1905 года, хотя и сохранил принцип неограниченной власти царя, даровал народу значительные конституционные способы контроля и сохранения баланса сил. Макс Вебер, который хорошо знал о том, что в России не было тех решающих этапов развития, через которые прошел Запад, подчеркивая «азиатский» или «монгольский» дух царского режима[155], признавал, что введение даже ограниченной конституции[156] в стране стало огромным шагом вперед.

И вправду, парламент, который мог теперь влиять на бюджет и открыто критиковать правительство; политические партии, которые могли обратиться к народу; пресса, которая обрела почти полную свободу слова; система образования, которая быстро расширялась; кооперативы, которые объединили более десяти миллионов человек, а рабочие и другие наемные работники, которым хотя и не позволили объединиться в свободные профсоюзы, получили право участвовать в управлении фондами медицинского страхования – все это, вместе взятое, бросало серьезный вызов старому обществу, имевшему один-единственный центр.

После революции 1905 года антиабсолютистские слои России были еще достаточно слабыми, чтобы своими силами создать открытое общество, обладавшее множеством центров. Но когда во время Первой мировой войны царская армия оказалась парализованной, эти силы весной 1917 года смогли привести к власти просуществовавшее совсем не долго, но по-настоящему антиабсолютистское демократическое правительство.

Гидравлические страны-колонии

Пример России показал, что даже в независимой стране, управляемой деспотической бюрократией, при благоприятных международных условиях семена многоцентрового общества могут прорасти очень быстро. Но это не касалось гидравлических областей, которые, будучи колониями, находились под полным господством западных стран. Испанские, голландские и английские колонизаторы, а также их французские и португальские коллеги, историю которых мы здесь не затрагиваем, не желали проводить никакой модернизации в своих восточных владениях. В соответствии со своими интересами они вводили западные институты выборочно и весьма ограничено.

Причины этого понять совсем не трудно. Главные районы гидравлической цивилизации, будучи плотно населенными и по большей части расположенными в тропиках и субтропиках, представляли мало возможностей для массовой миграции европейцев. Поэтому завоеватели удовлетворялись тем, что создавали в своих гидравлических колониях мощный управленческий аппарат и такие частные структуры, без которых нельзя было бы осуществлять экономическую эксплуатацию этих мест.

Испанцы следовали этому курсу в агроуправляемых областях Америки[157].

Голландцы в Индонезии и британцы в Индии действовали точно так же. В результате этого возникла система человеческих отношений, которая, несмотря на ее отличие от традиционного гидравлического общества, была совсем не похожа на испанскую, голландскую и английскую.

Сохраняли ли колонизаторы традиционный порядок на селе в усеченном виде, как делали испанцы в Перу и Мексике, оставляли его практически не тронутым, как голландцы в Индонезии, или превращали общественные владения в частную собственность, как англичане в Индии, принадлежавшие им колонии в политическом смысле оставались совершенно бесправными. И отказывались ли они от услуг местных торговцев (Мексика и Ява), мешали ли им разбогатеть (Перу) или терпели их существование в Индии, новые господа почти ничего не меняли в обществах, которые достались им по наследству от своих отцов-завоевателей.

Связанные с негидравлическим абсолютистским или аристократическим режимом, колониальные органы управления представляли собой причудливую смесь восточного и западного абсолютизма. Они оставались такими, несмотря на, а может быть, и благодаря их постоянному сотрудничеству с местными вождями (принцами, касиками и куракасами), которые, с определенными модификациями, сохраняли установившиеся еще в далеком прошлом агроуправленческие образцы политического, социального и религиозного контроля.

Так примерно обстояло дело до начала промышленной революции, которая стимулировала в Европе создание представительного управления и повлияла на колониальные режимы в тех местах, где они еще сохранились. Это уточнение очень важно, ибо Индия оставалась колонией до 1947 года, в то время как испанские владения в Америке добились независимости сразу же после наполеоновской эры.

В сбросивших колониальное иго Мексике и Перу быстро возникли парламентские республики. От их рождения выиграла в основном бюрократия, а еще больше армия, которая в этих странах, как и в других бывших испанских колониях, получила необыкновенно сильную политическую и экономическую власть.

В Индонезии и Индии управление сосредоточилось в руках гражданских чиновников, что отражало изменение социальных и политических условий в Голландии и Англии. В обеих странах контроль народа над правительством усилился, и, несмотря на особенности колониального управления, этот факт повлиял и на отношение колониальных чиновников к местному населению. Да, голландцы допустили индонезийцев к гражданской службе только в XX веке, и даже тогда они не хотели предоставлять им высшие посты. Тем не менее накануне Второй мировой войны индонезийцы занимали 60,6 процента всех низовых, 38 процентов – средних и 6,4 процента высших государственных постов в стране.

В Индии эта тенденция появилась значительно раньше и пошла гораздо дальше. Через год после принятия закона о реформе, который резко усилил английский средний класс, должности на индийской гражданской службе стали доступны для всех индусов, «невзирая на касту, веру или расу». Закон от 1833 года всего лишь провозгласил этот принцип, но последующие события наполнили его содержанием. Британцы сохранили свой контроль над центральным правительством, но увеличили число индийских чиновников в местной и провинциальной администрации, пока в 1935 году провинции не добились права на полное самоуправление.

До этого большое число индийцев и индонезийцев уезжали в Европу на учебу; благодаря этому демократические процедуры стали хорошо известны в Индии и Индонезии еще до того, как эти страны получили независимость. И первые же законы новых правительств в Индии и Индонезии показали, что их граждане желают иметь парламентское управление, политические партии и свободные ассоциации рабочих, бизнесменов, крестьян и интеллектуалов.

В чем же заключалось значение этих событий? До какой степени несовершенные демократии Мексики и Перу, а также продвинутые демократии Индии и Индонезии продемонстрировали появление новых сил, которые стремились заменить свои старые общества, обладавшие единым центром, на действительно многоядерную систему человеческих отношений?

В Мексике и Перу колониальное управление Испании препятствовало созданию частных предприятий и появлению современного среднего класса. Правительства независимых республик оставались очень неустойчивыми. В Мексике власть и богатство, которые жители этой страны получали, сделав чиновничью или военную карьеру, препятствовали созданию независимых частных предприятий, хотя и не могли полностью заблокировать этот процесс. В Перу индейцы имели гораздо меньше возможностей участвовать в делах среднего класса, чем в Мексике. Тем не менее гидравлическое прошлое Перу не помешало созданию крупных частных предприятий в сельском хозяйстве и промышленности. Предприниматели Перу, принадлежавшие к верхнему классу, были (и остаются) тесно связанными с иностранным капиталом.

Империя инков, когда туда пришли испанцы, не имела класса торговцев, а в Мексике испанцы, по-видимому, избавились ото всех богатых купцов. На острове Ява португальцы и сменившие их голландцы «подавили всю яванскую торговлю», и местные «купцы и кораблестроители» остались без работы (Фур нив ал Дж. С. Нидерландская Индия). После этого голландцы стали контролировать почти все крупные предприятия Индонезии; они разрешили группе «восточных иностранцев», то есть китайцам, действовать в качестве купцов и ростовщиков. Когда Индонезия добилась независимости, голландцы лишились постов управляющих и, в значительной степени, бизнесменов. К китайцам теперь относились как к пришельцам, которым нельзя доверять[158].

Сами индонезийцы не смогли создать большой промышленный, коммерческий или банковский средний класс, который смог бы ликвидировать разрыв между крупным крестьянским населением и бюрократической элитой, получившей образование. Таким образом, в Индонезии, внутри демократической скорлупы, находилась социальная структура, которая стояла ближе к гидравлическим образцам прошлого, имевшим один центр, чем к современному многоядерному индустриальному обществу.

Развитие Индии отличается от индонезийского несколькими очень важными аспектами. Еще до захвата Индии англичанами в этой стране существовало несколько капиталистических предприятий. Вероятно, их было не так много, как утверждал Бернье, меривший Индию Моголов западными мерками. Британцы, сделав Индию своей колонией, мешали местному бизнесу развиваться, но не запрещали его. В течение колониального периода индийские бизнесмены создали ряд предприятий по производству тканей из хлопка и несколько заводов тяжелой промышленности, особенно сталелитейных, а к тому времени, когда Индия добилась независимости, частный сектор ее промышленности достиг уже значительных размеров. Тем не менее, по современным меркам (то есть на момент написания этой книги), частный сектор – и средний класс, отражающий его рост, – все еще был весьма немногочисленным.

Конечно же, англичане ввели в Индии и частную собственность на землю. Но, вопреки ожиданиям Маркса, эта реформа вовсе не способствовала росту западного общества в Индии. Частная собственность на землю преобладала в нескольких гидравлических обществах, а во многих – просто имелась. Это привело к появлению бюрократического землевладения, а также к тому, что владельцы земли в своих поместьях не жили, а держали там управляющих. В целом британцы признавали людей, которые держали служебные земли и получили название ягидаров, владельцами этой земли. В некоторых районах они объявляли заминдаров, служивших до этого сборщиками налогов, владельцами земель, которые находились в их фискальной юрисдикции, а во многих других превращали крестьян, сидевших на них, в риотвари, то есть в полных владельцев участков, которые они обрабатывали.

Но земельная реформа, которая не защищает крестьян, владевших землей, с помощью надлежащих образовательных, политических и экономических мер, особенно в сфере кредитования, облегчает их жизнь совсем ненадолго. Новоиспеченные крестьяне-землевладельцы оказались в кабале у ростовщиков. И в конце концов им пришлось продать свою землю чиновникам-заминдарам, которые, живя в городе, забирали половину или даже больше урожая в качестве ренты. В 1950 году «около 80 процентов земель находилось в руках землевладельцев, которые на этой земле не проживали; иными словами, четыре пятых всей земли обрабатывалось людьми, которым она не принадлежала» («Сельское хозяйство в Индии», издательство отдела публикаций правительства Индии). Вместо вестернизации индийских деревень британцы навязали индусам один из самых худших вариантов восточного землевладения – бюрократический лендлордизм с отсутствующим хозяином земли.

Полунезависимые страны (полуколонии)

Недавняя история Ближнего Востока (территория которого охватывает приблизительно владения бывшей Турецкой империи), а также история континентального Дальнего Востока (Китай) демонстрирует нам развитие гидравлических стран, которые хотя и не были колониями, но находились под сильным влиянием промышленного Запада. В обоих случаях за установление контроля над ними боролись несколько крупных мировых держав, но ни одной из них не удалось добиться успеха. В обоих случаях негативные последствия вмешательства Запада были до некоторой степени ослаблены тем, что целевые территории сохранили свою независимость, а правительства принялись энергично их модернизировать.

На Ближнем Востоке военные поражения Турции ослабили власть Стамбула над теми турецкими провинциями, в которых правители стремились усилить свои позиции, отменив сначала привилегии связанных с ними чиновников: сборщиков налогов и держателей служебных земель, а потом передав основную часть земли в стране тем, кто ее обрабатывал. Как и в Индии, многие бедные крестьяне, малообразованные и плохо организованные, вынуждены были вскоре продать эти земли богатым людям: бывшим сборщикам налогов, гражданским и военным чиновникам, сельским шейхам и богатым горожанам, не связанным с правительством или связанным с ним очень слабо.

В результате этого на момент написания данной книги в Египте, Сирии, Ираке, Ливане и других районах Ближнего Востока господствовала система, при которой владельцы земель проживали в городах, а совсем не там, где находятся их земли. При этом внедрение некоторых технических новшеств шло рука об руку с сохранением квазигидравлических образцов общества, которое мало способствовало росту современного среднего или рабочего класса, а также появлению грамотного и политически образованного крестьянства.

Центральная провинция Османской империи, Анатолия, развивалась иным путем. Эта провинция в гораздо большей степени, чем те, что располагались на периферии и постепенно от нее откалывались, была подвержена серьезному прямому вмешательству великих держав. Условия капитуляции, которые после войны даровали привилегированным иноземцам юридическую и экономическую экстерриториальность, действовали в основном в Стамбуле, где проживала большая часть людей, способных воспользоваться этими привилегиями. Вместе с внешним управлением турецким долгом и Международным советом они сильно вредили экономике страны и ее международному престижу.

Но сцена величайшего унижения Турции стала местом ее мощного политического и интеллектуального возрождения. В 1876 году в Константинополе была принята временная парламентская конституция, а позже в старой метрополии стали проводить свои реформы младотурки. И здесь же Кемаль Ататюрк и его сподвижники заложили основу нового турецкого государства.

На момент написания этой книги Турция почти не имела среднего класса в современном смысле этого слова. Но на политическом уровне была создана многопартийная система, а на социоэкономическом – поощрялось развитие частной собственности и частных предприятий. Опытный наблюдатель в связи с этим высказал предположение, что в Турции традиционный порочный круг бюрократической власти, эксплуатации и привилегий был наконец разорван.

Колебания политической поверхности отражают сложность процесса преобразований. Но можно утверждать одно: развитие современной Турции, независимое и тесно связанное с Западом, демонстрирует большое сходство с развитием России в конце XIX и начале XX века, а также значительное различие с докоммунистическим Китаем.

Если бы наличие больших сегментов частной собственности и предприятий было решающим фактором в преобразовании гидравлического общества в многоядерное западное, тогда ни одна страна в мире не могла бы лучше Китая быть подготовленной к тому, чтобы пойти по этому пути. В Китае частная собственность на землю появилась гораздо раньше, чем в Турции и царской России, а традиции частного ремесла и торговли, включая сюда и крупную, существовали веками. Но пример Китая показывает, что возникновение современного среднего класса западного типа зависит не только от крупной частной собственности и предприятий, но и от других факторов.

С 1840 года Китай начал испытывать давление снаружи. Несправедливые договоры, международные концессии, экстерриториальность и иностранный контроль над морскими пошлинами ослабили абсолютистское правительство Китая до такой степени, что внешние враги сумели его свергнуть и установить республиканский строй. Но события, которые последовали за революцией 1911 года, выявили политическую сплоченность страны и ее социальную инертность. Китай временно распался на несколько отдельных государств, во главе которых стояли бюрократические военные начальники. В Китае не появилось мощного современного среднего класса, несмотря на то что многие китайские бизнес-сообщества в концессиях и за границей поддерживали попытки модернизации, предпринятые доктором Сунь Ятсеном.

Ситуация изменилась лишь в 1927–1928 годах, когда Гоминьдан, которым руководил Чан Кайши, добился объединения Китая. Но иностранное вмешательство, которое организовали коммунисты при поддержке Советского Союза, не позволило националистическому правительству поставить страну под свой контроль. И хотя буржуазные силы Китая оказывали некоторое влияние на его правительство, в провинции эти силы оставались еще очень слабыми, поскольку провинция в основном находилась в руках традиционной агроуправленческой бюрократии (Тейлор Д. Движение реконструкции в Китае).

Но несмотря на все эти препятствия, Китай не остался прежним. Широко приветствовалось внедрение западных технологий; западные идеи нашли свое отражение в образовании, в улучшении положения женщин и в относительно свободной прессе. Избавившись от иностранных советчиков, страна смогла значительно ускорить свои культурные и социальные преобразования.

Вторая мировая война положила конец многим привилегиям Запада, которые ослабляли Китай. Но освобождение пришло, по мнению автора этой книги, слишком поздно. Оно случилось во время войны с Японией, когда порты и промышленные города Китая были оккупированы японцами, а это сильно ослабило китайский средний класс. Во время войны коммунисты сумели проникнуть в сильно разобщенные слои китайского общества и подчинить себе всю страну.

В Турции, после завершения периода полунезависимости, открылась дорога к современному некоммунистическому обществу. В Китае же, когда этот период закончился, возможности для перемен, хотя под влиянием западных стран они и были расширены, оказались блокированными коммунистами.

Появление новой развивающей силы: советского коммунизма

В 20-х годах XX века Советский Союз был еще слишком слаб, чтобы оказывать влияние даже на такие страны, как Турция, которой он оказывал значительную экономическую помощь. В 1930-х годах он начал играть ведущую роль в международной дипломатии. А после Второй мировой войны он стал открыто соперничать с Западом, добиваясь мирового лидерства.

Благодаря этому СССР подарил гидравлическому обществу новую альтернативу. Если раньше страны, осуществлявшие у себя институционные преобразования, видели одну цель, то теперь у них появилась еще одна, и все это благодаря революции большевиков. Каково же значение этой революции для развития общества?

Гидравлическое общество на перепутье

К какому развитию привела революция большевиков?

Среди ведущих стран восточного мира, которые решили распрощаться со своим агродеспотическим прошлым, первой, кто повернулся спиной к западному обществу, стала Россия. И этот шаг имел исключительно важное значение, поскольку до 1917 года Россия уже очень далеко продвинулась по пути вестернизации; после же 1917 года она превратилась в самый влиятельный источник антизападной политики в Азии и во всем мире.

О том, как сильно изменилась Россия благодаря процессу вестернизации к весне 1917 года, говорит возросшее влияние кадетов, партии среднего класса, крестьянской партии социалистов-революционеров (эсеров) и меньшевиков. Все они желали парламентского и демократического правительства. Именно эти партии, а вовсе не большевиков, поддерживало большинство крестьян, рабочих и солдат. Основная масса крестьянства пошла за эсерами; большинство же рабочих – за эсерами или меньшевиками. (В апреле 1917 года Ленин вынужден был признать, что «в большинстве Советов рабочих депутатов большевики составляют подавляющее меньшинство».) А среди солдат, которые в основном были выходцами из крестьянской среды, ситуация была точно такой же. Даже на выборах в Учредительное собрание, которые состоялись осенью 1917 года, за эсеров проголосовало больше солдат, чем за большевиков. Эсеры на этих выборах получили 58 процентов всех голосов.

Интеллигенция тоже не желала следовать за большевиками. Защитники царского режима в ее рядах были политически дискредитированы; либералы же и социалисты были одинаково враждебно настроены и против царизма, и против партии большевиков. Неудивительно поэтому, что после Февральской революции демократические партии получили большинство не только в гражданских органах управления и армии, но и в первых Советах, а также в только что созданных крестьянских организациях и в профсоюзах.

В своей аграрной программе эсеры требовали передачи всей земли крестьянам. Для них это требование было гораздо более привлекательным, чем идея Ленина о том, что после «национализации всех земель» крупные поместья будут превращены в «образцовые фермерские хозяйства… под контролем депутатов сельскохозяйственных рабочих» и общественных организаций[159].

Что касается войны, то все демократические группы, используя разные доводы, отвергли сепаратный мир с Германией. И большевики, подбросив резкую антикапиталистическую ноту в дебаты, тоже первоначально были против такого мира. В своих «Апрельских тезисах» Ленин описал условия «революционной обороны»; он убеждал большевиков относиться к требованию масс о продолжении войны «как к необходимости, а не как к средству завоевания». В июне 1917 года он отверг идею о сепаратном мире, который означал для него соглашение с германскими захватчиками, которые грабят не меньше, чем другие.

В 1917 году перед Россией открылась историческая возможность стать демократическим государством. Если бы новое правительство принялось защищать и развивать полученные свободы настоящим революционным путем, то оно получило бы прекрасный шанс завершить превращение России в многоядерное демократическое общество. Но это правительство не имело ни опыта, ни решимости. Опасаясь гнева своих западных союзников, Временное правительство продолжало вести войну, которую было не в силах выиграть. А опасаясь нарушить правила законной процедуры, оно отложило давно уже назревшую земельную реформу до открытия Учредительного собрания, которое сразу же было разогнано большевиками.

Таким образом, большевики получили шанс захватить власть, пользуясь слабостью буржуазного правительства. После июльского восстания Ленин, пересмотрев свои прежние взгляды, решил предложить немцам «немедленный и безоговорочный мир». Этот мир был подписан 4 марта 1918 года.

А вскоре Ленин сделал «поворот кругом» и на внутреннем фронте. Отказавшись от своего первоначального намерения превратить крупные поместья в образцовые хозяйства, он, как говорили его оппоненты, «украл» у эсеров пункт их программы, обещавший распределить всю землю между крестьянами. Еще совсем недавно он отвергал этот пункт, поскольку, как он сам признавался, был против раздачи земель. Помимо этого, Ленин выбросил и требование о том, что его партия должна получить поддержку большинством народа, а ведь еще совсем недавно считал его главным условием захвата власти большевиками. Видя, что большинство населения недовольно политикой Временного правительства, за которое оно в свое время голосовало, Ленин привлек на свою сторону городских и сельских активистов, которые помогли ему и его партии захватить власть.

При наличии более благоприятных международных условий – и желающих оказать России помощь демократических союзников – чаша весов, вероятно, качнулась бы в другую сторону. Но при сложившихся обстоятельствах политическая слабость русских сил, ориентировавшихся на Запад, парализовала противников большевиков и открыла дорогу для совершенно иного пути развития страны.

СССР – реставрация азиатчины в России?

К чему все это привело? Разумеется, не к установлению социалистического строя в том смысле, как понимали его Маркс и Ленин до октября 1917 года. Как я уже писал в главе 9, сам Ленин в конце своей жизни считал, что Россия движется по пути реставрации азиатчины. Пессимизм вождя логически вытекал из его прежних взглядов и опыта последних лет жизни. Он знал, что Маркс настаивал на установлении примитивного демократического контроля над протосоциалистическим государством, ссылаясь на опыт Парижской коммуны. Ленин разделял мнение Маркса и Энгельса о том, что рассеянные сельские общины создают экономический фундамент для восточного деспотизма в целом и его царистской версии в частности. Это вытекало из его собственного утверждения о том, что существует лишь одна «абсолютная» гарантия того, что после победы российской революции, на которую возлагалось столько надежд, не начнется реставрация азиатчины, а именно победа социализма в высокоразвитых странах Запада. Против этого была только одна относительная гарантия: создание строгого демократического контроля над новым революционным правительством (отсутствие бюрократии, армии и полиции).

Однако после победы Октябрьской революции в России эти условия выполнены быть не могли, ибо ни в одной крупной индустриальной стране Запада социалистической революции не произошло, и советский режим в России быстро создал новую бюрократию, постоянную армию и полицию[160].

Уже весной 1918 года Бухарин и его «левые» друзья стали выступать против новой «бюрократической централизации» и «угрозы закабаления рабочего класса». Коммунистическая партия России уже в программе 1919 года подвергла резкой критике «частичное возрождение бюрократии». Ав 1921 году Ленин охарактеризовал новую бюрократию такими словами: «Эта чудовищная сила доведет Россию до реставрации азиатчины». А в 1922 году «непролетарские» и «вражеские» представители новой «бюрократической машины» были уже так сильны, что Ленин не мог с уверенностью сказать, кто же правит страной: бюрократия или «старая гвардия» партии? Кто кого контролирует? Только непререкаемый авторитет Старой гвардии помешал полной победе новых «враждебных социальных сил». А этот престиж могла погубить даже очень незначительная внутренняя борьба в пределах самой партии.

И этот престиж был разрушен сразу же после смерти Ленина.

Это, конечно же, вовсе не означает, что советское общество с самого начала обладало протосоциалистическим характером, который был утерян к 1922 году или чуть позже. Запоздалые предупреждения Ленина обозначили проблему, но они же показали, что он не желает представлять реальность такой, какой она есть. Согласно учению Маркса и Ленина дореволюционного периода, социализм – это экономическое планирование плюс эффективный народный контроль за теми, кто составляет планы. Большевики не допускали подобного контроля, когда, после захвата власти, занялись экономическим планированием во все возрастающем масштабе. Если судить по стандартам марксизма-ленинизма, в Советской России были субъективные социалисты, но социализма никогда не было.

Не было в ней и азиатской реставрации. И вполне понятно, почему в 1921 году Ленин писал, что новая советская бюрократия управляет разбросанными по всей стране мелкими производителями. В конце Гражданской войны, в 1920 году, доля крупной промышленности в общем объеме производства составляла не более 10 процентов от ее довоенного объема, и огромная страна полагалась в основном на фрагментарную крестьянскую экономику и ту мелкомасштабную индустрию[161], которая еще сохранилась в деревнях и обезлюдевших городах[162].

В 1921 году Ленин писал: «Пролетариат исчез».

Эти условия объясняют, почему в период между 1921 и 1923 годами Ленин описывал новую бюрократию, используя термины марксистов, которые они употребляли для характеристики восточного деспотизма. Это помогает нам понять, почему он говорил о «полуазиатском отсутствии» культуры в стране и «азиатском способе» торговли крестьян. Тем не менее его вера в то, что сотрудники нового государственного аппарата создавали в России новую версию старой азиатской системы, была ошибочной.

Она была ошибочной потому, что недооценивала экономический менталитет сотрудников нового аппарата. Этих людей не устраивало то, что им приходится управлять миром крестьян и ремесленников. Они хорошо понимали, какой потенциал заключен в современной индустрии. Обладая квазирелигиозным социалистическим менталитетом, они стремились реализовать этот потенциал, сначала в пределах прежнего российского производства, а потом, благодаря первому пятилетнему плану, далеко за его пределами.

Таким образом, сохраняя главные черты агродеспотического общества, а именно монополистическое положение правящей бюрократии, хозяева Советской России сделали гораздо больше для развития этого общества. Еще до начала коллективизации советские аппаратчики создали механизированную систему коммуникаций и промышленность, которая изменила их полууправленческое положение, сделав его потенциально более прочным, чем положение обычной агрогидравлической бюрократии. Национализированный индустриальный аппарат нового порядка обеспечил их новыми способами организации, пропаганды и связи. Это позволило им ликвидировать мелкого крестьянского производителя как класс. Коллективизация превратила крестьян в сельскохозяйственных рабочих, имевших одного общего хозяина: новое аппаратное государство.

Аграрный деспотизм старого общества, который в лучшем случае был полууправляемым, сочетал тотальную политическую власть с ограниченным социальным и интеллектуальным контролем. Индустриальный деспотизм полностью развившегося тотального управленческого аппарата сочетает тотальную политическую власть с тотальным социальным и интеллектуальным контролем.

Помня о том, какое значение придавал Ленин «аппарату» как средству захвата и защиты тотальной власти, я назвал настоящее деспотическое государство «аппаратным государством». Этот термин охватывает и аграрную, и промышленную формы тотального государства. Существует ли какой-нибудь другой марксистский термин, который можно было бы применить к новому индустриальному аппаратному обществу?

Это новое аппаратное общество было названо «неофеодализмом» и «государственным капитализмом». Ни то ни другое не отражало его сути. Наиболее централизованный политический порядок из всех нам известных никак нельзя называть «феодальным», а термин «государственный капитализм» совсем не подходит для обозначения образования, которое полностью исключает частное владение средствами производства и свободный рынок товаров и труда.

Маркс, несомненно, преувеличивал силу гнета в восточном обществе, которое он называл системой «всеобщего рабства». Однако ирония заключается в том, что это определение вполне может быть использовано и для обозначения нового индустриального аппаратного общества. Мы можем с полным правом заявить, что Октябрьская революция в России, какие бы цели она перед собой ни ставила, привела к появлению системы всеобщего (государственного) рабства.

Коммунистический Китай – продукт истинной

«азиатской реставрации»?

Но как обстояли дела в Китае? В отличие от России, которая в XX веке подверглась индустриализации, Китай оставался преимущественно сельскохозяйственной страной, когда, вскоре после Первой мировой войны, на арену вышли коммунисты. А когда им, после Второй мировой войны, удалось захватить в стране власть, современного среднего класса в Китае практически не было. Поэтому мы можем утверждать, что Мао Цзэдун и его последователи установили в Китае режим аграрного деспотизма, который, несмотря на ряд модификаций, во многом напоминает великие деспотические режимы прошлого.

Многие наблюдатели восприняли временный отход Мао в сельскую местность как отклонение от марксизма-ленинизма, который всегда ориентировался на промышленность. Но подобное толкование не учитывает стратегических целей Коммунистического интернационала, а также причины, заставлявшие китайских коммунистов держаться за них во время аграрного этапа своей революции.

Человек – животное идеологическое; он действует в соответствии со своими убеждениями, особенно когда на карту поставлены религиозные или светские вопросы. Такое всеобъемлющее философское и политическое учение, как коммунизм, дает своим последователям в руки карту мира и снабжает их целым арсеналом оперативных директив («руководством к действию»), а также флагом и мощным политическим мифом. Он внушает тем, кто в него верит, непоколебимую уверенность в своей правоте и парализует тех врагов, на которых он произвел наибольшее впечатление (Виттфогель К.А. Россия и Азия // Мировая политика». 1950. № 4).

С точки зрения китайских коммунистов, советская идеология оказалось необычайно эффективной. Впрочем, некоторые пункты ее схемы были приспособлены к условиям Китая, чтобы новый «протосоциалистический» или «социалистический» порядок отвечал Марксовой концепции социализма. Впрочем, эти изменения затронули те аспекты коммунистической доктрины, которые никогда не казались китайским коммунистам – или коммунистам в «отсталых» странах в целом – подходящим для них. Мы помним о трагедии Ленина, который на эзоповом языке предупреждал коммунистов России об опасности неоазиатских тенденций в советском обществе. Ленин с горечью понимал, что он предал принципы своей социалистической веры. Но в карьере Мао таких трагедий не было, поскольку он об этом не задумывался. Мао не предавал принципов социализма, которых он придерживался официально, по той простой причине, что для него они не имели никакого значения.

Сомнения Ленина совсем не тревожили китайских коммунистов, зато стратегия власти, которой придерживалась Москва, их очень привлекала. Они видели революционную систему, которая отвечала чаяниям народа и при правильной организации действий революционеров приводила к победе. Так случилось в России. А если ее надлежащим образом адаптировать – коммунистический анализ глобальных условий отличался большими подробностями, – то она могла привести к победе и в других странах. Эта система требовала проведения индустриализации во всех государствах, где к власти пришли коммунисты, но не по академическим причинам, а потому, что окончательная победа коммунистов в социалистической сфере была невозможна без их победы в области экономики.

Связь этих идей с отдаленной перспективой китайских коммунистов очевидна. И если Мао Цзэдун будет считать укрепление своих позиций в селе своей главной задачей, а не временным стратегическим ходом, то он будет не коммунистом, отклоняющимся от принципов коммунизма, а самым настоящим глупцом. Он будет похож на человека, который всегда предпочитает ружью палку, поскольку, когда он жил в лесу, у него, чтобы отбиваться от врагов, не было ничего, кроме палки.

Но Мао совсем не так глуп. Он и его последователи никогда не считали себя лидерами крестьянской партии, действия которых ограничивались лишь интересами крестьян. Когда условия гражданской войны заставили китайских коммунистов действовать на селе, они знали, что обязательно вернутся в город. И когда они захватили города, то пошли по тому пути, который указали им большевики после Октябрьской революции. Коммунисты восстановили, консолидировали и развили те отрасли промышленности, которые на тот момент имелись в Китае; они также стремились контролировать современную индустрию и механизированные средства связи. Таким образом, китайцы были столь же мало заинтересованы в азиатской реставрации, как и бюрократические хозяева советского аппарата.

Прекрасно понимая особенности «отсталой» и «полуколониальной» ситуации, в которой оказалась их страна, китайские коммунисты действовали очень быстро. Они установили новый, полууправляемый порядок, который по своей структуре и целям отличался от полууправляемого порядка аграрного деспотизма. Коллективизация в деревне, которая была проведена, после распределения земли, гораздо быстрее, чем в СССР, продемонстрировала стремление китайских коммунистов перейти, безо всякой задержки, от полууправляемого порядка к управляемому тотально. И какие бы отклонения ни возникали на этом пути – а их было много, и временами они вызывали искреннее изумление, – основная тенденция к кристаллизации тоталитарной системы власти, экономики и классовой структуры оставалась неизменной.

А что же остальная Азия?

По очевидным причинам возникновение коммунистического режима в Китае повлияло на колонии и бывшие колони Востока гораздо существеннее, чем создание СССР. Россию, в которой захватил власть Ленин, наблюдатели Востока считали европейской страной, которая до недавнего времени осуществляла империалистический контроль над обширными районами Азии. Китай же, где власть захватила партия Мао, считался восточной страной, которая к тому же сильно пострадала от западного и японского империализма.

Разумеется, антиимпериалистические идеи коммунистов показались революционерам Азии весьма привлекательными, пока к власти в Китае не пришли коммунисты. Советский Союз еще в 1920 году установил дружеские отношения с Турцией Ататюрка, а в 1923 году – с Сунь Ятсеном и его правительством в Кантоне. Неру же в 1927 году принял самое активное участие в работе 1-го съезда Антиимпериалистической лиги в Брюсселе, который проводили коммунисты.

В 20-х годах XX века революционеры азиатских стран возмущались советским завоеванием Грузии и Туркестана; не смогли они закрывать глаза и на экспансию Москвы в Восточной Европе после Второй мировой войны и на оккупацию Тибета, крупной страны, расположенной во Внутренней Азии. А ведь еще в 1930-х годах Мао дзэдун публично признал право Тибета на свободу. Они отреагировали на все эти действия, прибегнув к полу антиимпериализму, который всегда был готов атаковать беззащитные силы старого, сокращающего свои территории капиталистического мира, когда он не желал подвергать критике тотальный колониализм коммунистической России и Китая.

Подобное поведение объясняет, что враждебное отношение к западному империализму является одной из причин популярности коммунистических режимов в отсталых странах Азии. Другой, не менее важной причиной является родовое сходство с коммунистической системой управления и восхищение ею.

Политолог, который изучает лишь форму управления, может сказать, что после своего освобождения большинство некоммунистических стран Востока принялись восхвалять парламентский способ управления, а в некоторых азиатских странах, например в Индии, ведущие политические деятели стали очень серьезно относиться к своей вере в демократию. Да, это так. Но политолог, тщательно изучивший феномен управления, знает, что в различных институциональных контекстах одна и та же форма может иметь разные значения. Римский сенат в эпоху расцвета республики был совсем не похож на орган, который под тем же самым названием действовал во времена империи; а сентиментальная забота императора Августа о славных традициях Рима не помогла ему возродить республику, ибо Август сделал все, чтобы центр верховной власти находился за пределами эффективного контроля и поверх него.

А что же Азия? Отвечая на этот вопрос, следует помнить, что капиталистическая колонизация в течение трех столетий так и не смогла создать на Востоке многоядерные общества, основанные на сильном среднем классе, организованном труде и независимом крестьянстве. Не следует также забывать, что большая часть конституций новых суверенных азиатских стран прямо или косвенно объявляет статизм основной чертой своего управления[163].

Не следует также забывать, что во многих случаях – исключая лишь Ататюрка – стремление к статизму подтверждалось социал-демократическими принципами и что в большинстве этих случаев, за исключением лишь Сунь Ятсена, профессиональные социал-демократы были также горячими последователями Маркса.

Ученый, изучающий процессы, происходившие в Азии, естественно, хочет знать, насколько азиатские социалисты воспринимают идеи Маркса, связанные с Азией: его теорию азиатского способа производства, которая утверждает, что наличие частной собственности является жизненной необходимостью для преодоления азиатского способа производства; его концепцию многополярного развития, которая предупреждает об опасности простых схем однополярного развития; его определение социализма, которое включает в себя народный контроль как неотъемлемый элемент этого строя, что автоматически исключает коммунистическую Россию и Китай из числа социалистических или протосоциалистических государств; и его «восточную» интерпретацию царской России, которая заставила Плеханова и Ленина говорить об опасности азиатской реставрации.

Как это ни странно, азиатские социалисты столь же безразличны к этим идеям, как и азиатские коммунисты. Это замечание справедливо и для руководителей социалистических партий, а также для социалистов вроде Неру, который не принадлежит ни к одной из этих организаций. Неру, считавший «общий анализ социального развития, произведенный Марксом… удивительно правильным», очевидно, не был впечатлен Марксовым же анализом социального развития Индии, который он никак не мог пропустить, поскольку труды Маркса на эту тему выходили в Индии несколькими изданиями.

Официальные представители различных азиатских социалистических партий резко критикуют русских и китайских коммунистов за их тоталитаризм. Но, отвергая идеи Маркса об азиатском обществе и социализме, они отвергают и то, что с точки зрения научного социализма могло бы стать решающим тестом на проверку истинности научного социализма. И они прячут следы своего собственного прошлого, называя его «феодальным» и втискивая его в прокрустово ложе однополярного развития.

Подобные процедуры нельзя оправдывать заявлениями о том, что демократические марксисты в Европе «не заметили» азиатских взглядов Маркса. Ибо до тех пор, пока европейские социалисты не сделали тех политических выводов, которые сделал Плеханов, они, несомненно, признавали Марксову концепцию азиатского способа производства. К примеру, Роза Люксембург, которую очень ценили ведущие индийские социалисты, много говорила о гидравлическом и статичном характере восточных обществ.

Но даже если европейские социалисты не заметили этих обществ, от которых они были весьма далеки, это не может служить оправданием для социалистов Азии. Будучи озабоченными своими азиатскими проблемами, они должны были уделять особое внимание тому, что говорил по этому поводу Маркс. Но вместо этого они не желали ничего слышать о теории азиатского общества, разработанной Марксом и Энгельсом.

Впрочем, это упущение не отвратило азиатских социалистов от критики «чрезмерного усиления бюрократии» в своей собственной части света и от отрицания русского и китайского коммунистических режимов. Впрочем, это оказало мощную поддержку политике, целью которой являлся скорейший отказ от того, что Маркс называл «величайшим недостатком азиатского общества», то есть от частной собственности на землю.

Все это косвенным образом поддерживает сочувственное отношение Неру к управленческой статике Советского Союза и коммунистического Китая. В 1930 году он считал, что Советским Союзом «управляют представители рабочих и крестьян», поэтому СССР является «в определенной степени… самой передовой страной мира» (Неру Д. Взгляд на мировую историю). В 1940-х годах он с одобрением цитировал слова Тагора о том, что СССР «свободен ото всех индивидуальных различий между одним классом и другим», а его режим базируется не на эксплуатации, а на сотрудничестве. В 1950-х годах он даже отождествлял деспотичных хозяев коммунистической России и Китая с их населением; он также считал, что Мао и его подручные защищают свободу тех, кем они управляют.

Как и его индийский коллега, премьер-министр Бирмы У Ну не осознавал опасности коммунистической экспансии. В 1954 году он с гордостью отметил внутреннюю и внешнюю мощь режима Мао. Он восхвалял китайских коммунистов за то, что они победили коррупцию и улучшили условия жизни «работавших с утра до ночи миллионов людей». И все это говорилось о режиме, который неоднократно открыто признавался в том, что насквозь пронизан коррупцией. И все это говорилось тогда, когда политика Мао, направленная на принудительное создание кооперативов, ломала хребет китайского крестьянства.

За исключением Японии, которая никогда не была гидравлическим государством, учитывая все региональные различия, мы видим, что большая часть некоммунистических стран Востока в индустриальном отношении противоречива и находится под влиянием полу- и псевдокоммунистической идеологии, которая, как показала ленинградская дискуссия 1931 года, стремится ослабить их политическую независимость.

Означает ли это, что одна за другой все эти страны, подвергшиеся идеологическому воздействию, перестанут поддаваться политической эрозии, на которую обрекла их стратегия коммунистов? Такой поворот событий вполне возможен. И хотя его последствия создадут гораздо больше проблем, чем пресловутая азиатская реставрация, в одном отношении она вполне заслуживает свое название: это будет величественная демонстрация регресса в социальном развитии.

Что будет с западным миром и со всем человечеством?

Может ли Запад помешать развитию, которое распространит систему бюрократического государственного рабства на две трети человечества? История доболыпевистской России показывает, что страны восточного типа, обладающие независимостью и находящиеся в тесном контакте с Западом, вполне способны энергично двигаться к многополярному демократическому обществу. Как уже говорилось выше, обратная трансформация во многих некоммунистических странах Востока уже началась, и, если представится такая возможность, она достигнет огромных размеров. Но хватит ли ей на это времени? И представится ли такая возможность?

Время уже истекает. И возможность, если ею воспользоваться с надеждой на успех, потребует наличия в странах Запада таких сил, которые будут придерживаться информированного и решительного отношения к тоталитаризму. Сегодня (то есть в те годы, когда создавалась эта книга) на Западе ни того ни другого еще нет.

Общественное мнение в ведущих странах Запада по поводу функций управленческой бюрократии весьма неоднозначно. Столь же противоречиво оно и в отношении формы и функции частной собственности и предприятий. Вторая промышленная революция, которую мы сейчас наблюдаем, основана на принципе многоядерного общества, обладающего крупными бюрократическими комплексами, которые взаимно – и буквально – контролируют друг друга, но, что более важно, держат под своим контролем Большое Правительство, Большой Бизнес, Большое Сельское хозяйство и Большой Труд. Однако разрушение любого комплекса из этих четырех может привести у гибели всех остальных. Во времена фашизма и националсоциализма[164] ликвидация Большого труда привела к такому усилению Большого Правительства, что Большой Бизнес и Большое Сельское хозяйство тоже оказались под угрозой [165].

А в Советской России ликвидация Большого Бизнеса и Большого Сельского хозяйства очень быстро позволила Большому Правительству подчинить себе Большой Труд.

Подобный опыт помог нам осознать, какие опасности таит в себе не контролируемая народом власть бюрократии. До какой степени можно доверять членам любой Большой группы, дорвавшейся до верховной власти? Будет ли она служить интересам народа, а не своим собственным? До какой степени можно доверять суждению официальных и неофициальных членов нашей бюрократии, которые считают коммунистическую бюрократию, обладающую монополией на власть, прогрессивной формой тоталитаризма?[166]

Западные писатели, учителя и политики, которые не понимают значения нашего институционного и культурного наследия, не способны выявить его творческий потенциал. И они также совсем не готовы к борьбе с коммунистическим тоталитаризмом. Ибо, как бы ни были важны военные приготовления и смелая экономическая политика, они – всего лишь два элемента среди целого ряда необходимых. Не менее важно и юридическое обновление институционных изменений. При этом самым важным является тщательное изучение многовекторного курса истории, возможностей, которые он предоставляет, а также обязательств, которые он накладывает на свободного человека.

Нет никаких сомнений в том, что мы сейчас находимся в самом центре открытой исторической ситуации и обладаем свободой, которая позволит нам сделать правильный выбор. Но наши прошлые ошибки и нынешние рассуждения показывают, что мы до сих пор не смогли с умом использовать возможности, которые предоставлялись нам раньше. Мы недооценили мощь антитоталитарных сил западного мира. И это помешало нам усилить антитоталитарные силы в тех гидравлических сообществах, которые переживают сейчас переходный период.

Но если царство свободы быстро сокращается, то стремление защитить его и расширить постоянно растет. Вынужденные заново оценить свою позицию, мы еще сможем понять, как превратить поражение в победу. Новый взгляд на мир, который может быть выработан, успешно освоен и применен, может дать ход военной и идеологической кампании. Он может изменить и сам исторический кризис. В конце концов, готовность идти на жертвы и на оправданный риск объединения против тотального врага зависит от правильной оценки двух простых вопросов: рабства и свободы.

Горожане классической Греции черпали силу в непоколебимой уверенности двух своих сограждан: Спертиаса и Булиса, которые были готовы противостоять тотальной власти. По пути в Сузу спартанские послы были встречены Гидарном, высокопоставленным чиновником Персии, который предложил им высокие посты в Спарте, если они перейдут на службу к великому царю, деспоту его родной страны. Ради блага Греции и всех свободных людей историк Геродот сохранил его ответ: «Гидарн, – сказали послы, – ты – неподходящий советник. Твой опыт охватывает лишь половину дела; другая же находится за пределами твоего понимания. Ты хорошо знаешь рабскую жизнь, но, ни разу не вкусив свободы, не можешь судить, сладка она или нет. И если бы ты знал, что такое свобода, убеждал бы нас сражаться за нее не только копьями, но и боевыми топорами».

Примечания

1

Аридные – засушливые области.

2

Гумидные – области с обилием влаги.

3

Организация системы ирригации во времена Аббасидского халифата описана в арабских источниках. Глава водного управления в Мерве имел под своей командой 10 тысяч человек, а его власть превышала власть полицейского главы в районе. Дамбу под городом охраняли 400 часовых, а измерение объема воды и ее распределение отслеживали очень тщательно (Мец. Возрождение ислама).

4

Даже в конце эпохи Крестовых походов международная европейская армия, которая в 1396 году защищала от турок Никополь, имела национальный контингент, не превышавший 10 тысяч бойцов. Только армия, угрожавшая венграм, была больше. Венгры же, по слухам, сумели собрать около 60 тысяч человек. Впрочем, это вполне могло быть массовым ополчением.

5

Бедняки племени майя, как и члены мексиканского calpulli, обрабатывали земли, выделенные для «лордов», то есть представителей местного и центрального правительства.

6

Первоначально налогом облагалась земля, рабы и животные; позже его стали взимать со всех видов собственности.

7

В классической Индии «капитал хранился либо в доме – в богатых домах над проходом во внутренние помещения… под землей в бронзовых сосудах, зарытых на берегу реки, либо у друзей» (Рис-Дэ-видс Т.В. Древняя история буддизма).

8

Подобные условия благоприятствовали тому, что можно назвать интровертированным характером большей части домов, в которых обитали жители агробюрократического общества, в отличие от экстравер-тированной архитектуры соответствующих зданий на Западе. Тенденция прятать роскошные дворы и здания за блеклым фасадом не ограничивалась лишь богатыми простолюдинами. Она была также присуща и сотрудникам аппарата управления, но, конечно же, ни в коем случае не верховному правителю страны.

9

Впрочем, все это справедливо в основном для суннитской части исламского мира. У шиитов теократические тенденции время от времени становились очень сильными. К примеру, шах Измаил из династии Сафавидов, очевидно, «считал себя инкарнацией Бога».

10

Таким образом, в политическом строе Китая традиционные религиозные идеи и практики играли огромную роль, и некоторые из них были многочисленны и внушали народу чувство благоговения. Выдающийся европейский эксперт по китайской религии де Гроот называл великую жертву Небесам «вероятно, самой впечатляющей церемонией, когда-либо совершавшейся на Земле» (Де Гроот. Универсизмус).

11

Шахт писал: «Священный суд или исламский суд одно время занимался только личными делами людей, такими как женитьба, семья и наследство, в то время как светский рассматривал в основном криминальные дела, налоги и земельные споры. Такое положение сохранялось не только при арабских халифах, но и при турецких султанах».

12

Византийский сенат для административной бюрократии был всего лишь «местом конкурентной борьбы», утверждал Ч. Диел в своей книге «Правительство и управление Византийской империей».

13

Династические методы управления кристаллизовались только после того, как Византия лишилась своих гидравлических провинций.

14

За немногими временными исключениями, вроде Индии, например.

15

Маркс допускал, что, с точки зрения европейца, в азиатском рабстве работник становится естественным условием производства для третьих лиц или всего сообщества, так же как и само рабство (основанное на частной собственности), но эта точка зрения неверна.

16

Доктор Таубеншлаг утверждал, что отец в Египте имел право продать своего ребенка; в римском праве такая продажа была задокументирована лишь в IV веке.

17

Главы этих гильдий назначались правительством.

18

Отношение к ним со временем ухудшилось.

19

Держатели земли и сборщики налогов, которые время от времени выполняют роль судей, частично или полностью интегрированы в бюрократический аппарат.

20

В современных тоталитарных странах народная критика направляется государством и используется в качестве дополнения и драматизации правительственной критики, которой подвергаются работники, принадлежащие к среднему и нижнему эшелону бюрократии. Критика подобного рода весьма поощряется во многих гидравлических обществах. Письма к Сталину, например, отличны по своему содержанию, но их характер схож с теми письмами и петициями, которые люди адресовали восточным деспотам прошлых веков.

21

Бывало, что правительственные функционеры указывали на ошибки своих коллег или критиковали административные процедуры гораздо резче, чем простые люди.

22

Согласно одной легенде, Сехмет сумела раскрыть заговор против высшего бога Ра. «Узнав о том, что люди устроили против него заговор», он создал богиню, которая уничтожила заговорщиков. Так появились богиня Сехмет. Она быстро «расправилась с человечеством» и, желая напиться кровью людей – или тем, что она считала их кровью, – «она принялась пить ее, и это было хорошо для ее сердца» (Уилсон Д. Египетские мифы, сказки и посмертные тексты).

23

Вожди племени чагга, по-видимому, занимались тем же – требовали, чтобы им поставляли девушек и женщин со всего государства, как сообщают нам Виденман и Гутман.

24

В XIV веке жители итальянских городов-государств продолжали вести борьбу за отмену пыток в судах, а в Любеке, где бюргеры добились независимости от феодалов, поединки, юридические дуэли и пытки не сразу, но уступили место новым абсолютистским законам (Леа Г.Ч. Предрассудки и сила).

25

Джордж Кеннан, который в конце XIX века изучал жизнь политических ссыльных в Сибири, привлек внимание публики к произволу царской полиции: незаконным арестам и заключениям под стражу, избиению и пыткам арестованных. Эти методы, несомненно, очень грубы, но постоянно возраставшее влияние общественного мнения привело к тому, что их стали применять гораздо реже.

26

Коммунистические методы юридического террора изменялись во времени, пространстве, обстоятельствах и целях; но, несмотря на некоторые «новшества» в применении психологических пыток, основные методы вряд ли можно считать новыми. Пытка лишением сна, верный способ сломить волю осужденного, имелась еще в римском арсенале запланированной жестокости и называлась formentum vigilae. Она была вновь «изобретена» в 1532 году Ипполитом Марсиллием. Пытка голодом была известна как formentum famis. Отдельные методы коммунистических палачей повторяли пытки инквизиции. Сравните такой метод: резкую смену доброжелательного отношения к заключенному на враждебное или ознакомление его с добровольными или выбитыми под пыткой признаниями других заключенных. Грубые методы пытки, начинавшиеся с простого избиения, тоже были изобретены римлянами; они помогали достичь своей цели гораздо быстрее, чем более цивилизованные методы. Все эти виды истязаний применялись активнее всего во времена Большого террора, Второй мировой войны и периода постоянного напряжения, который последовал после ее окончания. Конечно, многие методы пыток в России были унаследованы от Ивана Грозного и царей, которые правили после него.

27

Трагическое и постоянное отчуждение раба слишком очевидно, чтобы его объяснять.

28

Описание смерти Сократа, сделанное Платоном, вероятно, было составлено по рассказам очевидцев. Его считают соответствующим истине, и оно, несомненно, показывает, что даже те, кого огорчил приговор, считали его совершенно законным. Тюремщик принес чашу с цикутой, и Сократ, выслушав его наставления, поднес ее к губам и «с готовностью и воодушевлением… выпил яд». Рассказчик в диалоге Платона продолжает: «До этой минуты большинство из нас еще могло не поддаваться печали, но теперь, когда увидели, что он выпил чашу до дна, уже не могли сдерживаться, и, несмотря на все мои усилия сдержать слезы, они потекли по моим щекам; я закрыл лицо руками и заплакал о себе, ибо, несомненно, я оплакивал не его, а свою мысль о том, что я потерял такого друга. Но я был в этом не первым, ибо Критон, убедившись, что не может сдержать слез, встал и ушел прочь, а я последовал за ним, и тут Аполлодор, плакавший все это время, громко закричал, и его крик превратил нас всех в трусов.

Лишь Сократ сохранил спокойствие: «Откуда донесся этот странный крик? – спросил он. – Я отослал всех женщин главным образом для того, чтобы они не оскорбили [наш слух], ибо я слышал, что мужчина должен умирать тихо. Успокойтесь же и запаситесь терпением». Услышав эти слова, мы исполнились стыда и вытерли слезы; а он ходил, пока, по его словам, не почувствовал слабость в ногах; тогда он лег на спину, как ему было велено, и тот человек, который поднес ему яд, время от времени поглядывал на его ноги. Через несколько мгновений он надавил на ноги [Сократа] и спросил, чувствует ли он их, и тот ответил: «Нет», и [этот человек] стал передвигаться все выше по ногам, показывая нам, что ноги Сократа были холодны и неподвижны. Он потрогал их и произнес: «Когда яд достигнет сердца, настанет конец». Почувствовав холод в паху, [Сократ] снял [покрывало] с лица, ибо закрывал его, и произнес (это были его последние слова): «Критон, я должен был вернуть Асклепию петуха, не забудешь отдать ему этот долг?» – «Я верну этот долг, – произнес Критон, – что-нибудь еще?» Но ответа на этот вопрос не последовало, и служитель снял одеяло с Сократа; его глаза были неподвижны, и Критон закрыл ему глаза и рот.

Таков был конец, Эхекрат, нашего друга, которого я могу искренне назвать самым мудрым и справедливым и самым лучшим человеком, которого я когда-либо встречал».

29

Согласно «Арташастре», благоразумный чиновник должен избегать общения с теми, «кто лишился положения и милости государя».

30

Большая часть местных и региональных гидравлических сооружений в Турции, вероятно, была создана еще во времена Византии.

31

Как будет показано ниже, все эти институты существовали еще до Ивана III, во время правления которого (1462–1505) татарское иго было сброшено.

32

В 1743 году 63 тысячи мужских душ были приписаны к Уральским казенным заводам и 87 тысяч душ к заводам по производству поташа плюс неизвестное число рабочих, которые трудились за пределами этих двух главных областей казенного производства. В это время в мастерских и на фабриках остальной части страны было занято всего лишь 30 тысяч душ. При императрице Елизавете (1741–1762) промышленный сектор, которым руководило правительство, временно сократился, но во второй половине XVIII века снова резко вырос. Согласно четвертой переписи населения, в 1781–1783 годах здесь трудилось около 210 тысяч душ, приписанных к государственным горным работам, и 54 тысячи душ – к частным предприятиям. Не столь полный отчет Мануфактур-коллегии приводит в 1780 году такие цифры: 51 тысяча душ была приписана к частным горным заводам и около 24 тысяч душ трудились за пределами главного русского индустриального региона – Урала (Мейеор Дж. Экономическая история России).

33

Заводы тяжелой промышленности составляли ядро государственных предприятий, и до «начала XIX века на рудниках, в которых добывали железную руду, и на заводах, где производили чугун, использовался исключительно принудительный труд» (Мейвор. Там же).

34

Этому исследованию очень способствовал тот факт, что китайские подданные Ляо, обученные историографии, описали подробнее, чем писцы большей части других завоеванных стран Азии, которыми управляли правители, выросшие в сельской местности.

35

В древнем городе майя Паленке Стивенс обнаружил остатки канала, облицованного крупными камнями. Блом открыл сложную дренажную систему «в других частях руин» (Блом, Лафарж. Племена и храмы). Блом заметил довольно сложную ирригационную систему в Аматенанго, Чиапас – регионе, который когда-то был частью древней империи Майя. Далее на восток, в Гватемале, Стивенс нашел «большое искусственное озеро, образовавшееся после того, как несколько рек были перегорожены плотинами». Канал в Гондурасе, вероятно построенный еще в доисторические времена, мог «служить для орошения большого участка лежащей внизу равнины» около озера Йойоа (Стронг В., Киддер А., Пол А. Археологическая экспедиция в северо-западный Гондурас в 1936 году).

36

Зона холмов, располагающаяся между горным регионом и Северным Юкатаном, имеет похожие на канавы углубления, на глиняных днищах которых располагаются «озера, болотистые низины и текут реки», но даже здесь большая часть поверхности сложена из такого пористого известняка, что осадки быстро просачиваются вниз до легко достижимого уровня, создавая в течение трех или четырех месяцев в году опасный недостаток воды (Рикетсон, 1937).

37

Этот серьезный конфликт в конце концов разрешился в пользу церкви, но не потому, что она была столь сильным независимым учреждением, а потому, что против суверена выступила высшая бюрократия (Острогорский. Там же).

38

Попытка объяснить возникновение московского деспотизма как следствие внешнего военного давления обычно приводит к утверждению о том, что это давление в целом осуществлялось восточными агрессорами – кочевниками (см.: Ключевский В.О. История России). Имитация методов деспотической власти «невосточным» правительством вполне возможна, особенно если неправительственный сектор общества не имеет сильных, хорошо организованных и независимых собственнических, военных и идеологических сил. Однако благородные владельцы вотчинных земель, хотя и не организованные в корпорацию, были довольно сильны, а события, происходившие на Руси во время монгольского ига, показывают, что великие князья Московские, которые стремились подчинить их себе, в течение довольно длительного времени находились под прямым управлением татар.

39

Монголы собирались вторгнуться в Японию, но их корабли рассеял внезапно налетевший тайфун. (Примеч. пер.)

40

Следует отметить, что термин «военное искусство» включает в себя практику и теорию стратегии и тактики. Современные военные теоретики приписывают признание военного дела в постфеодальной Европе Морицу Саксонскому, который сыграл решающую роль в последнем периоде голландской Войны за независимость.

41

В 1935 году во время пребывания автора этой книги в Японии несколько университетских профессоров в его присутствии приветствовали друг друга еще до начала официального банкета падением ниц.

42

В самом древнем своде русских законов Русской правде упоминались наказания за кражу быков, овец, коз, лошадей, телят и ягнят.

43

Этот факт подчеркивали несколько историков. Платонов писал, что христианская и византийская концепция князя, как правителя по божественному праву, противопоставлялась языческой идее о том, что князь всего лишь командир дружины; его можно изгнать и даже убить (Платонов С.Ф. История России). Советский академик Греков приводит полную цитату из летописи Нестора: «Бог дает власть, кому пожелает… того, кого желает видеть царем или князем». Положение о том, что государственная власть «от Бога». Все это «знакомые черты византийской концепции государственной власти». Греков подчеркивает авторитарный дух знаменитой христианской хроники: «Всякий, кто нападет на власть – согласно теории – нападает на Бога». И: «Заслуга Ярослава состоит в том, что он восстановил единого правителя государства» (Греков Б.Д. Культура Киевской Руси).

44

Разумеется, Римская империя не была герметически упакована, чтобы в нее не проникало восточное влияние. Растущее воздействие эллинистического искусства управления сопровождалось все более возраставшим влиянием восточной религии, искусства, технологии и обычаев. Распространение эллинистической восточной культуры и попытки противостоять ему являются самыми яркими чертами I–II веков до н. э.

45

В это время римские государственные деятели начали обращаться за помощью не к Афинам или Спарте, а к Персидской империи и эллинистическим монархам, которые ей наследовали (Стивенсон ГХ. Имперская администрация).

46

«Это было так, как будто дух древней Ассирии завладел дворцом, [желая] подчинить империю бюрократии, которая должна была стать носительницей божественной власти, передаваемой из поколения в поколение. В такой системе не осталось места для сената и принципа делегирования [власти] государством, и это стало знаком того, что такое правительство будет теперь господствовать, а титулом dominus будет именоваться император» (Миллер С.Н. Армия и императорский дом).

47

В своих мемуарах Лаборд утверждает, что готы, завоевавшие Испанию, не проявляли никакого интереса к сельскому хозяйству.

48

Арабы позаимствовали у индийцев изобретенные ими цифры, которые мы теперь называем арабскими. Из Испании эти цифры в XV веке проникли в другие страны Европы и в наши дни широко используются по всему миру. (Примеч. пер.)

49

Севилья, в которой в 1247 году проживало более 300 тысяч жителей, в XVI веке имела всего 200 тысяч. Кордова, имевшая при халифах население около миллиона человек, теперь насчитывала всего 60 тысяч, население Гранады уменьшилось с почти 500 тысяч до 80 тысяч. Отчасти это было связано с войной, но значительную долю в этот процесс внесли и перемены в сельском хозяйстве. Некоторые области страны так и не сумели оправиться от чумы и Реконкисты. В других областях земли были заброшены в XVI–XVII веках, пока процветавшие прежде поля не были «охвачены проклятьем бесплодия, поскольку выпас овец привел эти земли к запустению и уничтожил последние следы прежнего процветания» (Клейн Ю. Места. Исследование испанской экономической истории 1273–1836 годов).

50

Корабли были невелики, а их фрахт очень дорог; экспорт зерна в Европу приносил Испании очень мало прибыли. Самым ценным экспортным товаром было серебро; но больше прибыли давала продажа сахара, а также какао, красителей и шкур. За несколько десятилетий поголовье быков, лошадей, овец и свиней во всех районах Новой Испании увеличилось до необычайных размеров к 1570 году, когда в Америку прибыл Акоста, некоторые люди владели поголовьем овец в 70 или даже 100 тысяч (Акоста Ф.Й. «Естественная и нравственная история Индий», опубликованная в Севилье в 1590 году). Там, где рост поголовья скота не был ограничен, стада увеличивались очень быстро, и не только в Центральной Америке, но и на юго-западе Северной Америки, в Перу и на Юкатане. Когда Кортес основал свое княжеское поместье в Оаксаке, он сразу же отправил на экспорт большое число овец-мериносов и другого скота, который нашел богатые пастбища вокруг Тегуантепека. Позднее именно Кортес организовал месту в новом мире, по образцу месты в Кастилии (Мендоза Х.С. История великого и могущественного королевства Китай).

51

Татарами изначально называли народы, жившие в восточной части Центральной Азии. После их грандиозных завоеваний в течение XIII века этим именем в Восточной Европе стали называть монголов и тюрков, которые сформировали ядро Золотой Орды. Слившись с другими тюркскими, а также финно-угорскими народами, эти «татары» освоили тюркский язык, который к тому времени стал самым важным этническим и культурным признаком западной части монгольского мира. В данном исследовании слова «татары» и «монголы» взаимно заменяют друг друга, обозначая людей Золотой Орды.

52

Когда монголы покорили Россию (1237–1240), они уже познакомились с организационными и налоговыми методами китайского искусства управления страной. Чингисхан покорил территорию Китая, расположенную к северу от Желтой реки (1211–1222), и Туркестан (1219–1220). С 1215 г. его личным советником был чиновник Ляо (Хятан), Елюй Чуцай, который позже служил его сыну Угэдэю (1228–1241). Угэдэй завершил завоевание Северного Китая в 1234 г. К 1240 г. монголы освоили работу государственной почты; проводили перепись населения в Северном Китае, руководили здесь сбором налогов и общественными работами. В 1240 г. Карпини наблюдал за работой государственной почты и предварительной переписью населения в завоеванной монголами России. В 1253 г. великий хан Мунке приказал хану Берке провести перепись населения по всей Руси. В русских источниках упоминается 1257 г., а под 1259 г. они упоминают монгольского переписчика людей Беркая. Власть Мунке над Золотой Ордой продолжалась до 1259 г., то есть в те годы, когда формировалось татарское иго.

53

Флоринский критиковал Ключевского за то, что он советовал при изучении политических организаций Северо-Восточной Руси забыть на время, что Россия была завоевана татарами, а Вернадский отмечал, что, за исключением «нескольких общих замечаний по поводу важности политики ханов по унификации России, [Ключевский] обращает мало внимания на монголов».

54

Ключевский мало знал об институтах восточного общества и таких его разновидностях, как традиционный Китай. Иначе он не стал бы противопоставлять классовую систему Московской Руси, основанную на службе царю, и условия восточного деспотизма (Ключевский В.О. История России). Впрочем, в другом контексте он отмечает сходство методов ликвидации потенциально опасных родственников с методами восточного деспотизма в аналогичных условиях. А его описание государственной службы в постмонгольской России говорит об институционном сходстве османской Турции и мусульманской Индии. Описание усилий Петра I по развитию промышленности, приведенное Ключевским, является главным вкладом в наше понимание русской версии агробюрократического деспотизма. Всесильное государство, основанное на принудительной службе и претендующее на полный контроль над всей землей, рассматривалось как ключевой элемент царского общества не только им, но и Самнером, который считал, что корни царизма лежат в «идеях и ритуалах» Византии и «фактах и действиях татарских ханов». Разрабатывая эту идею, Самнер делает вывод, что московское правительство и военная система России сформировались не под влиянием «далекой Византии», а под воздействием Золотой Орды (Самнер Б.Г. Краткая история России).

55

Ключевский считал, что города усиливались под влиянием колонизации земель Северной Руси. Русь и вправду расширялась на север, но это только часть истории. В Западной Европе многие города, основанные королями и феодальными лордами, сумели себя освободить. Так почему же в XIII–XIV веках власть русских князей возрастала за счет городов? Почему перестало функционировать вече, даже там, где оно раньше господствовало?

56

Карамзин в своей «Истории государства Российского» объясняет все эти изменения усилившейся властью князей, которую они получали от татар. Вернадский писал, что для большей части важнейших городов Восточной Руси во время монгольского нашествия последовала столь же разрушительная и даже более успешная политическая кампания, и в этой кампании русские князья и бояре поддерживали своих монгольских господ. В середине XIV века вече перестало нормально функционировать в большинстве русских городов и больше уже не являлось элементом управления (Вернадский Г. Киевская Русь).

57

Алтайские слова «ям» (почта) и «ямчи» (ямщик) появились в России в монгольский период. «Ямом называли особый налог, который собирали для содержания станций с почтовыми лошадьми» (Вернадский). Когда в начале XVI века Герберштейн воспользовался государственной почтовой службой России, он получил лошадей, которыми управлял «ямшник» (так писал это слово Герберштейн). Почтовые станции назывались «ямами». В XVI веке почтовая канцелярия была впервые названа «ямской избой», а позже этот департамент получил название Ямского приказа.

58

Небольшие канавки, сооружаемые несколькими людьми или группой родственников, являются собственностью тех, кто их строил.

59

Вождь племени чагга требовал, чтобы на барщинные работы являлись все взрослые мужчины племени, женщины и юноши. Три эти группы выполняли такие работы: вырубка кустов (мужчины), сжигание их (мужчины), разрыхление земли мотыгой (женщины), полив семян (мужчины), прополка и прореживание (женщины), орошение (мужчины) и сбор урожая (женщины). Кроме того, члены племени обязаны были работать на строительстве, рубке и перевозке деревьев (мужчины), доставке соломы для крыш (женщины) и материала для сооружения заборов (мальчики) (Бич М. Саки, их язык и фольклор).

60

У индейцев племени чагга единственными профессиональными ремесленниками были кузнецы и, вероятно, дубильщики. Кузнецы жили отдельно от деревни и могли брать в жены девушек только из семей кузнецов.

61

Среди животноводов племени саки, которые смотрят свысока на саков-земледельцев из-за нищеты, в которой они живут, владение стадами является решающим фактором для выдвижения в лидеры сообщества. Некий человек по имени Кароле, имевший репутацию самого богатого человека среди саков, поднялся настолько высоко, насколько позволяли недифференцированные условия его племени; он стал самым главным советником в своем племени. Но явная власть «советников» была крайне слабой; и возникают сомнения, мог ли кто-нибудь из скотоводческих саков обладать более сильной тайной властью, поскольку ни одно общественное мероприятие, известное нам, не предоставляло возможность применять одобряемые всеми дисциплинарные методы. И по-видимому, совсем не случайно более бедные, но гидравлические племена горных саков наказывали тех, кто нарушал племенные законы, сильнее, чем более зажиточные жители равнин: «Наказание за преступление в горах гораздо более строгое, чем на равнинах» (Бич М. Саки, их язык и фольклор).

62

Как уже говорилось выше, в большинстве негидравлических сообществ племенная координация требуется в основном для военных и церемониальных целей, в то время как вожди гидравлических племен, в дополнение к военному и/или религиозному руководству, выполняют еще и специфические, жизненно важные функции.

63

Индейцы пуэбло имеют руководителя – вождя, называемого касиком, а также военного вождя. Ситуация с горными саками не такая определенная. Бич в 1911 году признавал, что в гидравлических работах участвовали жители села, но он не смог определить, кто ими руководит; ему не удалось выявить ни светского лидера, ни религиозных или, как их здесь называли, «медицинских людей». Тем не менее «старейшина» играл выдающуюся роль в двух главных сельскохозяйственных церемониях; одна заключалась в очистке земли, а другая – в открытии ирригационных канав. Сэр Чарльз Элиот сомневается в точности анархистской картины, нарисованной Бичем, где он цитирует военные требования. Нет никаких сомнений в том, что потребность в военном руководстве существует почти во всех независимых сообществах, но аргументы Элиота справедливы лишь для небольших негидравлических сельскохозяйственных поселений, вожди которых редко обладают чем-то большим, чем чисто представительские функции.

64

Чтобы доказать свою преданность, один придворный из племени чагга, получив приказ вождя, велел сжечь на костре свою сестру.

65

Говорят, что в качестве наказания за преступление, которого человек не совершал, вождь Мапфулуке захватил скот одного из своих тестей. Позже, правда, он вернул часть животных, чего, кстати, никто не ожидал.

66

По оценкам Гутмана, вождь однажды собрал более 5 процентов девочек из богатых семей и поместил их в гареме вместе со своими женами; он вступал в сексуальную связь со всеми: «Ни одна из девочек не осталась нетронутой, вождь пользовался ими в свое удовольствие».

67

Вождь племени чагга принимал самые важные решения, касающиеся гидравлической барщины и других крупномасштабных светских предприятий. Он также командовал своими соплеменниками во время войны; он выделял дома всем жителям и устанавливал сроки посева и сбора урожая.

68

Лови называл его главой «монархической системы» в своей статье «Существование».

69

В XVIII веке около 300 тысяч гавайцев проживали в нескольких суверенных областях, самая крупная из которых, сами Гавайи, имела более 85 тысяч жителей (Линд Э.В. Островное сообщество. Экологическая преемственность на Гавайях). Эта цифра совпадает с оценками Эллиса, сделанными в 1826 году (Эллис У. Рассказ о путешествии по Гавайям). Эллис считал, что цифра 400 тысяч человек, которую предложили более ранние исследователи, «превышает действительное население того времени, поскольку [он видел] следы заброшенных деревень и многочисленные огороженные поля, которые когда-то возделывались, а теперь лежат в запустении, встречаемые повсеместно». В 1826 году на островах архипелага проживало от 130 до 150 тысяч человек. Форнандер, хотя и предлагал цифры поменьше, чем Кук и Кинг, не видел «причин допускать более сильную или более быструю депопуляцию между 1778и 1832 годами, когда первая перепись населения дала цифру приблизительно в 130 тысяч человек». А между этим годом и 1878-м перепись, проводимая иностранцами, показала всего 44 088 человек, исключая иностранцев (Форнандер А. Отчет о полинезийской расе, ее происхождении, миграциях и древней истории гавайского народа). В начале XIX века на Бали проживало около 760 тысяч человек, а некоторые главные королевства, расположенные в глубине [острова], насчитывали более 100 тысяч жителей каждое. Крупнейшие племена чагга имели менее 20 тысяч, 10 тысяч и 5 тысяч жителей соответственно (Гутман Б. Государство чагга).

70

Функционер клана забирал себе горсть продуктов, облагаемых налогом. Торговки имели право дать ему пинка, но они не могли помешать ему захватить вознаграждение, которое на богатых рынках превращалось в приличный груз.

71

Именно поэтому правительственная политика по этому вопросу в Китае, Индии и на Ближнем Востоке так часто меняется. Ученый, изучающий историю Китая, вспомнит о спорах, которые вела администрация династии Хань, о том, как следует распоряжаться солью и железом. Эта проблема возникла еще до правления Хань, и в разные времена предлагались разные решения. Административная история Индии не так хорошо задокументирована, как аналогичная история Китая, но то, что нам известно о налоговой политике Индии, говорит об аналогичных колебаниях.

72

Крупные переработки вычитались из времени труда на следующий год.

73

Два испанца, рассказавшие Санчо де ла Хосу о храме на озере Титикака, упоминали только о том, что работницы готовили священное вино, если историк верно записал их слова. Но каким бы точным ни был отчет, вряд ли тысяча «избранных» женщин в озерном храме занимались целый год лишь приготовлением чичи в главном регионе разведения лам и производства шерсти. Наши сомнения подтверждает анонимный комментарий о том, что женщины занимались не только этим, а также описанием заведений в столице инков, составленным Гарсилазо. Очевидно, девушки должны были готовить чичу и определенные церемониальные блюда, но их главным занятием было прядение и ткачество. По всей стране находилось еще много домов подобного типа, и их обитательницы занимались тем же самым. Они «пряли и ткали, изготавливая для инков огромное количество ткани».

74

Согласно надписям, собранным Хисси, дамкар храма Бау получал 19 ганов земли. Один ган кормил двух человек, а два гана – небольшую семью. Храмовый служитель высшего ранга получал 43 гана. В другом тексте говорится о более крупных наделах земли, которые получали высокопоставленные чиновники: 90 ганов и даже 138! Командиры военных подразделений и другие высокопоставленные офицеры получали 23, 24, 26 и 18 ганов. Если говорить о ремесленниках, то плотник получал 1 ган, изготовитель повозок – 1 или 2 гана, красильщик – 3 гана, а повара и пекари – от 2¼ до 6 ганов.

75

По данным Торквемады, взятым из книги «Индейская монархия», дома, где жили женщины-монахини, были распространены весьма широко. Диас, который наблюдал традиционное ацтекское общество до того, как оно распалось, в своей книге «История завоевания Новой Испании» уверяет нас, что в нескольких центральноамериканских странах имелись женские монастыри. В самом Мехико ему был известен лишь один такой монастырь.

76

Диас упоминает государственные пекарни, а Б. Сахагун в «Общей истории Новой Испании» говорит о людях, которые изготавливали обувь для господ. Выполнялась ли работа в правительственных мастерских крепостными, которые, будучи наследственными жителями кальпулли, работали исключительно на суверена? Может быть, именно это и имел в виду Торквемада, когда утверждал, что определенные виды работ ремесленники выполняли «для господ»? Или мы видим здесь остаточные формы промышленной барщины, которые хотя еще и применялись, но уже потеряли свою институционную значимость?

77

Гселл предполагал, что правительство Карфагена требовало 25 процентов урожая в качестве налога, а Полибий сообщает, что в случае крайней необходимости налог повышался до половины урожая.

78

Мейер называл правительство Карфагена «аристократией торгашей».

79

Аристотель, отмечавший, что в Карфагене должности царей и генералов покупались, считал это плохим примером. «Этот закон позволяет ценить богатство больше, чем добродетель».

80

Не столь уважаемыми, но не менее богатыми были пани, дельцы, зарабатывавшие с помощью торговли или ростовщичества.

81

Ольденбург (1915) сожалел, что ученые, изучавшие ведическую и буддистскую Индию, проигнорировали сильные браминские традиции на западе страны и то, что восток Индии легко поддался анти брамин – скому влиянию буддизма.

82

Вероятные причины второй части нашего предположения были перечислены выше; причины первой будут указаны ниже, когда мы будем обсуждать размеры частных земельных владений. Доктор Исаак Мендельсон во время разговора с автором, опираясь на независимое изучение надписей, пришел к выводу, что в обеих сферах вавилонской экономики частная собственность была более обширной, чем совместная собственность государства и храмов. Нет никаких сомнений в том, что к этому выводу пришли специалисты по данному историческому периоду, а наша произвольная классификация вавилонского общества нуждается в уточнении. Надеемся, что будущие исследования внесут в нее необходимые поправки. Но, допустив, что сектор частной собственности превосходил общественный, мы не видим никакой нужды отказываться от нашего утверждения о том, что вавилонские купцы занимали подчиненное положение в стране. В той же самой личной беседе доктор Мендельсон заявил, что не считает вавилонское общество демократическим.

83

Время от времени они занимались и политическими преступлениями.

84

Отметим лишь один важный аспект: одно дело – создание частного крестьянского землевладения в ходе тщательно подготовленной земельной реформы, когда этим занимаются разные силы сравнительно децентрализованного постфеодального или индустриального общества, и совсем другое – когда за решение этой задачи берутся контролируемые правительством силы распадающегося гидравлического порядка или, в нашем случае, тоталитарное государство советского типа. Большие перемены в системе землевладения, произошедшие в Японии, в России при царях и большевиках, в Индии в эпоху Неру и в коммунистическом Китае, часто рассматриваются как аналогичные друг другу, хотя, по своей социальной сути и результатам, это совершенно разные явления.

85

К примеру, несколько охотников получили их за то, что нашли очень ценную антилопу, а кто-то спел красивую песню или дал хороший совет. Такие земли получали брадобреи, брамины, аскеты, охотники, принцессы и родственники правителей.

86

До 1762 года все дворяне в России обязаны были служить: кто в армии, кто на гражданской службе. В этом году вышел указ «О вольности дворянства», согласно которому обязательная служба была отменена, и многие помещики вернулись в свои имения и начали хозяйствовать там. (Примеч. пер.)

87

Христенсен в своем труде «Иранцы» писал, что парфянское правительство было деспотичным по форме, по крайней мере, пока Парфянская монархия была едина. Но что произошло с политическим порядком [в этой стране] после того, как монархическое государство распалось на несколько удельных государств? Этот порядок мог, конечно, измениться. Но так ли это было, нам не известно. Основываясь на похожих случаях, можно предположить, что поздние мелкие парфянские царства представляли собой образцы восточного деспотизма, где определенные семьи держали передаваемые по наследству высшие должности в государстве и занимали обширные участки служебной земли.

88

Это затронуло в основном пригодные для обработки земли и пастбища. Земли, на которых располагались фермы, и те, что их окружали, всегда считались мульком, да и виноградники и сады обычно относили к этому типу (Гибб Г. и Боуэн Г. Исламское общество и Запад).

89

Джонсон и Вест в книге «Византийский Египет: экономическое исследование» утверждают, что во II и III веках сборщиками налогов в основном были группы муниципальных служащих или отдельные бизнесмены, на которых фискальные обязанности налагались как «ритуал церковной службы». Правительство использовало эти литургические обязательства для того, чтобы ослабить экономическое могущество групп, владеющих собственностью, и передавало свои фискальные обязанности бюрократическим владельцам земель, которые, имея между собой тесные связи, добивались успеха там, где терпели неудачу частные предприниматели. Но эти владельцы земель ни в коем случае не были феодальными лордами, которые могли присваивать себе основную часть крестьянских излишков. С IV по VI век сборщикам налогов в Византии полагалась комиссия размером примерно в 2 процента собранного урожая пшеницы, 2,5 процента ячменя и 5 процентов вина и свинины. Соответствовали ли эти цифры египетским поборам, нам не известно, но мы знаем, что египетским сборщикам налогов полагалась следующая плата: от одной восьмой до одной двенадцатой части собранных ими денег, иными словами, комиссия от 8 до 15 процентов. С помощью разных манипуляций сборщик налогов мог повысить свою долю с 10 до 20 процентов от всей собранной суммы денег.

90

Белл И., «Египет от Александра Великого до арабского завоевания», утверждает, что, в отличие от феодального владения на Западе, которое было «уменьшенной копией королевства, которому оно принадлежало», поместье в византийском Египте «воспроизводило в миниатюре бюрократическую империю, частью которой он был; его организация и иерархия чиновников были созданы по образцу имперской бюрократии. И вправду, иногда бывает невозможно при изучении папирусных документов того периода решить, являлись ли люди, чьи титулы упоминаются в них, чиновниками империи или же слугами какой-нибудь могущественной семьи. Такое наложение титулов вовсе не случайно, ибо отражает наложение позиций. Владельцами этих поместий были по большей части, если не исключительно, чиновные и нечиновные члены правящего класса, которые даже в своем положении землевладельцев функционировали как получиновники: занимались сбором налогов или возглавляли гидравлические и негидравлические общественные работы.

91

По оценкам Бака (1937 г.), частных земель было 92,7 процента, земель, переданных во владение маньчжурским дворянам, вместе с некоторыми «коронными землями» – 3,2 процента, государственных земель, доходы от которых шли на содержание школ и на религиозные нужды [государственную церковь], – 4,1 процента. Эти данные весьма приблизительны. Сюда не включены частные и наследственные земли, которых, по данным того же источника, было менее 0,05 процента (Бак Д. Землепользование в Китае).

92

Феодальные землевладельцы в Японии не занимались крупномасштабным сельским хозяйством, как это делали их европейские коллеги. Японские крестьяне обрабатывали свои поля индивидуально и в условиях, которые скорее напоминали арендные, чем крепостные. На основе высокорафинированной ирригационной экономики они занимались и садоводством. И это нельзя объяснить лишь географической близостью Японии и Китая. У японцев не было полуупрявляемого бюрократического абсолютизма, как в Китае; не была похожа их система частного землевладения и на системы континентальных соседей. В пределах своей системы власти и социальных отношений японские дворяне давали своим крестьянам такой мощный собственнический импульс, какой только могла позволить структура их общества.

93

Представляли ли крестьяне экономическую и политическую угрозу для власти большевиков в первый период существования советского режима? Еще задолго до 1917 года Ленин подчеркивал опасность любой частной собственности (включая и крестьянские земли) для этого режима. Он не изменил своего мнения после того, как его партия установила свою диктатуру, при поддержке крестьян, которые получили землю. Он настаивал на своем мнении о том, что собственность превращает людей в «диких зверей», и называл мелких буржуа и крестьян потенциальными носителями капитализма и потому представляющими для Советского государства большую угрозу. В 1918 и 1921 годах Ленин называл эти мелкобуржуазные силы «принципиальными врагами» его режима. В начале осуществления первого пятилетнего плана Сталин повторил ленинские слова о том, что мелкие производители являются «последним капиталистическим классом». Он утверждал, что этот класс «будет порождать в своих рядах капиталистов и не может не порождать их, постоянно и непрерывно». У нас нет свидетельств того, основывали ли Ленин и Сталин свои взгляды на серьезном исследовании политического положения мелких крестьянских землевладельцев в условиях абсолютной государственной власти. Сталинские псевдонаучные обвинения в 1928 году помогли советской бюрократии и советскому народу подготовиться к тотальной ликвидации частной крестьянской собственности.

94

Эти и многие другие ценные сведения взяты из всеобъемлющего исследования китайского «дворянства», проведенного в XIX веке доктором Чжан Цзюн-ли из университета имени Вашингтона в Сиэтле. Этот ученый великодушно позволил включить эти сведения в данное исследование. Чиновники и носители степеней объединены в один класс, поскольку в последний период императорского Китая они входили в состав статусной группы под названием шэньши (см. главу 8). Их предпринимательские доходы проистекали главным образом из инвестиций в китайские банки, ломбарды и торговлю солью. Исследование доктора Чжана показывает, что шэньши – привилегированная группа с управленческими способностями и функциями – получала «от правительственных, профессиональных и дворянских служб вместе доход, который превышал доходы от ренты торговой деятельности» (из письма автору книги от доктора Чжана).

95

До Тайпингского восстания, по словам Чжана, офицеры и держатели официальных титулов составляли 67 процентов верхнего эшелона власти, а после него их число увеличилось до 75 процентов.

96

Смит дополняет это утверждение цитатой из своих лекций: «Пока будет существовать собственность, не будет такого правительства, целью которого является обеспечение богатства и защита богатых от бедных». И он дополняет эти слова ссылкой на Дж. Л ока, который в своем труде «Гражданское правительство» писал: «У правительства нет иной цели, кроме как сохранение собственности».

97

В некоторых случаях Смит пытался избавиться от этого противоречия, ограничив свою схему лишь «цивилизованными» обществами. Но он не делал попыток создать такую концепцию класса, которая отражала бы специфическое положение государства и его представителей как в восточном, так и западном мире.

98

Макс Вебер привлек внимание к тому факту, что в условиях высшей бюрократической власти народные массы опускаются до уровня «управляемых», которым противостоит «бюрократически стратифицированная правящая группа», которая реально и даже официально имеет право занимать «поистине самодержавное положение».

99

Их сыновей обычно увозили в Куско, держали в качестве заложников и обучали образу жизни инков.

100

Сталин в 1922 году охарактеризовал горизонтальные градации в только что созданном Советском Союзе так: «Русский эксперимент использует различные формы федерации, переходя от федерации, основанной на советской автономии (Киргизская республика, Башкирская республика, Татарская республика, горцы Дагестана), к федерации, основанной на договорных отношениях с независимыми Советскими республиками (Украиной, Азербайджаном), и, допуская промежуточные этапы (Туркестан, Белоруссия), полностью подтверждает важность и гибкость федерации как общей формы государственного управления для Советских республик». Сталин считал эту добровольную ассоциацию переходным этапом к будущему «высшему» единству; и, что касается республик, которые в ту пору были автономными, а также независимых республик, он и его товарищи успешно работали над претворением в жизнь следующей идеи: «Этот добровольный характер федерации должен быть непременно сохранен и в будущем, ибо только такая федерация может стать переходной формой к тому высшему объединению рабочих всех стран в единую всеобщую экономическую систему, необходимость которой становится все более очевидной».

101

Единственными исключениями были христианская Византия и Россия. Господство моногамии в этих странах показывает, что эта форма брака, несмотря на ограничения, которые она налагала на правителей, была тем не менее совместима с главными политическими, экономическими и социальными трендами восточного деспотизма.

102

Книга «Ятакам» свидетельствует, что в этот период касты, или яти, уже существовали. Но яти, число которых позже достигло нескольких тысяч, не идентичны четырем главным варнам: брамины, кшатрии, вайшья и шудра. Использование слова «варна» (цвет) для обозначения этих крупных каст уходит корнями в период, описанный Ригведой, иными словами, в те времена, когда арии, светлые люди, подчинили себе коренных дасьяс, «темных людей». После этого периода термин «варна» стал означать «социальный порядок», вне зависимости от цвета, или «класс», или «порядок». Правители каст, яти, которые регулировали питание и браки, создали четыре строгих порядка, среди которых, однако, только брамины сохранились в Индии до нынешнего времени. «Никаких четырех первоначальных каст не существовало нигде и никогда, и в настоящее время термины „кшатрий“, „вайшья “ и „шудра“ не являются обозначением существующих каст. В Северной Индии названия „вайшья“ и „шудра“ не используются, они встречаются только в книгах, посвященных спорам о том, какая каста появилась раньше, а какая – позже. На юге все индусы, которые не являются браминами, попадают под определение „шудры“, в то время как сословия „кшатрий“ и „вайшья “ практически не известны» (Смит. Оксфордская история Индии). Консолидация, социальное возвышение и существование браминов в индуистской и мусульманской Индии – это решающий аспект долгой и сложной истории индийского общества.

103

В исследовании китайского дворянства, опубликованном в 1946 году, X. Фей подчеркнул его бюрократический аспект и отношение к властным структурам, но формулировка второго пункта была довольно смутной: «Положение помещиков укреплялось только после того, как один из членов семьи [землевладельца] входил в состав группы ученых людей или становился чиновником» (Фей X. Крестьянство и дворянство: исследование китайской социальной структуры и ее изменений). В 1948 году в книге, которую он написал, прежде чем присоединиться к коммунистическому лагерю, Фей, давая определение дворянству, упоминал об их связях с правительственными учреждениями до землевладельцев: «Дворянами становились либо вернувшиеся в деревню чиновники, либо родственники чиновников или просто образованные землевладельцы». Чтобы в полной мере оценить значение этих слов Фея, следует вспомнить, что раньше он категорически отвергал любую идею самовоспроизводящегося лендлордизма в Китае. Закон о наследстве способствовал дроблению даже самых крупных владений; и по традиции главным средством приобретения земли была государственная служба. Это свидетельствует о том, что основную часть китайских помещиков, в особенности крупных и образованных, составляли бюрократические землевладельцы – иными словами, типичные представители бюрократического дворянства.

104

Чжан поясняет, что ряд таких занятий, вроде строительства и содержания местных дорог, ирригационных каналов и речных дамб, а также сбор пожертвований и взносов в пользу правительства относится к промежуточному типу предприятий, которые в гидравлическом обществе иногда возглавляют бюрократы, а иногда – частные лица. Эти лица в основном являются членами бюрократического правящего класса, и их работа носит полуофициальный характер в тех случаях, когда правительство отдает приказ собирать деньги и мобилизовывать людей на работы.

105

Так, к примеру, случилось с маньчжурами, императоры которых совершали традиционные китайские жертвоприношения, а в своем дворце продолжали поклоняться племенным богам.

106

Омейяды не завоевали Ближний Восток, но они объединили все земли, захваченные при первых халифах.

107

В.С. Смит в своей статье «Восстания нижнего класса в империи Моголов» совсем не упоминает о социальных конфликтах этого типа, происходивших между простолюдинами. Несколько раз он упоминает о том, что землевладельцы участвовали в классовой борьбе с крестьянами. Но в одном месте он только признает, что такие конфликты происходили, а в другом использует слово «землевладелец» как эквивалент слову «заминдар». До XVIII века заминдары были в основном племенными вождями, «благородными господами», которые, по словам Смита, «присваивали себе примерно одну треть всей сельскохозяйственной продукции страны» в форме налогов или дани. Иными словами, эти «дворяне» были правительственными функционерами, которые жили за счет правительственных доходов. Этот способ получения доходов в корне отличается от системы землевладения в феодальной Европе, и очень жаль, что Смит, хорошо понимавший это, назвал индийские условия «феодализмом».

108

Купцы карими, жившие в Египте мамелюков, торгуя с другими странами специями и занимаясь банковскими операциями, накопили огромные богатства, а их коммерческие связи с такими странами, как Йемен, могли даже время от времени влиять на внешнюю политику правительства мамелюков, которое получало от этого большую прибыль. Но несмотря на свою коммерческую мощь, купцы карими не смогли добиться независимого политического положения, сравнимого с тем, какое имели купеческие гильдии в феодальной Европе.

109

Лейн добавляет: «Аммиан Марцеллин описывает характер современных ему египтян точно так же». А Аммиан жил в IV веке н. э.

110

Основатель династии Моголов в Индии Бабур пришел в ярость, узнав, что индийские крестьяне попрятались в лесах и, понимая, что добраться до них невозможно, продолжали бунтовать, отказываясь платить налоги («Мемуары Захир-эд-Дина Мухаммеда Бабура»).

111

В китайской истории таких случаев было очень много. Особенно показательна история, случившаяся во времена династии Мин. Между 1436 и 1448 годами в одной деревне прославился арендатор по имени Тен Мао-чи. Он стал очень важной персоной в своей деревне, заставляя односельчан обрабатывать принадлежавшие ему земли. Его престиж сильно возрос после того, как он убедил односельчан, уплачивавших ренту, не преподносить своим помещикам обычных подарков. Землевладельцы обратились в местный магистрат; помимо этого, кто-то из них были членами суда или чиновниками, поскольку во времена династии Мин этим группам позволялось захватывать земли крестьян. В любом случае магистрат отправил войско, но Тен, возглавивший армию крестьян, сумел его разгромить, ибо его войско состояло из нескольких десятков тысяч восставших. Вскоре он распространил свою власть на двадцать областей; к нему стекались люди, бежавшие от невыносимого гнета и от жадных и жестоких чиновников. Главной причиной народного недовольства была непомерная барщина. Но после нескольких побед восставшие были разгромлены, а Тен вместе с несколькими своими сподвижниками был казнен. Эпизод, случившийся в разгар борьбы, демонстрирует силу правительства и ограниченные цели восстания. Ведя переговоры с одним храбрым чиновником, восставшие просили только о том, чтобы их не подвергали казни и на три года избавили от барщины. Они пообещали, что если эти условия будут выполнены, то они сложат оружие и вновь станут «добрыми людьми». В последние годы этой династии правительство, вероятно, было более склонно к компромиссам, зато восставшие уступать не желали. В самом конце периода Мин восстания вспыхивали повсюду; а многочисленные местные бунты слились в финальную битву за свержение этой династии.

112

В 1672 году в Индии вспыхнуло восстание, в котором принимали участие «златокузнецы, токари, трубочисты, дубильщики и другие неблагородные существа (простолюдины?). Некоторые восставшие, вероятно, занимались сельским хозяйством. Смит предполагал, что среди восставших были рабочие или бедные торговцы». В мусульманской Индии, как и везде, люди, не имевшие своей собственности, участвовали в городских бунтах, но в данном случае основную часть восставших составляли ремесленники, владевшие средствами производства, а не пролетарские элементы.

113

Автор не совсем точен. Побежденный рыцарь отдавал победителю свои доспехи и коня, а нередко вынужден был платить и большой выкуп за свою свободу. Некоторые бедные рыцари приобретали себе состояние благодаря победам на турнирах. (Примеч. пер.)

114

Общие черты имеются как у военных предприятий феодальной Европы, так и у гидравлических и современных промышленных обществ. Но ни один человек, связанный с институционной спецификой, не сможет отрицать по этой причине особенности организации и работы, которые отличают три этих типа.

115

Исследования Китая XIX века, предпринятые доктором Хельмутом Вильгельмом, изучившим документы той эпохи, показывают нам, что в конце имперского периода чиновников по-прежнему подстерегало множество опасностей, хотя их характер во многом изменился. Основываясь на Тун-хуа-лу, он сделал вывод, что между 1821 и 1895 годами «почти каждый из высших чиновников хотя бы один раз подвергался наказанию». Исключительно суровому наказанию (порке, ссылке, обращению в рабство, казни или тюремному заключению) подверглись около 22 процентов чиновников, о преступлениях которых было доложено императору, 42 процента чиновников были уволены, а остальные подверглись легким наказаниям (выговору, штрафу и/или понижению в должности). Это исследование, затронувшее не только китайских, но и маньчжурских чиновников, было проведено под руководством доктора Вильгельма в университете имени Вашингтона в Сиэтле.

116

В 1935–1936 годах, находясь в Пейпинге, я занялся изучением социального происхождения чиновников, имена которых упомянуты в биографических разделах официальных историй нескольких императорских династий. В 1938 году я обобщил результаты предварительного анализа и сделал вывод, что некоторая доля «свежей крови» могла влиться из нижних слоев общества благодаря экзаменационной системе; но в целом правящее чиновничество воспроизводилось за счет представителей своего собственного слоя. Китайская система экзаменов имела очень четкую функцию; но, как и в случае с семьей, эта функция не была такой, какой пыталась изобразить популярная легенда (Виттфогель. Новый взгляд на китайскую историю).

117

В эпоху династии Сун правительственные должности могли получать люди, которые во времена засухи сдавали государству зерно, чтобы накормить голодающих. Такая политика, фактически продававшая должности, давала некоторым купцам шанс поступить на государственную службу. Но к ней, по-видимому, обращались только в самых крайних случаях.

118

В то же самое время монголы разрешили тем, кто обладал привилегией уинов, вступать в ряды чиновничьей иерархии сразу в пятый, а не в седьмой ранг. «Первоначально сын-уин отца, занимавшего один из трех высших рангов, мог начинать свою карьеру сразу с седьмого ранга, а уин-сыновья отцов, которые были чиновниками четвертого или пятого классов, могли начинать ее с восьмого ранга, в то время как обладатели уважаемой степени чин-ших могли претендовать лишь на самый нижний, или девятый, ранг. Чиновники, имевшие уин, могли подняться до самых верхних этажей иерархии и даже занять пост премьер-министра; а во времена династии Тан высшую должность в правительстве, в большинстве случаев, занимали люди со степенью шэныпи, в то время как сыновья уинов, по-видимому, не поднимались выше середины служебной лестницы (Виттфогель К., Фен Ч. История китайского общества Ляо).

119

В своем исследовании, проведенном в 1947 году, доктор Каске различает кандидатов по одному признаку – тех, у кого отцы были чиновниками, и тех, у кого нет. Поэтому приведенные нами цифры несколько превышают его данные. Все выпускники 1148 года, бывшие членами императорской семьи Чао, имели родственников-чиновников, поэтому Каске включил их в свой список. Однако в записях 1256 года указаны имена только выпускников Чао, которых было 27 человек. Таким образом, мы обнаружили, что половина всех выпускников 1256 года принадлежали к правящему классу. Из-за ограниченности данных, приведенных в обоих списках, наше утверждение о том, что «по крайней мере половина всех шэньши… принадлежала к правящему классу», справедливо.

120

Доктор Каске предполагал, что (гражданские) чиновники «служили в среднем около тридцати лет (экзамены сдавали люди в возрасте от двадцати до пятидесяти лет). Последняя цифра свидетельствует о том, что часть кандидатов были физически и умственно энергичными до пятидесяти лет; но эти сведения ничего не сообщают нам о том, каковы были политические условия, определявшие и сокращавшие карьеру чиновника в странах восточного деспотизма. Не имея достоверных статистических данных о династии Сун, я обратился к биографическим описаниям периода Хан, который был подробно проанализирован китайским историческим проектом. Среди чиновников эпохи Хан около 45 процентов прослужили менее десяти лет и более 18 процентов – от десяти до девятнадцати лет. Таким образом, средняя продолжительность чиновничьей службы составляла не более десяти лет. В конце периода Северного Суна, в 1119 году, привилегии уинов были резко, хотя и временно, урезаны; их могли получать теперь только гражданские и военные чиновники, прослужившие более 14 и 19 лет соответственно. Очевидно, эти сроки не считались чрезмерно короткими (в противном случае эти меры не имели бы особой ценности) или чрезмерно длинными (тогда они были бы недоступными). Допуская, что средний срок службы в эпоху династии Сун превышал таковой во время династии Хань и даже сроки, указанные для 1119 года, среднее число 20 лет является вполне допустимым.

121

Мейсснер в своей книге «Вавилонцы и ассирийцы» сомневается в том, что гирсекумы, упомянутые в кодексе Хаммурапи, были евнухами. Согласно этому кодексу, за супружескую измену наказывали смертью, а в законах Среднего Ассирийского периода она и еще шесть преступлений карались кастрацией. Таблички, на которых содержались эти сведения, появились в XII веке до н. э., но сами законы могли появиться уже в XV веке. Ассирийские записи о людях, которых можно было бы назвать политическими евнухами, содержатся в надписях, сделанных при Адад-Нирари (911–891 до н. э.) и Саргоне (724–705 до н. э.); но что же касается изображений безбородых мужчин, то Мейсснер утверждает, что эти люди не обязательно были евнухами.

122

Турецкое слово «кул», как и арабское «мамлюк», означало «раб».

123

В империи мамелюков евнухи занимались обучением мамелюков. Турецкие султаны сделали главного белого евнуха руководителем дворцовой школы, где учились будущие военные и административные правители государства. Другие высокопоставленные белые евнухи охраняли личную сокровищницу султана. Главный белый евнух, управлявший дворцовой школой и гаремом и проводивший различные церемонии, был еще и доверенным агентом султана.

124

Самодержавный повелитель нового классового общества в СССР осуществляет свою верховную власть (речь идет об И. Сталине) над чиновниками (аппаратчиками) разными способами, среди которых можно назвать периодические чистки определенных групп функционеров («старой гвардии», «старых кадров») и назначение на их место технически и политически подходящих людей из простого народа. С точки зрения грузинского самодержца, чем меньше у функционеров корней в какой-нибудь престижной группе, сохранившей элементы социального единства, тем сильнее они будут преданы вождю. Большая чистка, прошедшая в 1930-х годах, ликвидировала основную массу старых большевиков, а последующие чистки – многих других выдающихся деятелей партии, правительства и армии. Вышинский, который в свое время был меньшевиком, идеально подходил для выкорчевывания рядов старых большевиков. Его жестокость не сдерживалась чувством товарищества; а его сомнительное (с точки зрения Сталина) прошлое сделало его особенно уязвимым – и всегда готовым угодить высшему руководству партии.

125

Марксистские авторы редко обращались к источникам азиатской концепции самого Маркса; см. письмо Каутского Плеханову. В своих более ранних работах я указывал на то, что на взгляды Маркса, вероятно, оказали большое влияние идеи географа Риттера и философа Гегеля. Впрочем, в ту пору я еще не понимал, как сильно повлияли на Маркса труды классических экономистов.

126

В своей первоначальной форме эти наброски появились в печати в двух томах, в 1839 и 1841 годах. Маркс переписал и опубликовал часть этих набросков в 1859 году, присвоив им название «Критика политической экономии». В предисловии к этой книге он привел наиболее систематическое описание социальной структуры и ее изменений, завершив его перечислением четырех главных социально-экономических порядков: азиатского, античного, феодального и капиталистического. Летом 1863 года он занялся переработкой этого черновика, превратив его в «Капитал». История теорий, связанных с этим вопросом, которую Маркс планировал опубликовать в 4-м томе «Капитала», была в конце концов издана в виде отдельной работы под названием «Теория прибавочной стоимости».

127

Западную интерпретацию истории России предложил ученый по фамилии Рязанов, который познакомил западных марксистов со взглядами Маркса на Россию. Рязанов объяснил появление московской аристократии спонтанной реакцией на «татарскую угрозу», сравнимую с австрийским ответом на «турецкую опасность». Но эта аналогия совсем неудачная, ибо австрийцы никогда не жили под турецким «игом». Рязанов же утверждал, что русский и австрийский абсолютизм аналогичны друг другу; кроме того, он приравнивал прусский абсолютизм к российскому.

128

Когда Маркс писал о «фетишистском» характере предметов потребления, он использовал идеи, которые были сформулированы его предшественниками, и превращал их в стереотипы. Он неохотно признался в этом в первом томе «Капитала». Во втором томе он проявил больше великодушия, заявив, что выявление ложной «персонификации вещей и материализация производственных отношений стало «величайшей заслугой классической экономии» (Маркс К. Капитал).

129

Поскольку ни Маркс, ни Энгельс не объяснили, как, под влиянием иностранного капитала, восточнодеспотическое правительство может способствовать развитию современных капиталистических форм частного предпринимательства, Энгельс выдвинул свою концепцию, назвав в 1894 году новую буржуазию России доминирующей силой (Маркс К. и Энгельс Ф. Угроза Европе со стороны России).

130

Маркс и Энгельс позаимствовали термины «варварство» и «цивилизация» не у Адама Смита, а у Фурье. В 1856 году Энгельс восхвалял идею Фурье о четырех стадиях развития: дикость, патриархальное общество, варварство и цивилизация. С не меньшим энтузиазмом он высказывался об этой типологии и в «Анти-Дюринге». Даже в 1884 году, приняв схему эволюции, созданную Морганом, Энгельс по-прежнему ссылался на «блестящую критику цивилизации, которую можно найти во всех произведениях Шарля Фурье», и комментировал тот факт, что Фурье, как и Морган, считал частное землевладение ключевой чертой цивилизации (Энгельс Ф. Происхождение семьи, частной собственности и государства).

131

Энгельс считал анархизм делом далекого прошлого; оценка этого явления была высказана им в предисловии к «Критике Готской программы», опубликованной в 1891 году: «Подобных рассуждений уже больше не существует».

132

Николай-он – литературное имя одного из крупнейших русских экономистов Николая Францевича Даниельсона. (Примеч. пер.)

133

Плеханов в 1906 году сравнил Ленина с блестящим адвокатом, который, чтобы выиграть в суде весьма проблематичное дело, безо всяких колебаний изменяет логике.

134

Ленин использовал термин «государственный феодализм» для обозначения азиатской системы землевладения в своей брошюре 1907 года, когда утверждал, что это определение использовал Плеханов, а позже – Мартынов. Последний и вправду произнес на Стокгольмском съезде фразу о том, что «наш феодализм – это государственный феодализм», но автор этой книги не обнаружил ни одной подобной фразы в речах Плеханова. Впрочем, даже если Плеханов изредка и употреблял это определение, то в течение 1906 года он продолжал настаивать на том, что институционное наследство России было вовсе не феодальным, а полуазиатским (протоколы Стокгольмского съезда).

135

Обратите внимание на то, что Ленин не использовал формулу «научный социализм», который обычно ассоциировался с марксистским социализмом.

136

Курсив автора книги.

137

Автор книги был подвергнут жестокой критике за то, что подчеркнул «азиатские» черты китайского дворянства, назвав эту группу неофеодальным крылом правящего в Китае бюрократического класса.

138

Годес утверждал, что идея «исключительности» (то есть не западного характера) Востока, заложенная в теории азиатского общества, заставила некоторых азиатских националистов отвергнуть идейное руководство коммунистов, а идея стационарной Азии создала для европейского капитализма возможность взять на себя роль Мессии. О «мессианской роли» Запада говорил Маркс, описывая британское правление в Индии. Подобная идея Маркса пришлась Коминтерну не по нраву, о чем свидетельствовали бурные дебаты по проблемам индустриализации и деколонизации в странах, имевших статус колоний и полуколоний.

139

В отчете о Ленинградской конференции, вышедшем после ее окончания, Йолк подчеркнул лишь политическое значение азиатской теории. К счастью, редакторы превысили свои полномочия и привели в тексте не только перефразированное высказывание Йолка, в котором тот затрагивал проблему истины, но и речь другого участника, в которой были приведены слова Йолка.

140

Во вступительных главах своих работ о русской революции 1905 и 1917 годов Троцкий кратко пояснял, в чем заключалась управленческая и эксплуататорская сущность царского режима, который, по его мнению, приближался к «азиатскому деспотизму» (Троцкий Л.Д. Русская революция 1905 года). Но в 1920-х и 1930-х годах он не использовал термин «азиатский» для характеристики китайского общества; не применял он и критерии восточного деспотизма, критикуя сталинский бюрократический деспотизм. В 1938 году он написал обзор того, что считал идеями Маркса. В своем обсуждении типов социальных отношений он упомянул лишь три типа: рабство, феодализм и капитализм (Троцкий Л. Живые мысли, основанные на «Капитале» Карла Маркса: критика политической экономии). Ленин сделал это в 1919 году, а Сталин – в том же году, что и Троцкий.

141

В своем исследовании, посвященном Мао Цзэдуну, Б. Шварц упоминал о двух теоретических решениях VI съезда Китайской коммунистической партии. Одно отвергало упор троцкистов на капиталистические отношения в китайских деревнях, а другое – интерпретацию китайского общества как азиатского. Очень жаль, что в своей книге «Документальная история китайского коммунизма», вышедшей в 1952 году, которую Шварц редактировал вместе с Джоном К. Фейрбенком и Ч. Брандтом, он не рассказал своим читателям о последнем пункте. Согласно «Истории», единственной новой идеей в «теоретической сфере» была «новая оценка революционной ситуации». Этот недостаток тем более обиден, поскольку всего лишь несколько лет назад доктор Фейрбенк в своей книге «Соединенные Штаты и Китай» посвятил целую главу обсуждению вопроса «Китай – как Восточное общество» (Фейрбенк Д. Соединенные Штаты и Китай).

142

Прикрывшись тонким занавесом «феодального многословия» («феодального разделения Китая на части»), Мадьяр подчеркнул «огромное значение гидравлических работ и организационных функций, которые, благодаря им, достались в наследство „восточному деспотизму “ правящих классов Китая».

143

Фокс, который в 1930 году опубликовал обширную коллекцию высказываний Маркса по поводу азиатского способа производства (Летопись марксизма. 1930. № XIII), привлек внимание к идеям Маркса об Индии в книге «Учебник марксизма». Но в этот учебник вкралась досадная ошибка, если это, конечно, ошибка. В этом учебнике, в котором анализируются 52 труда Маркса, Энгельса и Сталина и который распространялся в США и Великобритании, приводятся две главные статьи Маркса об Индии, а ленинская работа «О государстве» отсутствует.

144

Чайлд в своей книге признает огромное значение «реалистичной концепции истории. И хотя его определение «городской революции» искажает идею Маркса и Энгельса, которую они позаимствовали у Адама Смита, о разделении города и деревни, а в его определении «прерванного развития» восточных обществ не хватает остроты, присущей Джонсу, Миллзу и Марксу, его утверждение о том, что решающее значение гидравлических операций для развития восточных обществ в Египте, Месопотамии и Индии, несомненно, соответствует классической азиатской концепции.

145

В своей книге «Внутренние границы Азии в Китае», вышедшей в 1939 году, Латимор рассказывает, что он впервые узнал, какое значение в истории Китая «имели ирригация и перевозки по каналам», из книги Чи. Там же он утверждает, что более двух тысяч лет назад древний китайский феодализм сменился «империей», которой управляли бюрократы, и добавлял, что «основные факторы этой трансформации были очень убедительно описаны Виттфогелем».

146

Отрицая роль окружающей среды и роста населения как главных факторов развития, Сталин строго следовал аргументам Бухарина, которые были изложены в его работе «Исторический материализм», изданной в 1934 году. Незадолго до своей казни в 1938 году Бухарин, во время суда, был публично высмеян Вышинским, который назвал его «теоретиком в кавычках». В первой главе данной книги я уже отмечал, что Маркс, говоря об отношениях человека и природы, сильно недооценивал значение культуры, но, невзирая на это, концепция Маркса об исторически изменяющемся характере природы далеко ушла от статического взгляда Бухарина и разделявшего его идею Сталина. Очевидно, Ленину и Плеханову была ближе позиция Маркса, а не Бухарина.

147

Датт охарактеризовал соответствующие статьи Маркса, написанные в 1853 году, как «самые плодотворные из его произведений и отправной пункт для современных идей по затронутым в них вопросам». Идеи Маркса об Азии, остававшиеся в неизвестности в течение целого полувека, «начали все больше и больше влиять на современные проблемы Индии». В наши дни новые исторические исследования все больше и больше подтверждают основные идеи его работ. Сочувственное изложение «Индии сегодня», очерк, в который был включен и «азиатский аргумент» Маркса, был опубликован в 9-м номере журнала «Амеразия» в 1940 году.

148

В 1936 году Латимер, тогдашний редактор журнала «Тихоокеанские события», опубликовал библиографический список работ, посвященных китайскому советскому движению. Этот список был подготовлен служащими Американского совета Института тихоокеанских отношений. Авторы этой библиографии называли положение в китайской экономике «полуфеодальным»; подобная точка зрения выражалась в официальных документах Коммунистического интернационала и Коммунистической партии Китая, но она также свидетельствовала о том, что Мадьяр, сторонник идеи «азиатского способа производства», хотя и подвергался за это официальной критике, пользовался в СССР большим авторитетом.

149

В своем исследовании, проведенном в 1951 году, Чайлд заявил, что Маркс создал свои социоисторические концепции на основе «исторических данных, относящихся к цивилизованным обществам: классическому, средневековому и современному». Включив в свою классификацию термин «цивилизованное» общество, как при аналогичных обстоятельствах сделали Энгельс и Ленин, Чайлд опустил «варварское восточное общество», которое, несомненно, повлияло на социоисторическое мышление Маркса и которое стало также главной темой собственных исследований Чайлда.

150

Почему Маркс не упоминал о стратифицированных сообществах, о которых писал Милль, в своем списке «прогрессивных эпох в экономической системе общества»? Когда Маркс в 1857–1858 годах писал первый вариант своей главной книги, он думал, что из четырех выделенных им формаций только две были связаны с исторической эволюцией, а всю шкалу своих формаций рассматривал только с точки зрения типологии. Марксовы формации напоминают «миры Гегеля», которые являлись этапами развития не в историческом смысле и не в реальной эволюции, а всего лишь типами, то есть ступенями развития от нижней до высшей степени свободы. Формации Маркса различаются в зависимости от уровня развития частной собственности, которую они представляют. Азиатское общество сохранило общую собственность, характерную для примитивных сообществ, иначе говоря, частная собственность на средства производства не играла в нем практически никакой роли. Жители Древней Греции и Рима владели частной собственностью, но часть земли оставалась «общинной… государственной собственностью, ager publicus». Средневековое общество пошло дальше – оно сократило размеры общинной собственности. В современном буржуазном мире частная собственность полностью преобладает.

В этой схеме Маркс не учел тот факт (о котором он просто не знал), что определенные азиатские страны имели частное землевладение. Более того, его характеристика древнего и феодального землевладения была крайне ограниченной. Однако включение другого стратифицированного и основанного на собственности образования, то есть кочевого общества, сделало бы его классификацию еще более искусственной.

151

Маркс называл заминдарские и риотварские формы землевладения, которые были созданы британцами, «отвратительными», но он все-таки приветствовал их как «четкие формы собственности на землю, [отсутствие которых было] крупным пробелом в азиатском обществе» (Маркс К. Статья в газете «Нью-Йорк дейли трибьюн», № 8, август 1853 г.).

152

Сейчас все эти страны стали независимыми.

153

По очевидным причинам мы должны воздержаться здесь от обсуждения дел в Японии. Это государство никогда не было гидравлическим и очень быстро из простой феодальной страны превратилось в современное многополярное промышленное государство.

154

Имеется в виду Первая мировая война.

155

Вебер писал о «хитром плане монгольского обмана», на который пошла царская бюрократия, о режиме «истинного монгольского обмана». Он критиковал царскую полицию за то, что она применяла «самые хитрые способы… азиатского обмана».

156

Вебер называл ее «псевдоконституцией».

157

А также и в негидравлических регионах. Чрезмерное могущество в колониальных обществах этих регионов в значительной степени и породило влиятельную правительственную бюрократию и необыкновенно мощную их армию.

158

В Индонезии, Таиланде и других странах Юго-Восточной Азии [на момент написания этой книги] имелось большое китайское бизнес-сообщество. Но, как и в Таиланде, китайские капиталисты в Индонезии считались чужаками и по этой причине не могли выполнять политические функции в качестве признанного индонезийского среднего класса (Фурнивал Дж. С. Нидерландская Индия).

159

Выдвигая это требование в своих «Апрельских тезисах», Ленин следовал принципу марксизма, который был разработан ведущим ортодоксальным марксистом Каутским. В России следование этому принципу привело к тому, что земля в крупных поместьях перешла в пользование государства, а не крестьян.

160

В России полицию назвали милицией, хотя это слово означает ополчение. (Примеч. пер.)

161

В 1920 году мелкомасштабная промышленность производила не более 44 процентов от валового продукта 1913 года.

162

Города лишились от одной трети до более чем половины населения.

163

Принцип статизма открыто декларируется во 2-й статье турецкой конституции. Он подразумевается также в конституциях националистического Китая, Индии, Бирмы и Индонезии.

164

Ослабление вертикального контроля снизу (с помощью голосующих, держателей акций, членов профсоюзов, а также рядового и офицерского состава армии) шло рука об руку с усилением горизонтального. Последние виды контроля вовсе не новы (см. историю фабричного законодательства в Англии). Но несмотря на усиление их значения, недавние коммунистические и фашистские революции показали, что их способность предотвращать накопление тоталитарной власти весьма ограничена.

165

Незадолго до окончания Второй мировой войны были предприняты попытки проанализировать институционные тенденции в итальянском и немецком фашизме; однако сравнение их с коммунистическим тоталитаризмом оказалось поверхностным или вообще не проводилось. В последние годы ученые не проявляли особого интереса к сравнительным исследованиям современного тоталитаризма; изучением фашизма и роли Москвы в приходе Гитлера к власти тоже никто не занимался.

166

Когда Джон К. Фейрбенк подчеркивал различие между консервативной фашистской и прогрессивной коммунистической формами тоталитаризма, он выразил, в сжатой форме, мнение, которое в наши дни разделяют многие интеллектуалы и чиновники.

Content

Карл Август Виттфогель
Восточный деспотизм. Сравнительное исследование тотальной власти

Предисловие

Введение

Глава 1 Естественная среда гидравлического общества

Изменяющийся человек в изменяющейся природе

Историческое место гидравлического общества

Природное окружение

Существует ли необходимость использования гидравлического потенциала?

Глава 2 Гидравлическая экономика – управленческая и по-настоящему политическая экономия

Разделение труда в гидравлическом сельском хозяйстве

Сложные водные сооружения и тяжелая промышленность

Астрономические наблюдения и составление календарей – важнейшие функции гидравлического режима

Другие сооружения, возводившиеся в гидравлических обществах

Руководители гидравлического общества – великие строители

Другие крупные предприятия, которыми также управляло гидравлическое правительство

Подлинный и специфический тип административного режима

Глава 3 Государство, которое сильнее общества

Неправительственные силы, конкурирующие с государством за социальное лидерство

Организационная мощь гидравлического государства

Стяжательская мощь гидравлических государств

Гидравлическая собственность – слабая собственность

Гидравлический режим ставит себе на службу доминирующую в стране религию

Три функциональных аспекта, но единая система тотальной власти

Глава 4 Деспотичная власть – тотальная и немилосердная

Тотальная власть

Демократия нищих

Гидравлический деспотизм – великодушный деспотизм?

Глава 5 Тотальный террор – тотальное повиновение – тотальное одиночество

Отдельный человек в условиях тотальной власти

Для поддержания рационального оптимума правительства необходим террор

Террор гидравлического деспотизма

Тотальное подчинение

Тотальное одиночество

Глава 6 Ядро, границы и приграничные зоны гидравлического общества

Предварительный обзор в середине пути

Центральные зоны гидравлического мира

Граница гидравлического мира

Субмаргинальная зона гидравлического мира

Общества, пересекающие институциональный раздел

Структура и способы изменения плотности восточного мира

Глава 7 Образцы собственнического комплекса в гидравлическом обществе

Человеческие отношения, именуемые «собственностью»

Объекты собственнических прав

Потенциальные пределы собственнических прав

Три главных усложняющих дело случая в гидравлических цивилизациях

Неспецифические и специфические аспекты собственности в племенных гидравлических обществах

Образцы собственности в простых гидравлических сообществах, ориентированных на государство

Полусложные образцы гидравлической собственности и общества

Комплексные образцы собственности в гидравлическом обществе

Влияние частной собственности на гидравлическое общество

Глава 8 Классы в гидравлическом обществе

Необходимо создать новую социологию класса

Классовая структура в гидравлическом обществе

Правители

Люди, которыми они управляли

Изменения классовой структуры, происходившие в завоевательных обществах

Много социального антагонизма, но мало классовой структуры

Антагонизм между членами различных групп простолюдинов

«Народ» против аппаратчиков

Социальные конфликты в пределах правящего класса

Продвижение по социальной лестнице

Класс, правящий тотально – монопольная бюрократия

Глава 9 Создание теории азиатского способа развития и отказ от нее

Старые и новые конструкции однородного развития, отвергающие идею гидравлического общества

Маркс, Энгельс и Ленин приняли азиатскую концепцию

Отход от истины

Три способа искажения истины в теории азиатского способа производства

Глава 10 Восточное общество в переходный период

Базовые концепции типов общества и их развития

Гидравлическое общество в переходный период

А что же остальная Азия?

Что будет с западным миром и со всем человечеством?

Примечания