Гай Гульотта, Джефф Лин

Кокаиновые короли

© ООО Издательство «Питер», 2024

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

Предисловие

Что первое приходит на ум при слове «Колумбия»? Мало кто вспомнит классика мировой литературы Габриэля Гарсиа Маркеса. Большинство граждан уверенно назовут кокаин и Пабло Эскобара. Данные ассоциации прочно укоренились в массовом сознании из-за истории, начавшейся почти полвека назад.

«Кокаиновые короли» – документальный рассказ, в основе которого лежит сюжет этой истории. Авторы подробно и без прикрас описывают стремительный взлет мелких колумбийских уголовников к вершинам организованной преступности планетарного масштаба. В Соединенных Штатах кокаин употребляли только очень богатые люди, но через несколько лет «работы» колумбийцев порошок хлынул в страну Ниагарой и стал доступен массовому потребителю. И если раньше кокаин в США завозили килограммами, то с приходом этих парней начали завозить тоннами. Медельинский картель свое дело знал крепко.

Пожалуй, это первый прецедент, когда наркоторговля превратилась в серьезный бизнес с производством замкнутого цикла. Гигантские объемы продукта, четко выстроенные логистические цепочки, оптимизация затрат, складское хранение, разделение труда, страхование грузов, агрессивный маркетинг, транзитные пути, сотрудничество с правительствами латиноамериканских стран, подкуп американских военных. И все это сопровождалось массовым террором в Колумбии, похищением людей, шантажом и подкупом госслужащих, убийством любого, кто встал на пути картеля. И не только в Колумбии, но и на территории других государств.

Пабло Эскобар трудился в родном городе Медельине, поэтому и картель назывался Медельинский. Руководители картеля – все как один изворотливые, безжалостные, матерые уголовники. Интерес у них у всех был ровно один: личная выгода. Ради денег они легко находили оправдание любому, даже самому омерзительному поступку. При этом каждый отчетливо понимал, что́ ему за подобную деятельность светит. Но деньги были такие, что все моральные ориентиры пришлось отринуть.

Персонажи реальные и настолько фактурные, что не раз и не два появлялись на экранах кинотеатров. Однако, в отличие от художественно-фантастических фильмов типа «Сделано в Америке» с Томом Крузом, «Кокаин» с Джонни Деппом или сериала «Нарки» про жалкие потуги США ликвидировать Пабло Эскобара, колумбийские бандиты на страницах этой книги ни малейших симпатий не вызывают.

Авторы глубоко в предмете и хорошо понимают, о ком и о чем пишут. На момент публикации книги в 1989 году все действующие лица были живы и наслаждались свободой – за исключением Карлоса Ледера, который отбывал тюремный срок в США.

А сейчас мы можем наблюдать последствия тех событий.

Хорхе Очоа в 1987 году, по версии журнала «Форбс», вошел в список 20 богатейших людей мира. Его состояние эксперты оценивали в 3 миллиарда долларов. Арестован в 1991 году, сдался добровольно, после того как правительство Колумбии запретило его экстрадицию. Отсидел пять с половиной лет. Жив, занимается куплей-продажей крупного рогатого скота.

Его брат Фабио Очоа экстрадирован в США в 2001 году, в настоящее время отбывает 30-летний срок.

Хосе Гонсало Родригес Гача в 1988 году вошел в список миллиардеров журнала «Форбс». В 1989-м убит в ходе полицейской операции. На похороны пришло более 15 тысяч местных жителей, считавших его благодетелем.

Карлос Ледер приговорен к пожизненному заключению, освобожден в 2020 году. Срок скостили в обмен на показание против Мануэля Норьеги. Со слов дочери Ледера, причиной освобождения стал рак простаты. Оплатить лечение Ледера согласилась благотворительная организация в Германии. Соответственно, его передали добрым немецким властям.

Пабло Эскобар – самый богатый преступник в истории. Состояние – 30 миллиардов долларов. Убит 2 декабря 1993 года в ходе полицейской операции.

Жизнь очень интересно сложилась и даже закончилась у каждого. Однако если бы не угроза со стороны США ввести войска в Колумбию, эти деятели сейчас были бы уважаемыми людьми, как Хорхе Очоа. Некоторые граждане Колумбии до сих пор чтят Пабло с подельниками и считают их Робин Гудами, отважными борцами с местными коррупционерами и гнусными гринго.

Соединенные Штаты всегда строго требуют выдачи главарей наркокартелей. Американцы не без причин считают, что достаточно устранить главного в картеле, чтобы вся организация развалилась. Поэтому США сначала заставляют провести аресты главарей, потом требуют экстрадиции, а если не получается, убивают задержанных. Потом громко празднуют победу над очередным «врагом человечества», но при этом поток наркотических веществ в Америку не сокращается ни на грамм. Интеллектуалам из Соединенных Штатов как будто непонятно, что на место одного убитого в строй встает десяток новых, терпеливо ожидающих своей очереди.

Пабло Эскобар был талантливым лидером. Свирепый уголовник подкупал полицейских, судей, политиков и на протяжении долгого времени благополучно избегал ловушек, расставленных полицией. О размахе деятельности можно судить по одному факту: Эскобар предложил правительству Колумбии выплатить внешний долг страны в обмен на легализацию коки.

В 1987 году картель города Кали, что неподалеку от Медельина, во главе с братьями Орехуэла и Сантакруз откололся от Медельинского картеля. Началась распря, которая предсказуемо переросла в кровавую бойню. И тогда американцы проявили абсолютно не свойственную им сообразительность: поскольку сами убить Пабло никак не могли, они сдали его конкурентам из Кали. То есть принялись снабжать конкурирующих уголовников разведывательной информацией, оружием, деньгами, пообещали освободить от судебного преследования. И все ради того, чтобы организовать бессудебную расправу над другим уголовником.

И когда Эскобара убили, картелю Кали тут же простили все, руководство и участников не преследовали даже за массовые убийства. Бандиты из Кали сделали из ошибок Пабло выводы. Неправильно, когда наверху находится одна мегафигура и один большой картель, – так ты сам себя ставишь под прицел, да и вся организация становится мишенью. Гораздо эффективнее мелкие картельчики – «картелито», – из которых, как из ручейков, деньги стекаются в нужные руки.

Но если Пабло был один и с ним всегда можно было договориться, то после его убийства разговаривать стало просто не с кем. Развалилась ли банда Эскобара после его гибели? Безусловно. Но на ее место немедленно пришли другие. И ничего не закончилось: там, где крутятся огромные деньги, всегда найдутся желающие подзаработать. С момента разгрома Медельинского картеля площади плантаций коки выросли в пять раз.

США ежегодно выделяют колумбийцам четверть миллиона долларов на опрыскивание кустов коки ядохимикатами. Самолеты сельхозавиации старательно поливают плантации, но сразу после такого полива выбегают крестьяне с заплечными канистрами воды и моют кусты. Ну а дальше все отлично растет. И даже если листья опадут – не беда, кокаиновые кусты в тамошнем климате дают три урожая в год.

Соединенные Штаты засылали в Колумбию свою пехоту. Пехота бегала по джунглям, громила лаборатории, расстреливала всех, кто там чем-то был занят, безо всякого суда и следствия. Бессудные расправы на территории суверенного государства – есть где поучиться демократии.

Показательно, что, с одной стороны, безжалостность расправ порождает нездоровые психические явления в рядах вооруженных сил, а с другой стороны – эти же солдаты, вернувшись в США, пойдут к барыгам за наркотиками, с которыми они так яростно боролись на территории другой страны. Парадокс: после того как американцы объявили войну наркоторговле, она расцвела еще более буйным цветом. Они настолько увлеклись, когда убирали Эскобара и ломали Колумбию, что совершенно забыли, что у них под боком есть замечательная страна Мексика.

Посмотрев на результаты своей «борьбы», США начали активно помогать бороться с наркокартелями и Мексике. В рамках этой помощи было предложено «свежее» американское решение: давайте уничтожим главарей наркокартелей, и все рассыпется! Как нетрудно догадаться, получилось ничуть не хуже, чем в Колумбии. Главарей мексиканских картелей успешно перестреляли, чем открыли вакансии на сотни миллиардов долларов.

И вот уже в Мексике все перешло на совершенно другой уровень. Там образовались несколько другие картели, во главе которых встали бывшие сотрудники полиции и военные. Эти граждане отлично понимали, чем они занимаются, у них крепкие связи в армии, полиции, судах, спецслужбах. И в результате все стало в сто раз хуже, чем было.

В Мексике началась гражданская война. В ходе конфликтов убивают от 15 до 25 тысяч человек в год. И продолжается это десятилетиями. Убийства носят показательный характер, уровень преступности зашкаливает, жестокость расправ запредельная. На мостах и виадуках висят в петлях изуродованные трупы, массовые захоронения, из которых извлекают сотни убитых, показательные расправы для запугивания – вот результат вмешательства США.

А тем временем борьба идет и внутри США – там начали давать огромные сроки по обвинениям, связанным с распространением наркотиков. У итальянцев вся их хваленая «омерта» тут же поломалась, потому что, если тебе светит 30 лет тюрьмы, – запоешь как миленький и сдашь всех. И все запели, и всех сдали, на чем итальянская организованная преступность практически закончилась.

А вот у мексиканцев подход оказался несколько другой. Мексиканцы едут в США как в рабочую командировку, семьи сидят по домам в Мексике. И если тебя вдруг примет полиция и начнет задавать вопросы, любой мексиканец твердо знает: как только он откроет рот, всю его семью построят в ряд и всем отпилят бошки бензопилой. Поэтому мексиканцы никому ничего не говорят, ибо жизнь и здоровье семьи гораздо важней, чем собственная.

И что, США изменили свою политику? Нет, они продолжают сеять демократию по всему миру. Что ж вы у себя под боком порядок не наведете, в демократической Мексике?

Возникает вопрос: о какой борьбе с наркоторговлей в таком случае идет речь? Полвека отчаянной борьбы, а наркотрафик только растет, количество наркоманов увеличивается, кокаин даже в Белом доме находят.

Напрашивается вывод: нет никакой борьбы, есть только разворовывание государственных денег. Наркоту теперь везут по воздуху на военно-транспортных самолетах, переправляют на машинах через границу с Мексикой. Везде замешаны госслужащие, полиция, УБН, ФБР, сотрудники береговой охраны, таможня. Картели стали еще безжалостней, превратились в военизированные подразделения со своей собственной разведкой, спецназом, подводными лодками и уже даже обзавелись системами ПВО. Уровень насилия растет в геометрической прогрессии. По сравнению с нынешними бандитами, те, кто стоял у истоков, – дети.

Америка – богатейшая страна, люди там живут богато. А значит, главный рынок сбыта наркотиков – это США. Говорят, наркотики там употребляет не менее 20 % населения. Прикиньте, сколько «товара» надо завозить, чтобы они себя прекрасно чувствовали. Прикиньте, сколько в этом прибыльном деле крутится денег.

Если бы количество наркоманов сократилось, то и картина бы изменилась. Казалось бы, это очевидно, но в США с упорством, достойным лучшего применения, определяют главного наркобарыгу, делают из него жупел и радостно аплодируют его убийству, что само по себе идиотизм.

Много лет нам вколачивали в голову, что спрос рождает предложение. Как же забороть наркоторговлю? Очень просто – для начала надо забороть наркоманию. Если граждане не будут употреблять наркотики, то и спроса на них не будет. А пока что получается, что наркоторговля – неотъемлемая часть капитализма. Если у вас можно свободно употреблять наркотики, значит, их будут производить, доставлять и продавать. А ваши граждане будут их покупать и употреблять, и никуда вы от этого не денетесь. Так что любой наркокартель – это не причина, а следствие.

Ну а если интересуешься, как оно устроено в деталях, – книгу «Кокаиновые короли» настоятельно рекомендую к прочтению.

Дмитрий Goblin Пучков

En la vida se presentan dos o tres ocasiones de ser héroe, pero casi todos los días se presenta la ocasión de no ser cobarde.

В жизни лишь пару раз выпадает шанс стать героем, но не быть трусом можно каждый день.

Из прощальной записки колумбийского полицейского по борьбе с наркооборотом другу из Управления по борьбе с наркотиками. США, 1986

1. «Дейдленд»

Жарким июльским днем 1979 года белый фургон марки «форд» заехал на парковку «Дейдленда», самого большого торгового центра в Южной Флориде. Никто не обратил внимания, что небрежно нанесенные через трафарет красной краской надписи на его бортах – «Товары для вечеринок и праздников» на левом и «Товары для праздников и вечеринок» на правом – даже не совпадали. Под ними имелся номер телефона, но если бы кто-то все же решил набрать этот номер, то вряд ли бы дозвонился.

Фургон остановился на углу у юго-западной части торгового центра, где между гастрономом «Коццоли» и салоном красоты «Мистер Джонс» располагался винный магазин «Корона». «Дейдленд» был обычным провинциальным торговым центром в субтропиках Соединенных Штатов. Он занимал больше двадцати гектаров у небольшого канала в Кендалле, огромном спальном районе, откуда каждый будний день отправлялась армия белых воротничков на север, в центр Майами. Кендалл был местом с идеальными лужайками и домами в стиле ранчо. Они имели мало общего с роскошной испанской архитектурой Корал-Гейблз[1] и соответствовали типичному американскому архитектурному стилю, как и все в округе Дейд.

Белый фургон приехал в «Дейдланд» за Херманом Хименесом Панессо, который собирался совершить покупку в «Короне». Хименес в то время был одним из главных воротил наркобизнеса в Майами. Люди в фургоне тоже были кокаиновыми дельцами. И тоже колумбийцами, как и Хименес. Фургон остановился на обочине возле винного магазина, как будто для того, чтобы выгрузить товар. При этом двигатель не глушили.

Двадцать минут третьего Хименес и его двадцатидвухлетний телохранитель Хуан Карлос Эрнандес въехали на парковку торгового центра на новом белом «мерседесе». В «Корону» они вошли безоружными – заряженный 9-миллиметровый браунинг остался на полу у заднего сиденья.

Внутри они спросили у сотрудника по имени Томас Капоцци, есть ли виски «Чивас Регал». Продавец указал, где стоит бутылка, и Эрнандес на миг отошел от хозяина, чтобы взять виски с правой полки. Именно в этот момент двое покинули белый фургон и вошли в магазин. Один из них направил на Хименеса «Беретту» 38-го калибра с глушителем и открыл огонь. Второй начал стрелять из пистолета-пулемета «Ингрэм МАК-10». Бутылки разлетались под пулями, брызги летели на Хименеса и Эрнандеса – их расстреливали в упор.

Рухнув на спину, Эрнандес скончался мгновенно. Одна из бутылок виски упала рядом с его левой рукой, но не разбилась. Хименес споткнулся, пытаясь выбежать из магазина, и тут же получил в голову несколько пуль 45-го калибра из МАК-10. Торговец Капоцци тоже попал под раздачу: шальная пуля прошла через правое плечо и пробила грудную клетку. Еле держась на ногах, он выбрался из магазина. Пулеметные очереди пробили ящики со спиртным и превратили потолок магазина в решето. Человек с МАК-10 высадил всю обойму из тридцати патронов и перезарядил снова.

Морган Перкинс, восемнадцатилетний грузчик, в это время обедал в подсобке. Он вышел на шум и увидел мужчину в белой рубашке и темных брюках, который палил в магазине. Перкинс упал на пол за прилавком, прополз к входной двери, выскочил на парковку и заполз под машину.

В соседнем магазине люди услышали шум, кто-то крикнул: «“Скайлэб”[2] навернулся!» Все засмеялись. Мать с сыном закончили обед в соседней лавке, вышли на улицу и повсюду увидели осколки стекла, затем услышали выстрелы. Мальчик выбежал на стоянку и заметил раненого Капоцци. «Кого-то сбили на парковке!» – закричал он. Женщина побежала к гастроному, но к тому времени хозяева уже заперлись изнутри. «Там стреляют! Вызовите полицию!» – визжала она.

Женщина побежала к другой двери – к «Мистеру Джону». Клиенты салона красоты слышали грохот пуль о стены винного магазина, но решили, что это так развлекаются подростки. Внезапно всем все стало ясно. «Вызови полицию! – заорал менеджер салона администратору. – Звони 911!»

Выпустив более шестидесяти пуль, убийцы наконец прекратили стрельбу. Они бросили МАК-10 в винном магазине, выбежали на улицу и запрыгнули в кабину белого фургона. Второй убийца заметил спрятавшегося под машиной Перкинса и выстрелил в него из карабина 30-го калибра. Парень получил пули в обе ноги. «За что?! – взвыл он. – Я же ничего не сделал!» Люди из кабины фургона начали палить без разбора по всей парковке. Они так разошлись, что даже снесли выстрелом собственное зеркало заднего вида. Пули изрешетили припаркованные автомобили и разбили вдребезги витрины магазинов. Один из выстрелов пробил топливный бак у соседней машины, и бензин ручьем разливался по парковке. Еще одна пуля просвистела прямо у уха случайного прохожего. Наконец белый фургон скрылся за магазином «Джордан Марш» в южной части торгового центра. Беспорядочная стрельба длилась около трех минут.

Помехи прерывали звонящего в отдел по расследованию убийств Департамента общественной безопасности округа Дейд: перестрелка латиноамериканцев в торговом центре «Дейдленд». Это было днем в 2:35 11 июля 1979 года. «Вот же дерьмо, снова они за свое!» – с досадой выругался следователь Эл Синглтон. Если это латиносы, значит, замес снова устроили колумбийцы. Это после их разборок всегда остаются горы трупов. «Опять будет номер два», – подумалось ему в тот момент. Так в полиции называли нераскрытые убийства.

Кокаиновая война была в самом разгаре. В Майами и округе Дейд уже несколько месяцев то и дело натыкались на тела убитых колумбийцев. С ноября департамент собрал команду из восемнадцати человек – Специальную группу по расследованию убийств. Им для расследования было передано более двадцати дел об убийствах латиноамериканцев, так или иначе связанных с наркотиками. Но попробуй эти дела раскрыть!

Синглтон был обычным сотрудником убойного отдела и не входил в специальную группу. Его отдел не занимался разборками типа стрельбы в «Дейдленде». Но в этот раз был именно тот случай, когда требовалось много людей. Поэтому Синглтону пришлось сесть в свой светло-голубой неприметный «плимут» и рвануть на запад по скоростной автомагистрали «Долфин».

Синглтон ехал по оживленной части округа. Позади оставались небоскребы Майами, а впереди виднелись малоэтажные домики пригорода юго-западной части округа Дейд. Синглтону было чуть за тридцать. Он был длинным, как жердь, обладателем заметных, вытянутых вверх, как у эльфа, ушей. В отделе убийств Синглтон проработал всего около года. До прихода в полицию он служил в морской пехоте и только-только начал осваиваться на новой работе. Одет он был в костюм-тройку синего цвета из тонкой ткани – только так можно выдержать июльскую жару Майами.

Никто в полиции не имел точного представления, почему разгорелась кокаиновая война у них в городе, а уж Синглтон и подавно. Одни считали, что причина была в переделе рынка между колумбийцами. Другие думали, что убийства совершали не только колумбийцы, но и кубинцы, стремясь убрать друг друга с рынка. Многие годы сохранялся баланс сил между посредниками с Кубы и поставщиками из Колумбии. Колумбийцы покупали листья коки в Боливии и Перу, перерабатывали их в дурманящий порошок у себя на родине и отправляли товар дальше на север, перекупщикам. Но затем колумбийцы решили избавиться от посредников и в 1976 году сами начали толкать наркоту в Майами. Долгое время колумбийские торговцы уверенно продвигали свой бизнес по всему штату из района улицы Джексон-Хайтс в Квинсе, где они плотно осели. Более двадцати тысяч нелегалов потоком хлынули из Колумбии. И всего за три года практически всю наркоторговлю в Майами стали держать четыре или пять колумбийских группировок.

Контролировать ситуацию к концу 1970-х стало совсем трудно. Вкусы американцев изменились, марихуана уступила место кокаину, возросший спрос вызвал резкий скачок цен: в Майами 1 килограмм (2,2 фунта) кокаина еще год назад стоил 34 000 долларов, теперь же – 51 000. А товар все везли и везли в Америку непрерывным потоком. Полуостров Флорида с береговой линией длиной почти в 13 тысяч километров стал сущим раем для контрабандистов.

В 1979 году Майами процветал. Штат гудел, как огромный улей, банки буквально ломились от отмытых денег, латиноамериканцы зачастили в ночные клубы, где их поджидали конкуренты с пистолетами в карманах. Казалось, что сам воздух накалился до предела, достаточно искры – и грохнет взрыв.

«ПЕРЕСТРЕЛКА в КОКАИНОВОЙ РЕЗЕРВАЦИИ» – гласил очередной заголовок на первой полосе газеты, которую Эл Синглтон читал в те выходные. «Майами Геральд»[3] часто описывала серии убийств, связанных с наркотиками, шокируя подробностями местных жителей. По части устранения неугодных колумбийцы были весьма кровожадны и дерзки: запихивали тела в картонные коробки и бросали в болота Эверглейдс, оставляли трупы у отделений неотложной помощи, заворачивали в пленку и опускали в каналы в Корал-Гейблз, расстреливали врагов прямо в машинах в разгар дневных пробок. «Ну чисто Дикий Запад», – поражался федеральный прокурор. «Как в Чикаго в 1920-х годах», – сравнивал окружной коронер. Морг Дейда был под завязку набит трупами. «Округ Смерти» – так тогда называли этот район. «Колумбийцы – как одноразовая посуда, – говорил коронер. – Попользовались да выбросили». В полиции строили мрачные предположения: «Неизвестно, сколько народа еще завалят».

Причины разборок были самыми разными. Кто-то влип из-за огромных долгов. Иные, наоборот, сами были кредиторами, а у их должников чесались руки расквитаться раньше, чем доберутся до них самих. Мертвые уже не могли выдать секреты, но живых, которых полицейским иногда все же удавалось прижать, разговорить не получалось. Поддельные паспорта были у всех, у кого-то даже фамилии не было, только имя. Чаще всего – Хорхе. Чтобы хоть как-то установить личность, копы начали собирать «библиотеку лиц» – фотографии неопознанных трупов колумбийцев с мест преступлений.

Распространенным способом решать проблемы стал пистолет-пулемет «Ингрэм МАК-10» – черная компактная машина для убийств, которая запросто пробивала своими большими пулями 45-го калибра кузов любого автомобиля, выплевывая тысячу выстрелов за минуту. Копы нарекли его «измельчителем из Майами».

Именно он чаще всего фигурировал в самых известных наркоперестрелках, которые Элу Синглтону и другим оперативникам иногда удавалось раскрыть. За три месяца до «Дейдленда» лысый мужчина высунулся из черной «ауди 5000» и выпустил очередь из MАК-10 с глушителем в белый «понтиак Гран При». Последний преследовал «ауди» почти шестнадцать километров по шоссе Флорида, а пассажиры обеих машин бодро перестреливались прямо на трассе средь бела дня. Когда они, наконец, остановились, лысый выпрыгнул из ауди, спрятался за бетонным столбом и продолжил палить по пассажирам из «Гран При». Те открыли ответный огонь, который прошелся прямо над проезжающей мимо машиной с подростками. Удивительно, но случайных жертв в этот раз не было.

Ауди бросили прямо на дороге. Полицейские открыли машину и обнаружили очередного мертвого колумбийца. При нем было два водительских удостоверения, выданных во Флориде. Одно, на имя Хайме Артуро Суескуна, оказалось настоящим. Рот мужчины был заклеен скотчем, ноги связаны, а руки были скованы наручниками за спиной. От наручников к окровавленной шее тянулась тугая веревка. Позже вскрытие показало, что он умер от удушья. Рядом с телом лежали герметичные пакеты по двадцать килограммов с белым порошком, который оказался лактозой – популярным ингредиентом для кокаиновых смесей.

По делу о так называемой перестрелке на магистрали полиция арестовала двоих колумбийцев. Один из них – тот самый лысый по прозвищу Эль Локо (Псих). Колумбийцев не удалось обвинить в смерти человека из машины, и их привлекли только за покушение на убийство и за стрельбу по «Гран При». Меньше чем через месяц залог за Эль Локо снизился с 500 000 до 100 000 долларов. Сумку с 105 000 долларов занесли в Агентство по обеспечению залога в Майами. Через два часа Эль Локо был на свободе и исчез. Такие случаи стали вполне привычным делом.

Эл Синглтон свернул на юг по магистрали Пальметто. Он прибыл на парковку торгового центра «Дейдленд» примерно через двадцать пять минут после звонка в дежурную часть. Синглтон оставил машину довольно далеко, ведь хороший опер всегда осторожен, иначе можно повредить улики на парковке.

У магазинов под тремя кокосовыми пальмами собрались бело-зеленые полицейские машины. Толпа зевак пыталась протиснуться вперед, но люди в униформе не давали им это сделать – желтая нейлоновая лента была натянута по границам места преступления. Синглтон не стал ее пересекать, руководствуясь все той же осторожностью – чтобы не испортить улики. Старший оперативник отрапортовал, что подозреваемые бросили свою машину на заднем дворе торгового центра, и отправил Синглтона обследовать фургон. Эл считался мастером по части оценки места преступления.

Он подъехал к задней части торгового центра и припарковался рядом с фургоном. Телевизионщики уже вовсю снимали. Синглтон достал желтый блокнот и начал детально описывать все, что видел.

«Фургон у моста через канал, который отделяет торговый центр от жилого района. Убийцы, очевидно, сбежали туда по мосту. Малотоннажный автомобиль белого цвета, “форд” 1979 года выпуска. Водительская дверь открыта. Ключи в замке зажигания, мотор все еще работает. Внутри все застелено красным ворсистым ковром. Пробег – 174 километра». На заднем сиденье Синглтон нашел солнцезащитные очки и синий полицейский бронежилет. Обрез 30-го калибра находился на пассажирском сиденье рядом с «Магнумом» 357-го калибра и еще одним револьвером. На полу между водительским и пассажирским сиденьями лежал МАК-10 недалеко от 9-миллиметрового браунинга и другого карабина 30-го калибра. Преступники очень редко оставляют орудия убийства на месте преступления. Здесь же их было шесть. Такого изобилия Синглтону видеть еще не доводилось.

Он нарисовал схему и тщательно отметил расположение оружия. Позже, вернувшись в участок, он осмотрел оружие и обнаружил, что стреляли из всех стволов. Словно ковбои из старого вестерна.

Когда Синглтон заглянул в заднюю часть грузовика, то увидел, что под потолком, словно копченые окорока, развешены еще шесть бронежилетов. Боковые панели фургона были усилены пластинами из нержавеющей стали толщиной примерно в полсантиметра. Еще имелись окошки из светоотражающего пластика, приклеенного поверх бронированной обшивки. На задних дверях было два отверстия, в которые легко просунуть дуло. Автоматическая винтовка «Беретта» 38-го калибра с глушителем, еще один 9-миллиметровый браунинг и самодельные гильзы от дробовика валялись на полу по всей задней части грузовика. К вечеру все вокруг стали называть «форд» «боевым фургоном».

Даже в разгар кокаиновой войны, когда из-за наркотиков совершалось как минимум одно убийство в неделю – Хименес и Эрнандес были тридцать седьмой и тридцать восьмой по счету жертвами в 1979 году, – «Дейдленд» всех шокировал. Колумбийские киллеры и раньше могли замочить кого им надо из пулеметов средь бела дня. Но в этот раз они впервые направили оружие на невинных прохожих. К тому же появился «боевой фургон». У полиции было плохое предчувствие. Убийцы явно намеревались сбежать, даже если бы понадобилось прорываться сквозь оцепление и принять бой. Полиция решилась на нечто совсем нетипичное – разрешить Эдне Бьюканан, известной криминальной журналистке из «Майами Геральд», осмотреть грузовик. Это противоречило всем полицейским циркулярам, но начальник отдела убийств решил, что его люди должны лучше понимать, с чем имеют дело.

Как и многие полицейские округа, Эл Синглтон всегда имел при себе «Смит-Вессон» 19-й модели 38-го калибра из вороненой стали. После «Дейдленда» он обзавелся еще и четырнадцатизарядным 9-миллиметровым автоматическим браунингом.

Перестрелка в «Дейдленде» стала главной новостью в стране. В обиход вошел термин «кокаиновые ковбои»: из-за пальбы в торговом центре Майами для всех превратился в новый Дикий Запад, и такую репутацию он сохранит еще на долгие годы. Сериалы типа «Полиция Майами: Отдел нравов» и бесчисленные статьи в прессе по всей стране будут еще неоднократно эксплуатировать этот образ.

Однако стрельба в «Дейдленде» мало что прояснила в кокаиновой войне. Поскольку лицо Хименеса было обезображено, потребовалось несколько дней, чтобы идентифицировать его личность. Он оказался тридцатисемилетним колумбийским наркодельцом в бегах, которого разыскивали в Нью-Йорке. «Когда я начал считать количество ранений от пуль у обоих, то сбился со счета, – заявил окружной коронер. – Они были похожи на швейцарский сыр». Ходили слухи, что Хименес был либо главным, либо номером два в одной из колумбийских кокаиновых группировок в Майами. Его смерть как будто бы стала возмездием за убийство Хайме Суескуна, найденного в багажнике ауди после той самой перестрелки на шоссе. Суескун тоже был шишкой в наркобизнесе. Его смерть, в свою очередь, считалась местью за убийство пятидесятилетней горничной Хименеса, которую нашли задушенной в поле на Пасху, то есть за неделю до перестрелки на шоссе. Она будто бы пострадала из-за того, что увидела, как Суескун спер сорок килограммов товара с одного из складов Хименеса. Теория подкреплялась тем фактом, что Суескун умер точно так же, как и горничная: обоих связали и задушили. К тому же ауди с телом Суескуна была зарегистрирована на Хименеса. А лысого Эль Локо все знали как кореша Хименеса.

Но чем глубже копали следователи, тем запутаннее все становилось. Выяснилось, что одним из тех, кого Хименес снабжал кокаином, был босс Суескуна – некто Карлос Панелло Рамирес. В итоге, по версии следствия, Панелло боялся гнева Хименеса за то, что его человек, Суескун, убил горничную Хименеса. По этой причине Панелло решил напасть прежде, чем Хименес сам придет за ним. Но Панелло боялся Хименеса и нуждался в союзнике. Нужный человек нашелся среди покупателей Хименеса, это была Грисельда Бланко де Трухильо, тоже колумбийка. Все ее знали как Крестную мать кокаина и Черную вдову. Фишка в том, что кокаин – это бизнес в кредит. Оптовик передает кокс дилеру, а за товар платят, когда продадут и появляются деньги. Бланко задолжала Хименесу за кокаин кучу бабок, а она имела привычку возвращать долги пулями. Главным головорезом Бланко был Мигель Пако Сепульведа. Оказалось, что Пако был взбешен тем, что Хименес спал с его девушкой. Короче говоря, одной из причин начавшегося многолетнего террора в Майами было то, что кто-то отжал сорок килограммов кокаина, а кто-то блядовал.

Хотя у полиции появилось множество подозреваемых, но по делу в «Дейдленде» никого не могли арестовать – железных улик не было. К тому же все были в бегах: Пако, Эль Локо, Панелло и Бланко. Эл Синглтон и другие следователи долго мурыжили это дело, выдвигали новые версии. И все напрасно: факты, которые они раскопали, становились все более запутанными. Например, бывшая жена Эль Локо оказалась бухгалтером Грисельды Бланко. Получается, там все были связаны друг с другом, но это никак не помогало следствию.

2. Новое племя

Разборки в «Дейдленде» и на шоссе ознаменовали начало новой эры криминала. Вместе с наркотиками колумбийские дельцы завезли в Майами и беспредельную жестокость, с которой полиция раньше не сталкивалась. До появления колумбийцев на наркорынке Майами паслись несколько крупных торговцев, модные дилеры, залетные авантюристы и остатки хиппи. Но эра Водолея[4] закончилась.

Колумбийцы превратят Майами в кокаиновую Касабланку[5] 1980-х, а округ Дейд станет на долгие годы криминальной столицей. В Южной Флориде федеральная полиция будет прилагать невероятные усилия, борясь с наркотрафиком. Настанут времена, когда об изъятой партии кокаина весом менее тонны едва ли вообще стали бы писать в «Майами Геральд».

В конце XX века стараниями колумбийцев кокаин так накроет Америку, как это ранее не удавалось ни одному наркотику. Почти сто лет назад Зигмунд Фрейд провозгласил кокаин афродизиаком[6] и лекарством от морфиновой зависимости. И после этого Америка на тридцать лет впала в кокаиновое безумие. В результате в 1914 году пришлось принять Федеральный закон Харрисона[7] о наркотиках.

В 1970-е про это уже никто и не вспомнит. Поначалу кокаин был модным «противоядием» от расслабленных, пропитанных марихуаной семидесятых, эффектным способом заявить о себе. «Это как слетать в Париж на завтрак», – писал Роберт Саббаг в своей книге «Снежная слепота»[8] в 1976 году. Сперва кокаин окутывает своим соблазнительным дурманящим блеском шикарные вечеринки, затем тянет на дно кинозвезд типа Ричарда Прайора и Ричарда Дрейфуса. Бытовала расхожая шутка, что «таким образом Бог говорит, что у тебя слишком много денег». Чем больше кокаина в стране, тем больше звезд типа Томаса «Голливуда» Хендерсона из «Даллас Ковбойз», игрока в американский футбол, сидит на нем.

Дальше наркотик проникает в ночные клубы к любителям острых ощущений из высшего общества и среднего класса – кокс дает им вечное топливо для танцев и веселья. Бестселлеры 1980-х «Яркие огни, Большой город»[9] и «Ниже ноля»[10] станут летописями поколения, прожигающего жизнь под «боливийским маршевым порошком». В конце концов «крэк» и «рок» проникнут и в городские трущобы, превращая бедность в беспросветную нищету. А уже в 1988 году более шести миллионов американцев употребляют кокаин регулярно. Каждый день от последствий употребления умирает как минимум три человека. Кокаин станет первым наркотиком, который официально объявят угрозой национальной безопасности.

В 1979 году всего этого никто не мог предвидеть. Эл Синглтон и его коллеги даже представить не могли, к чему приведет наркоторговля, – сначала были отдельные мелкие дилеры-дилетанты, не внушающие особого опасения, но затем постепенно сформировалась международная корпорация с многомиллиардными оборотами. Хотя в тот злополучный день, когда Синглтон парковался у торгового центра «Дейдленд», многие из его коллег наивно полагали, что от большей части наркодельцов уже удалось избавиться.

В итоге лишь несколько колумбийцев останутся контролировать рынок. Они станут кокаиновыми королями. Их ждали постоянные схватки: с дельцами-соперниками, с полицией и даже с правительствами, но живучесть их беспредельна, и они неизменно оставались в числе самых богатых и самых жестоких преступников мира. Вместе они станут известны как Медельинский картель.

Их было четверо. Пабло Эскобар Гавирия (Эль Падрино) – «крестный отец», которому выпал шанс переквалифицироваться из наемника, похитителя людей и автомобильного вора во владельца значительной доли на многомиллиардном рынке кокаина. Хорхе Луис Очоа Васкес (Эль Гордо (Толстяк)) – простой мужик с приятным голосом, который хотел, чтобы его семья жила лучше, и планировал поправить дела, толкая наркоту. Карлос Ледер Ривас, также известный как Джо Ледер, правильный пацан и поклонник «Битлз», который мечтал создать самую большую сеть по перевозке кокаина. Хосе Гонсало Родригес Гача (Мексиканец), который тратил прибыль от продажи наркотиков, скупая футбольные команды, скаковых лошадей и огромные земельные участки в джунглях.

К середине 1980-х эта четверка контролировала более 50 % всего рынка кокаина Штатов объемом в 50 000 тонн ежегодно. На Медельинский картель работали тысячи и тысячи людей. «Кампесино» (крестьяне) выращивали коку и готовили сырье, пилоты возили товар, дилеры торговали в США, юристы решали проблемы с законом, агенты давали взятки и отмывали деньги, а наемные убийцы убирали конкурентов. Хотя бизнес эта четверка вела по отдельности, но для крупных сделок они объединялись и проворачивали дела вместе. К середине 1980-х Медельинский картель зарабатывал чистыми более двух миллиардов долларов в год.

В 1979 году будущие кокаиновые короли уже достигли высокой ступени в своем деле, но на тот момент для полиции США это были лишь четыре имени среди множества других. Связи между ними было трудно проследить, если о таковых и подозревали.

Тем не менее полиции удалось заметить, что у колумбийских наркоторговцев было много общего. Большинство из них были молоды – лет двадцати-тридцати – и практически не имели образования. Многие вообще не владели английским. Часто колумбийцы выглядели потрепанными, почти больными – как правило, это изрядно пьющие заядлые курильщики, обрюзгшие, с бледной рябой кожей.

Но все это ничуть не мешало им достичь колоссальных высот. Они были изворотливыми и изобретательными, умели держать рот на замке и добивались своего, не останавливаясь ни перед чем. Они всегда получали то, что хотели.

Первой наркофигурой из Колумбии в поле зрения правоохранительных органов США попала бывшая проститутка Грисельда Бланко де Трухильо. Раньше она барыжила в колумбийском гетто на Джексон-Хайтс в Нью-Йорке. В середине 1970-х она переносит большую часть бизнеса в Майами. В 1974 в Бруклине ей предъявили обвинение за контрабанду 150 килограммов кокаина. В 1979 году, в возрасте 36 лет, она стала самой известной фигурой на рынке кокаина в США. Полиция и криминалисты знали ее как Крестную Мать, Черную Вдову, Бети, Ла Гагу (Заику) и Муньеку (Куколку).

Подозревали, что именно она стала инициатором стрельбы в «Дейдленде». О ее кровавом нраве знали и в Нью-Йорке, и в Майами. Она три раза была замужем, а Черной Вдовой ее прозвали потому, что три ее мужа, которые тоже занимались наркоторговлей, были убиты во время разборок. И ходили слухи, что не без ее участия.

Бланко была довольно привлекательной дамой невысокого роста – около метра шестидесяти – с пышными бедрами. У нее были темные глаза кофейного цвета, светлая кожа, круглое пухлое личико с выразительными ямочками на щеках. Весьма миловидная внешность, словом – Куколка. Как и многие другие торговцы наркотиками, она питала страсть к драгоценностям и утверждала, что ее любимое бриллиантовое ожерелье когда-то принадлежало Эве Перон[11]. Вычурность в одежде и украшениях была частью имиджа Крестной Матери, в некотором смысле это была одна из ее любимых ипостасей. Даже своего сына, Майкла Корлеоне Сепульведу, она назвала в честь персонажа из «Крестного отца».

По оценкам УБН[12], к середине 1970-х годов на Бланко работало несколько сотен человек. Ей нравилось нанимать вдов и вообще женщин. Она даже разработала собственную линию женского нижнего белья с потайными карманами, в которых можно было провезти килограмм-два кокаина через таможню Майами. Главным распространителем кокса в Майами стала ее подруга детства.

Для грязной работы у нее была своя банда, известная как «Лос Пистолерос» – «бандиты». Чтобы стать полноправным членом, нужно было кого-то завалить и отрезать у жертвы часть уха или пальца в качестве доказательства, что дело сделано. Один видный член банды имел привычку заклеивать жертвам глаза и рты скотчем, выпускать кровь и сливать ее в ванну, затем складывать расчлененные трупы в пустые коробки от телевизоров или проигрывателей. Другой пистолеро известен тем, что убивал врагов Бланко из пистолета-пулемета с пассажирского сиденья мчащегося мотоцикла. Этот способ расправы так полюбился колумбийцам, что стал их визитной карточкой.

Хотя Бланко родилась на карибском побережье в Картахене, карьеру в наркоторговле она начала на Джексон-Хайтс. Как и большинство ее колумбийских коллег, Бланко называла родным город у подножия Анд Медельин. К 1979 году американские газеты окрестили его городом с кокаиновой Уолл-стрит.

Большинство американских копов из Управления по борьбе с наркотиками понятия не имели, где находится этот самый Медельин, и совершенно не думали, что это может быть важно. Хотя именно понимание того, что такой город с его кокаиновым закулисьем существует, имело решающее значение для проникновения в саму суть этого бизнеса.

На первый взгляд, город давал мало подсказок. Брошюры зазывали туристов в «город вечной весны» или «город орхидей».

Медельин, столица провинции Антьокия, раскинулся в долине реки среди сосновых рощ в северной части центральной Колумбии. Это был быстрорастущий мегаполис в горах с населением в 1,2 миллиона человек. Медельин был вторым по величине городом в стране после Боготы и, пожалуй, самым красивым местом в Южной Америке. В 1979 году в центре города кипела жизнь: вновь построенные небоскребы добавляли нотку элегантности величественным жилым районам, выстроенным в старом колониальном стиле. В пригородах Медельина бурно развивались промышленные зоны. В городе было три университетских городка, ботанический сад, десятки парков и множество утопающих в зелени бульваров. Живописные извилистые дороги пересекали холмы, на которых состоятельные жители города построили большие загородные дома и шале для отпусков. Мелкие фермеры обитали в аккуратных белых домиках с красной черепицей, украшенных цветами, нависающими над верандами. Средняя годовая температура в Медельине составляла 22 градуса тепла. Правда, часто шли дожди, но яркое солнце в горах легко компенсировало этот недостаток.

Местные были волевыми, находчивыми и сообразительными крестьянами из Антьокии, которые называли себя «пайса» – «земляки». Внешне скромные, на поверку они оказывались агрессивными, амбициозными и упрямыми людьми, которые жаждали денег и власти. Любой житель Медельина – богатый или бедный – мог завоевать авторитет, если у него хватало решительности, мозгов и идей, как добиться успеха.

Под испанцами Медельин был изолированным убогим городишком. Он не интересовал колонистов из Боготы и других мест, которые предпочитали более богатую и изысканную жизнь. «Пайса» отличались от остальных колумбийцев более светлой кожей. Для всех они были жадным и болтливым мужичьем. Жители Боготы вообще считали «пайса» быдлом. Их своеобразная манера говорить с проглатыванием слов становилась объектом насмешек. К середине XX века над этим стала посмеиваться и вся Колумбия.

К бизнесу «пайса» подходили творчески. Они умели рисковать и не страшились авантюр и переездов. Родители поощряли сыновей покидать дом в раннем возрасте. «Разбогатеешь – шли деньги», – гласит старая местная поговорка. Было и продолжение: «Все спустишь – домой не возвращайся». И такая мотивация сбоев не давала.

В колониальные времена толчок к развитию Медельина дали золотые прииски. В XIX веке к ним добавился кофе. В XX веке Медельин стал промышленным центром Колумбии. К 1979 году это уже был довольно богатый и привлекательный город, а его жители – высокомерными. Тогда «пайса» почти всерьез заявляли, что им стоит отделиться от Колумбии и создать собственную страну. Если богатые интеллектуальные традиции Боготы снискали ей славу «Афин Южной Америки», то Медельин был ее Спартой – местом, которое нужно не только уважать, но и опасаться.

Медельин расцвел не только из-за приисков, кофе и промышленности – с XIX века он заработал репутацию центра контрабанды всевозможных товаров, которой промышляли «пайса», а добытое они продавали горожанам и жителям пригородов. К середине XX века список товаров расширился, методы перевозки изменились, но в целом суть занятия осталась прежней. Уважаемые и не очень граждане зарабатывали на жизнь контрабандой алкоголя и сигарет с американских кораблей и доставляли самолетами телевизоры, стереосистемы и Caracól-приемники из беспошлинных портов зоны Панамского канала.

В прежнем контрабандном опыте и таятся корни колумбийской торговли кокаином. Южноамериканские индейцы, обитающие в Андах, две тысячи лет жевали листья коки для тонуса, но только во второй половине XIX века предприимчивые химики из Европы начали обрабатывать листья, чтобы синтезировать первый кокаин. До 1973 года это был мелкий кустарный бизнес, которым в основном промышляли в Чили. Его контролировали несколько переработчиков, которые покупали листья и пасту из коки в Перу и Боливии. В чилийских лабораториях их превращали в кокаин, а затем отправляли на север, в США, часто привлекая колумбийских контрабандистов в качестве посредников. Спрос в США был невелик – горстка богатых и искушенных людей, которые искали чего-то более забористого, чем трава, но без неприятных побочных эффектов, как у героина. Чилийцы весьма неплохо зарабатывали на кокаине, но в целом рынок был относительно мал.

Все изменилось в сентябре 1973 года, когда генерал чилийской армии Аугусто Пиночет Угарте сверг избранного президента-марксиста Сальвадора Альенде Госсенса. Полиция сажала в тюрьму или депортировала наркоторговцев пачками. В конце первого года правления Пиночета более семидесяти дельцов оказались в чилийских тюрьмах, а двадцать – выслали в США. С торговлей кокаином в Чили было быстро покончено.

Наркобизнес переместился в Колумбию, с ее опытом и отлаженными процессами в контрабанде и где, как в Чили, был легкий доступ к листьям из Перу и Боливии. Чилийцы попытались перевезти технологию на север, но вскоре исчезли без следа. За два года колумбийцы вытеснили практически всех конкурентов. Через несколько лет они будут следовать той же философии уже в Майами.

С самого начала производство колумбийского кокаина было сосредоточено в треугольнике, ограниченном тремя крупными андскими городами: Боготой, Кали и Медельином, однако последний почти сразу же стал доминировать. Хотя сначала этого никто не заметил. Правоохранительные органы как в Колумбии, так и в США занимались в первую очередь многотонными грузами колумбийской марихуаны, которые отправляли из карибских портов Барранкильи, Санта-Марты и Риоачи. Прибрежные контрабандисты марихуаны почти не занимались кокаином, а сам наркотик не выглядел особо опасным. Агенты УБН изредка совершали вылазки в Медельин, но преимущественно чтобы в очередной раз попытаться арестовать Грисельду Бланко.

Реальность ошарашила их только 22 ноября 1975 года. В аэропорту Кали полиция остановила и захватила небольшой самолет, который пытался проскользнуть на посадку в помехах радара коммерческого рейса авиакомпании «Авианка». На тот момент шестьсот килограммов кокаина, обнаруженные в грузовом отсеке самолета, стали крупнейшей изъятой партией в истории. Тогда и стало ясно, что примитивные фабрики, унаследованные Колумбией от Чили, уже далеко не скромный кустарный промысел.

Полиция арестовала пилотов самолета. Конфискация груза спровоцировала вендетту колумбийских наркоторговцев. Это было началом кокаиновых войн, которые будут в значительно больших масштабах сотрясать страну в дальнейшем. И хотя причины мести не были понятны, результаты шокировали: за выходные было убито сорок человек. Всех удивило, что убийства совершили в Медельине, а не в Кали. Независимо от того, кому именно принадлежал конфискованный кокаин, стало очевидно, что политика решения вопросов таким образом зародилась в Медельине.

«Резня в Медельине» запятнала образ «города орхидей», который так долго и старательно создавали. Полиция сосредоточила внимание на окраинах, где жили работяги, и в новых трущобах на севере. Это была колыбель кокаиновой индустрии. Здесь люди всегда имели при себе пистолеты и ножи, да и вообще любое оружие, которое могло дать преимущество в повседневной борьбе за жизнь. К 1979 году север Медельина стал похож на многие опасные места в Латинской Америке. Сформировалась идеальная среда для взращивания жестоких и хладнокровных бандитов, которые затем будут крушить Майами. Здесь провела юность и Грисельда Бланко, которая после переезда из Картахены вначале промышляла в Медельине карманными кражами.

Бланко мечтала разбогатеть и переехать в южную часть, чтобы жить на вилле или в особняке, как местные аристократы, купить шале в андских лесах или «финку»[13], то есть поместье, для отдыха. Всего за одну ночь деньги от продажи наркотиков могут превратить мелкого воришку из северной части в уважаемого бизнесмена. В Медельине Грисельда Бланко владела двумя домами, ездила на собственном автомобиле и жила как состоятельная сеньора. Если кто-то считал ее образ жизни недостойным – это были его проблемы. А вообще, в Медельине люди занимались своими делами и не совали нос в чужие.

Кокаиновыми воротилами в середине 1970-х годов были в основном взрослые мужчины – бывшие контрабандисты, которые за счет наркотиков просто расширили бизнес. К тому времени многие из них весьма неплохо жили, были довольно состоятельными и даже респектабельными людьми.

В конце 1960-х – начале 1970-х годов их стали вытеснять дельцы помоложе, хоть для старта и не имели ничего, кроме амбиций, наглости и смекалки. Большинство молодняка к криминалу приобщило старшее поколение контрабандистов. Кто-то, однако, вообще не имел никакого незаконного опыта – начал с кокаина и занимался только им.

Когда УБН и полиция округа Дейд стали следить за Грисельдой Бланко, то многое узнали о колумбийцах, которые превращали Майами в центр кокаинового бизнеса. Но проблема была в том, что Бланко сложно было брать за образец – она так и осталась торговкой средней руки. Гораздо позже ее назовут типичной мелкой сошкой. Да, у нее было несколько лабораторий в Колумбии, дилерская сеть в США, несколько наемников в обеих странах и достаточно денег, чтобы заработать еще больше, но все же к крупным игрокам рынка наркотиков она не относилась. Сосредоточив все внимание на Бланко, полиция США упустила из виду и недооценила гораздо более крупные и опасные фигуры, о которых в то время было известно мало, а то и вовсе ничего. Среди них был молодой человек из Медельина, который к середине 1970-х незаметно стал одним из самых крупных наркоторговцев в мире.

Звали его Пабло Эскобар. Еще в 1976 году колумбийский АДБ[14], местный аналог ФБР, называл его «мулом», то есть мелким преступником, который время от времени зарабатывал на хлеб, перевозя килограмм или два кокаина по заданию своих хозяев.

Во внешности Эскобара не было ничего выдающегося: увидишь – и потом не вспомнишь. Это был невысокий, слегка полноватый мужчина, примерно метр семьдесят ростом и весом около восьмидесяти килограммов. У него была светлая кожа, карие глаза, румяные щеки и черные вьющиеся волосы, которые он зачесывал набок. Время от времени он отращивал тонкие усики, которые почти не меняли его внешность.

Эскобар родился 1 декабря 1949 года в Рио-Негро, зеленом городке с сосновыми рощами в сорока километрах к востоку от Медельина. Вырос он в суровом пригороде так называемых синих воротничков, работяг Энвигадо. В будущем это медельинское рабочее предместье с крутыми нравами войдет в историю как родина кокаиновых боссов. Мать Эскобара преподавала в школе, а отец был мелким фермером с небольшим достатком. Позже имиджмейкеры подкорректируют биографию своего босса, ведь Эскобар на самом деле являлся далеко не таким обделенным жизнью, каким пытался выглядеть. Он был выходцем из рабочего класса, который окончил среднюю школу, – а это немалое достижение для Энвигадо. Его родители и среда обитания предоставили ему максимум возможностей, которые только могут быть у «пайса», чтобы продвинуться вперед. Но у Эскобара были свои представления об успехе. И даром времени он не терял.

Он начал криминальную карьеру, еще будучи подростком – воровал надгробия с местных кладбищ, сбивал надписи, отшлифовывал и перепродавал чистые плиты малоимущим скорбящим родственникам по бросовым ценам. И партнеры, и враги описывали его как малообразованного, но исключительно умного человека, который быстро учился и обладал блестящей деловой хваткой. На публике, разумеется, он вел себя как типичный «пайса»: тихо, сдержанно, неизменно вежливо и исключительно по-деловому.

После школы Эскобар пошел работать телохранителем к контрабандисту, который ввозил стереосистемы из зоны Панамского канала. Эскобар отвечал за безопасность в аэропорту Медельина. Ему хотелось большего, и он постоянно приставал к своему боссу по поводу того, что тоже хотел бы продвинуться в бизнесе. И он быстро поднялся, заработав два миллиона песо (около 10 тысяч долларов США) – получив выкуп после похищения одного из медельинских промышленников в начале 1970-х годов.

Первый известный арест Эскобара состоялся 5 сентября 1974 года, когда полиция Медельина задержала его за кражу автомобиля «рено». Примерно через два года АДБ арестовал его и еще пятерых, когда они перевозили тридцать девять килограммов кокаина через центр Медельина в запасном колесе пикапа. Арестованные безуспешно пытались предложить взятку в размере 15 000 долларов. Так Эскобара впервые привлекли за наркотики, а изъятая партия стала самой крупной в городе за год.

Эскобар провел в тюрьме всего три месяца и вышел на свободу, когда приказ о его аресте таинственным образом отменили. Через два с половиной месяца полиция снова его задержала, но менее чем через два месяца его снова освободили под залог. На протяжении многих лет делом занимались девять разных судей. В какой-то момент документы как будто бы испарились. Одна из судей рассказала, что ей позвонили и сообщили, что Эскобар с друзьями обсуждали способы ее убить и остановились на том, чтобы подстроить автомобильную аварию. Звонивший также сказал, что банда планировала убить и агента АДБ, который взял Эскобара. Судья немедленно заявила об угрозе и объявила отвод. И все же через пять лет полицейского, который тогда арестовал Эскобара, убийцы застрелили на улице Медельина.

Так тихий молодой бизнесмен из Энвигадо превратился в хладнокровного убийцу.

Эскобар был одним из первых представителей молодого поколения торговцев кокаином. А одним из последних стал Хорхе Луис Очоа Васкес. Он родился в Кали, но тоже вырос в Энвигадо. Очоа был на два месяца старше Эскобара и знал его с детства.

Хорхе был средним из трех сыновей Фабио Очоа Рестрепо и Марго Васкес. Очоа были старинной фермерской семьей из Антьокии, известной в первую очередь своим опытом в разведении скота. Фабио Очоа, чрезвычайно толстый мужчина и любитель фетровых шляп, имел репутацию одного из лучших берейторов[15] в провинции и занимался андскими «кабайос де пасо» – прогулочными лошадьми. По словам его жены Марго, в 1963 году именно Хорхе впервые привез андскую прогулочную лошадь на выставку в Майами.

Несмотря на внешнее благополучие, денег в семье всегда не хватало. В середине 1960-х годов, чтобы свести концы с концами, Фабио открыл семейный ресторан «Лас Маргаритас» с фирменными блюдами «пайса» в меню – красной фасолью, кукурузными маффинами арепа, тушеной курицей санкочо и другими. Вся семья работала в ресторане с утра до вечера. Старший брат, младший брат Хуан Давид и сестры – все они сами обслуживали столы и готовили сразу после школы и до самого утра. По одной из местных легенд, Хорхе вовлек своих братьев в торговлю наркотиками, потому что не мог больше смотреть, как мать и сестры пашут в «Лас Маргаритас».

На самом деле братьев Очоа в кокаиновый бизнес привел их дядя, Фабио Рестрепо Очоа, один из первых местных контрабандистов. В итоге все три брата плотно занялись трафиком кокаина, но именно Хорхе с самого начала доминировал в так называемом семейном предприятии Очоа. Он вообще не был похож на преступника: тихий и закрытый, как отшельник, семьянин, скромный и сдержанный в предпочтениях. Хорхе почти не пил и лишь изредка позволял себе бокал белого вина. Он не курил. О кокаине и речи не шло. Хорхе даже не позволял произносить это слово в своем присутствии.

Как все мужчины в клане Очоа, Хорхе имел склонность к полноте, но его вес часто колебался. Он был крупного телосложения, ростом чуть меньше метра восьмидесяти и весил больше девяноста килограммов. Подобно Эскобару, он был неприметным и светлокожим – типичным уроженцем Антьокии. Иногда отращивал усы, как и Эскобар.

Очоа считал кокаин безобидным пороком. Если люди могли себе его позволить, то почему бы и нет? А если это еще и помогало разбогатеть Хорхе Очоа – это еще лучше, он более чем кто-либо из молодежи «пайса» относился к кокаину чисто по-деловому.

Очоа отправился в Майами в середине 1970-х годов и жил в скромной квартире в Кендалле. Там он работал менеджером небольшой торговой компании «Си-8», занимающейся импортом и экспортом всякой всячины. Но в реальности он толкал кокс на Восточном побережье для своего дяди.

В конце 1977 года Фабио Рестрепо похвастался информатору УБН, что он контрабандой ввозит в США до ста килограммов кокаина в неделю. 12 октября того же года Рестрепо передал осведомителю чемодан c двадцатью семью килограммами кокаина и попросил доставить его своему племяннику Хорхе в Майами. Агенты УБН устроили ловушку для Хорхе в кинотеатре «Дейдленда» прямо через дорогу от винного магазина, того самого, в котором через несколько лет застрелят Хермана Хименеса Панессо и Хуана Карлоса Эрнандеса.

Встреча должна была состояться на парковке кинотеатра. Агенты УБН устроили облаву и арестовали девять колумбийцев, включая сестру и шурина Хорхе Очоа. Самому Хорхе удалось сбежать. Поняв, что это ловушка, он прыгнул на мотоцикл и умчался прочь. Это было началом закономерности – на протяжении многих лет Хорхе Очоа будет демонстрировать удивительную способность уклоняться от правосудия.

После того как он чуть не попался, Очоа уехал из Майами и больше никогда не возвращался. Его младшего брата Фабио, едва вышедшего из подросткового возраста, пришлось отправить в США, чтобы он продолжил семейный бизнес. Вскоре после возвращения Хорхе в Медельин его дядя Фабио был убит. УБН обратилось в представительство в Боготе, чтобы выяснить обстоятельства.

31 июля 1978 года из Колумбии пришел ответ: «Хорхе Очоа в настоящее время проживает в Медельине, хотя владеет домом в Барранкилье. Стало известно, что Очоа унаследовал наркобизнес покойного Рестрепо. Есть версия, что его приказал убить сам Очоа. Источники сообщают, что Очоа стал одним из самых влиятельных наркодельцов в Медельине и на северном побережье Колумбии и продолжает еженедельно ввозить от ста до двухсот килограммов кокаина в США. Способы транспортировки установить не удалось».

К середине 1970-х Эскобар, Очоа и другой медельинский молодняк окончательно укрепились как лидеры в стремительно растущей торговле кокаином. Банда Эскобара стала известна как «Лос Паблос» («Люди Пабло»). Хорхе и его братьев называли «братьями Очоа». Тем не менее в то время их бизнес все еще был относительно скромен. Они остро нуждались в надежных способах транспортировки и в распространителях больших партий кокаина в США.

У Эскобара не было опыта в Америке, а непродолжительное пребывание Очоа в стране едва не закончилось арестом. Им нужен был колумбиец, который понимал, как работать в Америке и как манипулировать гринго.

Им был нужен знающий Штаты проводник.

3. Мечтатели из Данбери

Весной 1974 года Карлос Энрико Ледер Ривас отбывал срок в федеральном исправительном учреждении в Данбери, штат Коннектикут. В камере у него была уйма времени, поэтому он размышлял о том, чем бы таким заняться после освобождения. Карлоса арестовали в Майами за торговлю травой и приговорили к четырем годам. Тюрьма в Данбери не отличалась строгостью режима, и опасных преступников сюда не отправляли. Здесь были в основном проворовавшиеся «белые воротнички», торговцы наркотиками, мелкие хулиганы и политические активисты. Вместе с Ледером сидели куратор «Уотергейта»[16] адвокат Гордон Лидди, автор фальшивой биографии Говарда Хьюза[17] Клиффорд Ирвинг и братья Берриган – два священника, которых арестовали за протесты против войны во Вьетнаме.

К двадцати пяти годам Карлос Ледер не сильно преуспел в жизни. В его криминальном резюме, кроме контрабанды марихуаны, еще числилась транспортировка угнанных автомобилей в Южную Америку.

Он родился 7 сентября 1949 года в Колумбии в городе Армения. Его родителями были Вильгельм Ледер, высокий и элегантный инженер-немец, и колумбийка Элена Ривас. Отец Ледера эмигрировал в Колумбию в 1922 году и занялся там строительным бизнесом. Карлос был младшим из четырех детей, у него было трое братьев и сестра. Родители развелись, когда ему едва исполнилось четыре. Мать обвиняла мужа в постоянных побоях, а отец в ответ упрекал ее в изменах. Карлос провел детство с матерью в Армении, одном из центров колумбийской кофейной индустрии. Когда ему было пятнадцать, они переехали в США. Карлос вырос невысоким, но внешне привлекательным. У него были густые темные волосы, мальчишеские черты лица и проницательные глаза. Люди, которые были с ним знакомы, отмечали, что он был тихим, но очень амбициозным, умным и вызывающим уважение с первого взгляда. Начало его карьеры не задалось. Впервые его арестовали в 1972 году за угон автомобиля в городе Минеола, штат Нью-Йорк. В следующем году, уже в Детройте, ему предъявили обвинение в перегоне украденных автомобилей между штатами. Он внес залог и сразу же уехал в Майами, где впоследствии его арестовали за хранение ста семи килограммов марихуаны. Так он и попал в Данбери.

В Данбери Ледер оказался в одной камере с Джорджем Янгом, осужденным на четыре года за торговлю травкой. Янг родился в Веймуте, штат Массачусетс, в обеспеченной семье. Джордж поступил в Университет Теннесси и благодаря успехам в футболе получал стипендию. Однако его спортивная карьера закончилась, когда Янг получил серьезную травму колена. В итоге он окончил городской колледж Лонг-Бич в Калифорнии, где больше курил траву, чем обучался специальности. В конце 1960-х Янг присоединился к активистам из движения «Студенты за демократическое общество» и участвовал в пацифистских маршах в Лос-Анджелесе, Сан-Франциско и Бостоне. Вместе с другом детства они решили, что можно покупать дешевую марихуану в Калифорнии и перепродавать ее студентам на востоке страны. Бизнес сразу пошел в гору. Один из его друзей был пилотом, поэтому они взяли в кредит самолет и стали летать за травой в Мексику. Вскоре они уже перевозили огромные партии, и Джордж Янг зарабатывал по 200 000 долларов в год. Три года спустя Янга повязали в Чикаго, когда его знакомый, менеджер клуба «Плейбой», сдал его полиции. Янг внес залог и больше года жил в бегах, но в конце концов вернулся на полуостров Кейп-Код, где сбывал травку прямо из родительского дома. Здесь же его сдала полиции собственная мать.

Джорджу Янгу сразу понравился Карлос Ледер. Тот прекрасно говорил по-английски, да и вообще производил впечатление интеллигентного и хорошо воспитанного человека. Ледер казался по-настоящему образованным, а не просто умудренным жизненным опытом. Со стороны эти двое выглядели полными противоположностями. Янг был лохматым хиппи, неряшливым бывшим студентом. Ледер коротко стригся, а на его тюремной робе цвета хаки не было ни пятнышка. Янг считал, что в Ледере было что-то особенное, какая-то харизма. Вскоре эти двое разговорились о своих прежних подвигах. Янг был на семь лет старше и имел гораздо больше опыта: он успел перевезти тонны марихуаны, а Ледер всего несколько сотен килограммов. Ледер очень оживился, когда Янг рассказал о том, как возил марихуану из Мексики. Тогда Ледер спросил про кокаин. Янг знал не много: пробовал несколько раз, да и только. Карлос был уверен, что порошок возить проще, чем траву, – ведь он куда компактнее огромных тюков с марихуаной. А еще – гораздо выгоднее. Кокаин можно купить всего за 2000 долларов за килограмм в Колумбии и толкнуть за 55 000 долларов в Штатах. А сейчас, был уверен Ледер, разочарованные «Уотергейтом» и войной во Вьетнаме, люди жаждут нового кайфа. Сам-то он считал кокаин ядом, который годится разве что как способ получения денег и власти. Но денег хотел Янг, а вот Ледер желал еще и власти. Он мечтал управлять страной. Карлос Ледер постоянно говорил о революции, а Эрнесто Че Гевара был его кумиром. Еще он восхищался Джоном Ленноном и Адольфом Гитлером. Янгу как сыну братства Вудстока[18] был по вкусу Боб Дилан. Увлечение Че и Ленноном он еще мог понять, а вот с Гитлером был явный перебор.

Сойдясь на почве интересов в радикальной политике и наркоторговле, Ледер и Янг проводили каждый день вместе. Поскольку Янг учился в колледже, он стал помощником учителя в тюремной школе, где проводили уроки для заключенных, бросивших учебу. Ледер, который не имел среднего образования, тоже посещал занятия и быстро получил аттестат. Его оценки были высокими, поэтому ему предложили обучать заключенных-латиносов. Ледер был одержим знаниями. Он всегда сидел на своей койке с четырьмя или пятью книгами, которыми, как правило, его снабжал Янг, считавший себя эрудитом и в некотором роде авторитетом в области психологии. С подачи Янга Ледер прочел «Государя» Макиавелли, «Республику» Платона, работы Ницше, «По ком звонит колокол» Хемингуэя, книги Германа Гессе и «Архетипы коллективного бессознательного» Карла Юнга.

Маясь от тюремной скуки, Ледер и Янг постоянно мечтали о том, как однажды займутся контрабандой кокаина. Ледер сказал, что может добыть неограниченное количество товара в Колумбии от Пабло Эскобара, а Янг сообщил, что может продавать наркотики в США по своей старой схеме с марихуаной. Янг неплохо ориентировался в районе Хейт-Эшбери и остальных местах с любителями наркоты в Сан-Франциско, а еще был знаком с множеством людей из мира кино и музыки и прочими знаменитостями, которые хотели получить кайф. «Я подумал, если их заинтересовать, они сами станут мощной рекламой, – расскажет Янг много лет спустя. – Я же видел, как они невольно раскрутили марихуану в 1960-х».

Янг и Ледер первыми смекнули, что способы контрабанды травки сработают и с порошком. Этих двоих сближало нечто очень важное, хотя и неуловимое, – вдохновение особого свойства, которое и стало отправной точкой их совместного бизнеса.

В 1974 году кокаин все еще поступал в США мелкими партиями по несколько килограммов. Перевозчики, которых называли мулами, прятали наркотик в багаже или даже внутри себя. А марихуану доставляли американские пилоты, которые приземлялись на подпольных аэродромах на севере Колумбии и грузили сотни килограммов в небольшие частные самолеты. Ледер и Янг не видели проблемы в том, чтобы использовать этот же способ и для больших партий кокаина. Если они предложат нескольким боссам объединить мелкие партии в одну большую и перевезти их по воздуху, то заработают миллионы. Для реализации плана у Карлоса Ледера были уникальные возможности. В отличие от Грисельды Бланко или молодого Пабло Эскобара, Ледер чувствовал себя в США так же уверенно, как и в Колумбии, если не лучше. Он мог навести мосты между колумбийскими производителями кокаина и американскими пилотами и дилерами. К тому же Ледер обладал талантом увлекать людей за собой и особым умением заставлять других выполнять его приказы. Сила воли и дальновидность Ледера притягивали более слабых личностей из преступников среднего пошиба типа Джорджа Янга. Ни один колумбиец так делать не умел. Но Карлосу Ледеру был нужен Джордж Янг с его отлаженной логистикой – в одиночку он вряд ли бы смог перевезти даже пару килограммов кокаина.

Вместе они проводили много времени в тюремном спортзале, но еще больше – в библиотеке, где изучали карты и продумывали возможные маршруты контрабанды в США. Они планировали путь через Мексику, там у Янга уже был успешный опыт и наработанные маршруты по перевозке марихуаны. От одного из заключенных, врача по профессии, которого обвинили в мошенничестве со страховками, они узнали про государство Белиз – с ним у США не было договора об экстрадиции. У Ледера возникла идея создать там убежище для контрабандистов. А другой заключенный, который был банкиром, научил их отмывать деньги через офшоры. Впоследствии Ледер назовет Данбери своим университетом.

Весной 1975 года Янга условно-досрочно освободили. Он дал Ледеру адрес своих родителей и попросил связаться с ним, когда Карлос вернется в Колумбию. Поскольку Ледер был нелегалом, после освобождения его сразу ждала депортация из США.

Примерно через год Янг получил телеграмму с номером автосалона Ледера в Медельине. «Приезжай, погода у нас просто прекрасная», – писал Ледер. Это был условный знак, что он договорился насчет кокаина.

Из-за правил условно-досрочного освобождения Янг не мог покинуть страну, поэтому послал своего друга детства и коллегу по контрабанде марихуаны Фрэнка Ши.

Ши позвонил Джорджу Янгу из Медельина в Массачусетс и сообщил, что находится в автосалоне и прямо сейчас смотрит на «снежок».

«Охренеть, мы реально джекпот сорвали, – радостно рапортовал Ши. – Тут дохрена!»

Автосалон Ледера в полиции знали как место контрабанды машин из США, но тем не менее часть его бизнеса была вполне легальной. Этого вполне хватало, чтобы Ледер считался относительно добропорядочным гражданином. У него было достаточно навыков, чтобы стать успешным в Медельине. Он обладал умом и хитростью – чертами характера, которые там ценили больше, чем деньги и социальное положение. А еще он знал важных людей – таких, как Пабло Эскобар.

И все же Ледер никогда не чувствовал себя полностью своим в Медельине: его родным городом была Армения в провинции Киндио, которая находилась примерно в трехстах километрах к югу. Для всех он оставался чужаком, а чужаки, особенно те, которые хотели заняться крупным криминалом, обычно не преуспевали в Медельине. Молодые наркоторговцы типа Эскобара не относились к Ледеру с таким же пиететом, как его американские друзья, хоть его изобретательность и производила на них впечатление. К тому же Ледер не был «пайса». Своеобразный немец-полукровка, который любил нацистов, не мог стать своим в Медельине. Для них Ледер был всего лишь смазливым любителем покидать понты, да и вообще – каким-то не таким. Местные дамы, наоборот, сходили по нему с ума, но в Медельине всем заправляли мужчины.

Когда Фрэнк Ши приехал в Медельин в феврале 1976 года, Карлос Ледер был очень далек от своей мечты о самолетах с тоннами порошка. Пока что его бизнес состоял в том, чтобы перевозить по паре-тройке килограммов зараз в специально сконструированных чемоданах. В апреле Ледер позвонил в Массачусетс, чтобы проинструктировать Янга: найти каких-нибудь двух баб и отправить их на карибский остров Антигуа. И пусть захватят багаж.

«Не вздумай откровенничать с ними на эту тему, – предупредил Ледер. – Все скажем, когда приедут».

Янг решил, что Бетси Страутман, женщина, с которой он жил, и девушка Ши, Винни Полли, идеально подойдут для этого дела. Он встретился с ними во дворе местной школы, когда они наблюдали, как девятилетняя дочь Бетси играет в софтбол.

«Хотите бесплатно потусить на Карибах?» – спросил их Янг.

«Когда?» – заинтересовалась Бетси.

«Да хоть сейчас».

Винни Полли и Бетси Страутман купили для поездки четыре твердых пластиковых чемодана Samsonite. Янг оплатил авиабилеты, дал им деньги на расходы и отправил «на отдых», ничего не сообщив об истинной цели поездки. Когда женщины прибыли на Антигуа, то сразу позвонили Янгу и сказали, что связались с Карлосом Ледером и Фрэнком Ши. Они чудесно проводили время. Бетси не стала сообщать Янгу, что успела переспать с другом Карлоса, Сезаром Тобаном. А Винни так втрескалась в Карлоса, что ей даже было трудно говорить в его присутствии. Но тому было плевать. Через несколько дней женщины вновь позвонили Янгу и сказали, что возвращаются домой.

Багаж, который Бетси и Винни пронесли через таможню в бостонском аэропорту Логан, отличался от того, с которым они улетели на Антигуа. Доставив чемоданы, женщины по приказу Ледера немедленно улетели обратно на Антигуа. Когда Янг остался один, он открыл один из чемоданов, убрал алюминиевую кромку, на которую крепилось фальшивое дно, и обнаружил расплющенные и приклеенные скотчем пакеты с двумя килограммами кокаина. Чемоданных дел умельцы из Медельина постарались на славу – отсек с двойным дном практически нельзя было обнаружить.

Через несколько дней Винни и Бетси вернулись с новыми чемоданами и передали Янгу записку от Ледера. Янг мог распоряжаться третьей партией кокса (пятью килограммами) по своему усмотрению. Остальное принадлежало Ледеру. С прибыли Янг должен был расплатиться с женщинами и Ши. Янг быстро продал свои четыре кило из пяти по 45 000 долларов за килограмм. Он заплатил Ши 25 000 долларов, а последний килограмм отдал Винни и Бетси. Имея в распоряжении такой запас кокаина, Винни Полли быстро подсела на наркотик и уже колола его прямо в вену. В конце концов, чтобы соскочить, она в отчаянии сбежала в Медельин, выбрав для этих целей самое неожиданное место – дом Карлоса Ледера. Янг придержал долю Ледера и стал ждать.

Через месяц после последней поездки на Антигуа Янг передал в отеле «Шератон» в Бостоне партию порошка Карлоса Сезару Тобану и Хемель Насель, подруге Ледера. К этому времени Бетси призналась, что трахалась с Тобаном. Но Янгу было все равно – слишком уж много бабла было на кону, чтобы расстраиваться еще и из-за таких мелочей.

С чемоданной контрабандой все шло отлично, но их главной целью по-прежнему оставалась доставка кокаина в США на частных самолетах. Но Фрэнк Ши, которого они планировали использовать в качестве пилота, был разочарован размером своей доли с Антигуа и отказался. Был нужен новый человек. На 4 июля[19] Янг отправился на поиски пилота на Кейп-Код. Это было время двухсотлетия независимости со множеством вечеринок, где можно было пообщаться с большим количеством народа. Он был уверен, что среди этой толпы он уж точно кого-то да найдет. Друг свел его с Барри Кейном, практикующим адвокатом, но что было гораздо важнее – Барри считался отличным пилотом и владел собственным самолетом. Кейн занимался бракоразводными процессами и сделками с недвижимостью, а на Кейп-Коде был известен как прожигающий жизнь плейбой. Он уже был довольно богат, имел дома на Чатеме, в Форте-Лодердейл во Флориде и на багамском острове Нассау. Янг много часов прощупывал Кейна во время морских прогулок, когда они смотрели на стоящие у мыса большие корабли. Наконец, безо всяких экивоков, Янг напрямую спросил, готов ли Кейн возить кокаин из Южной Америки.

Тот согласился не раздумывая.

Янг рассказал Кейну, как в Данбери они с Карлосом Ледером придумали организовать воздушные перевозки своего товара в США. А если в деле будет опытный пилот типа Кейна то всем будет хорошо.

Для начала эта парочка полетела на самолете Кейна в Торонто, чтобы встретиться с Ледером. В течение нескольких часов троица вела переговоры в отеле «Холидей Инн». Кейн прикинул, что на своем самолете сможет перевозить около трехсот килограммов зараз. Ледер заверил, что с погрузкой в Колумбии проблем не возникнет, а в Медельине они воспользуются взлетно-посадочной полосой на ранчо Пабло Эскобара. Властям заплатят – самолет они не тронут.

Кейн разработал финальную часть плана: его связи с багамскими официальными лицами через адвоката по имени Найджел Боу позволят сделать дозаправку в аэропорту Нассау. Там он перерегистрирует маршрут на другие острова, но вместо этого полетит в Колумбию. Вернувшись в Нассау, он паркует самолет в аэропорту и ждет до воскресенья. А когда полетит обратно – затеряется в том огромном потоке самолетов, которые курсируют между США и Багамами по выходным. Полетит он на низкой высоте, вдоль побережья, до частной полосы в штате Каролина.

Ледер пришел в восторг. Они с Янгом и не думали про Багамы, с самого начала планировали пути только через Мексику. Но идея с Багамами была обалденной. Ледер сразу выписал Кейну чек на 50 000 долларов на дополнительные топливные баки, чтобы увеличить дальность полета его самолета. Партнеры сошлись на 10 000 долларов за килограмм, из которых лично Кейну полагалось 6000.

Когда встреча закончилась, Кейн объявил, что в США вернется один. Он не хотел брать Янга, потому что тот был на условном сроке, покинул страну нелегально и мог снова попасть на нары при первой же проверке копами. Кейн посоветовал Янгу улететь коммерческим рейсом в Портленд, штат Мэн, где таможенникам, как правило, пофиг на такие юридические тонкости.

С появлением Кейна кокаиновые мечты из Данбери стали воплощаться в реальность. Но была большая проблема: ни у кого не было денег на такую крупную ходку. Янг понятия не имел, что на тот момент у Ледера не хватало средств даже на то, чтобы оплатить чек Кейну. Чтобы быстро подзаработать, они запланировали совершить еще одну поездку с чемоданами. Янг отправил одну из женщин с чемоданами в Венесуэлу, но Ледер не смог ее встретить, и на то были веские причины – 19 октября 1976 колумбийская полиция арестовала Ледера за незаконный ввоз фургонов шевроле в страну.

В этот раз срок Ледера был короче. Его отправили в новую медельинскую тюрьму «Белла Виста» – «красивый вид», где содержалось почти пять тысяч заключенных. Пока остальные спали вповалку на земляных полах или каменных плитах и скопом хлебали жидкий суп из тухлой конины у гигантского котла «эль бонго», Ледер проводил время в самых лучших условиях из возможных там. Он жил в тюремном блоке с настоящими кроватями, известном как «эль патио эспесиаль» – «особая терраса». Чтобы туда попасть, нужно было ежемесячно давать взятку в 1500 колумбийских песо – примерно 75 долларов США.

Как и в Данбери, Ледер занимался воспитанием очередного гринго, который мог бы ему быть ему полезен. Стивену Яковацу было чуть за двадцать. Когда-то он подрабатывал автомехаником и ремонтировал компьютеры. Стивен считал себя хиппи, носил длинные волосы и любил покурить травку. Однажды вместе с женой они решили поехать в Южную Америку, чтобы собрать коллекцию индейских безделушек. Поездка с самого начала стала сущим кошмаром: машина пары сломалась в Центральной Америке, а затем их ограбили в колумбийском автобусе. Когда Стивен с женой попытались вернуться в Соединенные Штаты на двухсотлетнюю годовщину независимости, то Яковац сделал глупость, положив полкило колумбийской марихуаны в багаж. За это он и отбывал три года в «Белла Виста». Каждый день в тюрьме приносил Стивену страдания, которые притупляла только травка. При росте под два метра и центнере крепких мышц он был вынужден терпеть антиамериканские насмешки от низкорослых колумбийских сокамерников – «мыши прессуют кота», как он это называл.

Для Стивена Яковаца Карлос Ледер стал просто светом в окошке. Только он держался с ним на равных и не называл «гринго», как это делали все вокруг. Ледер окрестил его «пайса». Они вместе коротали дни, покуривая марихуану и играя в «Монополию».

Ледер поведал Яковацу о своей давней мечте. Он рассказал, что идея состояла в том, чтобы сформировать «конгломерат мелких производителей кокаина» и собрать их товар в одну партию для доставки в США.

Заманчивость этого плана заключалась в том, что собственных денег даже не требовалось. Нужно просто брать с клиентов плату в килограммах – одну четвертую часть товара. В своих мечтах Ледер уже рисовал всемирную сеть контрабандистов наркотиков, которую свяжет воедино его транспортная система. И это не было пределом его фантазий. В своих самых смелых мечтах он себя видел в кресле президента Колумбии.

Годы спустя Яковац будет вспоминать тюремные россказни Ледера: «Он мечтал поднять Колумбию c колен. Хотел свергнуть империалистических янки и построить в Колумбии королевство благодаря кокаину… Он хотел использовать наркотики как способ ведения войны. Он психовал из-за того, что загремел в американскую тюрьму и больше не мог туда ездить. Он равнял себя с Гитлером, потому что тот тоже был маленьким человеком, который смог захватить мир… Он уважал, почти боготворил Адольфа Гитлера… за тактику сильной руки, безжалостность и за то, что тот умел использовать доступные ресурсы наилучшим образом. А для Ледера таким ресурсом был кокаин».

Ледер провел в «Белла Виста» всего два месяца и вышел как раз к рождественским каникулам. Перед уходом он записал свое имя, номер телефона и почтового ящика в дневнике Яковаца.

«Будешь работать на меня, когда выйдешь», – сказал ему Ледер.

На Рождество Ледер прислал жареного поросенка для своих остальных тюремных корешей, а Яковац остался без подарка и приуныл. Он уже решил, что своего друга Карлоса он вряд ли увидит еще когда-нибудь.

Выйдя из тюрьмы, Ледер позвонил Джорджу Янгу из Торонто. Еще в Данбери они планировали встречаться в Канаде из-за проблем Ледера с въездом в США. Ледер сразу сказал Янгу, что ему нужны деньги.

Янг отправил другу с оказией 30 000 долларов. Несколько дней спустя он сам погнал в Торонто, чтобы встретиться с Ледером в отеле «Холидей Инн». У них была проблема. Чек на 50 000 долларов, который Ледер выписал Кейну, обналичить в банке отказались. Кейн решил, что его хотят кинуть: «Мое доверие к Ледеру по десятибалльной шкале где-то минус единица», – сокрушался он.

Ледер сказал, что позаботится о недействительном чеке и Янгу не стоит беспокоиться о провале в Венесуэле: «Давай думать о будущем», – успокаивал его Ледер.

Посреди ночи Ледер позвонил Янгу и позвал в свой номер.

«Женюсь-ка я, пожалуй, на Хемель, – сообщил Ледер. – Что скажешь?»

«Круто», – произнес Янг вслух. «Мне-то это на кой, да еще и посреди ночи?» – подумал он про себя. Однако Карлосу все же сказал, что девушка она очень милая. Затем бизнес-партнеры проболтали еще час или около того. Внезапно Ледер объявил, что позвонит Хемель прямо сейчас и попросит ее вылететь в Торонто, чтобы они поженились.

Темноволосая миниатюрная кубинская красавица Хемель Навель прибыла на следующий день. Они с Ледером бросились собирать необходимые документы и делать анализы крови[20]. Скромная свадьба состоялась на первом этаже дома, в котором жил местный мировой судья. Янг был шафером. Вместо оркестра за музыку отвечал диджей со стереосистемой. Их свидетельство о браке было датировано 7 февраля 1977 года. Затем молодожены и гости вернулись в «Холидей Инн», где продолжили отмечать шампанским «Дом Периньон». Там же Ледер дал Янгу указание тотчас отправиться в Майами, забрать пятьдесят килограммов кокаина и хранить его в Бостоне.

Янг до этого ни разу не был в Майами. Он остановился в отеле «Фонтенбло» на Майами-Бич и позвонил местному колумбийцу, который принес чемодан с товаром в его гостиничный номер. Янг никогда еще не видел столько кокаина сразу – пятьдесят килограммов кокса внушали уважение. Пакеты, обмотанные скотчем, напоминали футбольные мячи. Янг провел несколько часов, переупаковывая кокаин в грубую ароматизированную бумагу, которой выстилают кухонные шкафы. По опыту с травкой он знал, что она неплохо забивает обоняние полицейским собакам.

Янг вернулся с кокаином в Массачусетс и заплатил своему другу, чтобы тот съездил в Торонто и перевез Ледера через канадскую границу в Бостон. Охрана там была не из самых строгих, и Янг решил, что к Ледеру не станут придираться на таможне.

Сделку запланировали на День святого Патрика, но в тот вечер позвонила жена друга Янга. Она была в истерике – мужа задержали на границе. А где находился Ледер, вообще никто не знал. Пограничный патруль мариновал друга Янга четыре или пять часов, но потом его все же отпустили.

Через пару дней Янгу удалось узнать, что же там пошло не так. В последний момент Ледер все переиграл и решил, что перейдет границу пешком, поэтому приказал развернуться. На объездной дороге Ледер вышел из машины и в обычных летних туфлях потопал в заснеженный канадский лес. Бдительный пограничник заметил, как машина дала задний ход и исчезла в лесу, но вернулась уже без пассажира. Открыв багажник, пограничники обнаружили чемодан с колумбийскими песо и паспортом на имя Карлоса Ледера. Они забили имя в базу компьютера и внезапно захотели поближе познакомиться с Карлосом Ледером Ривасом.

Тем временем Ледер бежал по лесу, а за ним гнались собаки. Он пересек границу и, пройдя несколько километров, обнаружил небольшую гостиницу, владелицей которой была пожилая дама. Она поверила рассказу о том, что Ледер заблудился в лесу, и разрешила переночевать. Уже на следующий день он сел в автобус до Нью-Йорка.

Янг не знал, что случилось с Ледером, и очень переживал из-за того, что ему приходится сторожить пятьдесят килограммов кокаина. В итоге он решил уехать в Лос-Анджелес. Там он передал порошок своему давнему дилеру, с которым имел дела по марихуане на Манхэттен-Бич, парикмахеру. В его модный салон приходили звезды Голливуда. Парикмахер проверил кокаин на чистоту, расплавив его на фольге над газовой зажигалкой, – высший сорт, практически без примесей!

В Калифорнии торговля кокаином только набирала обороты – до того момента еще никогда на рынок никто не выставлял сразу пятьдесят килограммов. Партию продали молниеносно – как будто бы сам город втянул огромную дорожку. За две недели парикмахер сбыл все пятьдесят килограммов и выдал Янгу 2,2 миллиона долларов. Никто из них никогда в жизни не видел столько бабла сразу. Янг отвез деньги в Бостон в трех алюминиевых футлярах для фотоаппаратов, которые спрятал на чердаке дома у своего друга на Кейп-Коде. И стал ждать Ледера.

Примерно через неделю позвонила мать Янга и сказала, что с ним хочет поговорить приятный молодой человек. Затем к телефону подошел Карлос Ледер. Янг сообщил ему, что все решил. Он встретился с Ледером в ресторане отеля «Хайатт Ридженси» в Кембридже. Ледер поведал ту же историю о неудаче на канадской границе. Янг сорвался на нем за такие похождения и напомнил, что надо быть осторожнее, – обратно в тюрьму ему совсем не хотелось.

Потом он стал делиться хорошими новостями: для Ледера у него было 1,8 миллиона долларов – это была доля Карлоса от продажи пятидесяти килограммов. Лос-Анджелес представлял огромный неохваченный рынок сбыта, а его потенциал потребления был безграничен. Ледер был очень доволен порядочностью Янга, и его радовал энтузиазм напарника по поводу Калифорнии. Они тут же решили переехать в Майами, чтобы начать поставки на Западное побережье.

Через несколько недель Янг приехал в отель в Хайаннис-Порт в Массачуссетсе, чтобы за завтраком встретиться с Ледером, Хемель, матерью Ледера и его братом Гильермо. Янг катал семью Ледера по достопримечательностям Кейп-Кода. Ледер тут же захотел купить себе тачку покруче, и Янг привез его в салон «БМВ». Ледер выбрал машину и выдал продавцу предоплату – 10 000 долларов стодолларовыми купюрами. Он назвался «Хосе Н. Леоне», нью-йоркским ресторатором, при этом указал адрес родителей Янга. Янг от такого хода Карлоса совершенно охренел, но промолчал.

Когда они наконец остались одни, Янг наехал на Ледера: «Ты совсем с катушек съехал, что ли?! Даже Кеннеди не платят наличкой! Ты что – спецом нарываешься на проблемы с полицией?»

Ледер только пожал плечами. Он сказал, что хочет пройтись по улице и посмотреть еще и на спортивное купе «Датсун 280-Зет» в салоне неподалеку.

Ледер решил прокатиться с молодой женой в Майами на своем новеньком «БМВ». Карлос сказал Янгу, что его колумбийский кореш Пабло Эскобар просто в восторге от потенциала калифорнийского рынка. И что теперь Карлос Ледер – важный человек в Колумбии. Из паренька, который иногда продавал кило-два кокаина, он сразу превратился в крупного дельца, который быстро сбыл пятьдесят килограммов кокса и заработал более 1 миллиона долларов. И самое главное то, как легко он это все провернул.

Карлос, Хемель и Янг переехали в отель в Маленькой Гаване – район Майами, в котором обитали кубинцы. Но Янг заметил, что в комнатах по соседству бойко идет торговля наркотой, а он предпочитал более безопасное и менее посещаемое место. Поэтому они отправились в отель «Павильон» на Коллинз-авеню в Майами-Бич, где сняли квартиру с двумя спальнями на одиннадцатом этаже. Карлос хотел, чтобы они все трое жили вместе.

«Вы же молодожены, – засомневался Янг. – Я-то вам зачем? Может, мне другое место найти?»

Но Ледер настаивал. Вскоре дело стало на поток. Ледер таскал кокаин в сумках для продуктов и тележках из магазинов на грузовом лифте на одиннадцатый этаж. «Футбольные мячи» с коксом были покрыты странными символами и цифрами. Ледер пояснил, что так колумбийцы помечают, чей товар.

Раз или два раза в неделю Янг летал ночным пятичасовым рейсом в Лос-Анджелес. Он отвозил алюминиевые футляры весом пятнадцать-двадцать килограммов своему дилеру-парикмахеру. На обратном пути чемодан Янга был доверху набит стодолларовыми купюрами пачками по 100 000 долларов – деньги за кокаин за предыдущую неделю. За одну поездку он обычно привозил больше миллиона долларов. Ледер и Янг оставляли себе по 100 000 баксов, а остальные бабки отправляли в Медельин.

Ледер отсылал большую часть своих денег в автосалон в Медельине, пряча их в фургоны «Шевроле Блейзер». Когда деньги вынимали, машины выставляли в салоне. Иногда Ледер давал Хемель 20 000 долларов, и она тратила их на покупки в элитном торговом центре «Нейман-Маркус» в Бэл-Харбор. Янг спускал большую часть своих денег на тачки, полеты на чартерных самолетах, на элитные вина и коньяки, дорогих шлюх и все чаще – на сам порошок, на который постепенно подсел. Поначалу для Янга кокаин представлял исключительно деловой интерес. Но когда все, кого он знал в Калифорнии, уже его попробовали, он тоже втянулся. Янг обнаружил, что кокаин усиливает острые ощущения, которые он испытывал от приключений с контрабандой. Сам Янг считал его вполне безвредным. Возможно, психологическая зависимость от кокаина и возникала, но не физическая. Он был уверен в том, что его мозг все держит под контролем. В конце концов, он перепробовал все – ЛСД, марихуану, мескалин – и ни на что не подсел. Ледер курил много травы, но от кокаина держался подальше. Однажды, когда Янг втянул пару дорожек, чтобы взбодриться перед очередным ночным перелетом в Калифорнию, Ледер вспылил: «Как ты можешь нюхать это говно?! Это же отрава!» Вскоре Янг начал вдыхать уже по паре граммов в день.

Однажды Янг вернулся из Калифорнии и заметил рекламные брошюры с моделями авиатехники, разбросанные по всей квартире. Они с Ледером начали ездить в небольшие аэропорты Южной Флориды и разглядывать самолеты. Янг и Ледер хотели расширяться, работать по-крупному, а не таскать чемоданы. Пришла пора полностью осуществить их план из Данбери. Тем летом подельники проводили время на Багамах в поисках острова, который хотели использовать как заправочную станцию для самолетов из Колумбии. Ледер по-прежнему вынашивал идею создания островного перевалочного пункта для контрабандистов. Да и о своих политических амбициях он тоже не забывал. В нем по-прежнему сохранялось странное сочетание хиппи и нациста. Кроме того, постепенно разрастался и антисемитизм Ледера. От этого либерала Янга его уже просто воротило. Как-то за ужином в ресторане Майами Янг предложил заказать стейк с картофелем, на что Ледер ответил, что «картофель – это жратва для быдла». И он тут же процитировал слова Гитлера о поляках: «Учите их понимать только дорожные знаки и разрешайте им есть только картошку».

Проявился и антиамериканизм – Ледер говорил, что ненавидит США. Он считал Америку империалистическим полицейским государством. Ледер сказал Янгу, что хочет буквально засыпать эту проклятую страну кокаином, разрушить политическую систему и втоптать в грязь моральный облик ее жителей.

К лету 1977-го Янг начал сильно уставать: он проводил в воздухе по пятнадцать часов в неделю – сказывались и смена часовых поясов, и частый выброс адреналина, когда он проносил порошок через охрану аэропорта. Однажды, когда Янг доставил в Калифорнию очередную партию, кокаин оказался настолько качественным и так быстро ушел, что у него немедленно попросили дополнительную партию. Янг был слишком вымотан, чтобы лететь обратно в Майами, поэтому позвонил Ледеру и попросил прислать кого-то еще.

«Я позвоню, когда человек будет в пути», – ответил Ледер.

Как и было обещано, на следующий день он позвонил.

«У меня есть кое-кто на примете, – сообщил Ледер. – Товар уже в пути».

«Это кто?» – удивился Янг.

«Сюрприз», – заржал в трубку Ледер.

На следующий день Янг услышал стук в дверь своего номера в «Холидей Инн» в Хоторне в Калифорнии. Когда он открыл дверь, то увидел посыльного с багажом и невысокую седую женщину. Это была мать Карлоса Ледера, Элена. От волнения ее буквально трясло. Янг впустил Элену и открыл чемодан. В нем было восемь килограммов кокаина.

Янг, конечно, тоже много дичи натворил в жизни, толкал наркоту и все такое – но он бы ни за что не послал свою мать с чемоданом, который битком набит коксом. Он был в шоке.

Янг заказал выпивку для Элены и сразу же позвонил Карлосу в Майами:

«Ты там совсем ебанулся?!»

«А что такого? Все должны работать, – невозмутимо ответил Ледер. – К тому же она хотела бесплатно съездить в “Диснейленд”».

4. Багамский транзит

В первую неделю августа 1977 года Карлос Ледер и Джордж Янг встретились с Барри Кейном в Майами, и мечта о транспортировке кокаина самолетом наконец стала реальностью. Кейн ждал целый год, а дело все откладывалось, но он был по-прежнему готов.

Он вылетел из Нассау. Чтобы увеличить дальность полета, в фюзеляж его небольшого двухмоторного самолета добавили «пузыри» – складные резиновые топливные баки. Кейн использовал радиомаяк «Лоран» – систему навигации на большие расстояния. Пилот, которого отправили встретить Кейна, сопроводил его на небольшую частную посадочную полосу за пределами Медельина, на ферме в джунглях. Это было поместье Пабло Эскобара.

Барри Кейн вернулся в Нассау с 250 килограммами кокаина на борту – в пять раз больше, чем когда-либо удавалось за один раз переправить Карлосу Ледеру. Там он сделал дозаправку и незаметно пересек воздушное пространство США. Кокаин выгрузили в Каролине и перевезли в гараж у дома в Форт-Лодердейл. Кейн поделил груз пополам и положил в багажники двух подержанных автомобилей. Когда приехали местные дилеры, он отдал им одну машину, а другую придержал, пока ему не заплатят. Кейн получил оплату за товар через сорок восемь часов. Янг и Ледер мгновенно подняли на коксе пару миллионов баксов. Придуманная ранее схема сразу заработала как часы.

Однако вскоре между партнерами возникли трения. Всего через месяц после их триумфа Янг стал подозревать, что Ледер хочет его кинуть. Перед рейсом Кейна Джордж наконец поддался на уговоры Карлоса и познакомил его с парикмахером из Калифорнии. Это был последний козырь Янга, и он его лишился. Но если Ледер станет работать с парикмахером напрямую, Янг уже будет не нужен, а Карлос сэкономит миллионы. Джордж прекрасно это понимал.

Янг постоянно нервничал. Чтобы не терять бдительность, он нюхал кокаин, на который плотно подсел во время долгих перелетов в Калифорнию. Он уходил в бесконечный чудовищный загул, принимая уже по пять – восемь граммов в сутки, и не спал по три-четыре дня. Янг дошел до того, что нюхал по грамму за один раз – этого как раз хватало, чтобы зажигать всю ночь. Дорожки порошка стали такими длинными, что его знакомые в шутку сравнивали их с шоссе между штатами в Южной Флориде. Зависимость Янга лишь усиливала его подозрения насчет Ледера.

Пока Ледер занимался подготовкой к переносу бизнеса на Багамы, Янг чувствовал себя все более и более покинутым. Большую часть времени Янг понятия не имел о планах Ледера. И он больше не жил в квартире «Оушн Павильон» – съехал, когда молодожены начали ссориться, чуть ли не ежедневно круша мебель и посуду. Хемель постоянно жаловалась ему, что Карлоса интересуют только тачки и самолеты.

Янг договорился встретиться с Ледером в Нассау. Карлос приехал с новой женой – невесткой одного из партнеров Янга по контрабанде, колумбийца по имени Умберто Ойос. Они с Ледером арендовали катер и провели большую часть дня, изучая багамский остров Норманс-Кей примерно в трехстах километрах к юго-востоку от Майами. Ледер подумывал о том, чтобы арендовать его на девяносто девять лет, и присмотрел еще один в пятидесяти километрах южнее. На обоих островах имелись взлетно-посадочные полосы, но Норманс-Кей был лучше, потому что был меньше и неприметнее. «Убрать нахрен с острова пятьдесят человек будет куда проще, чем двести», – пояснил Ледер.

После лодочной прогулки Янг высказал свои подозрения Ледеру, когда они сидели в лобби отеля «Холидей Инн» в Нассау. «Я думаю, что ты хочешь меня кинуть», – сказал он за выпивкой. У Ледера был такой вид, будто он готов разрыдаться, он все отрицал: «Ни за что я так не поступлю, ты что!» Но Янг все видел по его глазам. И чувствовал.

Янг вернулся в США, а Карлос Ледер вплотную занялся новым проектом. Расположенный на мелководье в сорока милях к юго-востоку от Нассау, Норманс-Кей был одним из самых красивых из семисот островов Багамского архипелага. Названный в честь карибского пирата, он по форме напоминал перевернутый рыболовный крючок, зажатый между пальцами гиганта. Изогнутая береговая линия в семь километров представляла идеальную гавань для катеров. На берегу северной части – петли рыболовного крючка – на скалистом возвышении стояли двенадцать деревянных, слегка потрепанных ветром пляжных коттеджей. Острие «крючка», юго-восток, было нетронутым и безлюдным. В конце крючка, в юго-западной части, имелась бетонная взлетно-посадочная полоса длиной в километр. На запад от полосы на шесть с половиной километров тянулся пляж с белым сверкающим песком, который плавно огибал место, известное как бухта Контрабандистов. На вершине холма к востоку от взлетно-посадочной полосы располагался яхт-клуб Норманс-Кей, в котором были захудалый бар с несколькими стульями и парой столов, небольшой ресторанчик и единственный на острове телефон. Окна яхт-клуба выходили на отель, состоящий из двенадцати номеров, фирменный магазин и деревянный док с топливными насосами в форме буквы L. Атмосфера на острове была простой и почти деревенской. Пресная вода поступала из цистерн, а электричество – от дизельных генераторов. Кустарники и морской виноград сплошным ковром росли на холмистом берегу залива. Идеальное место для убежища, о котором мечтал Ледер.

В мае 1978 года Ледер купил дом Беквитов на северо-востоке Норманс-Кей за 190 000 долларов. Он передал чемодан с наличными Чарльзу Беквиту в его офисе в парке «Оушн Ворлд» в Форт-Лодердейле. Беквит, уже бывший хозяин дома, потребовал пересчитать деньги, и ему пришлось признать, что 8000 в чемодане были лишними. Чуть позже в том же году Карлос заявился в офис трастовой компании «Гардиан» в Нассау и открыл большой дипломат – внутри был один миллион долларов США. Деньги спрятать он даже не пытался, что вызвало в офисе настоящий переполох, а от такого количества наличных у некоторых сотрудников закружилась голова. Ледер представился успешным колумбийским менялой-валютчиком, который хочет превратить Норманс-Кей в элитную гавань для яхт. Багамцы были очарованы его безграничным обаянием, умом он их тоже покорил. Ледер просил называть его просто «Джо». Дипломат стоял открытым на столе, завораживая зеленым сиянием стодолларовых купюр. Деньги ушли на депозит в банк «Нова Скотиа» на багамском острове Парадайз. Местным банкирам никогда не доводилось иметь дела с таким количеством налички сразу, поэтому на будущее они ввели «комиссию за пересчет денег» в размере одного процента, то есть по 10 000 долларов за миллион. Такая прорва денег ошарашила местных, хотя уж их-то было сложно удивить причудами богачей. Вскоре многие влиятельные багамцы захотели познакомиться с этим обаятельным и харизматичным двадцативосьмилетним парнем.

Через траст Ледер открыл семь корпоративных счетов. 31 января 1979 года через один из них, зарегистрированный на «Интернешнл Датч Рисорсес Лимитед», за 875 000 долларов США он купил участки под номерами четыре и пять на Норманс-Кей – почти 70 гектаров на западе и востоке острова, включая взлетно-посадочную полосу, клуб, отель и пристань. Ледер предоставил проект развития, который предполагал увеличение протяженности взлетно-посадочной полосы и расширение пристани для сорока яхт.

Многие годы Норманс-Кей был популярным местом отдыха у любителей морских прогулок в районе багамских островов Эксума. Остров идеально подходил для однодневного плавания из Нассау, его каналы были неглубокими, а пляжи ухоженными. А теперь Ледер приступил к превращению Норманс-Кей в собственный частный остров. Яхт-клуб закрылся. Отель отказывал предоставлять номера. Взлетно-посадочная полоса перестала принимать самолеты. На пристани не продавали топливо заходящим в гавань суднам. Ведущий новостей с Си-би-эс Уолтер Кронкайт, заядлый яхтсмен, приплыл на своей яхте во время рождественских каникул в 1978 году, и когда увидел, что гавань пуста, то крайне удивился. Когда он бросил якорь, чтобы разузнать, в чем дело, мужчина на пирсе не слишком вежливо крикнул ему: «Эй, вы не можете причалить здесь! Быстро поднимайте свой якорь!»

На соседнем острове Кронкайту объяснили, что Норманс-Кей прибрали к рукам люди, которые не любят гостей. На Багамах об этом уже знали все.

Местные насчитали не менее двадцати собак породы доберман в будках у взлетно-посадочной полосы. Светловолосые мужчины с немецким акцентом и черными сумками патрулировали остров на джипах «тойота» и фургонах «фольксваген». Когда яхты подплывали слишком близко, над ними начинал кружить вертолет. На острове построили башню связи по последнему слову техники и установили навигационные маяки для приема самолетов по ночам.

Вскоре на Норманс-Кей закипела бурная деятельность. Каждый день то и дело прилетали и улетали самолеты, доставляя припасы для нового предприятия. Люди Ледера и его партнеры – причудливый коктейль из американцев, немцев и колумбийцев – заняли несколько домов на острове. Их обслуживали собственная прачечная и кафе. Яхты Ледера – шестидесятипятифутовую «Марзорит Лиа», пятидесятивосьмифутовую «Шелик IV» и тридцатитрехфутовую «Фаер Фолл» – пришвартовали на закрытой для остальных якорной стоянке. Сам он обычно один разъезжал по острову, изредка – в компании одной из своих маленьких дочерей. Чаще всего он совершал вояж по своим владениям на точной копии «Форда» 1932 года выпуска из его личного автопарка на двадцать две машины.

Когда Ледер там обосновался, то тем, кто прожил на острове много лет, пришлось убраться. Филип Книскерн, которому принадлежали три виллы возле бухты Контрабандистов, напрямую зависел от доступа туристов к взлетно-посадочной полосе. Но Ледер почти вежливо сказал ему, что больше принимать гостей тот не сможет. Книскерна вынудили сдавать дома людям Ледера. Ричард Новак, профессор колледжа, арендовавший у Книскерна дайвинг-бизнес, стал задавать вопросы о новых людях, внезапно появившихся на острове, и ему сказали, что больше работы у него не будет. Когда Новак месяц спустя вернулся за своим водолазным снаряжением, его самолет окружили люди Ледера. Они даже не позволили ему войти в здание, в котором хранились его вещи. Вернувшись на взлетно-посадочную полосу, Новак обнаружил, что топливный бак его самолета пробит. В итоге он смог долететь только до Южной Эльютеры, примерно в пятидесяти километрах от Норманс-Кей.

Новак и Книскерн заявили на Ледера в полицию, но из этого ничего не вышло. Теперь на Норманс-Кей законом стал сам Джо Ледер.

Одним из тех, кому приказали убраться с острова, был и Чарльз Кем – брокер, который занимался продажей дома Беквитов. Когда он отказался уехать, Ледер вызвал сотрудника иммиграционной службы для депортации Кема, но ничего не вышло – тот находился на Багамах на законных основаниях. Тогда при очередной встрече с Кемом Ледер стал ему угрожать прямо:

«Еще раз для таких тупых, как ты: или ты сегодня сваливаешь отсюда, или твои жена и дети сдохнут», – прорычал Ледер.

Кем уехал.

Когда Карлос Ледер брал под свой контроль Норманс-Кей, он параллельно создавал собственную сеть по распространению кокаина в США. Деньги у него были, и немалые, но ему надо было куда больше, чтобы расширить свой проект с авиаперевозками. Он начал со знакомого парикмахера, приятеля Янга, и еще одного сотрудника салона – дилера из Майами, который время от времени толкал кокаин еще в старших классах школы. Они договорились так: парикмахер торговал в Калифорнии на постоянной основе, а дилеру в Майами Ледер инвестировал для старта некоторую сумму под кокаиновый бизнес. В цепочку добавили и друга парикмахера, который владел студией звукозаписи. Потом в помощь привели еще одного чувака с опытом торговли наркотой, чтобы распространять кокаин среди музыкантов. Ледер по-прежнему отчаянно нуждался в людях для перевозки кокаина. С пилотами была реальная проблема: подняв денег, Барри Кейн благоразумно вышел из дела.

Парикмахер знал одного, который возил марихуану, а тот в свою очередь был знаком с мойщиком посуды из Парк-Сити, штат Юта, и диск-жокеем из Лос-Анджелеса. Вся эта шайка согласилась записаться на летные курсы. Дилер из Майами привел двух школьных друзей, один из которых тоже оказался пилотом. Так сеть и ширилась: друзья приводили друзей. И все были американцами.

Ледер снял дом в Беверли-Хиллз, который сделал своей штаб-квартирой на Западном побережье, а по Лос-Анджелесу рассекал на новеньком «порше». Он жестко разграничил бизнес: пилоты и дилеры знали только то, что от них требовалось. Пока Джордж Янг, выбиваясь из сил, летал по ночам в Лос-Анджелес, его партнер с новыми друзьями исследовал другие Багамские острова и посадочные полосы на отдаленных фермах Флориды. В Калифорнии Ледер обзавелся самолетом «Пайпер Навахо» за 125 000 долларов. Все было готово к запуску нового витка кокаинового бизнеса.

11 июня 1978 года к Стивену Яковацу, который все еще мотал срок в колумбийской тюрьме, неожиданно пришел посетитель:

«Я просто дар речи потерял, – написал Яковац в своем дневнике. – У меня челюсть отпала и башка кругом пошла. Карлос. Прошло почти полтора года с тех пор, как мы разговаривали в последний раз, и я уж отчаялся увидеть его снова. И вот он опять передо мной. Охренеть! Мы немного потолковали о старых временах, о переменах и о проблемах. Он сразу же решил вопрос чистогана – выдал мне 10 000 песо. У него все зашибись, и я так за него рад!»

Стивен узнал, что в Колумбию Ледер вернулся триумфатором. Карлос рассказал, что успешно переправил несколько крупных партий кокаина через Багамские острова в США, а для Яковаца у него есть работенка.

Месяц спустя, когда Яковаца освободили, Ледер прислал за ним машину. Карлос подробно рассказал ему о Норманс-Кей, что купил там дом и платит губернатору группы островов Эксума пятьдесят штук баксов в месяц за защиту и покровительство.

«Хватит тебе дурака валять, давай вместе поднимать бабло, – сказал Ледер. – Тебе че-то надо прям щас?»

«Давай поднимать, – согласился Яковац. – Сейчас? Мне бы часы…» Ледер снял золотой «Ролекс» со своего запястья и отдал ему.

Яковац, его новая жена (с первой он развелся и женился в тюрьме на колумбийской проститутке) и их новорожденный ребенок полетели с Ледером на Багамы на арендованном самолете. Еще на борту находились три колумбийские шлюхи, которых Карлос снял для своих людей на острове. Сначала Яковац жил в просторном доме у Ледера: у него было два крыла и уйма комнат, а в центре круглая гостиная. Дом стоял на узком изгибе залива, с обеих сторон окруженный водой. Имел коническую крышу, поэтому люди Ледера прозвали его «Вулканом».

Раз в месяц Яковац, вооруженный дробовиком, сопровождал грузы кокаина из Норманс-Кей в США. Ему платили пять штук баксов за рейс. Вылеты были по выходным, когда самолетам Ледера было проще затеряться в потоке множества других таких же самолетов, которые возвращались с островов. Контрабандисты решили, что выходные идеально подходят для прохождения таможни в США еще и по другой причине: Яковац заметил, что инспекторы в аэропорту Форт-Лодердейл во время работы постоянно залипают на трансляции спортивных матчей по телевизору, которые обычно транслируют по воскресеньям. В обязанности Яковаца также входили инвентаризация и пересчет кокаина. За семь рейсов в 1978 году Яковац помог переправить в США почти полторы тонны, а точнее, 1358 килограммов. Обратно в Норманс-Кей Яковац привозил деньги, а однажды, надрываясь тяжеленными от денег сумками, приволок более трех миллионов долларов налички. Люди Ледера относили их в «Вулкан», раскладывали их на его кровати и всю ночь вручную пересчитывали. Дела шли все лучше, поэтому в итоге они стали использовать машинки для подсчета купюр. Рейсы с наркотой из Колумбии приземлялись по ночам, полосу подсвечивали портативными авиамаяками. Самолеты на рейсы в США чередовали. Пока экипаж ждал второй самолет, Яковац контролировал выгрузку, целые партии кокса иногда просто прятали в карстовых воронках[21] острова. Слово «кокаин» никогда не произносили вслух. Ледер называл пакеты «детками», и остальные стали за ним повторять. Хаб Ледера вскоре стал обслуживать множество клиентов – гринго-дилеров в США, равно как и колумбийцев, которые пользовались исключительно транспортными услугами Карлоса. Среди них были Грисельда Бланко, Пабло Эскобар и Хорхе Очоа.

Норманс-Кей стал настоящим форпостом наркобизнеса. Предприятие развивалось в геометрической прогрессии, и чем больше кокаина и денег поступало, тем более зловещим становился остров. Сначала там царила неформальная атмосфера – парни Ледера хорошо проводили время и богатели. Все напоминало свободу 1960-х. Двери дома Ледера всегда были открыты для его людей. Музыка «Битлз», «Роллинг Стоунз» и Джоан Баэз гремела по всем комнатам. Постоянно проходили разгульные вечеринки, чтобы снять напряжение от кокаиновых вылазок.

В Норманс-Кей порошка было завались, и каждый на острове обладал привилегией получить кайф бесплатно. Даже сам Карлос Ледер, не устояв перед соблазном собственных бесконечных запасов, в конце концов сдался. В малых дозах кокаин стимулирует центральную нервную систему, вызывая возбуждение, эйфорию и невероятный прилив сил. Но если принять его слишком много, то развиваются неадекватные состояния. На острове сложилась уникальная ситуация: впервые большая группа людей имела доступ к чистейшему кокаину в неограниченном количестве. Это было похоже на гигантский лабораторный эксперимент по наблюдению за реакцией подопытных. И последствия такой вседозволенности не заставили себя ждать.

Вскоре остров превратился в военный лагерь, населенный отморозками. Из Южной Флориды хлынул поток оружия. Яковац ходил с «Магнумом» 357-го калибра и иногда носил армейскую форму. Ледер предпочитал хромированный автомат 45-го калибра. Он заплатил немецкой частной охранной кампании, чтобы та предоставила ему телохранителей. Охранники никогда в жизни не видели столько денег, поэтому уволились из своей фирмы и стали личной защитой Ледера, сторожа его «дворец» и следуя за ним повсюду. По приказу Карлоса на вершину холма затащили лодку, из которой соорудили что-то типа ДОТа с пулеметами.

Тем временем Ледер капитально подсел на кокаин. Он предпочитал употреблять «базу» – кока-пасту, самый чистый вариант наркотика, который вызывает сильнейшую зависимость, и его мания величия достигла стратосферы. Он стал вести себя как деспотичный царек. Одержимость властью и увлечение всем немецким, особенно идеями Гитлера, усилились. Кокаин подпитывал его мегаломанию[22]. Он стал изучать ораторское искусство по книге «Как выступать на публике» и планировал заняться политической карьерой в Колумбии. Он достиг почти всего, о чем мечтал в Данбери: сформировал транспортную сеть по перевозке наркотиков, заработал миллионы долларов и даже создал островное убежище для контрабандистов. Единственное, чего ему недоставало, – это управлять всей Колумбией. Яковац и другие люди Ледера опасались, что его амбиции вышли из-под контроля. Это угрожало безопасности каждого из них. Все прекрасно помнили, как Уолтера Кронкайта вышвырнули с острова.

Яковац считал, что Ледер провозгласил себя королем острова. Карлосу не нравилось, когда ставили под сомнение его авторитет. «Я здесь босс, и если что-то не устраивает – вали нахрен отсюда!» – заявил он Яковацу.

То, как Ледер зачищал остров от людей, было одной из тех вещей, которые претили Яковацу. Чтобы отвадить немногочисленных оставшихся коренных жителей острова, он приказал «сделать так, чтобы им очень здесь не понравилось и они сюда больше не вернулись». Люди Ледера разъезжали с оружием по острову на пикапах, периодически постреливая в воздух, чем в определенной степени удалось добиться желаемого эффекта. Некоторым все же разрешили остаться – в основном тем, кто владел недвижимостью на берегу и не пытался перечить Ледеру. Например, Эду Уорду, американскому пилоту из Джексонвиля. Ледер как-то сказал Яковацу, что Уорд промышляет марихуаной, поэтому Яковац должен быть с ним любезен, но не слишком.

16 августа 1978 года на мощном двухмоторном турбовинтовом самолете «Мицубиси» на остров прибыла самая большая партия. Битком набитые шестнадцать чемоданов, всего более 300 килограммов кокаина, заполнили самолет от пола до потолка. В самолете был и пассажир – владелец партии, двадцативосьмилетний Хорхе Очоа.

После разгрузки Ледер сам протестировал порошок, выбирая для себя самый высококачественный кокаин. Чистота наркотика составляла от 88 до 94 процентов. На некоторых пакетах стояла отметка CIA, испанская аббревиатура слова Compañía – «компания», условное название конгломерата производителей кокаина.

Яковац обалдел, когда оказался в одной комнате со всеми этими чемоданами. «Ни разу в жизни так сердце не билось, – рассказывал он потом. – Передо мной лежало товара на 15 миллионов долларов!» А штатовское УБН в это время по-прежнему трясло мелких уличных торгашей в Майами.

Люди Ледера погрузили товар в самолет «Сессна 206», рабочую лошадку контрабандистов, и отправили в США. Очоа остался на острове на ночь.

Он был не единственным наркобароном, гостившим у Ледера. По словам Яковаца, друг и подельник, Пабло Эскобар, тоже бывал на острове. Однажды Яковац повез Эскобара, Очоа и их жен открывать банковские счета на Багамах. Колумбийцы совершенно не говорили по-английски, поэтому переводил Яковац. Наркобоссы хотели, чтобы банки Багамских островов служили каналом для перевода их денег на счета в Панаме. Дело поручили контролировать Ледеру. Такое доверие имело решающее значение для успеха всего предприятия. Тесные отношения между Очоа, Эскобаром и Ледером стали ядром коалиции, которая будет править торговлей кокаином в последующие годы.

Бизнес Карлоса Ледера на Багамах все больше набирал обороты, а Джордж Янг из-за того, что его буквально слили, вышел из-под контроля и рассвирепел. Он вращался в узком кругу колумбийских контрабандистов наркотиков, и каждый раз, когда он приходил на вечеринку, его представляли как человека, который раскрутил Карлоса. Ледер превращался в живую легенду, а Янг выглядел неудачником, который торговал партиями по пять, максимум десять кило. Это сводило Янга с ума. Весной 1978 года он снова приехал на Багамы, чтобы в очередной раз наладить отношения с партнером. И опять они встретились в коктейль-баре отеля «Холидей Инн» в Нассау. Ледер пришел в сопровождении двух немецких телохранителей, которые стояли у него за спиной, пока они с Янгом говорили. Джордж видел, что телохранители добавляют Карлосу уверенности. Он почувствовал, что имеет дело уже не с другом, а с мини-диктатором, перед которым все должны заискивать. Янг напомнил, что это он помог начать бизнес, рисковал жизнью, зарабатывал деньги на самолет и аренду острова, а теперь довольствовался 500 000 долларов в год на небольших партиях, в то время как Ледер загребал десятки миллионов. Почему Ледер его предал? В глубине души Янг понимал, что знает ответ: Карлос вел себя как старший брат – постоянно поправляя и поучая. И Ледер, одержимый жаждой власти, не хотел, чтобы ему напоминали о том, кем он был раньше.

«Я не позволю тебе поступить со мной вот так», – предупредил Янг.

Но Ледер оставался невозмутимым. «Все кончено», – сказал он Янгу. Он предложил ему торговать кокаином для Умберто Ойоса, колумбийского шурина Янга в Нью-Йорке. Янг уехал, не получив того, что хотел. В Бостоне он встретился с бандой, которую знал еще по Данбери, и предложил убрать Ледера. Янг был настроен решительно и дал им аванс в 125 000 долларов, но Ойос отговорил его. Смерть Ледера создала бы колоссальные проблемы для торговцев из Колумбии. Ледер стал неприкосновенным. Янг сказал своим, что все отменяется. Аванс ему не вернули.

Вслед за Янгом Ледер выпер Яковаца. Карлос становился все более требовательным, ко всему придирался и обвинял его в диких вещах.

«Я здесь власть, – талдычил Ледер. – Точка. Я устанавливаю правила. Или живешь по ним, или сваливаешь нахрен».

Яковац предпочел уйти. Когда он вернулся в Норманс-Кей за кое-какими личными вещами, Ледер встретил его на взлетно-посадочной полосе с вездесущими немецкими телохранителями. Ледер поднес автомат к уху Яковаца, потом направил в сторону океана и выстрелил. «Уебывай и не возвращайся», – прошипел он.

Через несколько месяцев Норман Соломон, сорокадевятилетний бизнесмен из Нассау, сознательно нырнул в самую глубину нового кокаинового бизнеса. До него давно доходили слухи о Норманс-Кей, и наконец Соломон решил что-то предпринять. Он вел газетную колонку в Нассау и был членом багамского парламента в течение двенадцати лет. Что еще более важно, Соломон был лидером багамской оппозиции и человеком, не боявшимся бросить вызов официальному порядку вещей.

Норман Соломон догадывался о том, что происходит на Норманс-Кей. Итак, 18 июля 1979 года, плавая по району островов Эксума, через неделю после кровавой перестрелки по другую сторону океана в торговом центре «Дейдленд», Соломон намеренно подплыл к острову поближе. В бинокль он заметил пикапы, которые ехали параллельно курсу его лодки. Люди в грузовиках тоже наблюдали за ним в бинокли.

Соломон вернулся через несколько дней и решил сойти на берег. Он велел капитану поддерживать радиосвязь с Нассау, а сам прыгнул за борт и поплыл к острову. Выйдя на берег, он прошелся по пляжу. Соблюдая осторожность, он не покидал отметку прилива: по закону на всей территории Багамских островов эта зона считалась собственностью английской королевы, а следовательно, общедоступной землей. Вскоре появился светловолосый громила в обтягивающих белых штанах и сказал, что Соломон находится на частной территории. Мужчина говорил с немецким акцентом. Соломон объяснил про отметку прилива и пошел дальше.

Блондин ушел, но вскоре вернулся с тремя другими мордоворотами. У двоих тоже был немецкий акцент, а третий был похож на испанца. Они окружили Соломона, который не отличался крупным телосложением. Соломон заметил, что в некоторых местах их одежда топорщилась, и предположил, что они вооружены. Он повторил слова про отметку прилива.

Мужчины настойчиво предлагали Соломону убраться. Соломон, в свою очередь, не менее настойчиво предлагал это сделать им. Противостояние продолжалось. Наконец появился некто, назвавшийся управляющим островом. Он сказал Соломону, что тот может остаться, но не гарантирует ему безопасность, если Соломон пересечет отметку. Убедившись в правильности своих предположений, Норман Соломон поплыл обратно к своей лодке. Дома он сразу же написал письмо комиссару полиции Багамских островов.

5. Король кокаинового транзита

Карлос Ледер постоянно нуждался в новых пилотах. Поэтому то, что он обратится к Эду Уорду, было лишь вопросом времени.

Эдвард Хейс Уорд еще за два года до Ледера облюбовал этот остров. Он понравился ему по тем же причинам: уединенность, отсутствие полиции и выигрышное расположение между Колумбией и Штатами. Короче говоря, идеальное место базирования для контрабандиста.

Хоть они и делили один остров, сложно было найти более непохожих наркодельцов, чем Ледер и Уорд. Уорд в прошлом служил на флоте механиком. В начале 1970-х он жил в Джексонвилле как обычный представитель среднего класса. Сначала Уорд продавал мебель в универмаге «Сиарз», затем был страховым агентом и, кстати, преуспел в обоих делах, но особо не жировал. Когда он развелся, то обнаружил, что размер алиментов на трех детей намного больше, чем он мог себе позволить. Вместе с родственниками и Грегом фон Эберштейном, коллегой из универмага, Уорд занялся контрабандой марихуаны. И он, и его партнеры были слегка консервативными семьянинами за тридцать и воспринимали новое занятие как незначительные перемены в карьере. Марихуану они считали не особо вредной, к тому же людям хотелось курить траву – почему бы не пойти им навстречу? Уорд занял у своей матери 30 000 долларов на покупку самолета, старенького двухмоторного «Бичкрафт Бонанза».

Уорд с подельниками стали возить марихуану, обычно – по 500 килограммов из Колумбии во Флориду и Джорджию по цене 1000 долларов за кило, и очень быстро заработали больше денег, чем когда-либо могли себе представить. Они создали подставные предприятия, купили пристань для яхт в Джексонвилле и недвижимость в Северной Каролине и Флориде. Уорд и фон Эберштейн обзавелись шикарными домами по соседству друг с другом на элитной улице Адмиралз-Уок в пригороде Ориндж-парка, в нескольких километрах от Джексонвилла. Они буквально купались в богатстве. Однажды соседский пацан через окно заметил на кровати Уорда гору налички, вывалившейся из мешка.

Подозрительная активность банды Уорда привлекла пристальное внимание полиции в Джексонвилле. УБН особенно заинтересовалось, когда один из братьев Грега фон Эберштейна заплатил за дорогую машину, достав наличные из бумажного пакета, при этом даже не взглянул на цену автомобиля. Слежка за фон Эберштейном привела агентов к Уорду, и вскоре копы уже пасли дом в Ориндж-парке и рылись в его мусоре. К тому времени Уорд второй раз женился на своей старой подруге Эмили «Лесси», зубном технике тридцати лет. Уорд признался новой жене в том, чем на самом деле занимается. Он поделился с ней, что меньше всего его волнует то, что его могут взять за наркоту, гораздо хуже, если налоговое управление конфискует его активы. Но Уорд был уверен, что придумал надежный способ контрабанды наркотиков. Вскоре и Лесси примкнула к бизнесу – она подсчитывала и распределяла поступившие деньги на новые партии травы.

Эд Уорд впервые заметил Карлоса Ледера на Норманс-Кей в конце 1977 года, когда сам гонял туда-сюда, из Джексонвилла на Багамы и обратно. Уорд моментально опознал в Ледере коллегу. И раз уж он сам был контрабандистом, решил познакомиться с Карлосом поближе. Уорд день за днем наблюдал, как «Пайпер Навахо» Ледера простаивает на взлетке, и прекрасно понимал, что просто так никто не покупает такие дорогие самолеты. Рано или поздно владелец начнет его использовать, и понятно, каким образом.

Уорд опасался, что Ледер может принять его за агента УБН или ФБР, потому что есть два вида людей, которые похожи на контрабандистов наркотиков, – это они сами и те, кто за ними следят.

В общем, где-то в начале 1978 года Уорд все же отправился в северо-восточную часть острова в дом Ледера и попросил поговорить с ним наедине. Мужчины прошлись вдоль берега океана. Уорд все выдал в лоб: пожал руку Ледеру и сказал, что занимается контрабандой наркотиков и думает, что Ледер занят тем же. Уорд не хотел, чтобы Ледер решил, что он станет ему мешать. Ледер практически ничего не сказал и ничего не предпринял, поэтому какое-то время два бизнеса мирно сосуществовали на острове.

Через несколько месяцев Ледер сам спросил Уорда, не хочет ли он заняться кокаином.

Уорд задумался. Человеком он был исключительно рассудительным. Уорд возил марихуану больше года, прежде чем сам попробовал собственный товар. Заняться кокаином – значит иметь дело с куда более крутыми людьми, а если поймают, то и с более суровым наказанием. У торговцев наркотой даже была на этот счет поговорка: на сделке с травой жмут друг другу руки, а с коксом – берут на прицел во время передачи товара или денег. Но ведь с кокаином и денег будет намного больше, да и возить его проще, он куда более компактный. Иногда марихуаной приходилось так набивать салон, что пилот не смог бы выпрыгнуть с парашютом из кабины, если бы самолет вдруг начал падать. Эд Уорд был практичным. Он прекрасно видел, что начало бизнеса Карлоса Ледера было весьма скромным, но за короткое время у него появился целый парк самолетов «Лиарджет». Уорд чувствовал, что, перевозя марихуану, он никогда столько не заработает.

И он решил попробовать.

В конце августа 1978 года Грег фон Эберштейн привез двухграммовую дозу в Ориндж-парк. Эд, Лесси, Грег и его жена Гейл вместе попробовали кокаин.

«Он хотел показать нам, что это не похоже на героин, от него никто не умирает и на него не подсядешь», – вспоминала Лесси Уорд. Грег тоже захотел заняться кокаиновым бизнесом вместе с Эдом, но Гейл была против. Обе женщины не испытывали желания, чтобы их мужья ввязывались в это опасное дело.

Эду Уорду нужно было озвучить предложение Ледера остальным его подельникам. 6 сентября 1978 года восемь из них встретились на Норманс-Кей с Уордом и Ледером. Ледер принес темный пузырек с четырнадцатью граммами кокаина. Все сошлись на том, что это реально хорошая вещь. Уорд предложил заняться кокаином всем своим людям, но от этой идеи никто не был в восторге. Приехавшие бандиты обсудили предложение, пока пили пиво и играли в карты. Они считали себя людьми иной породы, не такими, как те, кто возит порошок, – более миролюбивыми и менее склонными к насилию. Они высказали свои опасения непосредственно Ледеру.

«Как насчет мокрухи? – спросил один из людей Уорда. – Замочил кого-нибудь?»

«Время от времени в этом бизнесе кто-то всегда умирает», – уклончиво ответил Ледер.

В общем, сначала никто из людей Уорда не изъявил желания заняться новым бизнесом.

Уорд и Ледер заключили соглашение из десяти пунктов: Уорд совершит десять ходок – по 250 килограммов за рейс за 400 000 долларов каждый. Ледер сказал Уорду, что ему придется купить новый самолет. Он тут же одолжил Уорду 600 000 долларов на новенький двенадцатиместный турбовинтовой «Свериджен Мерлин III».

В январе 1979 года Уорд, Ледер и второй пилот Уорда, пятидесятипятилетний бывший летчик, участник Второй мировой войны по имени Лео Фрэнсис, совершили первый рейс на своем «Мерлине» и доставили полтонны кокаина из Колумбии в Норманс-Кей. Эд Уорд был в ярости: взлетка на острове утопала в грязи, груз оказался вдвое больше, чем было по уговору, а топливо было откровенно дрянным. Уорд совершал в среднем один рейс в месяц, но ему претила мысль о том, что, по сути, он всего лишь пешка у Ледера. Уорда, который был во всем детально точен, бесил раздолбайский стиль Джо Ледера. Он неоднократно говорил, что начал на него работать только для того, чтобы потом заняться кокаином самостоятельно.

Периодически Уорд доставлял кокаин на Багамы из Колумбии на «Мерлине», а самолеты Ледера переправляли его в США. К этому времени предприятие Ледера претерпело кардинальные изменения. Люди типа Стивена Яковаца, с которыми он начинал, ушли. Джек Рид, мойщик посуды из Парк-Сити в Юте, который обучился на пилота, теперь был правой рукой Ледера. Рид был на девятнадцать лет старше Ледера.

А бизнес все разрастался и разрастался. Людей Ледера, которые постоянно находились на острове, теперь насчитывалось около пятидесяти. У него было два-три пилота из Колумбии и три-четыре из Америки. Никто из них не знал, что делают другие. Более дюжины самолетов заполнили взлетно-посадочную полосу в Норманс-Кей, включая «Сейберлайнер» и «Лиарджет». Иногда на них возили деньги в Армению, родной город Ледера. Одержимость Ледера своей безопасностью усилилась. Когда прилетали самолеты с товаром, колумбийцы и немцы слетали с катушек, размахивали оружием и в поисках чужаков метались по острову как угорелые.

«Перетри с ним, – просил Уорд Джека Рида, чтобы тот попытался урезонить Джо Ледера. – Слишком много внимания к острову. Все не так, как было раньше. Уже совсем не безопасно».

Уорд, бравый морской пехотинец, тоже не устоял перед кокаином. Он совершил ошибку, стал регулярно его принимать вскоре после того, как начал перевозить товар для Джо Ледера. И теперь никак не мог остановиться. Он заходил в ванную своего дома на берегу, чтобы дети не видели, как он нюхает, и потом садился на пол и оставался там, отрешенный и несчастный. Он так подсел на него, что брал целый килограмм из партии лично для себя. Уорд закопал пакет на заднем дворе, решив, что выкопает его, только если его сильно начнет ломать.

«Через два-три дня, когда он встал посреди ночи, чтобы вырыть пакет, Эд сказал: “Утром отправлю его в Штаты”, – вспоминала Лесси. – Он сказал, что кокаин всех нас убьет». Но он так и не смог завязать.

«Даже тогда, когда мы стали замечать, что действительно есть серьезные побочные эффекты от употребления, кокс все равно был слишком хорош. Если реально паршиво и тоскливо, примешь кокаин – хлоп, и депрессия, и все эти мерзкие ощущения полностью исчезали», – рассказывала Лесси.

А радоваться им и впрямь было особо нечему. Уорд забрал семью и переехал в Норманс-Кей летом 1979 года, когда узнал, что налоговое управление идет по его следу. Когда Уорды покинули Джексонвилл, на его дом на Адмиралз-Уок наложили арест, а Эда Уорда обвинили в том, что он не задекларировал доходы в размере 900 000 долларов в 1977 и 1978 годах.

Настал момент, когда закон уже почти нагнал их и в островном убежище. Днем 13 сентября 1979 года Эд Уорд покинул остров и на малой высоте полетел в сторону Нассау. С воздуха он увидел три катера Королевских сил обороны Багамских островов, идущих в линию из Нассау в Норманс-Кей. Уорд развернулся на 180 градусов и полетел обратно. Он сказал по рации островитянам, что грядет налет полиции.

Уже несколько недель было общеизвестно, что это вот-вот случится. Сам Ледер это предсказывал. Он как будто бы всегда знал заранее о визитах полиции. Но чем дольше не происходила встреча с копами, тем сильнее всем казалось, что тревога была ложной. Опасения, что полиция нагрянет, ослабевали. После того как Уорд предупредил людей на острове, он снова набрал высоту и улетел на ночь в сторону Нассау.

На следующее утро более девяноста офицеров Королевских сил обороны и полиции Багамских островов совершили налет на Норманс-Кей в рамках операции «Енот». Багамские власти уже давно знали, чем занимается Ледер. Почти год назад правительство Багамских островов одобрило запрос УБН на проведение тайной спецоперации на Норманс-Кей. Агенты УБН, следившие за Эдом Уордом, случайно вышли на Карлоса Ледера. В марте 1979 года высокопоставленный полицейский чиновник отметил, что Ледер получил контроль почти над всем островом. Три виллы на взлетно-посадочной полосе были полны вооруженных колумбийцев и немцев, которые отпугивали случайных туристов. Офицер рекомендовал провести масштабный рейд. Плюс к этому три месяца спустя полиция получила возмущенное письмо Нормана Соломона о том, что его выгнали с пляжа в Норманс-Кей.

Участникам спецоперации сказали, что они имеют дело с крупной и хорошо вооруженной организованной наркогруппировкой во главе с «людьми латиноамериканского происхождения, которые контролируют весь остров». Полицейская разведка сообщила, что главарем является «очень богатый человек с хорошими связями по всему миру, благодаря которым он ведет прибыльный бизнес». Но рейд был из рук вон плохо подготовлен и организован. Несколько полицейских из руководящего состава позже сказали, что им даже не сообщили, кого они ищут.

В семь утра в день рейда капрал багамской полиции высадился на пляже Норманс-Кей в резиновой лодке и увидел мужчину, бегущего к белому фургону «фольксваген». Капрал сделал предупредительные выстрелы, но мужчина скрылся. Позже капрал опознал человека как Карлоса Ледера. Через пятнадцать минут Ледер приказал помощнику капитана своего тридцатитрехфутового быстроходного катера «Фаер Фолл» отправиться в Нассау. Когда «Фаер Фолл» направился к выходу из пролива, катер полиции подал ему сигнал остановиться. Ледер, стоявший у руля, проигнорировал требование. Два морских офицера в резиновой шлюпке выстрелили в него. Ледер в ответ лишь прибавил скорость. Судно полиции преследовало его катер. Его командир видел, как человек на катере высыпает из пакета в воду белый порошок. «Фаер Фолл» вошел в мелководье на западной стороне, и сержант полиции открыл стрельбу по катеру Ледера с берега. Наконец Карлос сдался и позволил взять катер на буксир.

На берегу Ледер, одетый в синие джинсы, c дорогими часами на руке и толстой золотой цепью на шее, сошел с катера и направился прочь. Багамский инспектор окрикнул его: «Джо!» И Ледер обернулся. Его арестовали и нацепили браслеты. В спальне дома Ледера обнаружили его учительницу немецкого, молодую женщину по имени Маргит Майе-Линнекогель, в которой позже опознают немецкую террористку. С ней был маленький ребенок. Обыскав спальню, полиция нашла «Магнум» 38-го калибра, немного марихуаны и кокаина. На кровати лежал открытый красный чемодан Samsonite с кодовым замком. Он был под завязку набит баксами.

Ледер, закованный в наручники, с крайним недовольством наблюдал за обыском в своем доме. Было слышно, как он говорил, что собирался инвестировать пять миллионов долларов в остров, а после всего этого он соберет вещи и уедет отсюда из-за необоснованных притеснений полиции.

Арестованных доставили на взлетно-посадочную полосу около полудня. Там Ледер продолжил разглагольствовать. Он отрицал, что ему что-либо известно о предметах, изъятых в его доме, за исключением красного чемодана. В нем, по его словам, он хранил деньги на зарплату своим работникам. Помощник комиссара полиции Говард Смит, командовавший рейдом, приказал одному из своих людей вернуть чемодан владельцу. Ледер открыл его и начал пересчитывать деньги в присутствии полиции.

Проведя ночь в Нассау, Уорд и его жена решили лететь обратно в Норманс-Кей, несмотря на рейд полиции. Они пришли к выводу, что у них нет причин этого не делать. После того как Уорд приземлился, офицеры сил обороны с пистолетами в руках сказали ему, что у них есть ордер на обыск его дома. Там они обнаружили остатки кокаина и марихуаны, а также боеприпасы. Там же они нашли 10 000 долларов, которые Лесси Уорд завернула в шарф. Впоследствии деньги исчезли.

Уордов отвезли к виллам у взлетно-посадочной полосы, где они увидели арестованного Ледера. Но Ледера увели для разговора с помощником комиссара Смитом. Смит снял с него наручники. Лесси Уорд видела, как Ледер ушел с парой офицеров и вернулся с Манфредом, одним из его немецких телохранителей. Ледер нес красный чемодан.

Ледер подошел к своей новой девушке, смуглой колумбийке, которую все звали Шоколадка. Она стояла рядом с Лесси Уорд и билась в истерике. Ледер сказал ей, чтобы она не волновалась.

«Все будет хорошо, – заверил он. – Я уже откупился. Они и тебя скоро отпустят, когда закончат оформление документов. Все в порядке».

«Тебя посадят?»

«Нет, я остаюсь здесь», – ответил Ледер.

«Почему ты тогда не уходишь?» – спрашивала она, пока он успокаивал ее на испанском.

В общей сложности копы арестовали тридцать три человека – почти всех членов банды Ледера за исключением его самого и Манфреда. Багамская полиция изъяла восемь пистолетов, два автомата, один дробовик, тридцать пять динамитных шашек и более шестисот патронов. Полиция доставила арестованных в Нассау на самолете «ДиСи-3». Ледер поговорил с арестованными перед отъездом и сказал, чтобы они не волновались – завтра он приедет и их заберет. «Его люди были вне себя от ярости, потому что Карлоса не арестовали», – вспоминала Лесси Уорд.

Когда самолет взлетел, Эд Уорд выглянул и увидел Ледера, стоявшего на взлетно-посадочной полосе вместе с Манфредом. Ледер помахал ему рукой. Позже Лесси Уорд услышала, что Карлос отказался оставаться на острове без телохранителя.

Несколько полицейских тоже сильно удивились, почему это Ледера не везут в Нассау.

«Забудь, – сказал помощник комиссара Смит. – Он будет позже».

Уорд провел выходные в тюрьме, в одной камере с немцем – охранником Ледера. Это был Хайнрих, импозантный мужчина с черной бородой, который любил по-ковбойски засовывать за пояс пару пистолетов 45-го калибра. Один из их багамских тюремщиков пообещал Лесси Уорд сообщать о будущих рейдах на Норманс-Кей, попросив за услугу 500 баксов.

Всех арестованных освободили под залог в размере 2000 долларов за каждого. Единственный обвинительный приговор вынесли против багамца, у которого был незарегистрированный дробовик. Когда Уорд вернулся на Норманс-Кей, то все расспрашивал Ледера, как ему удалось избежать ареста.

«Бабки решают все», – хохотнул Ледер.

Человеком, который решил не арестовывать Джо Ледера, был Говард Смит, помощник комиссара Королевской полиции Багамских островов. Смит, второй по рангу сотрудник правоохранительных органов на островах, позже на голубом глазу заявил, что против Ледера не хватило улик. Это противоречило его собственным словам на брифинге перед рейдом: двое высокопоставленных полицейских, его подчиненных, заявили: именно Смит сообщил, что Ледер был боссом Норманс-Кей и его непременно надо арестовать.

Позже в газетах писали, что во время рейда произошло нечто очень любопытное. Полицейский констебль обыскал одно из строений рядом с домом Говарда Смита на набережной и нашел пакет в мусорном баке. В нем было 80 000 американских долларов. Констебль потратил почти час, чтобы пересчитать все купюры. Он рассказал, что отдал деньги помощнику комиссара Смиту. Деньги в итоге быстро исчезли. Смит отрицал, что деньги передали ему. Обалдевший от такого фортеля констебль настаивал на своей версии.

Пять лет спустя финансы Смита оказались в центре внимания Королевской комиссии по расследованию коррупции в сфере наркотиков на Багамах. В течение трех лет после рейда на Норманс-Кей Смит обзавелся «тойотой» за 7500 долларов, «Олдсмобилем Катласс Бруэм» за 17 500 и новым домом за 18 000. Все это было куплено за наличные. Также он вложил 30 000 долларов в судоходную компанию и взял кредит на 25 000 на еще одну машину, хотя на его счету в банке никогда не было больше 29 тысяч долларов. Комиссия проверила его финансы и обнаружила огромные суммы, происхождение которых вызывало вопросы. Когда его попросили объяснить, он ответил, что заработал все это на скачках, лотереях и собачьих боях.

Комиссия пришла к выводу, что «Ледер действительно подкупил полицию, чтобы обеспечить свою свободу. Мы считаем помощника комиссара полиции Смита и других полицейских высшего звена участниками коррупционной схемы».

Но через четыре дня после рейда на Норманс-Кей Ледер был в таком бешенстве, что попытался на самом деле исполнить свою угрозу покинуть Багамы. «Срочная продажа: островной яхт-клуб, Норманс-Кей, район Эксума», – гласило объявление в «Майами Геральд». Ледер выставил на продажу активы своего предприятия: взлетную полосу, клуб, причал для яхт, десять пляжных домов – абсолютно все. К этому он добавил двадцать легковых машин, фургоны, грузовики и тракторы, восемь яхт и катеров, а также два его лучших самолета. Общая цена – почти три миллиона долларов. «Рассматриваются только серьезные запросы», – предупреждало объявление. Заинтересованные лица должны были связаться с компанией «Интернешнл Датч Рисорсес Лимитед», новой фиктивной корпорацией Ледера.

После рейда объявление выглядело весьма странно и только подстегнуло появление новых статей в прессе. «БЕГЛОМУ НАРКОДЕЛЬЦУ ПРИНАДЛЕЖИТ ТАИНСТВЕННЫЙ НОРМАНС-КЕЙ» – сообщал заголовок в «Майами Геральд». Далее описывались некоторые детали бизнеса Ледера: «Норманс-Кей, как подозревает Управление по борьбе с наркотиками, большую часть этого времени использовался в качестве плацдарма для контрабанды кокаина и марихуаны в Соединенные Штаты Америки».

Но даже несмотря на наезды полиции и шумиху в прессе, дела на острове шли как обычно. Всего через несколько дней после рейда Уорд доставил 250-килограммовый груз из Колумбии в Норманс-Кей, а далее – в Рейдсвилл в штате Джорджия. Рейс прошел без сучка и задоринки, но его налоговые проблемы в Джексонвилле настигли и в Джорджии. В аэропорту Атланты налоговая служба конфисковала его самолет «Бичкрафт Бонанза». Уорд присутствовал при этом и сначала подумал, что его хотят арестовать за контрабанду. Когда власти, казалось, заинтересовались только самолетом, он получил багаж и заплатил водителю в аэропорту, чтобы тот подвез его и груз. Потеря «Бонанзы» была временной – Уорд попросил своего адвоката найти посредника, чтобы выкупить самолет у налоговой службы. Это обошлось в 40 000 долларов: 35 000 долларов за самолет и 5000 долларов посреднику. Не прошло и месяца, как Уорд получил «Бонанзу» обратно. Через четыре месяца этот же самолет перевез еще 350 килограммов кокаина через Норманс-Кей в США. В общей сложности Уорд перевез для Ледера больше трех тонн кокаина. Общая цена на доставленный в США кокс составила более 150 миллионов долларов. Через багамские банки за это время Ледер перевел 522 миллиона долларов, только «комиссия за пересчет» составила 205 590 долларов. Значительная часть денег Ледера оседала в карманах багамских чиновников.

На Багамах в 1979 году расцвела невиданная доселе коррупция, и, разумеется, платил не только Карлос Ледер. Более дюжины других контрабандистов марихуаны и кокаина, не имевшие к нему никакого отношения, создали на семнадцати островах архипелага собственные транспортные хабы по переброске наркоты в США. Семьсот островов разбросаны на просторах океана на территории более полутора сотен тысяч квадратных километров, и полиция попросту не могла их все контролировать. Рейды не имели большого эффекта, да и судебные преследования тоже ни к чему не вели. Страна превратилась в главную транзитную зону доставки наркотиков в Штаты.

Неясно, когда местные чиновники разных уровней решили начать получать прибыль от того, что практически не могли остановить, но к началу 1980-х годов на Багамах, по словам одного контрабандиста, за деньги можно было решить все.

Потребовались годы, чтобы разоблачить масштабы коррупции, которую Карлос Ледер посеял на Багамах. Улики указывают на то, что он просто воспользовался системой, которая успешно существовала и до него. Адвокатом Ледера был Найджел Боу, который когда-то поспособствовал контрабандным рейсам Барри Кейна через Багамы. Боу был хорошо известен умением решать проблемы с законом своих богатых клиентов из наркобизнеса. И дела, которые он вел, редко приводили к тюремному заключению. Боу также был очень близок с премьер-министром Багам Линденом Пиндлингом. Информатор УБН позже рассказал, что Боу посещал Норманс-Кей двадцать второго числа каждого месяца, якобы для того, чтобы получить 88 000 долларов в качестве взятки, предназначенной для Пиндлинга. Другой осведомитель заявил, что Ледер платил Пиндлингу по 200 000 долларов в месяц. Ледер отдавал деньги Боу, который, в свою очередь, передавал их Эверетту Баннистеру – человеку с сомнительной репутацией. Согласно показаниям сына Баннистера, Гормана, его отец имел тесные отношения с Пиндлингом. При этом его отец был крайне возмущен, что Горман в итоге пристрастился к бесплатному кокаину.

Королевская комиссия по расследованиям изучила финансы Пиндлинга и пришла к выводу, что «расходы премьер-министра за годы, начиная с 1977 года, намного превысили его доходы». Но они не смогли доказать, что Пиндлинг брал деньги у наркоторговцев. Премьер-министр отрицал все выдвинутые против него обвинения. Комиссия вынесла более суровое заключение в отношении наркоадвоката, постановив, что «пристрастие мистера Боу в отношении лиц, замешанных в торговле наркотиками, существенно превышает отношения между адвокатом и клиентом, и он извлекает значительные материальные выгоды из своих многочисленных связей с ними».

То, что на Норманс-Кей продолжили заниматься кокаином, на Багамах всем было прекрасно известно. Через два месяца после рейда Норман Соломон выступил в Палате собрания с заявлением о том, что остров используется «как одно из крупнейших предприятий в мире для контрабанды наркотиков». Два года спустя дом Соломона взорвали.

В декабре 1979 года Карлосу Ледеру официально приказали покинуть Багамы. Сначала это никак не повлияло на Ледера, а его бизнес продолжал работать в прежнем режиме.

На Норманс-Кей продолжали происходить загадочные вещи. 31 июля 1980 года лодочники обнаружили дрейфующую яхту «Калия III», ее палубы были залиты кровью. Тиковое дерево было изрешечено выстрелами из дробовика, а в шлюпке неподалеку обнаружили скальпированный труп мужчины, который лежал лицом вниз. Багамская полиция прибыла на следующий день, но тело к тому времени уже исчезло.

«Калия III» принадлежала супружеской паре пенсионеров из Форт-Майерса, отправившейся в шестимесячный круиз по Багамам. Пара бесследно исчезла, а преступление так и не было раскрыто. Годы спустя один из людей Карлоса Ледера даст показания, что в то время, когда «Калия» исчезла, Ледер послал своих немецких телохранителей решить вопрос с яхтой, которая слишком близко подошла к Норманс-Кей.

Было еще два полицейских рейда, в 1980 и 1981 годах, но Ледера каждый раз о них предупреждали. Иногда он просто садился в свой «Лиарджет» и улетал в Колумбию, а потом возвращался и продолжал вести бизнес. В начале 1980-х годов Карлос Ледер оставался на вершине кокаинового мира. Как-то он сказал одному из контрабандистов на Норманс-Кей, что за год перевез «10 000 деток» и заработал 30 миллионов долларов.

Именно в этот период его старый приятель Янг отправился в Колумбию на аудиенцию к человеку, к которому теперь нужно было относиться с величайшим почтением и называть доном Карлосом. Джордж Янг никогда не забывал о своем бывшем партнере. В июле 1980 года притихший Янг отправился в Колумбию, чтобы попросить Ледера взять его обратно. Янг снова хотел работать на него и распространять кокаин в Калифорнии. Речь о партнерстве уже не шла, Джордж готов был стать простым дилером. Он нервничал, но был полон решимости. Янг все еще считал, что Ледер у него в долгу. Только теперь он был готов согласиться на гораздо меньшее.

Янг приехал в медельинский отель «Интерконтиненталь», позвонил в автосалон Ледера и оставил ему голосовое сообщение. Через несколько часов Карлос появился в гостиничном номере Джорджа со своими телохранителями. На всех, включая Ледера, была военная форма. Ледер и Янг немного выпили и нюхнули кокаина. Янг подумал, что внешний вид Ледера напомнил ему обложку журнала «Солдат удачи», и сказал ему об этом. Янг впервые увидел, как его бывший партнер употребляет наркотики. Сам он теперь был крайне осторожен с кокаином и всерьез подумывал о том, чтобы завязать совсем. Двумя годами ранее он перенес легкий сердечный приступ во время кокаинового марафона, длившегося восемнадцать часов, пока его жена рожала их первую дочку.

Наконец Янг сделал шаг, чтобы вернуться к Ледеру.

Ледер ответил согласием. Он был в приподнятом настроении, а кокаин сделал его разговорчивым. Ледер рассказал, что контролирует Норманс-Кей, имеет парк самолетов и перевозит огромные партии кокаина из Колумбии в США. Он хвастался своим влиянием на Багамах и рассказал, что Роб Веско, финансовый аферист, познакомил его с премьер-министром Багамских островов Линденом Пиндлингом.

Ледер описал Веско как финансового гения, который в начале 1970-х годов присвоил 224 миллиона долларов американских инвесторов. Веско тоже был в бегах и скрывался на Багамах. Теперь он подсказывал Ледеру, что делать со всеми его миллионами, и учил, как использовать офшорные зоны для отмывания денег. А еще, по словам Ледера, Веско познакомил его с Фиделем Кастро. Сам Ледер финансово поддерживал М-19, революционную группу в Колумбии. Он казался очень довольным собой. Янгу его эго показалось размером с отель, в котором они в тот момент находились. Ледер всегда восхищался Че Геварой, а теперь старался все больше походить на своего кумира, надев военную форму и отращивая длинные волосы. Янг напомнил Ледеру о том, чем все закончилось для Че. Мешать политику и наркобизнес – готовый рецепт катастрофы.

«Тебя это уничтожит», – предупредил Янг, но Ледер только загадочно улыбнулся в ответ.

Он похвастался Янгу, что заработал несколько сотен миллионов долларов. Он называл себя «королем кокаинового транзита, кокаиновым богом». К тому времени Янг и сам заработал на порошке несколько миллионов, но до бывшего партнера ему было очень и очень далеко. Это сравнение отзывалось в Янге такой болью, от которой он так и не оправится полностью. Однако встреча прошла неплохо, и Янг был полон оптимизма.

Когда он вернулся домой, его тут же арестовали по обвинению в торговле наркотиками в Массачусетсе. После этого он не контактировал с Ледером пять лет.

Эд Уорд покинул Норманс-Кей летом 1980 года. Он был в иммиграционном «стоп-листе» багамских властей, и в случае задержания на островах его могли депортировать. И все говорило о том, что в США его скоро повяжут. Уорд случайно узнал, что Лео Фрэнсис, второй пилот его нескольких кокаиновых рейсов, стал информатором Джексонвилльского отделения ФБР. Поскольку в Америку он вернуться не мог, Уорд перепробовал все, чтобы поправить свои дела с законом на Багамах. Он воспользовался услугами Найджела Боу, универсального мастера по решению такого рода вопросов. Он заплатил 100 000 долларов Эверетту Баннистеру и министру сельского хозяйства Джорджу Смиту, который руководил районом островов Эксума, куда входил и Норманс-Кей. Уорд был уверен, что деньги пойдут непосредственно к Пиндлингу[23].

«К нам пришли какие-то люди и сказали, что таков багамский образ жизни, поэтому они поступают именно так, и что они могут нам помочь», – вспоминала Лесси Уорд.

Но взятки не решили проблемы. Возможно, главная причина была в том, что его отъезда хотел и сам Карлос Ледер. Как это уже было раньше с Янгом и Яковацем, Уорд тоже перестал приносить пользу Ледеру. Стало ясно, что агенты УБН взяли Эда на карандаш, и его вылеты стали опасными для предприятия Карлоса. В апреле 1980 года у Уорда возникли проблемы с рейсом кокаина на 150 кило, а одного из его людей арестовали в Джорджии. Ледер был в бешенстве, что Уорд в очередной раз привлек внимание к делам на острове. По этой причине Эд уехал с семьей на Гаити: Найджел Боу заверил, что с этой дикой страной нет договора об экстрадиции. Они поселились в столице острова Порт-о-Пренс в роскошной трехэтажной резиденции на вершине горы с видом на залив. Площадь участка составляла чуть меньше гектара, он был окружен стеной высотой в 2,5 метра. На Гаити Уорд сам занялся контрабандой кокаина, но без связей Ледера он мог брать только небольшие грузы по десять – двенадцать килограммов, делая дозаправку на Норманс-Кей. Ледер планировал за это брать с него 50 000 долларов в месяц, но тут вмешалась рука закона.

8 январе 1981 года в Джексонвилле вынесли приговор. Большое жюри предъявило обвинения в контрабанде, преступном сговоре и уклонении от уплаты налогов по тридцати девяти пунктам Карлосу Ледеру, Лесси Уорд, Эду Уорду и его одиннадцати подельникам в Джексонвилле.

Двумя неделями ранее Эд, Лесси, Грег и Гейл фон Эберштейн и две другие пары из банды Уорда отправились в ночной клуб в Порт-о-Пренсе. «Это была своего рода прощальная вечеринка, – вспоминала Лесси Уорд. – У нас было ощущение, что скоро всему этому придет конец». В ночном клубе их подозрения подтвердились: они увидели агента УБН из Джексонвилля, который следил за ними в течение последних трех лет.

На следующий день Лесси, Уорда и десять его людей арестовали на Гаити. Полиция Гаити пыталась вымогать взятку. «Как будто мы снова оказались на Багамах, – сказал Эд Уорд своей жене. – Я больше не буду платить ни одному правительству, чтобы остаться в их стране. Я возвращаюсь, пусть судят». Они летели в США в наручниках, но у всех было отличное настроение. Гейл фон Эберштейн сказала своему мужу, что даже рада его аресту, потому что теперь он сможет завязать с кокаином. В самолете они пели «Дорогу домой»[24]. Приземлившись в Джексонвилле, Грег фон Эберштейн пожал руки агентам УБН и сказал: «Ребята, было круто бодаться с вами, но теперь все кончено. Вы победили».

Разумеется, Карлос Ледер ареста избежал. Еще до того, как закончился год отсидки, Уорд заключил соглашение о признании вины – в итоге он должен был отсидеть пять лет, а Лесси вообще получила условный срок. Эд Уорд дал показания против своего старого партнера перед федеральным большим жюри. Теперь для УБН самым разыскиваемым колумбийским наркодельцом вместо Грисельды Бланко стал Карлос Ледер.

Ледер покинул Норманс-Кей в сентябре 1981 года. К тому времени он уже тоже был в иммиграционном стоп-листе, а багамцы решили разместить постоянный полицейский участок на Норманс-Кей. Стало очевидно, что настало время завязать. Ледер, Джек Рид и несколько колумбийцев погрузили чемоданы в самолет «Рокуэлл Коммандер 690». Все пожали друг другу руки. Джек Рид, заядлый любитель травки, рассмеялся и сказал, что собирается поехать в Колумбию, чтобы выращивать лучшую марихуану.

Но Ледер всего лишь переехал с Норманс-Кей, а не свернул бизнес. Он часто возвращался – на острове осталась группа колумбийцев, которые присматривали за делами. В июне 1982 года Найджел Боу привел американского пилота и контрабандиста наркотиков на встречу с Ледером на Норманс-Кей. Ледер сказал пилоту, что он создал очень успешное предприятие, «платит Багамам много денег», но ему нужны люди для перевозки кокаина. Карлос вновь отметился, когда Багамские острова праздновали независимость от Британской империи 10 июля 1982 года. Двое багамских полицейских обнаружили пилота из местных и четырех колумбийцев, грузивших коробки в самолет, в одном из ангаров на Норманс-Кей. В коробках были листовки с лозунгом «Агентство по борьбе с наркотиками, проваливай с Багам!». Самолет взлетел и сбросил тысячи листовок на толпу празднующих в Нассау и на Бимини. К нескольким листовкам были приклеены купюры по 100 американских долларов.

Символичная публичная акция Ледера была вполне в его духе, к тому же он намекал на свою тайную щедрость по отношению к багамским чиновникам. В тот месяц, когда были сброшены листовки, капрал багамской полиции, дислоцированный на Норманс-Кей, сказал, что его инспектор сообщил, что Джо Ледер отдыхал на острове в течение шести-восьми недель, а полиции приказали его защищать. Капрал сообщил, что приказ поступил от помощника комиссара полиции Говарда Смита, который, в свою очередь, получал команду от властей «на уровне кабинета министров». Сам капрал видел Ледера на острове дважды. Поблизости находились еще два копа, но никто из них даже не попытался его арестовать.

6. Майами 1982

К 1982 году криминогенная ситуация в Майами стала еще хуже. Со стрельбы в «Дейдленде» прошло три года, но убийства продолжались, а торговля кокаином росла как на дрожжах. Южную Флориду штормило от последствий «Мариэльского исхода»[25] 1980 года, из-за которого в страну хлынул поток кубинских беженцев, 125 000 человек, а среди них – легионы бывших сидельцев кубинских тюрем. И без того взрывоопасная смесь из колумбийских кокаиновых ковбоев и местного криминала пополнилась новыми преступниками. Каждый год устанавливались новые рекорды: количество убийств с 349 в 1979 году выросло до 569 в 1980 году и до 621 в 1981 году. 40 процентов из них были связаны с наркотиками, 25 процентов стали жертвами расстрелов из автоматов. Трупы стало буквально некуда складывать, поэтому бюро судебно-медицинской экспертизы округа Дейд пришлось обзавестись трейлером-рефрижератором.

Как и всегда, убийства совершались с особой дерзостью и жестокостью. Убийца в мотоциклетном шлеме застрелил хорошо одетого латиноамериканца, который нес свой багаж через зону выдачи багажа Международного аэропорта Майами, а затем вскочил на черный мотоцикл и умчался. В багажнике машины в Кендалле обнаружили три тела. В конце 1981 года из-за растущего числа убийств УБН создает Центральное тактическое подразделение «Сентак»[26] – элитную оперативную группу. В нее входили агенты УБН, полиция Нью-Йорка и оперативники Метро-Дейд. Группу финансирует Вашингтон, а главная ее цель – охота на крупных игроков наркорынка Майами. «Сентак 26», как его называли, сразу же взял на прицел самых значимых кокаиновых воротил: Грисельду Бланко, Пако Сепульведу и Эль Локо. Но кровь по-прежнему лилась рекой.

Поток кокаина продолжал бить все рекорды. В то же время, и как прямое следствие всех этих событий, из страны рекой текли доллары – выручка за наркотики. Отмывание денег через банки Майами превратилось в эпидемию. Если убийства и кокаин еще не давали осознать масштабы проблемы, то астрономические суммы наличных не оставили никаких сомнений в том, как далеко зашла наркоторговля. В 1979 году Федеральный резервный банк Майами сообщил о профиците наличных средств в размере 5,5 миллиарда долларов – больше совокупного показателя всех отделений Федерального резервного банка в стране вместе взятых.

В следующем году операция «Гринбек»[27] – объединенное расследование Таможенной службы США и Налогового управления США, принесла первые реальные результаты в борьбе с колумбийскими наркоторговцами. В рамках операции в Международном аэропорту Майами задержали молодую колумбийку, пытавшуюся вывезти из страны 1,5 миллиона долларов наличными в шести коробках игры «Монополия». Очередной рекорд, который побили спустя три месяца, – во флоридском аэропорту Опа-Локка полиция изъяла 1,6 миллиона долларов с борта частного самолета, который направлялся в Колумбию.

Вскоре агенты «Гринбек» сосредоточили пристальное внимание на соблюдении Закона о банковской тайне сотрудниками банков. Согласно документу, требовалось представить отчеты о валютных операциях при каждом пополнении или снятии наличных на сумму более 10 000 долларов США. До «Гринбек» наркоторговцы приносили в банки миллионы долларов в чемоданах, картонных коробках и спортивных сумках. Некоторые банки просто закрывали на это глаза. Расследования на таможне выявили, что в 1981 году в Южной Флориде не были задекларированы 3,2 миллиарда долларов наличными. В начале того же года агенты провели обыск в отделении банка «Лендмарк» в Плантейшн, пригородном спальном районе на западе Форт-Лодердейл. В результате Эрнана Ботеро Морено, владельца медельинской футбольной команды, обвинили в отмывании 56 миллионов долларов через банк. Операция «Гринбек» шла полным ходом. Через три недели агенты совершили рейд в «Бэнк оф Майами» и «Грейт Американ Бэнк» округа Дейд. Исааку Каттану Кассину из Кали, пухлому лысеющему мужчине с двумя дочерьми-подростками, предъявили обвинение в отмывании 60 миллионов долларов через «Грейт Американ Бэнк». Сорокашестилетний Каттан водил «Шевроле Ситейшн» и был очень похож на премьер-министра Израиля Менахема Бегина, за что и получил от наблюдавших за ним следователей кодовое имя «Бегин». Прокурор США в Майами назвал Каттана крупнейшим спонсором наркобизнеса в Южной Америке.

Но самое грустное заключалась в том, что те, кого вели федералы, были всего лишь субподрядчиками кокаиновой торговли. И Ботеро, и Каттан были просто дилерами. Их подставные фирмы конвертировали иностранную валюту, включая доллары США, в колумбийские песо, и наоборот. Они всего лишь оказывали услуги настоящим наркобаронам, которые были в безопасности далеко в Медельине.

Смерть, деньги и наркотики: калейдоскоп вопиющих жестоких событий подпитывал страх. Майами захлебывался от оружия и кокаина. В декабре 1981 года четверо влиятельных людей из Майами рискнули обратиться в Белый дом с жалобой. Все это выглядело так, как будто бы шериф осажденного захолустного городишки просит помощи у маршала США. Делегацию возглавили председатель правления «Истерн Эарлайнз» Фрэнк Борман и председатель правления издательского дома «Найт-Риддер», в который входила и «Майами Геральд», некто Альва Чепмен-младший. Вместе они создали общество «Жители Майами против преступности». Город просил помощи федералов. И они ее получили.

28 января 1982 года президент Рейган объявил о создании целевой группы на уровне кабинета министров по координации федеральной кампании против наркотиков в Южной Флориде. Рейган назвал Майами «транспортным центром страны для контрабанды наркотиков» и назначил Джорджа Буша главой рабочей группы, которая вскоре стала известна как «целевая группа вице-президента по Южной Флориде».

«Почти два миллиона жителей Южной Флориды испытывают несправедливое финансовое бремя в дополнение к тому, что им отказано в их конституционном праве жить в мире без страха и угроз», – заявил Рейган.

Мощный федеральный отряд – более 200 сотрудников правоохранительных органов, в том числе 130 таможенных агентов, 60 агентов УБН и 43 агента ФБР – направился в Южную Флориду. Бюро по контролю алкоголя, табака и огнестрельного оружия добавило еще 45 агентов. Агенты налогового управления пообещали бороться с отмыванием денег. Боевые армейские вертолеты «Кобра», которые использовали для огневой поддержки во Вьетнаме, задействовали для преследования самолетов с наркотиками. Чтобы помочь обнаружить контрабанду ночью, привлекли самолеты радиолокационного наблюдения «Хоукай И2-Си» ВМС США. Кораблям военно-морского флота разрешили подниматься на борт судов, перевозящих наркотики. Впервые со времен Гражданской войны армия и флот помогали бороться с преступностью среди гражданского населения – беспрецедентный ответ на беспрецедентную проблему. «В ДЕЛО ВСТУПИЛА ТЯЖЕЛАЯ АРТИЛЛЕРИЯ, ПРИШЛО ВРЕМЯ ПОКОНЧИТЬ СО ВСЕМ ЭТИМ», – ликовал заголовок «Майами Геральд».

Однако в реальности обстановка на войне с наркотиками была по-прежнему неутешительной. В офисе прокурора США при попытке остановить их распространение столкнулись с серьезными проблемами. Там занимались каждым делом, возбужденным УБН, таможней и другими федеральными ведомствами, ведущими войну с наркотиками. Персонала по-прежнему катастрофически не хватало. Всего семь прокуроров вели крупные наркодела. Текучка кадров была высокой, а результаты – низкими. Дела о конфискации партий наркотиков и крупных сумм денег поступали по частям и не рассматривались комплексно. След к вершине пирамиды наркобизнеса невозможно было найти, потому что ни у кого не было на это времени. Кроме нехватки персонала, существовала проблема с адекватными законами. Закон об организованных преступных группировках[28], который предусматривал арест активов и с большим успехом использовался против мафии, в той ситуации применялся редко. Отмывание денег само по себе даже не было преступлением – агенты должны были сначала доказать связь с наркотиками или нарушения при переводе валюты и только после этого могли двигаться дальше. Взаимодействия между ведомствами практически не было, а таможня и УБН открыто враждовали в течение многих лет. Серьезной проблемой стало и соперничество внутри самих структур.

Из-за всех этих сложностей никто даже не пытался сложить общую картину воедино. Агентов награждали за количество изъятых наркотиков, и это вело к ограничению расследования «подсчетом трупов» и банальной гонкой за тем, кто сможет выложить больше порошка на стол на пресс-конференции. Агентов оценивали по значимости арестованных лиц, но и здесь хвастаться было особо нечем. Наркоторговец самого высокого уровня или «преступник первого класса» по факту перевозил максимум сто килограммов в месяц. Казалось, что никто и не искал тех, кто ввозит тонны кокаина. К концу 1982 года многие в УБН знали о колумбийских наркобаронах, но о реальном весе Хорхе Очоа и Пабло Эскобара было известно лишь единицам.

Против государственных обвинителей выступала целая армада высокооплачиваемых адвокатов. Среди них было множество бывших прокуроров, которым теперь платили в четыре раза больше, но сейчас они работали на людей, которых когда-то пытались посадить. Наркоадвокаты в костюмах-тройках носили золотые «Ролексы» и вызывающе вели себя в суде. Они были экспертами в том, как смягчить приговор. «Вряд ли во Флориде найдется хоть один мой клиент, который получил хотя бы пару лет за наркотики», – хвастался в 1981 году один из лучших наркоадвокатов, «Бриллиантовый Джоэл» Хиршхорн. Но даже в тех случаях, когда правительству удавалось кого-то прижать, были способы все испортить вне суда. Венцом позора стало дело Суареса. Роберто Суареса Леви, двадцатитрехлетнего сына боливийского кокаинового короля Роберто Суареса Гомеса, которого поймали во время спецоперации и изъяли рекордные 387 килограммов кокаиновой пасты. Старший Суарес, которого считали крупнейшим поставщиком кокаина среди боливийцев, предложил из собственного кармана погасить государственный долг Боливии, оцениваемый чуть более чем в 2 миллиарда долларов, если правительство США освободит его сына. Предложение отклонили. Но сына Суареса все равно освободили в 1982 году, потому что присяжные Майами поверили ему, а не четырем агентам УБН.

Наряду с дополнительными агентами по борьбе с наркотиками Целевая группа Южной Флориды пообещала выделить больше ресурсов для офиса прокурора в Майами. Стэнли Маркус, выпускник юридической школы Гарварда, возглавил ударную группу Министерства юстиции в Детройте и набирал новую команду прокуроров. Маркус пригласил Дика Грегори, такого же профессионала, как и он сам, возглавить направление по борьбе с наркотиками. Нехватка людей всегда была проблемой, но Маркус быстро набирал штат, привлекая ярких молодых юристов из частной практики. Он был энергичным и лидером по натуре, и казалось, что этот человек способен на все. Он подгонял своих прокуроров, говоря, что работает над «самым важным делом». Вскоре все вокруг стали шутить, что офис ведет двадцать дел и все они самые важные.

Еще за пять дней до прибытия агентов целевой группы в Майами стало ясно, что их ждет напряженная работа.

Колумбийская грузовая авиакомпания «TAMPA»[29] с флотом из двух самолетов выполняла рейсы между Майами и Южной Америкой с 1979 года. Весной 1982 года информатор, которого приняли в свое время с 31 кило кокаина в Майами, сообщил, что «TAMPA» занимается контрабандой наркотиков. Ранее авиакомпанию уже ловили с мелкой партией в 3–4 килограмма. Примерно в это же время по каналам УБН в Колумбии прошел слух, что ожидается большая партия кокаина в партии синих джинсов на грузовом рейсе из Медельина в Майами.

Три таможенных инспектора понятия не имели, что они обнаружат, когда 9 марта 1982 года встречали рейс «TAMPA» из Медельина в 3:15 дня. Инспекторы работали в аэропорту Майами и регулярно проверяли рейсы из Южной Америки. Команда искала кокаин в грузах и багаже. По стандарту досмотра они проверяли по документам соответствие прибывшего. По факту это означало, что инспекторам нужно было убедиться: в полетной декларации все указано должным образом. Сотрудники таможни много раз слышали, что «TAMPA» ввозит кокаин, но это говорили обо всех, кто летал между Колумбией и Майами, а рейсов было больше, чем они физически могли проверить.

Когда инспекторы прибыли на склад «TAMPA» в аэропорту, сотни картонных коробок с надписью «ОДЕЖДА» уже были сложены на поддонах около «Боинга 707», который доставил груз из Колумбии. Увидев инспекторов, грузчики отпрянули от груды коробок. Инспекторы заметили, что этикетки на грузе приклеены наспех и не имеют нумерации. Большинство коробок было перевязано желтой лентой, но на некоторых лента была белой. Инспекторы ощутили резкий запах лекарств – эфир. Один из них, Тони Кнапик, воткнул короткую отвертку в одну из картонных коробок с белой лентой с надписью «ДЖИНСЫ». Когда он ее вытащил, посыпался белый порошок. У инспектора Джерри Дрэнгона, который стоял неподалеку и видел находку Кнапика, промелькнула мысль, что сейчас появится фургон с вооруженными убийцами.

Дрэнгон связался по рации со своим боссом Вэном Кэппсом, начальником таможенной группы по поиску контрабанды: «Шеф, у нас в “ТАМPA” сюрприз».

Кэппс, который в своей машине патрулировал аэропорт, немедленно вызвал подкрепление, чтобы окружить склад «TAMPA».

Тем временем Дрэнгон и другие инспекторы заметили, что работники склада уходят.

«Они все видели», – сказал Дрэнгон Кэппсу. Инспекторы протестировали порошок. Это был чистый кокаин. Они начали проверять другие коробки. «Есть и законный груз, похоже», – сообщил Дрэнгон по рации.

«Уже еду», – ответил Кэппс.

«Груз огромный, – добавил Дрэнгон. – Лучше пригнать грузовик, груз реально очень большой».

Кэппс добрался до склада за пять минут. Он был четвертым человеком на месте происшествия. Их было слишком мало, чтобы сторожить такую огромную партию кокаина. Они просмотрели остальное. В коробках с желтой лентой была одежда, а во всех двадцати двух коробках с белой лентой был только кокаин. Выбор белого цвета был совершенно очевиден. Контрабандисты даже не пытались спрятать кокаин. Пять коробок были плотно набиты порошком и весили по 90 килограмм каждая. В семнадцати других были «футбольные мячи» по килограмму – стандартной меры веса колумбийской наркоторговли. Пакеты были завернуты в желтый полиэтилен и покрыты загадочными надписями: RC, TOTO, Ml, X100.

Вскоре склад наводнили таможенники и агенты УБН. Район быстро оцепили и установили прожекторы, отчего место стало похоже на съемочную площадку. Агенты начали допрашивать оставшихся сотрудников «TAMPA» в зоне погрузки.

Кэппс позвонил региональному комиссару Роберту Баттарду, главному таможенному чиновнику Флориды.

«Блин, не поверите, что было, – сказал Кэппс. – Три инспектора проводили досмотр у “TAMPA” и нашли – мистер Баттард, не поверите – чистейший кокаин. Полным-полно кокаина».

Сначала Кэппс прикинул, что порошка где-то триста с лишним килограммов, и это была одна из самых крупных партий, обнаруженных в авиагрузах. Но вскоре Кэппс, раскопав завалы коробок, сообщил по рации, что там «полтонны или даже целая тонна». Когда он звонил в последний раз, по его оценке, в грузе нашли от полутора до двух тонн. Никто ему даже не поверил.

В итоге конфискованная партия составила без малого две тонны чистого кокаина общей стоимостью более 100 миллионов долларов. Этот груз был в четыре раза больше самой большой из изъятых партий – очередной кокаиновый рекорд США.

Случай примечателен еще и тем, что он многое прояснил о колумбийской торговле кокаином. Ни один поставщик не смог бы собрать двухтонный груз в одиночку. Груз «ТАМPA» стал доказательством существования конгломерата колумбийских наркоторговцев. И масштабы этого бизнеса выходили далеко за рамки того, что могли представить правоохранительные органы США. Груз «ТАМPA» разрушил все имевшиеся ранее представления о масштабах торговли. В тот день в аэропорту Майами никого не арестовали и никому не предъявили обвинений в перевозке рекордного груза наркотиков. УБН установило, что торговля кокаином – коллективные усилия пятнадцати отдельных группировок, в том числе под контролем Хорхе Очоа и Пабло Эскобара. Так УБН впервые узнало о кокаиновых монстрах, хотя пока мелькнули лишь их тени.

7. Джонни Фелпс

Джонни Фелпс прибыл в Боготу в середине 1981 года в качестве специального агента УБН по всей Колумбии. На него работало тринадцать человек в Боготе и в филиалах в Кали и Барранкилье, на северном побережье Карибского моря. Еще в его ведении числился отдел в Медельине, который открылся недавно, но не был запущен, с единственным человеком в штате. В потоке бумажной работы можно было захлебнуться. Лавина информации переполняла архив документов Фелпса.

Если бы снимали фильм об агенте по борьбе с наркотиками, то Фелпс бы идеально подошел на эту роль. Он был высоким и розовощеким, с мужественным лицом, имел техасский выговор, непринужденную манеру держаться и фанател от «Даллас Ковбойз».

Фелпсу исполнилось тридцать семь лет, когда Вашингтон отправил его в Колумбию. Раньше он никогда не работал за границей. Его карьера началась в службе иммиграции и натурализации, затем он перешел в УБН, где расследовал дела с героином и марихуаной на мексиканской границе. Он был в некотором роде уникумом, потому что ему удавалось быстро набирать вес в УБН без особых видимых заслуг. Фелпс отлично выглядел в темном костюме и своих любимых ботинках, превосходно говорил по-испански и производил хорошее впечатление, выступая перед конгрессменами и другими важными людьми.

И все же Фелпс был не так прост, хоть он и родился в бедной семье. Его детство прошло в захолустной сельской местности в западном Техасе, где благодаря мексиканским рабочим с «брасеро»[30] он выучил испанский.

Фелпс женился сразу после окончания средней школы и тогда же начал работать монтером в местной энергетической компании. Он с трудом продержался там три года и моментально уволился, когда появился шанс устроиться в пограничный патруль. И с того момента труд на благо государства стал делом его жизни.

В 1973 году Фелпс поступил на службу УБН в Сан-Диего и работал следующие восемь лет на мексиканской границе, проводя расследования либо в качестве агента под прикрытием, либо в совместных операциях с местной полицией. Его главным амплуа было изображать тупого покупателя-гринго, наивного и простодушного. Удивительно, как ему это удавалось, потому что настоящий Фелпс был упрямым, умным, амбициозным и четко шел к своей цели. Он не ходил на вечеринки, не болтал о пустяках и вообще не любил праздно проводить время. Фелпс всегда действовал жестко, если считал, что кто-то из его агентов слишком расслабился.

Такому стилю работы он пытался следовать и в Колумбии, поэтому сначала его жесткую манеру встретили в штыки. Но Фелпсу было плевать. «Вы в Колумбии по своей воле, – объяснял он. – Зачем тогда приехали, если не готовы к такой работе? Терпеть не могу, когда мои люди не делают все, что в их силах».

Практически с первого дня работы Фелпс был уверен, что с кокаином будет много проблем, хотя в поддержку его теории было мало доказательств, по крайней мере, так тогда казалось. До знаменательных событий с грузом «ТАМPA», которое навсегда изменит взгляды правоохранительных органов США, оставался почти год. До 1981 года самой крупной конфискованной партией кокаина в Колумбии считалось шестьсот килограммов, обнаруженных в самолете в Кали шестью годами ранее. Самым крупным грузом из недавних были четыреста килограммов в Боготе.

Фелпс был этим озадачен. Он помогал перехватить большие партии колумбийского кокаина на мексиканской границе. В первые недели в Колумбии он летел над регионом Гуавьяре[31] в восточной части «льянос» – равнин, и в глаза сразу бросились огромные плантации коки. Все знали, что из местных листьев кокаин получается паршивым. Но если уж здесь эту дрянь сажали в таких количествах, несложно представить, сколько тогда должны выращивать в Боливии и Перу – из тех листьев наркотик выходил отменный.

Правоохранительные органы, сосредоточившись исключительно на марихуане, потерпели неудачу. Фелпс полагал, что главная причина была в политике. Корабли с травой каждый день покидали порты северного побережья, и огромное количество марихуаны постоянно поступало на берег Южной Флориды. Конгресс в решении проблемы с травой во всем полагался на администрацию Рейгана, только что заступившего на пост президента. А о кокаине вряд ли тогда кто-то из конгрессменов вообще думал.

Фелпс в течение пяти месяцев раздавал указания оперативным сотрудникам в Медельине, Кали и Боготе и заставил полностью посвятить работу разведке по кокаину. Он хотел знать о нем все: кто продает, сколько перевозят, сколько стоит и куда его везут.

Фелпс сразу понял, что у него мало инструментов для борьбы с наркоторговцами. Правительство предоставило колумбийской армии контроль над торговцами марихуаной на карибском побережье, но операция провалилась. Министр обороны заявил, что больше не хочет, чтобы его солдаты связывались с наркотиками, и фактически признал, что наркоторговцы настолько развратили их взятками и наркотой, что армия стала бесполезной.

Правительство работало над созданием специального подразделения по борьбе с наркотиками в Национальной полиции, которое в конечном итоге станет контролировать марихуану, кокаин и любые другие наркотики. До формирования этого подразделения агенты УБН в Колумбии сотрудничали с разными службами. Например, с полицейской разведкой «Ф-2»; в целом тамошние ребята были неплохими, но их перегрузили работой. АДБ работало с разной степенью эффективности, но в некоторых местах было совсем безнадежным: полиция генерального прокурора оказалась тотально коррумпированной, как в отряде в Медельине, так и в других. Но у АДБ были вертолеты и другие жирные ресурсы, полученные в конце 1970-х, когда они дружили с УБН.

Нечистоплотность правоохранительных органов была проблемой, но Фелпса больше всего выводило из себя то, что и многие колумбийские высшие чиновники закрывали глаза на наркоторговлю. Колумбийцы могли мириться с высокой степенью привычного беззакония, и в любом случае их главным аргументом было то, что марихуана и кокаин – пороки безвредные. Это же не так ужасно, как торговля оружием, так что плохого в небольшой контрабанде?

К концу года Фелпс составил список «первой десятки» наркоторговцев. Из Медельина в нем были Пабло Эскобар и Хорхе Очоа, Хосе Окампо и двое оставшихся стариков – Сантьяго Окампо Зулуага и Мануэль Гарсес Гонсалес. Хосе Окампо, бывший водитель такси, из-за эффектной шевелюры был известен как Пелуса (Кудрявый). Окампо Зулуага к Хосе не имел отношения. Он был пятидесятилетним контрабандистом с опытом и наркоторговцем, владел ранчо, время от времени служил советником и был авторитетом для мятежной молодежи[32]. Мануэль Гарсес, возрастом около сорока пяти лет, вел и легальный бизнес, в основном в сфере недвижимости. Он был единственным известным Фелпсу крупным дельцом, который торговал марихуаной и кокаином.

Из Кали были Хильберто Родригес Орехуэла по прозвищу Шахматист и его приятель Хосе Сантакруз Лондоньо, Студент или Дон Чепе. Они были парой бывших похитителей-вымогателей, которые переключились на кокаин, чтобы создать свой бизнес-конгломерат. В Боготе еще была Вероника Ривера, бывшая уличная торговка и скупщица краденого, люди которой убили половину главной банды в городе, чтобы получить контроль над наркосетью. Бернардо Лондоньо был пожилым отмывателем денег, известным как Дипломат. Замыкал список Гонсало Родригес Гача, Мексиканец, который был на короткой ноге с Эскобаром и другими наркобаронами из Медельина. Сразу за первой десяткой шел Карлос Ледер из Армении, который числился в розыске в Джексонвилле.

Наркоторговцы были опытными преступниками – жестокими, изобретательными и практически всегда – смертельно опасными. Они выживали и преуспевали в течение многих лет в одном из самых опасных бизнесов в мире, но долгое время это совершенно не беспокоило Колумбию.

Причина была в том, что страна сделала насилие своей визитной карточкой задолго до возникновения наркобизнеса. Фелпс, как и любой другой иностранец, работавший в Колумбии, начал узнавать о тяге местных к насилию, как только прибыл в страну. Похищение людей, уличные убийства и массовая резня… Так что наркоторговля была лишь следствием колумбийских традиций.

Знаковое событие в современной истории Колумбии было известно просто как «Ла Виоленсия» – «Насилие» – кровавая бойня в глубинке между соперничающими ополченцами, принадлежащими к двум традиционным политическим партиям страны, либералам и консерваторам. «Ла Виоленсия» началась в 1948 году и продолжалась большую часть 1950-х годов. Прежде чем армия договорилась о перемирии и призвала две политические партии разделить власть в Национальном фронте, в этой бойне погибло около трехсот тысяч человек.

Национальный фронт остановил кровопролитие и в определенной степени помог добиться мира, который продлился почти два десятилетия. Только за это достижение его создание можно назвать блестящей идеей. Но управление страной оставалось вопросом сотрудничества, а не противостояния. Ко времени приезда Фелпса в 1981 году так называемая колумбийская демократия подвергалась активной критике, поскольку имела славу сборища старых друзей на службе у либеральных и консервативных бонз.

Не имея возможности выпустить пар, политические аутсайдеры левых и правых опять прибегли к насилию. В 1981 году в Колумбии действовали полдюжины партизанских группировок различного толка. Армия тратила большую часть времени и ресурсов на пусть и не такие масштабные, как ранее, но ожесточенные стычки с ними по всей стране. Правые «эскадроны смерти»[33] периодически вступали в бой, чтобы навести порядок в отдельных городах или поселках. Все причастные хорошо владели необходимыми навыками для продолжения войны. В таком контексте наркоторговцы стали всего лишь еще одной жестокой группировкой среди многих подобных.

«Ла Виоленсия» научила Колумбию всему, что ей нужно было знать о насилии. Национальный фронт создал механизм для управления и сдерживания беспорядков, чтобы защитить колумбийцев от самих себя. Но то, что могли вынести его изношенные детали, имело предел. Медельинский картель многократно их переступал.

Колумбия в 1981 году была страной с населением двадцать шесть миллионов человек, третьей по величине в Южной Америке после Бразилии и Аргентины. Колумбийцы были известны не только своей жестокостью. Остальная Латинская Америка уважала их за прекрасный разговорный и письменный испанский, а также за Габриэля Гарсиа Маркеса, самого известного писателя Латинской Америки, который был родом из колумбийской Картахены. Богота, столица и крупнейший город, славилась культурными традициями, Кали был известен красивыми женщинами, Барранкилья – музыкой сальсы и тропическим ритмом, Картахена – боксерами. И еще был Медельин.

Оперативником Фелпса в Медельине был тридцатидвухлетний Эррол Чавес. Он начал работу за пару месяцев до приезда Фелпса в Боготу, и его задачей было выяснить о кокаине все, что только можно. Как и Фелпс в Боготе, он сразу же утонул в потоке информации. У него не было ни секретаря, ни машинистки. Он работал по четырнадцать часов в сутки семь дней в неделю и все никак не мог достичь результата.

Все было совершенно новым. Перед ним стояла главная задача – выявить наркоторговцев.

Все время всплывал Очоа. Еще были Хосе Окампо и Сантьяго Окампо – а может, это был один и тот же человек? Потом еще Фабио Рестрепо Очоа. А как насчет Пабло Корреа, Корреа Арройаве и Корреа Рамоса? Кто есть кто?

Далее – источники. Он проводил утро в штаб-квартире Национальной полиции. Со дня его прибытия АДБ и полицейская разведка сообщали Чавесу, что из Медельина в США регулярно перевозят от двух до пяти тонн кокаина. Как Чавес ни пытался, он так и не смог найти стопроцентных доказательств. Сообщать об этом он не стал, потому что сначала и сам не поверил в это и вовсе не хотел, чтобы его подняли на смех. «В Вашингтоне решат, что я тоже нюхаю эту дрянь», – думал он.

Чавес разделил медельинских торговцев на две группы: «брокеров» и «других». «Брокеры» – это, скорее всего, несколько преступных семей во главе с Очоа, Эскобаром и парой других. Они были теми, кто мог собрать большую партию кокаина, заплатить и организовать транспортировку тонн товара. Большая партия в 1981 году означала несколько сотен килограммов.

«Другим» предлагали взять на себя груз «брокеров», отправить один или два килограмма, или пятьдесят, или сто. «Брокер» созывал встречу в ресторане или отеле Медельина, приглашая всех, кто хотел поучаствовать. «Брокеры» выступали посредниками и для остальных «брокеров», и для «других». Каждый наркоторговец, крупный или мелкий, упаковывал свой кокаин по килограмму и наносил личный код из комбинации цветов и символов. Это был тот самый шифр, один из которых таможня США обнаружила на изъятом кокаине в авиакомпании «ТАМPA». У кого-то было несколько кодов, кто-то периодически личный код менял. У главного «брокера» и его дилера в Майами, Лос-Анджелесе, Нью-Йорке и других местах был список кодов, чтобы они могли вести учет товара.

Чавес пробыл в Медельине два года и обзавелся шестью информаторами. Со временем их всех вычислили и убили. Каждый раз, когда он кого-то находил или кто-то приходил к нему в офис сам, он говорил одно и то же: «Мы ценим, что вы хотите помочь УБН, но не пытайтесь звонить напрямую, работать под прикрытием и заключать какие-нибудь сделки». Они никогда не слушали и делали все по-своему.

Двоюродный брат Пабло Эскобара, который был на мели, лишившись всех денег в Перу, обратился в УБН, и его наняли как информатора. Чавес дал ему немного денег и сказал, чтобы тот был осторожен. Он сразу же попытался заключить с Эскобаром сделку на двести килограммов. Вскоре его нашли голым со связанными за спиной руками. Тело было изрешечено пулями.

Шурин Хорхе Очоа, пилот, совершил ошибку, когда позвонил Чавесу по телефону и в открытую встретился с агентами УБН. Группа убийц, нанятых Очоа, встретила его в аэропорту, но ему удалось добежать до своей машины и уехать. Бандиты пустились в погоню. Он ехал по узкой речной дороге в надежде оторваться от преследователей. Полиция обнаружила его автомобиль в тот же день. Пару дней спустя, в водосточной трубе, нашли и самого шурина Хорхе Очоа, изувеченного, с выколотыми глазами.

В гости на Рождество к Чавесу приехал отец, сотрудник правоохранительных органов. Однажды утром они прогуливались на заднем дворе Чавеса и заметили на земле нечто странное.

«Это то, о чем я думаю?» – спросил Чавес.

«Именно», – ответил его отец.

Это был человеческий язык. Неделей ранее полиция обнаружила одного из информаторов Чавеса со связанными за спиной руками и изрубленного мачете. Чавес не знал, был ли это язык того человека или нет. Да и не хотел знать.

Чавеса, его жену Хулию и троих маленьких детей двадцать четыре часа в сутки охраняли шесть полицейских. Чавес ехал на работу в сопровождении полиции и с автоматом, который он прятал на полу машины между ног. На поясе он носил 9-миллиметровый пистолет «Смит и Вессон», а позже добавил револьвер 38-го калибра, который носил в кобуре на лодыжке. Когда он шел на обед, его сопровождала охрана. И даже когда по вечерам он ходил выпить – тоже. Когда он встречался с информаторами, с ним вновь были сопровождающие.

Вместе с сотрудником по связям с общественностью, который работал в консульстве США, они просили, чтобы их работу в Медельине приравняли к трудным условиям. Тогда они бы смогли получить прибавку к зарплате. Они указали, что местный уровень убийств составлял «64 на 100 000 жителей», что более чем в два раза больше, чем в самых криминальных городах США, и в пять раз больше, чем в большинстве любых других городов Штатов.

«Сведение счетов из-за наркотиков, – говорилось в их отчете, – было совершенно обычным явлением». Сотрудник по связям с общественностью дважды видел трупы в изрешеченных пулями автомобилях сразу после нападения мафии. По его словам, убийцы использовали автоматы и часто орудовали в общественных местах, стреляя во всех подряд, чтобы гарантированно убить единственного нужного человека.

Полиция сказала Чавесу: «Все знают, кто вы», и у него не было причин сомневаться в этом. Один наркоторговец хвастался всему городу, что прослушивал его телефон. Чавес вызвал техников, чтобы прочесать здание. Они обнаружили многочисленные жучки в его телефонах в офисе и даже в телефонных автоматах рядом с его работой. Не раз он пытался звонить в Боготу и замечал на линии пищащий или стонущий звук, и, чтобы его услышали на другом конце, нужно было буквально кричать. Но иногда информация была настолько важной, что деваться было некуда, и все равно нужно было ее передать. Одна из телеграмм, которые он продиктовал в Боготу, почти дословно совпала с найденной в сумочке жены одного наркоторговца, арестованной в Майами.

Брак Чавеса и так был под угрозой, когда он приехал в Медельин, а вскоре и вовсе распался. Ему было не в чем винить свою Хулию – Медельин всем действовал на нервы. Но род его занятий сделал все еще хуже. Тем не менее Чавес считал свою работу интересной и важной. Практически каждая крупица информации, которую он добывал, была новой. Наркоторговцы были повсюду, и Чавес видел их постоянно – в ресторанах, на дискотеках, в отелях. Он сидел практически бок о бок с Хосе Окампо на корриде и отклонился назад, чтобы попытаться его сфотографировать. Он видел братьев Очоа на выставке лошадей. Чавес ходил следом за Эскобаром, когда тот раздавал беднякам в трущобах двадцатидолларовые купюры. Каждый день он слушал, как наркоторговцы разговаривают по телефону с дилерами в Майами и сообщают, какие пакеты кокаина и с каким кодом цвета и номера надо отправить клиентам. Из-за этого их сделки иногда срывались, а УБН впервые смогло получать постоянный поток полезной информации из Медельина и действовать на ее основе.

Чавес был уверен, что более полезного человека в Боготе, чем Джонни Фелпс, не найти – каждый его отчет, каждый телефонный звонок, каждая телеграмма попадали в нужные руки. При Фелпсе полиция Боготы, которая в течение стольких лет уделяла почти все свое внимание марихуане на северном побережье, вдруг проснулась и заметила кокаин.

Лишь гораздо позже Чавес узнал, что Фелпс жил в смертельном страхе перед тем, что может случиться с его полевыми агентами, особенно с самим Чавесом. Фелпс считал, что полиция Медельина была либо скомпрометирована, либо запугана, либо коррумпирована, ей нельзя доверять, и это было никак не изменить. Он постоянно задавался вопросом: следует ли снизить активность в Медельине или, может, вообще свернуть там работу? Тайно Фелпс довольно часто ездил в Медельин, чтобы проведать Чавеса и напомнить о себе. Он хотел выразить свою признательность Чавесу за его энтузиазм и надежность.

Фелпс искал какой-нибудь способ послать сигнал наркоторговцам о том, что в УБН настроены серьезно. Такая возможность представилась в феврале 1982 года, когда торговец марихуаной с северного побережья похитил двух агентов УБН и попытался убить их на шоссе за пределами Картахены.

Никто из них серьезно не пострадал, но в течение следующих двух месяцев Фелпс не успокоился, пока вместе с колумбийской полицией не выследил и не арестовал виновного. Этот инцидент укрепил репутацию Фелпса в колумбийских правоохранительных органах и вызвал бесконечное уважение его собственных агентов. Джонни Фелпс – как позже сказал один из его подчиненных – «все дела доводит до конца».

Дважды во время расследования дела в Картахене Фелпс связывался и встречался с одним из ведущих колумбийских торговцев кокаином. Он требовал у кокаинового босса выдать похитителя своих агентов. В первый раз делец пытался отрицать, но во второй раз все же признался, что знает похитителя: «Да от этого психа один геморрой. Столько проблем нам создает. Забирайте его».

Но их главной проблемой был сам Джонни Фелпс. Вскоре полиция Медельина подтвердила Чавесу, что визит Фелпса сильно всполошил наркоторговцев. Здоровяк-американец с мексиканским акцентом явно мог устроить неприятности, и больше они с ним связываться не хотели. Фелпс четко дал понять, что с ним шутки плохи.

8. Золотой век картеля

18 апреля 1981 года, незадолго до приезда Джонни Фелпса в Боготу, колумбийские кокаиновые боссы из числа молодняка организовали сходку на высшем уровне. Она состоялась недалеко от Барранкильи, на семейном ранчо Очоа «Газиенда Веракрус» на живописном карибском побережье. На повестке стояла дальнейшая экспансия бизнеса в США. У Очоа накопилось слишком много кокаина, ему требовались новые и более эффективные способы транспортировки в Штаты.

Частный самолет с важными гостями приземлился на мощеную взлетно-посадочную полосу ранчо длиной полтора километра – такой протяженности взлетки было достаточно, чтобы принимать и грузовые самолеты. Хорхе Очоа воспользовался случаем, чтобы привезти в Колумбию некоторых своих американских дилеров. Пабло Эскобар не присутствовал на мероприятии. «Лос Паблос» представлял Пабло Корреа Арройаве, один из главных помощников Эскобара. Его кандидатура обладала дополнительными преимуществами, поскольку он был шурином Хорхе Очоа.

Хорхе и его младший брат Фабио встречали самолеты на белом пикапе «шевроле». Большую часть дня шел дождь, и Хорхе почтительно настоял, чтобы гости сели в кабину, а сам поехал в кузове.

Территория «Газиенды Веракрус» была настолько велика, что на ней могло бы разместиться несколько маленьких городков. Газиенда была полностью самодостаточна и производила все – от сыра до льда. Очоа построили дом и выкопали озеро. В середине водоема находился искусственный остров, на котором планировали поселить нескольких львов и тигров. Ранчо уже напоминало зоопарк: слоны, жирафы и буйволы свободно бродили по холмистым пастбищам. Бесчисленные стада скота паслись на огромных лугах.

Дом представлял собой невысокий, но шикарный особняк в староиспанском стиле, покрытый красной черепицей. Вооруженная охрана едва заметно маячила в отдалении – Хорхе Очоа, в отличие от Карлоса Ледера, ее не выпячивал.

Сам Ледер был почетным гостем. Его дела на Норманс-Кей все еще шли весьма неплохо, но он, как и Очоа и Эскобар, осознавал, что крошечный остров уже не может справиться с объемами кокаина, которые требовал рынок в США. Им было нужно больше самолетов, больше пилотов и больше маршрутов. В «Газиенде Веракрус» молодые торговцы укрепили связи, установившиеся на Норманс-Кей. Эта встреча ознаменовала начало альянса, который позже станет известен всему миру как Медельинский картель.

Очоа изложил планы по экспансии. В прошлом году его семья наняла американского инженера для монтажа систем дальней навигации и связи на северо-западной границе Колумбии, в Аканди, в нескольких километрах от Панамы. С помощью этой системы Очоа могли осуществлять навигацию и отслеживать все свои рейсы в США. Семья предпочитала использовать четыре или пять команд пилотов одновременно, но у каждой из них были свои дилеры и свои маршруты. Все команды были в полной изоляции друг от друга. Если бы агенты УБН проникли в одну группу, на остальных это бы никак не сказалось.

Очоа и «Лос Паблос» были заинтересованы в разделении грузов и родов деятельности, а также обеспечении большего контроля над бизнесом. Эскобар доминировал в вопросах производства кокаина и решения проблем. Он руководил лабораториями, покупал кокаиновую пасту, давал взятки нужным людям, обеспечивал охрану и убирал тех, кто мешал.

Островное предприятие Ледера на Норманс-Кей все еще было чрезвычайно прибыльным, но теперь оно стало всего лишь одним из многих. Однако у Ледера еще была разветвленная сеть дилеров и пилотов по всему Карибскому бассейну и в США. Никто не мог похвастаться такой записной книжкой, как у него, их значимость, как советника в ведении наркобизнеса, оценивалась очень высоко. И будущее не сулило Карлосу Ледеру недостатка ни во власти, ни в престиже.

Но теперь Хорхе Очоа явно собирался сменить Ледера на посту короля кокаинового транзита. Коммуникационная точка в Аканди, взлетная полоса в «Газиенде Веракрус» и сеть пилотов и самолетов, которые клан создал в США и Колумбии, были уникальными для кокаинового бизнеса.

Результаты стали очевидны сразу. В Майами, в течение нескольких месяцев после той встречи, один из дилеров Очоа в одиночку координировал партии кокаина по двадцать тонн, что никак не могло сравниться с теми тремя тоннами, которые Эд Уорд перевез через Норманс-Кей для Карлоса Ледера в прошлом году. И это была только одна сеть. В это же время другие контрабандисты Очоа перевозили 450-килограммовые грузы в Луизиану, Алабаму, Теннесси и Джорджию.

…

Когда Ледер покинул Багамские острова, а Очоа и Пабло Эскобар объединились, это ознаменовало коренную реструктуризацию кокаинового бизнеса. База переместилась из Майами и Багам в Колумбию.

Процесс превращения торговли кокаином в международную корпорацию занял несколько лет. Для Медельинского картеля это был период впечатляющего роста. Масштабное сотрудничество Эскобара и Очоа повлияло на увеличение объемов поставляемого кокаина до нескольких тонн в неделю. Передел колумбийского рынка, как и в Майами, был кровавым – ужасающая хроника событий с похищениями, пытками и убийствами. Эпицентром бури был Медельин, и полиция ничего не могла сделать, чтобы остановить кровавую бойню. К 1982 году город стал почти целиком принадлежать молодому поколению наркоторговцев. Полиция и политики брали взятки и держали рот на замке. Те, кто шел против, умирали, а наркодельцы избегали наказания.

Старым контрабандистам не нашлось места в новой системе, и большинство из них с достоинством уступило свои позиции. Они не обладали воображением и желанием конкурировать с новичками, поэтому многие просто ушли на покой. Остальным пришлось измениться, подстроиться под новые условия и довольствоваться статусом актеров второго плана.

Тех немногих, кто попытался противостоять, либо вынуждали принять новые порядки, либо убивали. Грисельда Бланко стала одной из первых вылетевших из игры. Снисходительное отношение к ней со стороны более молодых коллег было на исходе из-за ее выходок типа перестрелки в «Дейдленде» и нежелания платить за поставки кокаина. Менять свое поведение она не пожелала, поэтому к началу 1981 года ее звезда стремительно угасала, а самой Грисельде пришлось покинуть Медельин. Наступила новая эпоха – время командных игроков, а не одиночек.

Эскобар и «Лос Паблос» быстро богатели и постоянно скупали предприятия и недвижимость в Медельине и по всей Колумбии, добрались они и до Майами. В марте 1980 года Эскобар приобрел особняк за 762 500 долларов в Майами-Бич, внеся первоначальный взнос в размере более 400 000 долларов. Примерно через год он заплатил более восьми миллионов долларов за апартаменты «Кингз Харбор» в районе Плантейшн во Флориде.

Отец Хорхе Очоа навсегда завязал с ресторанным бизнесом. Он продал «Лас Маргаритас» старому другу семьи и полностью посвятил себя разведению прогулочных лошадей. Юный Фабио постигал тонкости кокаинового бизнеса в Майами, старший брат Хорхе, Хуан Давид, трудился в той же сфере с еще большим энтузиазмом.

Со временем Эскобара в Медельине начали почтительно называть Крестным Отцом. Хорхе Очоа был известен как Эль Гордо (Толстяк). Но поначалу было трудно определить, что именно эти двое – самые влиятельные боссы, потому что в городе было полно молодых кокаиновых нуворишей. Пабло Эскобар питал слабость к гоночным автомобилям, спонсировал команду в местных ралли и организовал соревнования по типу «Формулы-1». Хорхе Очоа, старший Фабио и Хуан Давид любили прогулочных лошадей и держали большие конюшни. Юный Фабио претендовал на звание тореадора, учась у лучших мастеров этого дела. Именно это увлечение и навлекло тучу на безоблачное небо над Очоа. 21 июля 1981 года Таможенный суд Картахены предъявил Хорхе Очоа обвинение в ввозе 128 испанских быков на «Газиенду Веракрус» без надлежащей лицензии. Быки оказались зараженными ящуром, и их пришлось пристрелить. Хорхе Очоа получил первую черную метку в отношениях с законом в Колумбии. И все равно казалось, что беспокоиться не о чем, по крайней мере, в данный момент.

Наркоторговцы не успевали удовлетворять спрос на фоне растущей армии наркоманов Медельина. Кокс был пороком ночных клубов, в город деньги текли рекой, и казалось, шло соревнование, кто сможет спустить больше бабок. Наступил золотой век кокаина.

Офисные здания, жилые дома, отели и дискотеки выросли по всему городу и заполонили красивые пригороды на склонах холмов на юге. Самыми посещаемыми местами стали «Лас Маргаритас», отель «Интерконтиненталь» и «У Кевина». Из их окон открывался восхитительный вид на медельинские горы, а парковки могли вместить сколько угодно «мерседесов» и полноприводных «бронко».

В «Интерконтинентале», где Джордж Янг в последний раз встретился с Карлосом Ледером, стояли музыкальные системы, работали кафе и располагались просторные конференц-залы, в которых наркоторговцы собирались, чтобы развлечься или обсудить дела. Грисельда Бланко и ее второй муж устроили там невероятную вечеринку, которую в городе запомнили надолго. Они арендовали большой бальный зал и пригласили своих «кампесино»[34] на грандиозное торжество. Многие гости, в пончо и сандалиях, пока добирались из своих деревень, уже изрядно набрались агуардьенте, местного лакричного самогона. Через пару часов, заполировав это дело виски «Блек Лейбл» и шампанским, «кампесино» заблевали весь пол, нассали по углам бального зала и пытались изрубить друг друга мачете.

«У Кевина» принадлежал бывшему таксисту, а ныне кокаиновому боссу Хосе Окампо, который также владел огромной усадьбой за городом. Для кабака он нанял известного шеф-повара международного уровня, которому платил 12 000 долларов в месяц, чтобы тот готовил угощение для грандиозных вечеринок. Еду подавали на улице на длинных столах и приносили до тех пор, пока все приходили и приходили гости. Иногда это затягивалось на несколько дней. На закуску предлагался килограмм чистого кокаина. Как-то раз над толпой пролетел один из маленьких самолетов Окампо, но прямо в воздухе двигатель заглох. Он разбился и сгорел на глазах толпы. Это событие потом еще долго обсуждали в городе.

Наркоторговцы старались превзойти друг друга в стремлении купить или построить самые шикарные дома в городе. Однажды утром один из владельцев домов открыл дверь и увидел на пороге двадцатипятилетнего парня в золотых украшениях, стоивших целое состояние, который вежливо поинтересовался, можно ли купить его недвижимость. «Меньше, чем за миллион долларов, не отдам», – небрежно бросил мужчина, не восприняв предложение юноши всерьез. Дом он все равно продавать не собирался.

«Да нет проблем. Пересчитайте», – ухмыльнулся молодой человек, протягивая чемодан.

Наркобароны любили богато украшенную, помпезную мебель времен Людовика XIV – и чем вычурнее, тем лучше. Над камином обязательно должна была висеть картина с Иисусом и кровоточащим сердцем. Идея заключалась в том, чтобы купить респектабельность и статус. Им хотелось быть аристократами среди «пайса».

Среди тех, кто жил на полную катушку и прожигал жизнь, был и Карлос Ледер. К 1980 году, 31-летний, он уже дважды развелся и был свободен. Заработанные на кокаине миллионы были при нем, а руки чесались, чтобы их потратить. Он решил инвестировать в свой родной город, где не жил уже пятнадцать лет.

В Армении, примерно в 290 километрах к югу от Медельина, проживало около 180 тысяч человек. Это была столица провинции Киндио и самое сердце производства колумбийского кофе. Но при этом Армения был рядовым, не особенно привлекательным городишком. В общем, настоящее захолустье.

И хотя Армении недоставало шика, она с лихвой компенсировала этот недостаток финансами. Фермеры Киндио жили в достатке, они гордились тем, что деньги хранили в своих поместьях. Большинство из них редко бывало в Медельине. Их технику они покупали прямо в Армении.

В ноябре 1978 года губернатор провинции Киндио получил письмо от некоего Карлоса Энрике Ледера Риваса, который представился президентом «Эар Монтес Компани Лимитед» из Нассау, Багамские острова. Эта фирма, говорилось в письме, занималась международным бизнесом в сфере покупки и продажи самолетов. Каждый год, согласно уставу, фирма жертвовала самолеты достойным сообществам, которые не имеют собственного воздушного транспорта, и в 1978 году «Эар Монтес» выбрала провинцию Киндио. «Пайпер Навахо» 1968 года выпуска с серийным номером 31-196 доставили в Армению незамедлительно.

Уважаемые люди Киндио навели справки и выяснили, что Карлос Энрике Ледер Ривас, должно быть, сын Вильгельма Ледера, немецкого инженера-иммигранта, которого все называли «Гильермо» или «Билли». Гильермо жил в скромной квартире на втором этаже в оштукатуренном здании в центре Армении.

Никто не смог найти никакой крамолы на Карлоса со времен его учебы в средней школе «Карло Маньо». Горожане вспомнили, что это был энергичный и щедрый мальчик, который часто делился обедом с одноклассниками. Однако дисциплина все же страдала – однажды он швырнул чернильницу в классную доску, что стало причиной для его исключения из школы. Карлос был умен, настойчив и находчив, с огромным эго и с духом авантюризма, свойственным «пайса». Он мечтал, как позже будет рассказывать его отец, поехать в Голливуд и стать кинозвездой.

За штурвалом «Пайпера Навахо», доставленного в Армению во время рождественских каникул, сидел высокий светловолосый гринго лет двадцати пяти, который ни слова не говорил по-испански. Пилот помахал рукой приемной комиссии, передал инструкцию по эксплуатации самолета чиновнику, который стоял ближе всех, улыбнулся и уехал на машине с водителем. Больше его никогда не видели.

Позже провинция Киндио будет предпринимать долгие и в конечном счете бесплодные усилия по разрешению этого дела с подарком. На «Навахо» не было документов, и в первый год его нахождения в Армении чиновникам приходилось отбиваться от американских фирм, которые утверждали, что самолет был угнан. В конце концов в Киндио получили неограниченное право собственности на самолет, но не знали, как им пользоваться. Провинция была крошечной, а кроме как в Армении больше нигде не было аэродромов. Куда летать губернатору? Самолет стоял на приколе в аэропорту Эль Эден, ржавел и покрывался пылью.

Ледер начал время от времени совершать визиты в Армению еще в 1979 году. Он приезжал с друзьями, чтобы показаться на людях, посорить деньгами, открыть несколько мелких фирм и выступить на публике. В целом Ледер пытался создать впечатление о себе как о международном бизнесмене, который хотел поделиться с земляками плодами своей гениальности.

К 1981 году Ледер проводил в Армении и на Багамах одинаковое количество времени. Он слыл самым обаятельным мужчиной в Армении. У него было все, что нужно, чтобы земляки считали его богатым и привлекательным: дорогие машины, золотые украшения и влиятельные друзья.

Ледер великолепно говорил по-английски и по-немецки, легко переходил на португальский и итальянский. Без каких-либо объяснений, буквально за одну ночь для всех в Армении он превратился в «немецко-колумбийского промышленника Карлоса Ледера».

Он купил огромные участки сельскохозяйственных угодий на севере от города и объявил, что собирается построить гигантский туристический комплекс в баварском стиле. Он нанял Родриго Аренаса Бетанкура, лучшего скульптора Колумбии, чтобы тот создал для него двухметровую бронзовую статую Джона Леннона – центральный элемент проекта. Он обходил свои владения в каске и рабочих ботинках и разглагольствовал о перспективах экономического развития провинции Киндио.

В городе он скупал дома, офисные здания и квартиры, что побудило местных бизнесменов заняться спекуляцией с недвижимостью. В результате цены на недвижимость в Армении подскочили в два, а то и в три раза.

Штаб-квартирой империи Ледера стала «Себу Киндио» – универсальная холдинговая компания на Авенида Боливар напротив парка Фундадорес. У здания была огромная автостоянка, которая вскоре заполнилась экзотическим транспортом: бронированными фургонами, спортивными «мерседесами» и «порше» и лимузинами разных моделей. Машины приезжали и уезжали в любое время суток семь дней в неделю – иногда по отдельности, иногда колоннами. Сутками напролет они неслись по улицам Армении, которые обычно пустовали.

Людям хотелось знать, как Ледер зарабатывает деньги. Друг детства задал ему этот вопрос в 1981 году. «Я работал в ресторанах в Нью-Йорке, – ответил Ледер. – Потом продавал автомобили и самолеты в США». В течение следующих трех лет в Армении Ледеру много раз задавали этот вопрос, и каждый раз он отвечал по-разному. Иногда он говорил почти правду.

Поведение Ледера в Армении оказало сильное влияние на местных подростков. Мальчишки начали копировать его прическу с пробором посередине, а столкнувшись с ним на улице, называли его Дон Карлос. Подростки постоянно торчали у его офиса и ждали возможности выполнить какое-нибудь поручение Ледера – передать сообщение, отполировать «мерседес» или принести кофе.

Женщины Армении смотрели на него как на бога, сошедшего с небес. Ледер был обаятелен, вежлив и всегда элегантно одет. Матери обожали его почти с той же силой, что и их дочери. Он устраивал фантастические вечеринки, приглашал на них интересных людей и рассказывал потрясающие истории о далеких странах. Вскоре, когда у некоторых появились проблемы с наркотиками, их матери поменяли свое отношение. Еще позже, когда выяснилось, что четыре или пять девушек из Армении беременны от Ледера, матери начали советовать дочерям держаться от него подальше.

Но в самом начале все были в восторге. Ледер был воплощением исполнившейся мечты любого «пайса». Он уехал в юном возрасте, сколотил состояние и вернулся триумфатором.

Стало ясно, что не за горами тот день, когда кому-то придет в голову похитить Ледера, чтобы на этом заработать огромные деньги. В Колумбии, даже в таком относительно спокойном и консервативном городе, как Армения, все было устроено не так, как на Багамах или в Америке. Здесь похищение людей было привычным видом бизнеса и особым видом искусства. И тот, кто обладал нужными навыками и дерзостью, весьма преуспевал.

Однажды днем, в ноябре 1981 года Ледер вышел из своего офиса и поехал на машине с водителем в свою любимую «финку» – «Газиенда Писамал», примерно в двадцати минутах езды к югу от Армении.

Обычно при нем был пистолет, а по городу он передвигался либо с машиной сопровождения, либо с парой своих головорезов. Тем не менее иногда телохранителей при нем не было. По какой-то причине именно в тот день он был только с водителем и без оружия.

Машина проехала через город на юг и выехала на шоссе в сторону Кали. Примерно в тринадцати километрах от города, недалеко от аэропорта, посреди дороги стоял автомобиль с поднятым капотом, куда заглядывал водитель. Ледер приказал шоферу остановиться, и оба мужчины вышли из машины. Водитель оставил свой пистолет на переднем сиденье.

Внезапно на дороге появились двое с пистолетами в руках. Они вставили кляп шоферу Ледера и бросили его на обочину. Ледеру они связали руки за спиной и уложили его на пол своей машины, у заднего сиденья. Затем капот опустился, включилось зажигание, и машина с заложником умчалась.

Когда Ледер рассказывал эту историю своим друзьям, он объяснил, что его спасла хорошая координация: «Я ведь занимался карате, поэтому знал несколько приемов, как освободиться». Он стянул веревки, открыл дверцу машины и, выпрыгнув на обочину шоссе, скатился по травянистому склону в парк отдыха.

Ледер вскочил и побежал, а его похитители палили ему вслед из пистолетов. Одна пуля попала ему в спину, это сбило его с ног, но он тут же вскочил и снова побежал. Похитители некоторое время продолжали погоню, но вскоре прекратили.

Несостоявшееся похищение стало сенсацией в Армении. Радиокомментаторы прервали регулярные трансляции, чтобы сообщить о нападении на «немецко-колумбийского инвестора». Полицию мобилизовали на массовую охоту за похитителями. Репортеры сутками торчали вокруг главной клиники Киндио в центре Армении в ожидании новостей.

Ледер провел в больнице около двух недель. Его лечили лучшие врачи Армении, а легионы фанатов желали ему скорейшего выздоровления. Приближенные Ледера слонялись по клинике в ожидании последних новостей о его состоянии. Происходящее доставляло удовольствие промышленнику Ледеру, но Ледер-наркоторговец усвоил урок: он решил, что никогда больше не выйдет без вооруженного сопровождения и сделает все возможное, чтобы отомстить похитителям. Пока Ледер в центральной клинике изображал невинную жертву нападения, его головорезы рыскали по городу в поисках напавших на Карлоса.

И очень скоро их нашли. Похищение было делом рук «Движения 19 апреля», или М-19, городской партизанской группы численностью около 2500 человек, которые часто промышляли подобными выходками. М-19 начинала как ультранационалистическое радикальное движение узкого толка, но в последние годы скатилась к неясным левым идеям. У них не было четкой программы, но было известно, что время от времени M-19 выполняли заказы наркоторговцев, да и вообще кого угодно, кто мог хорошо заплатить за организованный хаос. Похищение людей было их специализацией. При этом в М-19 любили вести двойную игру, и у Ледера появились веские основания, чтобы убедиться в последнем. Годом ранее он хвастался Джорджу Янгу, что создал революционный альянс с М-19. Теперь же эта группировка пыталась похитить его самого.

Хотя между ними и не было открытого противостояния, М-19 не была чрезмерно лояльна к колумбийским наркобаронам. Группе хорошо платили, когда они работали на наркоторговцев, но за заказ против них могли заплатить еще больше. И, судя по всему, похищение было весьма прибыльным делом. В Колумбии были и другие люди с деньгами, но наркодельцы не обращались в полицию, поэтому были относительно легкой добычей. Или лишь казались таковыми?

9. «Смерть похитителям»

Воскресным днем маленький самолетик лениво описывал круги в небе над Кали в ожидании начала футбольного матча где-то далеко внизу. Вот-вот должна была состояться игра между местными фаворитами: «Америкой» и их извечными соперниками из Медельина – командой «Насиональ». Когда прозвучал свисток, объявляющий начало матча, член экипажа самолета открыл люк, подтолкнул к нему кипу листовок, разрезал бечевку и вытолкнул их наружу. Облако бумаги, развеваясь на ветру, полетело на поле и на трибуны стадиона.

В листовке, датированной 3 декабря 1981 года, говорилось о большом собрании 223 высокопоставленных колумбийских бизнесменов. Это был их манифест. В резком и безапелляционном тоне участники сообщали о своем решении, что больше они не намерены терпеть похищения людей партизанскими группировками с целью получения выкупа. Они осуждали их действия и сообщали, что революции не совершаются «за счет жертв среди людей, которые принесли стране прогресс и рабочие места». Как выяснилось, этими «бизнесменами» были 223 крупнейших наркоторговца Колумбии. Никто из участников не делал секрета из того, что был на собрании.

Все они, как следовало из манифеста, договорились создать общий фонд и внести по два миллиона песо (33 000 долларов), а также создать добровольческие отряды самообороны. Свою противодействующую группу они назвали «Смерть похитителям»[35], и это полностью отражало то, что они и имели в виду:

«Основная цель – публичная и немедленная казнь всех тех, кто причастен к похищениям, начиная с даты обнародования этого манифеста», – гласили листовки.

За информацию о похитителях предлагалось вознаграждение в двадцать миллионов песо (330 000 долларов), а злоумышленникам грозило гарантированное и немедленное возмездие. Виновные будут повешены на деревьях в общественных парках или расстреляны и отмечены знаком группы. Похитителям, которые оказались за решеткой, тоже грозила смерть, и, если это окажется невозможно выполнить, возмездие падет на их товарищей в тюрьме и на ближайших родственников.

Создание группировки мстителей ознаменовало начало новой эры в истории колумбийских кокаиновых боссов – консолидацию Медельинского картеля. До этого они сотрудничали в бизнесе, вместе устраивали вечеринки и даже предприняли первые шаги к созданию общей политики в торговле кокаином. Но они никогда не объявляли о совместной публичной позиции по какому-либо вопросу.

Похищения людей самими наркоторговцами были же обычным явлением. Если кокаиновый босс не мог получить деньги от коллеги, он похищал его дочь или сына и использовал их в качестве рычага давления. Все знали, что наркоторговцы могли оставить жену в качестве залога во время рискованной сделки. Но в последнее время ситуация обострилась, и самым печально известным примером стала попытка группировки М-19 похитить Карлоса Ледера.

Однако толчком и переломным моментом стало вовсе не это событие, а случай с Мартой Ньевес Очоа, младшей сестрой Хорхе Очоа. М-19 похитила ее 12 ноября 1981 года из Университета Антьокии. Они требовали 15 миллионов долларов в качестве выкупа. Вырученные деньги, вероятно, предназначались для покупки крупной партии оружия. Но семья Очоа платить не собиралась.

«Большое собрание» состоялось в конце ноября. Хорхе Очоа созвал встречу и назначил ее в Медельине в «Лас Маргаритас», хотя некоторые источники называли местом проведения отель «Интерконтиненталь», а третьи утверждали, что она состоялась вообще в Кали. Мнения разошлись и в отношении реального количества участников. Кто-то считал, что присутствовали всего 20 боссов – топовые имена в кокаиновом бизнесе. Но большинство склонялось к тому, что на встрече действительно были все 223 наркоторговца, подписавшие распространенный в Кали манифест. Среди них были и торговцы кокаином со всей страны, и контрабандисты марихуаны с северного побережья, и пилоты, которые работали на обе группы.

Ледер, который все еще восстанавливался после огнестрельного ранения, играл важную роль на встрече, но руководил собранием Очоа при поддержке Пабло Эскобара. Участники составили проект манифеста и договорились обнародовать его в Кали, третьем по величине городе Колумбии, а не в Медельине. Отчасти выбор в пользу Кали предназначался для того, чтобы придать их акции более широкое распространение – футбольный клуб «Америка», гордость Кали, принадлежал криминальной семье Хильберто Родригеса Орехуэлы, а медельинская команда «Насиональ» – отмывателю денег Эрнану Ботеро.

Наркобароны на своей сходке избрали Сантьяго Окампо президентом, Мануэля Гарсеса – вице-президентом, а Хорхе Очоа назначили казначеем. Первые двое были уважаемыми людьми среднего возраста, видными фигурами из прошлого. Очоа символизировал будущее.

Когда манифест был написан, а встреча закончилась, верный помощник Эскобара, Пабло Корреа Арройаве, пригласил всех на большой пикник в свою «финку» под Медельином. Наркобоссы ели, пили, общались и обнаружили, что между ними довольно много общего.

Но чтобы утвердить возникшее товарищество, нужно было решить вопрос с похищением Марты Ньевес. Ночью 30 декабря 1981 года сильно напуганную женщину по имени Марта Корреа де Берналь обнаружили прикованной цепью к решетчатым стальным воротам редакции газеты «Эль Коломбиано» в центре Медельина. На ее шее висел плакат, в котором говорилось, что она жена главаря М-19, похитившего Марту Ньевес Очоа. Дочь Берналя тоже похитили, но все же потом отпустили. Группировка «Смерть похитителям» сделала заявление, что они не причиняют вред невинным детям.

К середине января список приписываемых им деяний достиг мифических масштабов. Группировка ураганом сокрушала М-19. Говорили, что за шесть недель своего существования они схватили и казнили более ста партизанских боевиков. Также сообщалось, что отряды вооруженных людей прочесывали сельскую местность в поисках членов М-19. Они стучали в двери, задавали вопросы и избивали до смерти или стреляли в любого, кто, по их мнению, мог иметь какое-либо отношение к похищению Марты Ньевес.

Невозможно определить, насколько это соответствовало правде, но подтвержденные факты об их действиях были впечатляющими. В январе боевики группировки схватили главаря М-19 в Антьокии. Они раздели его и связали, а затем бросили на пустыре в северной Боготе и вызвали полицию. В начале февраля члены группировки контрабандой передали пистолет в медельинскую тюрьму, и там один из заключенных убил с его помощью двух уличных бандитов, сидевших за похищение людей.

Еще стало ясно, что многие использовали действия группировки как дымовую завесу, чтобы сводить собственные счеты. В январе пятеро головорезов с автоматами ворвались в агентство недвижимости в фешенебельном районе Эль-Побладо в Медельине, открыли огонь и убили всех шестерых находившихся там людей. Они искали владельца агентства, торговца кокаином второго эшелона по имени Хоакин Буилес Гомес, но его там не оказалось. Снова пострадали невинные люди.

А 26 января медельинские лидеры обратились в генеральную прокуратуру, обвинив людей из M-19 в том, что они лишь марионетки своих боссов, которые их используют, чтобы запугивать простых граждан. Неделей ранее головорезы М-19 убили трех глав профсоюзов.

Всего за первые две недели 1982 года полиция насчитала в Медельине тридцать убийств. 6 февраля было новое заявление от группировки с требованием отпустить Марту Ньевес: «Наше терпение на исходе».

Марта Ньевес вернулась домой целой и невредимой 17 февраля 1982 года. На следующий день освободили пятерых высокопоставленных заложников из М-19. Ходили слухи, что Очоа так и не заплатили им ни сентаво, а действуя методами М-19, они преподали партизанам урок. Выводы были сделаны: лучше вернуть девушку и постараться забыть о том, что произошло между Очоа и М-19. Худой мир всегда был лучше хорошей войны. Позже в 1982 году тучный Фабио Очоа, патриарх семьи, появился на местной выставке лошадей верхом на коне Выкуп. Может быть, он купил его на сэкономленные деньги, которые не пришлось платить за свободу дочери?

На самом деле Очоа все же вели переговоры с М-19 и даже заплатили часть выкупа. В одном полицейском отчете говорилось, что они сторговались на 535 000 долларов. Другие источники сообщали, что плата была намного выше и, возможно, включала не только деньги, но и оружие. Переговоры проходили в Панаме в течение нескольких недель, скорее всего, под контролем местных вооруженных сил и с участием как минимум одного из членов правительства страны. Негласным наблюдателем на переговорах был начальник военной разведки Панамы полковник Мануэль Антонио Норьега.

Источники, знакомые с ходом переговоров, назвали дело Марты Ньевес первой возможностью Норьеги встретиться с молодыми колумбийскими наркоторговцами, и оно положило начало чрезвычайно прибыльного сотрудничества. Намного позже в Майами на суде представили документы, в которых говорилось, что в 1982 году Норьега заключил сделку с Эскобаром и его двоюродным братом Густаво Гавирией. С его руки наркоторговцы смогли переправлять кокаин еще и через Панаму за определенную комиссию, или по 100 000 долларов за каждый груз. Люди Эскобара тренировали пилота Норьеги на личном самолете Пабло «Пайпер Шайен». Он курсировал с кокаином между ранчо Эскобара и Панамой. Согласно документам, к концу 1982 года Эскобар перевез четыреста килограммов кокаина в Панаму, а Норьега поднял свои тарифы до 150 000 долларов за партию. Обе стороны казались удовлетворенными сотрудничеством. Вскоре стало совершенно очевидно, что наркоторговцы выбрали правильного союзника. В 1983 году Норьегу назначили главнокомандующим вооруженными силами Панамы, то есть самым влиятельным человеком в Панаме.

Дела и заслуги группировки позволили наркобоссам из Медельина обрасти еще большими легендами. Никого не волновало, как и что же произошло на самом деле, но колумбийцы начали считать их всемогущими. Они поймали главаря M-19 в Антьокии – сделали то, что никак не получалось у колумбийской армии многие годы. Они хотели, чтобы партизаны отпустили Марту Ньевес Очоа, и M-19 подчинились. Наркобароны устроили в Медельине очередную кровавую баню, а власти продемонстрировали полное бессилие. Когда ночью начиналась стрельба, полицейские прятались в машины и ждали. Когда все прекращалось, они собирали трупы.

Независимо от реального размера выкупа, после освобождения Марты Ньевес стало ясно, что М-19 больше не интересует похищение членов семей наркоторговцев. В последующие годы они и вовсе будут чаще сотрудничать друг с другом, чем конфликтовать. В первой войне Медельинский картель одержал победу.

И самое главное – похищение Марты Ньевес раз и навсегда продемонстрировало, что именно Медельин является центром торговли кокаином в Колумбии. Когда местные банды организовали встречу, там собрались торговцы наркотиками со всей страны. Когда правоохранительные органы хотели узнать о новых способах в торговле кокаином, нужно было искать их в этом городе. Медельинский картель, уже практически не скрываясь, был открыт для всех, кто хотел себя попробовать в кокаиновом бизнесе.

Для Эррола Чавеса из УБН 1982 год стал поворотным. После изъятия кокаина с борта авиакомпании «ТАМPA» его начальство в Вашингтоне наконец-то начало понимать, что кокаин перевозили крупными партиями в несколько тонн. Но это означало, что УБН нужно пересмотреть свое мнение о преступниках, которых они пытаются поймать. С каждым днем торговцы кокаином все больше становились похожи на международных бизнесменов, которыми они по факту и являлись, и все меньше на искателей приключений, которыми они когда-то были. Кокаин превратился в огромный бизнес.

Как и раньше, мелкие торговцы кокаином добавляли свои партии к грузам Эскобара и Очоа. Но теперь, в отличие от предыдущих случаев, до них доходила информация, что важные люди недовольны, если мелкие торговцы пытаются работать самостоятельно. Очоа и Эскобар были готовы отправлять и очень маленькие партии. Они продавали кокаин мелким торговцам, понимая, что заплатят им за услуги нескоро, а то и вовсе не заплатят. Они «страховали» весь кокаин в своих грузах и никогда его не отправляли, если в запасе не было аналогичного объема, который можно было бы сразу отправить в случае изъятия. Американские агенты по борьбе с наркотиками называли их «Ллойдом из Медельина», сравнивая такой прагматичный подход с работой международной корпорации страховщиков. Колумбийские наркобоссы сделали торговлю кокаином практически безрисковым бизнесом для мелкого дельца. А он, в свою очередь, если повезет и его не кинут, мог легко заработать на новую машину или новый дом.

Но если кто-то из мелких торговцев пытался пойти против сложившейся системы – он просто исчезал в никуда.

Эррол Чавес пришел к выводу, что Эскобар, Очоа и горстка других крупных наркоторговцев пытались контролировать рынок среди как продавцов, так и покупателей – они создали настоящую кокаиновую империю. Они продавали свой товар именно в том объеме, который позволял удерживать высокую цену, и их прибыль была колоссальной. В феврале 1983 года Чавес сообщил в отчете, что в Медельине оптовая цена кокаина за килограмм составляла от 8000 до 9000 долларов, в то время как в Майами он продавался по 42 000 долларов.

«Появляется все больше свидетельств того, что многочисленные группы, занимающиеся незаконным оборотом наркотиков, активно объединяют свои ресурсы для сбыта кокаина в Соединенных Штатах Америки, – писал Чавес в отчете для офиса УБН в Боготе. – Эти группы используют сложные методы доставки и сбыта партий в несколько сотен и даже тысяч килограммов».

В 1982 году картель выдал на рынок новый многообещающий товар. К середине 1983 года Чавес сообщил, что 80 процентов потребителей наркотиков в Медельине перешли на грубо обработанную и вызывающую сильное привыкание курительную кокаиновую пасту – «базуко»[36]. В итоге из-за растущего спроса ее цена за килограмм стала выше, чем у кокаина. Примерно в то же время, в апреле 1983 года, в Колумбии оптовая цена на порошок упала ниже 5000 долларов за килограмм – показатель того, что производство «базуко» совершило резкий скачок. Снизив цену на обычный кокс, торговцы открыли огромный новый рынок: «кокаин для широких масс» – новая бизнес-стратегия Медельинского картеля. В США массовому употреблению кокаина предшествовало появление «крэка» – курительной формы кокаиновой базы. Этот продукт был более чистым, чем «базуко», и вызывал немедленную сильную зависимость. «Крэк» был порождением переизбытка товара от Медельинского картеля в начале 1980-х годов. Летом 1983 года на улицах Майами было легко достать кокаин в любом количестве, он был чище и дешевле, чем когда-либо, – 14 000 долларов за килограмм. Наркота стала доступной практически всем.

Колумбийские власти либо не осознавали, что происходит, либо просто закрывали на это глаза. После дела Марты Ньевес Карлос Ледер вернулся в Армению, где с гордостью рассказывал о том, что тоже был членом группировки боссов, и том, какую важную роль он и другие «похищенные» сыграли в ее формировании. Позже, в том же году, он похвастался, что сделал щедрые взносы либеральной партии и их кандидату в президенты Альфонсо Лопесу Микельсену. Своей болтовней Ледер оказал себе и коллегам по картелю медвежью услугу, публично связав их как с самосудными убийствами, которые совершала «Смерть похитителям», так и с колумбийским политическим истеблишментом. Все наркоторговцы пытались купить влияние на власть, но открыто говорил об этом только Ледер.

Окружающим было известно, что Пабло Эскобар недолюбливал Ледера из-за все более очевидной зависимости того от кокаина и склонности болтать глупости. Говорили, что Эскобар называл Ледера «бокон» – «болтун». Но неосмотрительность Ледера в 1982 году не поддавалась сравнению с поведением самого Эскобара. Тихого и скромного «пайса» больше не существовало. В 1982 году Эскобар победил на выборах в Конгресс Колумбии в качестве заместителя представителя от города Энвигадо. Когда его партнер, Хайро Ортега, был болен или отсутствовал по иной причине, его заменял Эскобар. Теперь самый богатый наркоторговец в Колумбии стал политиком.

Эскобар и Ортега были в сговоре с сенатором Альберто Сантофимио Ботеро, лидером Либеральной партии, обладавшим огромной властью и влиянием. Сантофимио некоторое время метил в президенты Колумбии. Его связи с наркоторговцами в конечном итоге подорвали реализацию этих амбиций, но в остальном он совершенно не пострадал. Сантофимио был любимым политиком картеля. Он стал символом того, насколько глубоко коррупция и наркобизнес проникли в колумбийскую политическую систему.

Эскобар приносил Сантофимио много пользы и много денег. Еще до своего избрания в Конгресс Крестный отец был известен во всем Медельине, к его словам относились с уважением.

Для большинства медельинцев он был доном Пабло, скромным коренастым мужчиной c грустными глазами, носившим простые хлопковые брюки, рубашку «поло» и золотые часы «Ролекс», инкрустированные бриллиантами. Эскобар установил освещение на футбольных полях, построил площадки для катания на роликах, часто выступал на общественных мероприятиях и раздавал деньги нуждающимся.

Вскоре он появился на радио в передаче «Гражданские активисты на марше», где рассказал о своей социальной программе «Медельин без трущоб». Он объявил, что построит в северной части города жилье для малообеспеченных в тысячу домохозяйств вместо теперешних лачуг. Проект получил название «Квартал Пабло Эскобара».

Отряд имиджмейкеров и купленных журналистов резво занялся формированием его благородного облика.

Около двух лет его приспешники довольно успешно изображали Эскобара простым человеком из народа, с натруженными руками и широкой душой, который стремился облегчить жизнь бедных, но гордых кварталов, откуда он сам был родом. Газета Эскобара «Медельин Сивико» продвигала этот образ самыми высокопарными словами: «Да, я его помню… его руки, почти как у священника, рисуют в воздухе символы дружбы и великодушия, – писал один из колумнистов. – Да, я знаю его, его глаза постоянно плачут, потому что на многих столах в стране не хватает хлеба. Я много раз видел его мучения, когда он встречал беспризорных детей – ангелов без еды, без игрушек, без настоящего и без будущего».

Кульминация кампании наступила в апреле 1983 года, когда ведущий колумбийский новостной журнал «Семана» назвал Эскобара «Робин Гудом из “пайса”». Статья обошла стороной вопрос об основном роде занятий Эскобара, отметив лишь, что источники его богатства «не могут быть объектом спекуляций». Разумеется, слово «кокаин» в статье не упоминалось вовсе.

Впоследствии «Семана» с трудом восстановила свою репутацию из-за нелицеприятных расследований, связанных с картелем, но в 1982–1983 годах до этого было далеко – колумбийский «Робин Гуд» продолжал творить легенду о себе: «Когда мне было 16 лет, я давал в прокат велосипеды… потом я начал покупать и продавать машины и, наконец, занялся недвижимостью».

Эскобар рассказал журналу, что его интерес к добрым делам на благо общества возник еще в школьные годы: «У меня совсем не было денег, но как активист района я помогал руками в строительстве школы и создании фонда для неимущих учеников».

Эскобар смог одурачить многих людей, но полиция прекрасно знала, что, кем бы он ни пытался казаться, – он все равно оставался тем же хладнокровным убийцей, который раньше ездил с дробовиком, охраняя грузы с наркотиками. Рост популярности Эскобара в Северном Медельине был предсказуем. Это было самое суровое место на континенте. По слухам, именно тут находилась знаменитая колумбийская школа карманников и здесь же картель экипировал и тренировал своих убийц на мотоциклах.

Северный Медельин был родным домом для многочисленных банд головорезов. Эскобар давно перестал выполнять грязную работу сам, но тем не менее она никуда не делась, а в этом районе можно было без труда нанять исполнителей. Эскобар стал известен своей жестокостью и силовыми методами устранения неугодных больше, чем кто-либо в Медельинском картеле. Нанесенных оскорблений, даже мимолетных, он никогда не забывал. Затаив обиду, Эскобар затем обязательно мстил.

10. Полковник и посол

Белисарио Бетанкур победил на предварительных выборах в марте и в августе 1982 года стал президентом Колумбии, в то же самое время, когда Эскобар попал в Конгресс. Бетанкур был лидером партии консерваторов. Он громко заявлял о грядущих реформах, главной целью которых было достижение мира с многочисленными партизанскими группировками – то, чего его предшественникам так и не удалось добиться за предыдущие двадцать лет. Вторым по важности пунктом его амбициозной программы были реформы в экономике и социальной сфере, особенно – в обеспечении населения жильем и доступности образования.

Борьба с наркобизнесом не входила в число приоритетов Бетанкура. Для него это было малозначимой проблемой, в основном она беспокоила лишь гринго, а не его народ. Разумеется, Бетанкур был против наркоторговли, когда о ней заходила речь, но такое случалось нечасто.

Для Медельинского картеля победа Бетанкура была хорошей новостью, как минимум поначалу. Новый президент провозгласил, что он «в философской оппозиции» к экстрадиции колумбийских граждан в США. Карлос Ледер, который за несколько месяцев до инаугурации активно поддерживал его оппонента, представителя либералов Альфонсо Лопеса Микельсена, внезапно объявил, что он теперь фанат Бетанкура. Ему ничего другого и не оставалось, поскольку он возглавлял список на экстрадицию замешанных в наркоторговле лиц.

К 1982 году экстрадиция стала главной проблемой наркоторговцев и единственной вещью, которую они реально боялись. США и Колумбия подписали договор о взаимной экстрадиции в 1979 году, а к середине 1981 года он был ратифицирован обеими странами. Но в местной прессе этой новости не уделяли особого внимания – писать об экстрадиции было скучно, это не было громким событием для первых полос.

Все изменилось в 1981 году, когда президентом США стал Рональд Рейган и в то же время в Боготу приехал Джонни Фелпс. Рейган объявил борьбу с наркотиками главным приоритетом в отношениях между США и Колумбией, а на Фелпса возложили практически миссионерские обязанности по исполнению договора об экстрадиции наркодельцов. В беседах с конгрессменами и прокурорами США он пытался вызвать интерес к «новому инструменту, который может оказаться полезным».

К 1982 году у кокаиновых боссов было достаточно времени, чтобы понять, что документ, похоже, был составлен специально для них. Важнейшая формулировка была скрыта в пункте первом статьи 8: «Выдача граждан другой стране будет осуществляться даже в том случае, если преступление связано с действиями, совершенными на территории обоих государств с намерением совершения преступления в запрашивающем государстве».

Это означало, что наркоторговцев можно экстрадировать в США, даже если они никогда не покидали Колумбию. Достаточно было организовать преступный заговор, направленный против Америки, – другими словами, отправить партию наркотиков.

С этого момента положение дел изменилось навсегда. Статья 8 означала, что прокуроры США могли запрашивать экстрадицию любого лица, которого они могли привлечь к делу, а привлекали они почти всех. Боссы типа Карлоса Ледера и Хильберто Родригеса Орехуэлы из Кали зря потратили годы на создание фальшивых фасадов респектабельности. Внезапно их фотографии появились во всех газетах, а их имена хулили так, как будто они были мелкими жуликами. Для наркоторговцев договор об экстрадиции был что крест для вампира. Ничего на свете они так не боялись и одновременно ненавидели, как этот договор.

«Философская оппозиция» Бетанкура к экстрадиции не имела ничего общего с его реальным отношением к незаконному обороту наркотиков, но была напрямую связана с его взглядами на национальный суверенитет. Независимо от его мотивов результат был таков: он решил не приводить в исполнение положения договора. Это решение в начале его правления имело огромные последствия как для наркоторговцев, так и для правоохранительных органов, поскольку к 1982 году экстрадиция быстро стала осью, вокруг которой будет вращаться колумбийская наркополитика. И несмотря на мягкую позицию Бетанкура в отношении незаконного оборота наркотиков, его администрация вскоре начала предпринимать ряд законодательных шагов, совокупный эффект которых был колоссальным. К концу 1982 года половину сотрудников генеральной прокуратуры уволили за коррупцию, а новый генеральный прокурор Карлос Хименес Гомес делал все возможное, чтобы исключить из задач своего ведомства борьбу с наркотиками. Посольство США находилось в поиске нового места для размещения своих учреждений по противодействию наркоторговле. Долго искать не пришлось.

В декабре полковник Национальной полиции Хайме Рамирес Гомес возглавил очередное новое подразделение по борьбе с наркотиками. У него было пятьсот неважно экипированных людей, крошечный офис в подвале в южной Боготе и полное отсутствие задач. Существовал список адресов, по которым могли находиться наркоторговцы. Полиция туда наведывалась редко, ведь у наркобоссов налажены слишком тесные связи с политиками и серьезно прижать их было практически нереально.

Из-за этого Рамирес никак не мог понять, почему глава полиции в правительстве Бетанкура выбрал именно его кандидатуру. Он был парнем суровой закалки, который мог выполнять серьезные задания. Зря начальство думало, что он будет сидеть в своем подвале в южной Боготе и пересчитывать скрепки.

Рамиресу был сорок один год. Рост его составлял метр шестьдесят пять, лицо было невзрачным и напоминало собачью морду, а еще он имел склонность к обжорству. Как результат, у него уже выросло небольшое брюшко, отчего Рамирес сильно переживал. Он много говорил, много смеялся, травил анекдоты и постоянно подшучивал над людьми. В детстве он был отличным нападающим в футболе, теперь же ему по душе был теннис, но с ним мало кто хотел играть, потому что он давал слишком много советов соперникам во время игры. Рамирес производил впечатление человека, который был доволен собой, своей работой, да и вообще всем вокруг. Он считался среди коллег отличным полицейским и сам это знал.

Страстью Рамиреса была информация – добывать, оценивать, хранить и действовать в соответствии с ней. В этом был секрет его успеха. Сначала он работал уличным агентом, а затем перешел в разведывательный отдел. На протяжении многих лет Рамирес расследовал одно дело за другим, опираясь на то, что знал, помнил или мог узнать из сотен источников по всей Колумбии. Рамирес «коллекционировал» людей. Когда он встречал нужного человека, его глаза загорались, он широко улыбался и восклицал: «Вы разбираетесь в вертолетах? Я в этом совсем ничего не понимаю! Садитесь, расскажите мне, я хочу знать об этом все!»

Люди Рамиреса считали его богом. Он был ходячей энциклопедией по преступности в Колумбии, а еще мог определить, честен ли информатор, задав всего пять или шесть вопросов. Еще он получил прозвище «детектор лжи» и Эдгар Гувер[37]. Если нужно было навести справки, надо было просто задать вопрос Рамиресу. Он всегда исправлял и дополнял деталями отчеты по разведке своих подчиненных.

Рамирес отлично ладил с посольством США и УБН, у него отсутствовал чип национализма, как его описал один из их агентов. Рамирес не стеснялся обращаться за помощью и одинаково приставал с расспросами и к гринго, и к колумбийцам, пока не получал желаемое. Джонни Фелпса восхищала способность Рамиреса привлекать начальство и даже давить на него, если это было необходимо. Фелпс считал, что он не допускает мысли о том, что ничего нельзя сделать. Высокий и стройный красавец Фелпс, сдержанный по характеру, и невзрачный пухлый коротышка и болтун Рамирес были полными противоположностями, но отлично вели дела вместе.

Рамирес быстро продвигался по службе. Вскоре он сменил подвал на офис в мансарде нового здания Национальной полиции в районе Эльдорадо в Боготе, недалеко от аэропорта. Фелпс и Сезар Бернал, начальник отдела по борьбе с наркотиками посольства США, начали направлять Рамиресу людей, деньги и другие ресурсы.

Подразделение стало расширяться и в конечном счете увеличилось в три раза, достигнув 1500 человек. В начале 1983 года Рамирес отправил пять полицейских отрядов на северное побережье, чтобы разобраться там с торговцами марихуаной. Довольно скоро его подразделение рапортовало об огромных партиях изъятой травки.

Рамирес сам проводил собеседования, подыскивая специалистов для своего отдела. Его подчиненные тоже опрашивали каждого кандидата. Рамирес был полон решимости не допустить коррупции в своем подразделении. Опасения не были беспочвенными – людей из его отдела постоянно пытались подкупить, шантажировать или каким-то иным образом контролировать. Когда деньги не помогали, они посылали красивых женщин с грустными историями, «которые можно рассказать по секрету» только Рамиресу.

Он вежливо приглашал дам в кабинет, где было много его помощников. «Чем я могу вам помочь? – задавал он вопрос очередной гостье. – Не стесняйтесь. Здесь только мои друзья».

Картель стремился польстить ему вниманием. Адвокаты и доверенные лица наркоторговцев постоянно пытались связаться с ним, намекая, что Пабло Эскобар хочет с ним пообщаться.

«Мне с ним говорить не о чем», – обычно отвечал Рамирес.

От намеков о сотрудничестве они быстро перешли к более решительным действиям. Рамирес практически ежедневно получал угрозы. Каждый раз, когда агент УБН говорил с информатором, тот обязательно сообщал: «Знаешь, эти ребята в бешенстве из-за Рамиреса». Рамирес смеялся над некоторыми угрозами, а на какие-то все же обращал внимание. Но он всегда был уверен, что, пока руководит отделом по борьбе с наркотиками, его разведка обязательно предупредит о реальной опасности.

Он был уверен в себе – возможно, чересчур. Как и многие опытные полицейские, за много лет он узнал почти все о некоторых самых главных преступниках Колумбии. Ему было трудно воспринимать их как важных людей, а не той уличной шпаной, которыми они когда-то были. Рамирес учитывал способность кокаиновых боссов к применению насилия – это вполне соответствовало его представлению о них. Однако его семья и друзья считали, что он совсем не берет во внимание их способность планировать и организовывать нападение. Пабло Эскобар не смог бы взойти на вершину кокаинового бизнеса, если бы по-прежнему мыслил как рядовой угонщик автомобилей.

В апреле 1983 года посол США Льюис Тамбс прибыл в Колумбию. Он был заядлым курильщиком, ему было пятьдесят пять лет, и он обладал взрывным раздражительным характером. Казалось, что Тамбс создан, чтобы действовать на нервы официалам в Колумбии. Он был жестким консерватором и сторонником политики Рейгана, а также соавтором доклада Санта-Фе – плана по сдерживанию коммунистических идей в Латинской Америке, который Республиканский национальный комитет использовал в качестве официальной платформы в 1980 году. Он не сдерживался в публичных высказываниях о наркотиках, партизанах, политике и обо всем остальном. С самого начала своего визита Тамбс заявил о себе как о смелой публичной персоне. Это часто раздражало и пугало колумбийцев, да и его собственных помощников.

Но все же ему все сходило с рук, потому что он был «симпатико» – «симпатичным», а это в Колумбии котировалось выше всего. Он умел быть приятным и дружелюбным, а свое жесткое мнение никому не навязывал. Тамбс умел шутить над собой и избегал неловкостей во время интервью, иногда выдавая репортерам анекдоты, которые собирал и записывал в маленькую книжечку. Бетанкуру, ярому националисту и противнику политики Рейгана в Латинской Америке, Тамбс категорически не нравился, и это было взаимно.

Тамбс со всей серьезностью относился к работе. Он был профессором истории Латинской Америки в Университете штата Аризона. Тамбс превосходно владел испанским и тщательно изучил досье Белисарио Бетанкура перед приездом в Боготу. Тамбс понимал истоки «испанидад»[38] – испанства Бетанкура – и осознавал природу оппозиции жесткой интервенционистской политики администрации Рейгана в Центральной Америке.

Тамбс всегда подчеркивал свою антикоммунистическую позицию в публичных выступлениях, но администрация Рейгана считала коммунизм второстепенным вопросом в Колумбии. На последнем брифинге в Белом доме Уильям Кларк, советник по национальной безопасности, сказал ему только одну вещь: «Нам нужно, чтобы вы поехали в Колумбию и сделали все возможное, чтобы решить там проблему с наркотиками».

Марихуана и марксисты, кокаин и коммунизм – вот все, о чем думал Тамбс, когда приехал в Боготу. Он проводил пресс-конференции, выступал с речами, ходил на приемы и приглашал знакомых на «тертулиас» – неформальные встречи после работы, важную вещь для профессионального роста в Латинской Америке.

Он виделся с Бетанкуром в Президентском дворце Нариньо раз или два в неделю. Иногда разговоры проходили около десяти вечера, и Бетанкур, который ложился спать очень рано и вставал до рассвета, встречал Тамбса в пижаме. Тамбса ругали за неосмотрительность, поэтому их встречи были столь поздними и скрытыми. В какой-то момент Министерство иностранных дел разослало всем посольствам циркуляр, в котором напомнило послам, что они не должны занимать публичную позицию в отношении внутренних дел Колумбии – это была явная пощечина Тамбсу. Несмотря на натянутые отношения, Тамбс и Бетанкур понимали и почти уважали друг друга. Тамбс понимал, что «работа Бетанкура – заботиться о Колумбии. Он знал, чем занимаюсь я».

Тем временем Тамбс искал способ заинтересовать колумбийское правительство в том, чтобы хоть что-то сделать с контрабандой наркотиков из их страны. Посольство США настойчиво добивалось как экстрадиции торговцев, так и уничтожения марихуаны и плантаций коки гербицидами, но это ни к чему не приводило. Старожилы посольства были убеждены, что правительство никогда ничего не предпримет, потому что консерваторы во главе с Бетанкуром, как и их предшественники либералы, не видели в наркотиках проблемы для Колумбии. Тамбс потратил много времени, посещая местные центры лечения наркозависимых и рассказывая о них в прессе, чтобы попытаться изменить отношение: «Если вы хотите навсегда остаться слаборазвитой страной – продолжайте в том же духе». Но Колумбию это не убедило.

Безуспешными оказались и попытки Тамбса продвинуть идею о том, что, объединившись, наркоторговцы и партизаны разрушат и без того нестабильное колумбийское общество. В 1983 году такое мнение, да еще и из уст янки, звучало возмутительным. Позицию Тамбса сочли плодом его антикоммунистического воображения. Все вокруг хорошо помнили о деле группировки «Смерть похитителям», которое демонстрировало обратное.

И все же у Тамбса кое-что было в запасе. В первой половине 1983 года агенты УБН получили информацию о том, что один торговец с северного побережья купил партию марихуаны у партизан и расплатился оружием. В конце года колумбийская армия сообщила посольству, что недалеко от Вильявисенсио существует тренировочный лагерь партизан движения ФАРК[39], которых считали подконтрольными Москве. Уже много лет было известно, что это место кишит производителями коки и кокаиновыми лабораториями.

Описывая это явление, Тамбс изобрел термин «наркопартизаны», но колумбийская общественность посмеялась над такой формулировкой. Хуже того, и Бетанкура это тоже вывело из себя. Сотрудничество с ФАРК в переговорах имело большое значение для успеха «мирного процесса» Бетанкура, а вмешательство Тамбса все портило.

ФАРК существовала по меньшей мере с 1963 года. Лидеры движения были сторонниками старой марксистско-ленинской идеологии, а солдаты – в основном «кампесино» из сельской местности. В 1982 году их насчитывалось около пяти тысяч, и у них были опорные пункты на востоке Колумбии, в обширной дикой саванне и тропических лесах, а также в центральной долине реки Магдалена. ФАРК зарабатывала деньги за счет похищений людей и запугивания богатых землевладельцев. Их было намного больше, чем в М-19, и относились к ним гораздо серьезнее. Многие колумбийцы считали ФАРК вооруженным подразделением Коммунистической партии Колумбии. В 1982 году идея о том, что они могут быть союзниками наркоторговцев, была совершенно немыслимой.

К середине 1983 года три преданных делу человека – Тамбс, Фелпс и Рамирес – выступили против Медельинского картеля и были готовы сразиться с ним серьезно. Этим троим нужен был агент влияния – кто-то имеющий вес в политике и способный вынести проблему наркотиков в центр национальных дебатов Колумбии. Тамбс был приятным, красноречивым и умел произвести впечатление, но имел серьезный недостаток – он был чужак, гринго. Рамирес был полицейским, которому было запрещено делать публичные политические заявления. Чтобы развязать эффективную войну против Медельинского картеля в стране, нужен был влиятельный колумбийский политик, который мог бы сформулировать стратегию и следовать ей. Бетанкур не подходил. Нужен был кто-то другой.

На повестке дня стоял острый вопрос – «грязные деньги», то есть взятки наркоторговцев политикам Колумбии. Во время выборов 1982 года кандидаты от оппозиции массово обвиняли друг друга в получении денег от наркобоссов и использовали этот факт как средство очернения основных политических партий. Двумя крупнейшими целями стали конгрессмен от Энвигадо Хайро Ортега и его заместитель из Медельинского картеля – Пабло Эскобар. Главными обвинителями на дебатах были так называемые Новые либералы – реформистское крыло Либеральной партии. Грязные деньги стали краеугольным камнем их политической кампании годом ранее, а затем они перенесли дебаты в законодательный комитет и на трибуну Конгресса.

По условиям Национального фронта Колумбии, президент был обязан выделить определенное количество постов в правительстве для оппозиции. Консерватор Бетанкур передал Новым либералам министерство юстиции, а в начале августа 1983 года назначил на пост министра сенатора Родриго Лару Бонилью. Должность министра юстиции в Колумбии эквивалентна посту генерального прокурора США, а генеральный прокурор – это «цепной пес» государственного управления, своего рода омбудсмен страны.

Тридцатипятилетний Лара Бонилья был привлекательным, харизматичным, напористым политиком и одним из самых ярких молодых представителей Либеральной партии. Поскольку он стал министром юстиции, именно ему предстояло расследовать скандалы с грязными деньгами. Бонилья приступил к делу как честный реформатор и политический прагматик. К скандалам с деньгами было приковано внимание прессы, и Лара Бонилья осознавал, какие политические выгоды он сможет получить в случае успеха его начинаний.

Самым большим препятствием для него стала инертность власти. Назначив Бонилью на пост министра юстиции, Бетанкур как будто бы был готов поддержать его в борьбе. Но проблема была в том, что он никогда открыто не заявлял подобного. Он был занят своим «мирным процессом» и экономическими реформами. Раз он поручил Бонилье расследовать скандалы с деньгами, вот пусть он сам этим и занимается.

Но сказать было легче, чем сделать. Большинство журналистов и скептиков подозревали, что деньги брали почти все – и либералы и консерваторы. Лара Бонилья и другие реформаторы пытались вывести их на чистую воду, но политическим лидерам Колумбии это не понравилось. Таким образом, из-за отсутствия явной поддержки со стороны Бетанкура статус Лары Бонильи оставался в некотором роде двусмысленным. Бонилья не был членом партии президента и при этом преследовал своих однопартийцев. Те, кого он пытался прижать, намеревались противостоять ему и уйти от наказания. Они решили затаиться и ждать развития событий.

Второе, что мешало Ларе Бонилье, – недооценка могущества Медельинского картеля. В 1983 году еще было невозможно построить политическую карьеру, нападая на наркоторговцев. Все знали, что последние годы картель покупал себе путь к власти, но по-прежнему думали, что это легко изменить, ведь власть государства должна быть сильнее власти кокаиновых дельцов.

Абсолютный просчет. Он касался Бетанкура, который игнорировал разложение в колумбийских политических институтах и потенциальную опасность для целостности его правительства. Этим грешили и политики уровнем пониже. Они заигрывали с наркоторговцами, брали их деньги и притворялись, что не знают, откуда эти деньги взялись, или делали вид, что это не имеет значения. Никто до сих пор не понимал масштабов влияния картеля. Наркобоссы не пытались купить преференции – они сразу покупали правительство. Лара Бонилья, политический фанатик-реформатор, оказался как ребенок в джунглях. И наркоторговцы набросились на него, как леопарды.

Лара Бонилья стал крестоносцем поневоле. Он не был готов к принятию денег картеля, не был готов к угрозам, запугиванию или давлению, которое наркобоссы применяли к своим врагам. Тем не менее он оставался «воином света» – мужественным человеком, который согласился и должен выполнить самую опасную работу в Колумбии – бросить вызов Медельинскому картелю и повергнуть его.

А еще у него были друзья. В 1980 году он был мэром своего родного города Нейва, а Хайме Рамирес служил начальником полиции провинции Уила. Он был хорошим другом семьи жены Рамиреса, Элены, уроженки Уилы. Рамирес считал себя другом Лары Бонильи и был полон решимости помочь ему.

Тамбс и Фелпс тоже не остались в стороне. Оба уже немного знали Лару Бонилью и видели, что грандиозность поставленной задачи угрожала его погубить. Фелпса очень раздражало, что Бетанкур так и не выразил открытую поддержку и оставил Лару Бонилью на произвол судьбы.

Фелпс и Тамбс вместе встретились с Ларой Бонильей вскоре после его назначения. Он подтвердил, что не ощущает поддержку правительства. С другой стороны, Бонилья был опытным политиком и понимал, что от торговцев кокаином никуда не деться и ему нести этот крест до конца. Но как бы то ни было, ему нужно было действовать. Могли ли Тамбс и Фелпс помочь в этом?

Могли и, главное, – хотели. Когда остальные американцы покинули Министерство юстиции, Фелпс повернулся к Тамбсу и сказал: «Этот человек ищет союзников».

11. «Грязные деньги»

Хайро Ортега медленно начал свою речь. По его словам, он был рад возможности поговорить о грязных деньгах, потому что его беспокоила «паутина лицемерия» в правительстве. Ортега объявил, что у него не было личной заинтересованности, но правда должна была выйти наружу. Он хотел бы ответить на постоянные обвинения в использовании грязных денег, предполагаемых связях с наркоторговцами и иными подозрительными личностями, среди которых числился его собственный заместитель в провинции Энвигадо – Пабло Эскобар.

Слова разносились по залу Конгресса, его прекрасно слышали и Родриго Лара Бонилья, и другие министры.

«Знаком ли министру юстиции гражданин по имени Эваристо Поррас Ардила?» – спросил Ортега.

Министр отрицательно покачал головой.

«Что ж, – продолжил Ортега. – Эваристо Поррас проживает на границе, в департаменте Амасонас, город Летисия. Отбывал срок в перуанской тюрьме за незаконный оборот наркотиков. В апреле Поррас выписал чек на миллион песо, или 12 821 доллар США, сенатору Родриго Ларе Бонилье на расходы по предвыборной кампании». Правой рукой Ортега поднял фотокопию чека и продемонстрировал ее законодателям.

«К тому же, – продолжил Ортега, – министр юстиции говорил по телефону с Поррасом, подтвердил получение чека и поблагодарил Порраса за заботу». Ортега включил магнитофонную запись якобы того самого разговора. Это вызвало шок.

«Конгрессу следует изучить связь министра с человеком, который дал ему миллион песо. Мистер Поррас, по данным перуанской полиции, является международным наркоторговцем», – победоносно заявил Ортега.

«Я не пытаюсь помешать блестящей политической карьере министра юстиции. Я только хочу, чтобы он сказал всем нам, какой морали он собирается требовать. Успокойтесь, министр. Просто докажите стране, что ваша мораль ничем не отличается от морали Хайро Ортеги и всех нас».

Лара Бонилья попал в беду. Он никогда не слышал ни о каком Эваристо Поррасе. Он ничего не знал ни о чеке на миллион песо, ни о телефонном разговоре с тем, кто его дал. В любом случае это не имело значения. Как любой другой политик, Бонилья с радостью принимал пожертвования на предвыборную кампанию, не особенно задумываясь о происхождении этих денег. Тем не менее это была одна из тех вещей, с которыми он хотел покончить, а теперь появилась вероятность, что он оказался замешан в подобном.

Но с этим он разберется потом. А пока он должен был держать ответ. Было два пути. Первый, бюрократический, состоял в том, чтобы не признавать ничего, провести расследование и объясниться позже. Другой – политический – принять обвинение противника и сразиться. Заседание проходило 16 августа 1983 года. Хотя Лара Бонилья и занимал пост министра юстиции Колумбии менее двух недель, но в политике он был уже пятнадцать лет.

«Моя жизнь – открытая книга», – начал он свое выступление. Он всегда был безупречен. Никакой враг не мог его дискредитировать. «Когда на меня падет подозрение, я подам в отставку, и меня не будут преследовать самодовольные министры, сами действующие шантажом против нового политического истеблишмента Колумбии».

Воодушевленный поставленными ему задачами, Лара Бонилья проклинал обычную практику Медельинского картеля – то, что только что было сделано Ортегой: клеветать на тех, кто якобы получает деньги, а не на тех, кто их отправил, не объясняя, как они заработали в Колумбии такие огромные деньги.

«Мораль, видимо, имеет разные обличья, – произнес Лара Бонилья, уставив на врагов обвиняющий перст. Непокорная прядь упала ему на лоб. – Одни стремятся замарать репутацию честных политиков чеками. А некоторые всю свою избирательную кампанию проводят на контрабандные деньги. Вы упомянули Пабло Эскобара? Так вот: нам неясно, каким образом ему удалось сколотить такое огромное состояние. Из доходов от велосипедного проката и других, не менее “гениальных” начинаний? На эти доходы можно, по-вашему, купить девять самолетов и три ангара в медельинском аэропорту? А еще открыть кучу так называемых благотворительных организаций, чтобы давать через них взятки?»

Лара Бонилья превратил то немногое, что знал, в прямое обвинение. Сработал его политический инстинкт. Он дал пищу для размышлений и выиграл время, чтобы лучше подготовиться. То, что он сказал Конгрессу, вряд ли можно было назвать шокирующей новостью. В официальной Колумбии резюме Эскобара было хорошо известно всем, кто слушал сплетни. Новым стало то, что Лара Бонилья открыто высказался об этом. На это не осмеливался ни один колумбийский политик. Своей речью он навсегда лишил себя шанса на мирное сосуществование с Медельинским картелем. Теперь он стал их главным врагом. Принципа «Живи и дай жить другим» больше не существовало.

Эскобар прекрасно осознавал, что поставлено на карту. Он поднял перчатку и уведомил Лару Бонилью 17 августа: «У вас есть двадцать четыре часа, чтобы представить доказательства моей причастности к созданию “Смерти похитителям”», – заявил Эскобар. В противном случае он грозился выступить в Конгрессе и потребовать проведения расследования. Он назвал обвинения против себя демонстрацией ложного морализма и сказал, что Лара Бонилья превратился из обвиняемого в обвинителя, когда Хайро Ортега «загнал его в угол».

Внес свою лепту и Эваристо Поррас, который был одним из важных людей Эскобара, в его функции входил перевоз листьев коки. В Летисии с ним связались репортеры, и он подтвердил, что пожертвовал миллион песо Ларе Бонилье, а в ответ на вопрос, почему перуанская полиция предъявила ему обвинение в незаконном обороте наркотиков, он назвал этот эпизод юношеской неосмотрительностью. Источником его нынешнего огромного богатства, по его словам, стало неожиданное везение. Поррас заявил, что в прошлом году трижды выигрывал в лотерею.

Битва началась. Лара Бонилья немного сбавил обороты и признал, что получил чек от Порраса. Однако при этом он утверждал, что эти деньги ушли не на предвыборную кампанию. Он встретился с Бетанкуром, который принял такое объяснение. Лара Бонилья добавил, что Ортега состряпал политическую небылицу, чтобы его дискредитировать.

Эскобар запросил проведение проверки в отношении Лары Бонильи, и судья открыл дело в отношении денег от Порраса. На самом деле Лара Бонилья так и не довел дело до конца, но в этом и не было особой необходимости, поскольку он уже начал действовать на другом фронте. С поддержкой Хайме Рамиреса с одной стороны и Джонни Фелпса с другой он располагал всей информацией, которую мог использовать не только против Эскобара, но и против остальных членов Медельинского картеля. Лара Бонилья был намерен играть до конца, к чему наркоторговцы были совершенно не готовы.

К середине 1983 года наркобароны оказались в чрезвычайно уязвимом положении. Хотя после кровавой бойни, устроенной группировкой «Смерть похитителям», желающих бросить картелю серьезный вызов с оружием в руках сильно поубавилось. Вендетта вредила бизнесу, и убийства из мести не поощрялись. Эскобар и «Лос Паблос», клан Очоа и Карлос Ледер доминировали и устанавливали правила. Вместе они жировали, и всем пока было хорошо. Они жили почти как обычные люди, но из-за денег стали забывать о том, что существовало огромное количество честных колумбийцев, которые ненавидели картель за то, что он делает со страной.

А забыть об этой опасности было довольно легко, если все вокруг называют тебя Робин Гудом. Весь 1983 год «Медельин без трущоб» и «Гражданские активисты на марше» постоянно мелькали в новостях. Первые двести единиц жилья в районе Пабло Эскобара планировали сдать в эксплуатацию в конце года. Состояние Эскобара при этом не сильно пострадало, ведь его оценивали в 5 миллиардов долларов. И в Медельине, и во всей Антьокии, и за ее пределами – для многих он был доном Пабло.

Ему могло сойти с рук все что угодно. Он организовал благотворительный аукцион произведений искусства в отеле «Интерконтиненталь» под названием «Звездная кисть». В апреле Эскобар стал спонсором «Форума по экстрадиции», который состоялся в «У Кевина». Неудивительно, что все участники встречи были единодушны во мнении, что экстрадиция является «нарушением суверенитета страны».

Но, пожалуй, величайшим его достижением стало привлечение на свою сторону католической церкви. С конца 1982-го и почти весь 1983 год Эскобара везде сопровождали два медельинских священника, преподобные Элиас Лопера и Эрнан Куартас. Они появлялись вместе с ним и Хайро Ортегой на заседаниях совета директоров «Медельина без трущоб». Они покровительствовали футбольным проектам Эскобара, помогали с «Форумом по экстрадиции», благословляли аукционы и в целом как представители церкви полностью одобряли «великого творца добрых деяний».

Лопера, в частности, присутствовал вообще на всех мероприятиях. Он вместе с Эскобаром бродил по трущобам, представлял его на митингах, путешествовал с ним по Антьокии и выступал с речами. В одном памятном выступлении он призвал Колумбию: «Пробудитесь!» – перечислил экономические и социальные проблемы, от которых страдала страна, – в общей сложности двадцать три пункта. Наркотиков в этом списке не было.

Лопера был фаворитом репортеров из «Медельин Сивико», газеты Эскобара. Они публиковали о нем новости с фотографиями, на которых он обычно стоял бок о бок с доном Пабло. В феврале в газете напечатали фотографию Лоперы, оживленно беседующего с папой Иоанном Павлом II, с которым ему удалось добиться аудиенции. «Медельин Сивико» назвал эту встречу исторической.

Эскобару удавалось привлекать священников к своим мероприятиям в течение долгого времени, несмотря на неоднократные попытки мирян и многих других церковников осудить их действия. Причиной того, почему это происходило, стало покровительство, невольное или сознательное, колумбийского кардинала Альфонсо Лопеса Трухильо. Он был архиепископом Медельина, главным авторитетом среди епископов Латинской Америки и одним из самых влиятельных прелатов[40] католической церкви в мире.

Критики путали свою неприязнь к наркосвященникам с неприятием политики и показного образа жизни Лопеса Трухильо, вследствие чего медельинский архиепископ называл обвинения личными нападками. Пропагандисты Трухильо назвали одного журналиста ядовитой змеей и атаковали любого, кто осмеливался подвергнуть сомнению способы управления епархией архиепископа. Этот конфликт был крайне серьезным делом для Колумбии – страны, где католическая церковь обладает огромной политической и моральной властью. И все же во многом благодаря попустительству Лопеса Трухильо карманным священникам Эскобара удавалось безнаказанно действовать в его интересах.

В свободное от политики и «добрых дел» время дон Пабло исполнял роль радушного хозяина в одном из его многочисленных поместий. Любимой «финкой» Эскобара была «Газиенда Лос Наполес» в Пуэрто-Триунфо – усадьба площадью две тысячи восемьсот гектаров примерно в ста тридцати километрах к востоку от Медельина, на реке Магдалена. Эскобар поведал журналу «Семана», что только за землю он заплатил 4,5 миллиарда песо (63 миллиона долларов), но это было далеко не все. Благоустройство поместья включало создание искусственных озер, строительство вокруг него нескольких дорог и аэропорта. Он привез более двухсот экзотических животных, которые вольно бродили по территории поместья. В 1983 году «Газиенда Лос Наполес» стала самым популярным зоопарком Колумбии – за несколько месяцев его посетило около шестидесяти тысяч человек. Гостей возили по территории, а они наблюдали за свободно разгуливающими животными: верблюдами, жирафами, бизонами, ламами, гиппопотамами. Еще в зоопарке жили пара очень редких черных какаду стоимостью 14 000 долларов каждый, кенгуру, который умел играть в футбол, и дружелюбный слон, который постоянно пытался стянуть еду из машин или бумажники из рук посетителей.

Бетонные ворота на входе в «Газиенду Лос Наполес» венчал небольшой самолет. По слухам, именно на нем Эскобар перевез свою первую партию кокаина. В главном доме, закрытом для посетителей, могло разместиться сто человек. Там были бильярдные столы, бассейн и музыкальный автомат «Вурлитцер» с записями бразильского певца Роберто Карлоса, которого хозяин дома очень любил. Бассейн был украшен статуей Венеры и минометной установкой. Под навесом Эскобар установил винтажный автомобиль 1930-х годов, изрешеченный следами от пуль. По разным версиям, он раньше принадлежал кому-то из знаменитых американских бандитов – то ли Джону Диллинджеру, то ли Аль Капоне или даже Бонни и Клайду.

Эскобар от души развлекал друзей и партнеров. Они прибывали через его частный аэропорт, он угощал их напитками, они плавали в бассейне и вели беседы о бизнесе. В поместье часто гостили преподобный Лопера, Хайро Ортега и главный покровитель Эскобара в политике, уважаемый сенатор Сантофимио.

Очоа вели куда более скромный образ жизни. В Медельине семья поселилась в «Ла-Ломе», великолепном поместье на вершине холма на юге города. На извилистой дороге гостей часто встречали и сопровождали до усадьбы карликовые пони старшего Фабио. Они ели с руки, смешно фыркали и возились как щенята. Старший Фабио, Хуан Давид и Хорхе проводили много времени в «Газиенде Веракрус», разводя лошадей и ухаживая за животными. Хорхе развлекал себя коллекционированием старых мотоциклов «Харлей-Дэвидсон». Младший Фабио часто бывал в Португалии, пытаясь сделать карьеру пикадора. Всю семью можно было регулярно видеть на конных выставках в Медельине и по всей Антьокии.

Тем временем влияние Карлоса Ледера в Армении достигло апогея. Открытие «Посада Алемана» («Немецкой гостиницы») – огромного туристического комплекса с дискотекой и конференц-залом – с помпой состоялось в середине 1983 года. Ручной священник Ледера, епископ города Перейра Дарио Кастрильон, дал свое благословение. Через год он признался, что получал деньги от картеля, но «раздавал их бедным».

«Посада Алемана» в двадцати четырех километрах от Армении был ответом Ледера на создание «Газиенды Лос Наполес». Вход был оформлен в стиле баварской деревни, но все остальное в поместье, которое извивалось и петляло на несколько квадратных километров вокруг живописных зеленых холмов Киндио, было в духе колумбийских кампесино: крытые соломой двухэтажные оштукатуренные бунгало, клубы, рестораны и другие постройки среди садов, беседок и клеток с экзотическими птицами. Статуя Джона Леннона, созданная маэстро Аренасом, возвышалась на холме сразу за входом. Леннон был обнажен, на груди зияло отверстие от пули. В правой руке он держал гитару, в левой руке, вытянутой вперед, были буквы P-A-Z – «мир». Надпись на постаменте гласила: «Величайшему музыканту столетия». К статуе вела лестница. Молодняк всю ночь отплясывал на дискотеке, употреблял наркотики, обдолбившись в край, совершал паломничество к Леннону и встречал там восход солнца.

11 марта 1983 года Ледер основывает Национальное латиноамериканское движение – новую политическую партию, основной целью которой было избавиться от договора об экстрадиции. К этому времени дело из Джексонвилла против Ледера уже ожидало рассмотрения Верховным судом Колумбии. Из почти сотни лиц на экстрадицию в США Ледер числился в списке двадцать вторым, но для посла Тамбса и посольства США он определенно был номером один.

В центре Армении Национальное латиноамериканское движение открыло магазин в здании, похожем на гараж. Там была трибуна, небольшой кабинет и несколько скамеек для преданных сторонников, которые собирались на митинги днем по субботам. Над трибуной повесили огромное фото Ледера, выступающего с речью, от чего присутствие «вождя» ощущалось даже тогда, когда его не было на митингах. У партии даже появилась своя газета, «Киндио Либре» – полноцветное издание с ежедневным тиражом в шестьдесят тысяч экземпляров. Шестерки Ледера разъезжали по Медельину и разбрасывали газету прямо на улицах.

Движение было ультранационалистическим и исповедовало неонацистские идеи третьего мира. У Ледера был отряд молодых «дровосеков» с дубинками для поддержания порядка на митингах. Он утверждал, что у людей сформировалось неверное представление о Германии и Гитлере, которого он называл на местный манер «Адольфо». Ледер заявил, что за пытками и терроризмом в Центральной и Латинской Америке стоит «международный сионизм», а раввины собирают дань для Израиля. Он сказал, что его партия во многом похожа на западногерманскую партию зеленых, особенно – в экологических вопросах. Зеленый и белый стали официальными цветами новой партии.

Через четыре месяца после создания Национального латиноамериканского движения два федеральных прокурора США и пара агентов УБН из Джексонвилла прибыли в Колумбию с секретной миссией по экстрадиции Ледера. Группу возглавлял Роберт Меркл, прокурор США по Среднему округу Флориды. Все знали, что Меркл, огромный мужчина по прозвищу Бешеный Пес, не отличался деликатностью в решении вопросов. Но он был блестящим прокурором, способным привести веские аргументы от имени США в пользу экстрадиции. Он хотел прижать Ледера и верил, что сможет убедить колумбийцев.

Сам Ледер был хорошо осведомлен о проблемах, связанных с обвинением в Джексонвилле. Дело осложнялось тем, что существовал риск экстрадиции не только из Колумбии, но и из любой страны, у которой был двусторонний договор с США, – он мог быть арестован и депортирован во Флориду практически отовсюду. В 1982 году Ледер решил прозондировать почву в Госдепартаменте США и даже встретился с агентом УБН в Колумбии и предложил продать Норманс-Кей правительству США за символические 5 миллионов долларов, если они откажутся от дела против него. «Остров можно превратить в базу военно-морского флота», – убеждал Ледер. Агент УБН передал предложение в Джексонвилл, но его отклонили.

Через год, в июле 1983 года, Меркл охотился за Ледером и уже не шел ни на какие сделки. Он раньше не бывал в Боготе и Колумбии. Столица показалась ему суровым местом, переполненным контрольно-пропускными пунктами и вооруженными людьми. На следующий день после приезда Меркл поднялся по шаткой канатной дороге, чтобы посетить мессу в деревенской церкви на горе с видом на Боготу. Во время церемонии один из молящихся залез ему в карман. После службы он обнаружил, что канатная дорога уже не работает. Чтобы вернуться в город, ему пришлось долго спускаться по крутой каменной лестнице.

На следующей неделе Меркл и его команда представили документальные доказательства вины многих боссов наркобизнеса в Министерство юстиции Колумбии. Но Меркл столкнулся со сдержанным безразличием. Лара Бонилья, для которого через несколько месяцев дело Ледера станет прецедентом по экстрадиции, на тот момент еще не вступил в должность. В итоге Меркл покинул министерство с надеждой, но без оптимизма.

Ледер был таким же наглым, как и Эскобар. После своего похищения он всегда ездил в сопровождении двадцати пяти вооруженных бывших полицейских. В конце июля в интервью боготинскому радио «Караколь» он признал, что все же состоял в группировке «Смерть похитителям», и объяснил это тем, что «жертвы похищений должны защищать свои интересы».

Тогда же он рассказал, что купил «свои острова» на Багамах «более чем за миллион долларов», чтобы они способствовали процветанию Колумбии. Он использовал этот эвфемизм для оправдания миллиардов, которые наркобоссы заработали благодаря маршруту через Норманс-Кей. Не упоминая слова «кокаин», он признал, что оказывал своим друзьям некоторые транспортные услуги «можно сказать, как посредник, ведь мой остров был рядом с США».

Арест и срок в американской тюрьме он объяснил тем, что там он был лидером латиноамериканской земли, который хотел защитить свою расу, свои принципы и свою преданность Колумбии. Далее он поведал о своих мечтах о карьере сенатора, чтобы представлять интересы похищенных и подлежащих экстрадиции граждан Колумбии: «Я хочу представлять во власти всех честных людей, рабочие профсоюзы, а особенно – интересы беднейших из бедных».

«Они говорят, что я организовал заговор против Америки, – продолжал он. – Так вот, я реально это сделал и буду продолжать делать, вплоть до того дня, пока не аннулируют договор об экстрадиции».

Ледер поехал в Боготу, чтобы присутствовать на дебатах Ортеги и Лары Бонильи. Его не пустили в зал Конгресса, но он поднялся в галерею для прессы, куда ему, как издателю «Киндио Либре», доступ был гарантирован. Он и его телохранители громко приветствовали Хайро Ортегу и злобно ухмылялись репортерам из других изданий, освещавших это событие.

Но одной бравады было недостаточно. Пока Ледер находился в Боготе, Верховный суд Колумбии уже почти был готов вынести решение о том, что его экстрадиция не противоречит конституции. В Конгрессе Ледер, ухмыляясь, заявил журналистам, что страна сможет это сделать «только через его труп».

2 сентября 1983 года Верховный суд вынес решение в пользу США. Колумбия выдала ордер на арест Ледера, но к тому моменту он уже исчез. Как он позже рассказал, друзья в Министерстве юстиции предупредили его о намерениях Лары Бонильи. Лара Бонилья мгновенно подписал приказ об экстрадиции Ледера и направил его Бетанкуру на подпись.

Эскобар был следующим. Когда он прижал Лару Бонилью к стенке в ситуации с чеком Порраса, его стало легко контратаковать. Ларе Бонилье было нечего терять, и, как оказалось, у него появилось много помощников. Другие быстро последовали его примеру.

25 августа на первой полосе боготинской газеты «Эль Эспектадор» вышла статья с подробным описанием ареста Эскобара в Медельине в 1976 году, что привело к тому, что его, как простого «мула», работающего на крупного наркоторговца, просто изгнали. Репортеры «Эль Эспектадор» обнаружили старый выпуск внутренней газеты колумбийского аналога ФБР – АДБ. В статье были подробности ареста и фотографии Эскобара, его двоюродного брата Густаво Гавирии и четырех других обвиняемых. Сложно было не понять, что могли означать эти фото и история, которая за ними стояла. Реакция Эскобара была молниеносной. Его головорезы на мотоциклах и машинах ездили по всему городу и скупали на корню весь тираж со статьей. «Эль Эспектадор» ежедневно следил за ходом расследования, описывая, как рассматривалось дело различными судами и судьями, как Эскобар был заключен в тюрьму и освобожден, как исчезали судебные протоколы.

В начале сентября Лара Бонилья, получив информацию от Хайме Рамиреса, запросил проведение расследования в отношении нескольких частных авиакомпаний, которые могли контролировать наркоторговцы. 8 сентября Совет гражданской авиации Колумбии аннулировал разрешения на полеты пятидесяти семи самолетам, большая часть из которых, как предполагали, принадлежала семье Очоа и их фирме «Пилотос Эхекутивос».

В тот же день против Эскобара официально возобновили дело 1976 года. 10 сентября сенатор Альберто Сантофимио, наконец, не выдержав такого накала страстей, приказал исключить Эскобара из списка его сторонников. Затем он публично попросил Пабло уйти из политики и предложил отказаться от депутатской неприкосновенности, ответить на выдвинутые против него обвинения и прояснить ситуацию. В тот момент неприкосновенность, конституционное право каждого действующего колумбийского конгрессмена, было единственным, что спасало Эскобара от тюремной камеры.

11 сентября Эскобар разорвал связи с Сантофимио, заявив, что пришел в политику полтора года назад потому, что «только внутри правительства человек может наилучшим образом служить обществу». А теперь неблагодарное общество повернулось к нему спиной. Он отплатит ему тем же. Но пока что Эскобар не отказался ни от своего членства в Конгрессе, ни от неприкосновенности.

Двенадцать дней спустя судья Медельина, рассматривавший дело 1976 года, приказал арестовать Эскобара. Обвинение: им был организован сговор с целью убийства агентов АДБ, которые его арестовали. Двое из них были убиты в 1977 году. Шеф полиции Антьокии майор Карлос Густаво Монрой Аренас, отвечавший за операцию против Эскобара, был расстрелян в Медельине убийцами на мотоциклах 25 августа 1981 года.

У Лары Бонильи оставалось единственное препятствие: президент Бетанкур по-прежнему отказывался экстрадировать наркоторговцев. В октябре Верховный суд вынес решение в пользу экстрадиции по делам двух торговцев марихуаной с северного побережья. Лара Бонилья одобрил приказ и отправил его Бетанкуру, который отказался подписать и вместо этого передал дело в колумбийский суд. Приказ по Ледеру все еще не был подписан, и так продолжалось еще несколько месяцев. Послание из президентского дворца относительно экстрадиции было очевидным – искать другой способ борьбы с кокаиновым злом.

Но Лара Бонилья продолжил гнуть свою линию. 26 сентября газеты воскресили дело по обвинению Эскобара в угоне автомобиля в 1974 году. В середине октября Конгресс осторожно согласился рассмотреть возможность лишения Эскобара иммунитета, чтобы привлечь его к ответственности. В интервью «Эль Тьемпо», крупнейшей ежедневной газете Колумбии, Тамбс осудил «проникновение наркоконтрабандистов в политику». Вместе с этим он похвалил Лару Бонилью за предпринятые шаги, чтобы взять ситуацию под контроль: «О какой демократии в Колумбии может идти речь, если страной управляют и манипулируют преступники?»

В конце октября, снова с помощью Рамиреса, Лара Бонилья взорвал еще одну бомбу: шестью из девяти команд профессиональной футбольной лиги Колумбии полностью либо частично владеют наркоторговцы. Среди прочих он назвал Эрнана Ботеро (команда из Медельина «Насиональ»), босса картеля из Кали Хильберто Родригеса («Америка») и боготинского кокаинового лорда Гонсало Родригеса Гачу («Миллионеры»). В следующем месяце «Эль Эспектадор» опубликовала полный список и добавила еще несколько имен. Наконец, 17 ноября Национальный институт возобновляемых природных ресурсов Колумбии оштрафовал Пабло Эскобара на 450 000 песо (5000 долларов) за незаконный ввоз в страну в 1981 году восьмидесяти пяти диких животных для своего зоопарка. Список включал двух верблюдов, двух слонов, двух лосей, шесть уток, трех канадских гусей, капибару из лесов Амазонки и множество других.

Для Эскобара это стало последней каплей. 20 января 1984 года в официальном и вежливом послании Хайро Ортеге Эскобар объявил о своем уходе: «Позиция высших колумбийских политиков очень далека от мнений и чаяний простых людей». Но Рамиресу и Ларе Бонилье все же удалось вселить страх в сердца боссов Медельинского картеля.

12. Куда привел эфирный след

9 февраля 1984 года Медельинский картель организовал тусовку «У Кевина», чтобы отпраздновать крещение сына одного из ключевых дилеров Хорхе Очоа в Майами. Крестным отцом был сам Очоа. Две тысячи гостей макали в мед перепелиные яйца, пили шампанское «Дом Периньон» и любовались зелеными горными склонами и видами на Медельин с террасы.

Неделя празднований превратилась в непрерывный саммит картеля. Как обычно, председательствовал Хорхе Очоа, но Пабло Эскобар вмешивался, когда хотел. Как отметил один из гостей, Эскобар был «элегантен и красноречив». Оба они были людьми сдержанными, неизменно вежливыми и учтивыми, что вполне было в духе простых «пайса». Но Эскобар и Очоа могли убить любого, кто им не нравился, поэтому все должны были проявлять особую осмотрительность в общении с ними. Небрежное замечание, которое вызовет недовольство боссов, могло моментально привести к вынесению смертного приговора.

Наркоторговцы называли себя «Носотрос» («Мы») или «Эль Групо» («Группа»). Как всегда, картель обсуждал расширение рынка. Им нужно было еще больше маршрутов и пилотов. Также они обсуждали способы логистики – грузовые контейнеры, корабли и даже подводные лодки. Очоа сетовал, что килограммы кокаина, которые его самолеты сбрасывали с воздуха на скоростные катера у Багамских островов, иногда намокали и товар приходилось перерабатывать в Майами. Требовалась новая водонепроницаемая упаковка.

Очоа объяснил наличие острой необходимости улучшения и расширения способов транспортировки – у картеля на складах в тот момент было больше кокаина, чем когда-либо. Новый огромный лабораторный комплекс в колумбийских джунглях запустился в сентябре прошлого года. Там производили почти четыре тысячи килограммов в месяц. Тонны и десятки тонн кокаина незаметно накапливались в джунглях, где стражи правопорядка их достать не могли. Очоа похвастался, что готов перевозить по две тысячи килограммов в неделю.

Такие масштабы были просто немыслимыми – комплекс фабрик был способен производить более половины из семидесяти тонн кокаина, которые, по оценкам, ежегодно поступали в США. Хотя производить качественный кокаин непросто, особенно в подпольных кустарных лабораториях. Перед новым проектом картеля в джунглях стояла масштабная логистическая задача, для которой требовались тонны различных химических веществ. Самым важным из них был эфир.

Производство кокаина в Перу и Боливии обычно организовывается на высоте от 500 до 1800 метров над уровнем моря, в туманных долинах на восточных склонах Анд. Испарения тропических лесов Амазонки поднимаются и обеспечивают необходимый уровень тепла и влажности для кустарников коки.

Как и кофеин, никотин, кодеин, морфин и героин, кокаин – алкалоид, то есть психоактивное вещество, вырабатываемое растением. Большую часть кокаина производят из одной из двух разновидностей листьев коки. У боливийского сорта блестящие зеленовато-коричневые листья в форме эллипса. Перуанский вид, который растет и в Колумбии, считается менее качественным сырьем в плане содержания алкалоида – листья гладкие, но не блестящие, бледно-зеленые и овальные.

Кустарники могут достигать трех с половиной метров в высоту. Их выращивают на небольших, обычно чуть меньше гектара, террасных участках, так называемых кокалес. Кампесино, которые занимаются выращиванием коки, называют кокалеро. На одном участке в 0,4 гектара они выращивают около семи тысяч кустарников. Через три-четыре года кустарники начинают давать листья коки, и кокалеро собирают с них урожай до четырех раз в год. В основном этим занимаются женщины и дети, которые кладут листья в мешки из рогожи, привязанные к поясу. Обычный сбор одной семьи за день, около двадцати пяти килограммов, равен десяти килограммам листьев после сушке на солнце.

В Боливии и Перу кока легализована. Более двух тысяч лет индейцы и кампесино жуют листья, спасаясь от голода и холода Анд. К концу 1970 года кока обогнала олово в качестве основного источника дохода в Боливии, столь же успешные результаты были и в Перу, где кампесино зарабатывали на коке в четыре раза больше, чем от любой другой сельскохозяйственной культуры.

Определенное количество листьев коки используется легально для производства медицинского кокаина, который применяют в качестве местного анестетика при некоторых хирургических вмешательствах. В США листья отправляют в компанию «Степан Кемикал» в Мейвуде, штат Нью-Джерси, которая синтезирует медицинский кокаин и распространяет его среди фармацевтических компаний. Остатки переработанного сырья, которые уже не содержат ни капли кокаина, отправляют в Атланту, штат Джорджия, где его до сих пор применяют в качестве одного из компонентов «Формулы 7» – секретного рецепта кока-колы.

В начале 1980-х годов медицинский кокаин с чистотой 99 процентов продавался по рецепту примерно по три доллара за грамм, то есть в шестьдесят раз дешевле, чем у наркодилеров. Разумеется, подавляющее большинство медицинского кокаина попадало на нелегальный рынок.

Кокаиновый конвейер начинает работу, когда кампенсино доставляют урожай, иногда на себе, иногда на ламах, в передвижные лаборатории по производству кока-пасты рядом с полями. Высушенные листья обрабатывают щелочным раствором карбоната натрия или калия. Щелочь расщепляет четырнадцать алкалоидов в листьях, один из которых – кокаин. На следующий день листья замачивают в бочке с маслом или пластиковом чане с керосином. Листья иногда давят как виноград, чтобы извлечь насыщенный алкалоидами керосин из сырой растительной массы. Когда алкалоиды полностью растворяются в керосине, почерневшие листья вынимают и добавляют в смесь серную кислоту. Кислота вступает в реакцию с алкалоидами в керосине, образуя соли, одной из которых является сульфат кокаина. Керосин откачивают и снова добавляют щелочь, чтобы нейтрализовать кислоту. Липкая сероватая масса скапливается на дне чана – это уже и есть кока-паста. Из тысячи килограммов сухих листьев получается всего десять килограммов пасты.

Производители из Перу и Боливии обычно продают ее в Колумбию. Там часто пасту смешивают с табаком, и получается курительная смесь «базуко».

Но большую часть пасты колумбийцы перерабатывают. Процесс начинается с новой ванны с керосином. Алкалоиды снова оседают слоями. Выступившие сверху кристаллы – «сырой» кокаин, он имеет примерно 60 процентов чистоты. Кристаллы соскабливают, промывают спиртом, фильтруют, сушат, а затем снова растворяют в серной кислоте, которая вступает в реакцию с алкалоидами. Для разрушения иных алкалоидов-примесей добавляют перманганат калия. Остатки фильтруют, чтобы удалить оксид марганца и другие нежелательные вещества. Затем добавляют гидроксид аммония. Появившийся осадок снова фильтруют и сушат. То, что остается после сушки, и есть чистейший кокаин, известный как кокаиновая основа. Для производства одного килограмма требуется 2,5 килограмма кокаиновой пасты.

Полученное вещество, также известное как «фрибейз», нерастворимо в воде. Его можно курить, но нельзя вдыхать через ноздри. Чтобы создать порошок, который можно нюхать, основу необходимо растворить в эфире.

После повторного процесса фильтрации и сушки остается гидрохлорид кокаина – тот самый белый порошок, который в 1984 году регулярно употребляли пять миллионов американцев. Из килограмма основы получается килограмм гидрохлорида кокаина.

Для производства одного килограмма кокаина требуется семнадцать литров эфира. Годовой объем производства эфира в США составлял всего около трех тысяч тонн от пяти компаний. Иностранных производителей эфира в мире было всего семь. Это означало, что если поискать эфир, то можно найти и кокаин. Джонни Фелпс и его люди владели информацией об этом в достаточном объеме, но заметили еще кое-что, что очень облегчило отслеживание эфира в Колумбии. Вскоре после того как Фелпс приехал в Боготу в середине 1981 года, в старом досье он нашел отчет, в котором агент УБН по имени Лон Стурок отметил, что колумбийским торговцам кокаином необходимо импортировать множество химических веществ-прекурсоров, которые используют для производства наркотика. Среди них был и эфир. Это означало, что весь объем этого вещества в стране легально проходил через колумбийскую таможню. Чтобы выяснить, куда он направляется дальше, правоохранительным органам нужно было всего лишь внимательно изучить декларации. Если перекрыть или взять под контроль поставки эфира, можно разрушить наркобизнес.

Фелпс организовал расследование для проверки своей гипотезы. Его сотрудники изучили импорт эфира и второго химического вещества – ацетона, чтобы оценить масштабы. На самом ли деле кокаин – это всего лишь результат небольшого кустарного производства, на которое намекают небольшие изъятые партии? Или УБН все-таки что-то упустило из виду?

Для расследования Фелпса под кодовым названием «Операция “Шпиль”» привлекли информаторов, использовали прослушку телефонных разговоров и тайно посещали колумбийские химические фирмы. Процесс занял около года. Агенты изучили данные по импорту эфира и ацетона в Колумбию с 1 января 1978 года по 30 июня 1981 года. Никто и понятия не имел, зачем это понадобилось УБН, поэтому импортеры и не пытались скрыть документы. В Боготе проанализировали всю собранную информацию и цифры. Исследование завершилось 14 декабря 1981 года. Выводы, изложенные сухим бюрократическим языком, стали настоящим откровением:

«Главным уязвимым местом торговли кокаином в Колумбии является зависимость от импорта как ацетона, так и эфира. Ни одно из веществ не производится внутри страны в значительном количестве», – сообщалось в докладе. Затем последовало по-настоящему сенсационное заявление: «Ацетон имеет довольно широкое промышленное применение в Колумбии, однако это не распространяется на эфир. Вероятнее всего, до 98 процентов эфира, поступающего в страну, предназначено для совершения противоправных действий по производству кокаина».

Девяносто восемь процентов. Значит, почти весь эфир в Колумбии предназначался для производства кокаина. Фелпс был в шоке. Исследование УБН показало, что обширная сеть нелегальных брокеров снабжала эфиром производителей кокаина в Колумбии. В ходе исследования выявили тридцать семь нелегальных дистрибьюторов, при том что легальных было намного меньше – всего двадцать два. В Колумбию ввезли в общей сложности четыре тысячи тонн эфира – объем, достаточный для производства трехсот тонн кокаина. По оценке УБН, количество наркотика, поступившее в США в 1981 году, составляло сорок пять тонн.

Девяносто процентов эфира поступало из США и Западной Германии. Экспорт эфира одной американской фирмы, «Джей Ти Бейкер Кемикал Саплай» из Филлипсбурга, штат Нью-Джерси, распределялся следующим образом: 758 тонн для вызывающих подозрения получателей и только три тонны для законного использования. «Джей Ти Бейкер» является крупнейшим поставщиком эфира для колумбийских наркоторговцев – резюмировало исследование.

Масштабы нелегальных поставок эфира были ошеломляющими. «Мерк Колумбия» – дочерняя компания немецкой фармацевтической фирмы и крупнейший законный импортер эфира в стране, ввезла всего тридцать тонн за три с половиной года. Одна из партий эфира, отправленная нелегальному дистрибьютору в июне 1981 года компанией «Джей Ти Бейкер», превысила тридцать две тонны.

Фелпс не мог поверить в прочитанное. Может ли быть, что часть эфира переправляли, например, в Перу? Нет, следователи исключили такую вероятность. Это означало, что производство кокаина в Колумбии достигло поистине немыслимых масштабов.

Исследователи пришли к неизбежным выводам: «Управление по борьбе с наркотиками может нанести серьезный ущерб производству кокаина в Колумбии, если запретит ввоз веществ-прекурсоров, а именно – ацетона и эфира». «Безусловно, дефицит эфира станет наиболее чувствительным. Если Управление по борьбе с наркотиками сможет сократить доступ к веществам-прекурсорам посредством своевременных скоординированных действий, производство кокаина в Колумбии будет разрушено».

Авторы исследования рекомендовали УБН оказать давление на поставщиков эфира, чтобы они отказались от заказов для нелегальных дистрибьюторов и сообщали правоохранителям о подозрительных покупателях. Предлагалось ограничить ввоз сомнительных партий до половины тонны. Ни одна фирма, законная или нет, не должна получать более двенадцати тонн в год. Одной из предложенных тактик было затягивание времени: принять подозрительный заказ на эфир, отложить выполнение, а затем отменить. Это приведет к тому, что наркоторговцы сократят запасы и возникнет дефицит.

В исследовании также рекомендовалось провести брифинг для импортирующих эфир стран – Колумбии, Эквадора, Перу и Боливии. Также нужно было сообщить об этих выводах в европейские и американские бюро по международным делам, связанным с наркотиками.

Наконец, в исследовании предлагались возможные тактические приемы для УБН на местах. «Представительству в Боготе предлагается рассмотреть возможность создания фиктивной компании – поставщика эфира. В бочках использовать фальсифицированные химикаты, чтобы испортить лабораторные операции. К бочкам с химическим веществом прикрепить жучки».

Фелпс ждал до середины 1982 года, до самого прихода администрации Бетанкура. Он собрал свои статистические данные, графики и таблицы и был готов представить их двум правительствам. Фелпс направил результаты в штаб-квартиру УБН в Вашингтоне, но там поначалу отнеслись скептически, так как все еще не могли поверить в тонны кокаина в США.

Другое дело – генеральный прокурор Колумбии Карлос Хименес Гомес. Фелпс назначил встречу команде прокурора и показал свои выкладки. Хименес Гомес все изучил и заключил: «Вы абсолютно правы».

Хименес Гомес немедленно ограничил импорт химических веществ, но из-за избытка ранее импортированного эфира в Колумбию потребовалось некоторое время, чтобы заметить какие-то изменения. Оставалось только ждать. Тем не менее, если Фелпс и его команда были правы, в конечном итоге запасы закончатся. И тогда что-то точно произойдет. Фелпсу оставалось только ждать.

22 ноября 1983 года Фрэнк Торрес пришел в «Джей Ти Бейкер» в Филлипсбурге, чтобы оформить большой заказ. Он хотел купить 1300 бочек по 250 литров высококачественного этилового эфира и хотел заплатить за них наличными 400 000 долларов. Торрес уточнил, что на бочках не должно быть товарной маркировки, а заказ он был готов принять в любой точке США. Он пытался скрыть, что является колумбийцем, и добавил, что сам организует доставку потребителю.

Запрошенные объемы были колоссальными – почти двести тонн, что составляло примерно половину всего импорта эфира для Колумбии в 1980 году. За период в три с половиной года, который проанализировали для Фелпса в рамках его расследования, самый крупный заказ составил семьдесят тонн. Основная часть нелегальных поставок равнялась в среднем от десяти до двадцати тонн. Все легальные заказы обычно были менее одной тонны.

К 1983 году на колумбийском рынке эфира произошло многое. Уже год, как действовали ограничения, введенные Хименесом Гомесом. Разведка сообщила Фелпсу, что на колумбийском черном рынке бочка эфира на тот момент стоила уже 4800 долларов. Запасы эфира в стране истощались.

После операции Фелпса многое изменилось и в «Джей Ти Бейкер». УБН показало результаты исследования, и компания – крупнейший поставщик эфира для колумбийцев изменила методы ведения бизнеса. В США по-прежнему не существовало ограничений на продажу эфира – 250 литров этого вещества стоили примерно 300 долларов. Вместо того чтобы, не задавая лишних вопросов, выполнить заказ Торреса, продавец в «Ти Джей Бейкер» позвонил в представительство УБН в Ньюарке. А Торресу он сообщил, что не сможет выполнить такой большой заказ в короткий срок.

Через неделю Торресу внезапно позвонили из другого города. Некто по имени Мэл Шабилион, якобы из чикагской компании «Норт Сентрал Индастриал Кемикалз» (NCIC), сообщил, что может поставить необходимую партию эфира. Он объяснил, что узнал о задержках в «Джей Ти Бейкер» и захотел помочь. Торрес с радостью согласился.

Это была ловушка. На самом деле это была подставная фирма под руководством Шабилиона и Гарри Фуллетта – двух агентов УБН, которые были напарниками много лет. Они прекрасно дополняли друг друга. Шабилион, напористый и общительный здоровяк, обладал отличным чутьем. Фуллетт был заметно меньше ростом, скромнее и носил небольшую золотую серьгу в ухе. Дуэт подошел к организации сделки с юмором. Шабилион назвал фирму так, чтобы аббревиатура NCIC совпала с названием National Crime Information Center – Национального центра криминальной информации, компьютерной базы ФБР на миллионы преступников. Это была своего рода внутренняя шутка, которую в УБН оценили.

Через четыре дня после звонка Шабилиона Торрес встретился с двумя агентами в отеле «Рамада Инн» в Майами. Он сказал, что ему срочно нужно триста бочек эфира, но на них нужно заменить этикетки. Вместо «этиловый эфир» надо было написать «этилформиат» или «этиленгликоль». На следующей неделе Торрес прилетел в Чикаго и пришел в офис фирмы. Скрытые камеры засняли, как он оплатил первоначальный взнос наличными в размере 15 000 долларов. Торрес показался агентам невероятно наивным простаком: он то был слишком подозрителен, то, наоборот, слишком много болтал.

К этому времени в штаб-квартире УБН в Вашингтоне занялись проверкой Торреса. Он явно что-то скрывал, но они не могли понять что. Франсиско Хавьер Торрес Сьерра был обычным колумбийским семьянином лет сорока, который управлял небольшим импортно-экспортным бизнесом в Майами. Он был одним из тех немногих, кому удалось разбогатеть во время наплыва латиноамериканцев в начале 1980-х годов. Торрес был женат, растил двух дочерей и жил в Кендалле, пригороде Майами. Он каждый день ходил в церковь и не имел судимостей. И все же было подозрительно, что Торресу понадобился эфир в объемах, достаточных для производства тринадцати с лишним тонн кокаина. На кого он работал?

Им частично удалось узнать ответ на этот вопрос из прослушки телефонных разговоров Торреса. Перед оплатой он дважды звонил по номеру в Барранкилье, зарегистрированному на Армандо Браво Муньоса, известного торговца кокаином. Дело становилось все более любопытным. Ведь Браво Муньос был не настолько крупным наркодельцом, чтобы ему одному могло понадобиться столько эфира.

По указанию Торреса подставная фирма отправила семьдесят шесть бочек эфира в порт Нового Орлеана. На две из них специалисты отдела технических операций УБН прикрепили радиомаяки размером примерно с сигаретную пачку.

Маячки поместили в пенопласт и снабдили громоздким аккумулятором с длительным сроком службы. Весь комплект установили в фальшивом дне, приваренном к бочкам. От него тянулись нитевидные антенны, которые были едва заметны и напоминали небольшую трещину в краске на внешней стороне. Раз в день маячки связывались со спутниками Агентства национальной безопасности США и фиксировали точное местоположение партии эфира для Торреса.

Сигнал потерялся, когда груз прибыл в Новый Орлеан. Агенты в Вашингтоне, Чикаго и Майами весь день нервничали в ожидании. На следующий день сигнал снова появился в Новом Орлеане. Еще через день маячки вышли на связь уже из Колумбии.

4 марта 1984 года Эрб Уильямс, агент-резидент УБН в Барранкилье, провел трехстороннюю телефонную конференцию с представительствами в Вашингтоне и Эль-Пасо в Техасе – связующим звеном всей американской разведки по борьбе с наркотиками. Ему сообщили, что эфир отслеживался по координатам 10 градусов 34 минуты 20 секунд северной широты и 75 градусов 3 минуты 24 секунды западной долготы. Груз находился где-то за пределами Барранкильи, недалеко от карибского побережья Колумбии.

Сотрудник колумбийской полиции проверил координаты. Уильямс прекрасно понимал, что́ он сможет обнаружить по этим координатам. 5 марта он подтвердил подозрение: бочки с эфиром прошли через «Газиенду Веракрус». В отчете Уильямс указал, что это «ранчо, принадлежащее семье Очоа из Медельина, которая занимается торговлей кокаином. Было установлено, что ранчо иногда используется в качестве перевалочного пункта для партий кокаина семьи Очоа, предназначенных для отправки в США».

Пока в Колумбии разворачивались важные события, Торрес в Майами передумал выполнять заказ своих клиентов. Он нервничал, поэтому стал весьма разговорчивым. Торрес сказал Шабилиону и Фуллетту, что уже хотел было приостановить поставку эфира, но клиенты оказывали на него давление. Он в любом случае должен был выполнить заказ на 1300 бочек, и это его беспокоило.

До того момента Торрес старался не упоминать о кокаине, но постепенно начал откровенничать. Он сказал, что его клиенты были убийцами, для которых имели значение только деньги, а жизнь не значила ничего. Торрес поделился с агентами подробностями о кокаиновом бизнесе в Колумбии. Он не назвал имен Хорхе Очоа и Пабло Эскобара, но упомянул, что рынок контролируют пять семей. Агенты пока не могли понять, насколько правдивой была информация Торреса.

К 5 марта эфир покинул «Газиенду Веракрус» – его отправили самолетом на юг. 6 марта сигналы уже поступали из восточных «льянос» – густых тропических лесов, где никаких населенных пунктов на карте не значилось.

Джонни Фелпс ждал целый день, но партия эфира не сдвинулась с места. 7 марта он решил, что пришло время действовать. Стало очевидно, что эфир достиг пункта назначения.

Фелпс поехал в полицейское управление к Хайме Рамиресу, что он обычно делал по крайней мере два раза в день. Когда Фелпс не ездил к Рамиресу, тот сам приезжал к нему.

Как обычно, Рамирес сидел в своем кабинете, писал отчеты и прослушивал рации. Разрешения на прослушку чужих волн у него не было, но он увлекался радиоприемниками, поэтому установил их в своих офисах, в машине и дома. Рамирес прослушивал полицию, армию и контрабандистов на гражданских диапазонах. Он знал большинство частот, которые использовали пилоты наркоторговцев на пути в Колумбию и в Америку, но его радиосканеры постоянно находили и новые другие. Для УБН это было очень полезное хобби, которое не раз выручало. Фелпс поведал Рамиресу невероятное.

«Да ты шутишь», – Рамирес обалдел от услышанного.

«Какие уж тут шутки, – сказал Фелпс. – Мы думаем, что в джунглях находится крупная лаборатория».

«И где конкретно?»

«Здесь», – Фелпс подошел к карте и ткнул пальцем в отдаленные юго-восточные районы провинции Какета. 0 градусов 1 минута 4 секунды северной широты и 72 градуса 41 минута 11 секунд западной долготы – почти на экваторе, в месте слияния рек Яри и Месай, в непроходимых джунглях.

Фелпс не стал говорить Рамиресу о размерах партии доставленного эфира, так как сомневался, что колумбийская полиция действительно сможет организовать крупную операцию и перебросить большое количество людей в это место. У сотрудников Рамиреса не было опыта захвата лабораторий у черта на куличках. Вырисовывался настоящий логистический кошмар.

Рамирес посмотрел на отметку Фелпса на карте и уже не в первый раз задался вопросом: как и откуда он добыл эту информацию? В дебрях «льянос» у полиции не было ничего наготове, кроме пары-тройки местных сотрудников. Он задумался о самолетах, вертолетах и топливе. Уйдет пара дней, чтобы все организовать, но, возможно, если сделать остановку в Сан-Хосе-дель-Гуавьяре…

Рамирес улыбнулся: «Черт с тобой, погнали, сделаем их!»

13. «Транквиландия»

По предварительной оценке, место, куда они отправились, находилось примерно в 260 километрах к югу от Сан-Хосе-дель-Гуавьяре. В 9:20 утра 10 марта 1984 года подполковник Эрнесто Хилиберт Варгас, заместитель командира подразделения Национальной полиции по борьбе с наркотиками, отдал своим людям приказ подняться на борт двух вертолетов «Белл 212» и самолета «Де Хэвиленд Твин Оттер». Сорок два человека, в основном – ветераны подразделения по борьбе с наркотиками при поддержке полностью экипированной полицейской группы специальных операций. Для участия в операции позвали единственного гринго в команде, сорокапятилетнего Рона Петтингилла, который был агентом УБН в Колумбии уже четыре года. Бойцы собирались нанести визит в джунгли, откуда поступали сигналы с маячка на бочках.

Хайме Рамирес действовал быстро. После того как Джонни Фелпс рассказал ему о потенциальной крупной лаборатории в восточных «льянос», они вместе отправились в полицейское управление за разрешением на спецоперацию. Получив одобрение, Рамирес проинструктировал Хилиберта, собрал команду пилотов и зафрахтовал самолет. План состоял в том, чтобы рано вылететь из Боготы, пролететь триста двадцать километров на юго-восток до Сан-Хосе-дель-Гуавьяре, сделать дозаправку на военной базе, снова взлететь и как можно скорее проникнуть в лабораторию. В самолете были баллоны с дополнительным топливом. Когда вертолеты поднялись в воздух в сельской местности Колумбии, люди решили, что проходят военные маневры. Любое промедление могло бы дать наркоторговцам возможность предупредить своих друзей, и тогда об успехе операции можно было забыть.

Фелпс выбрал Петтингилла потому, что тот умел пользоваться видеокамерой и имел большой опыт в поисках затерянных мест в джунглях, который он получил, ранее летая над «льянос», когда разыскивал плантации коки. Еще он хорошо знал окрестности Сан-Хосе-дель-Гуавьяре – одного из центров по переработке сырья для производства кокаина. Еще никто и никогда не подбирался так близко к тому месту.

9 марта судебная полиция Колумбии утвердила приказ о проведении операции: «На основании информации, полученной от Управления по борьбе с наркотиками, стало известно, что в восточных “льянос” Колумбии располагается лаборатория». 10 марта в шесть утра команда собралась на военном аэродроме в Боготе и вылетела.

В полдень у вертолетов почти закончилось топливо. Петтингилл летел в «Твин Оттер», который следовал позади на большой высоте вне досягаемости артиллерийского огня. Вертолеты летели ниже, над самыми деревьями.

Они заметили взлетно-посадочную полосу, которая была завалена всяким мусором – бочками из-под масла, покрышками, бревнами и тому подобным. За деревьями Петтингилл заметил клубы дыма. Пилоты вертолетов сообщили об обстреле с земли, но огонь быстро прекратился. Судя по всему, рейд стал полной неожиданностью для обитателей этой точки. Рамирес и Фелпс, которые слушали сообщения об операции по рации в офисе Рамиреса в Боготе, одновременно пришли к такому выводу.

Вертолеты облетели взлетно-посадочную полосу, нашли зоны посадки, снизились и приземлились. Спецназ в бронежилетах и с израильскими автоматами «Узи» в руках рассредоточился, чтобы оцепить периметр. Они ждали, когда начнется стрельба, но стояла тишина. Бойцы осмотрелись вокруг.

А посмотреть было на что. Сначала они обнаружили людей – около полусотни человек, в основном – мужчин разного возраста и несколько женщин. Все они были плохо одеты и безоружны. Кто-то пытался убежать в джунгли, но большинство с опаской бродили вокруг или просто стояли и ждали, что произойдет дальше. Полицейские их собрали, обыскали и попросили предъявить документы. Люди были неразговорчивы, но в общении с ними и не было необходимости. Всего несколько произнесенных слов – и стало понятно, что перед ними в основном уроженцы Антьокии и люди с улиц северного Медельина. Это были «лаваперрос» – «мойщики собак» на колумбийском сленге, которых картель дюжинами нанимал для грязной работы – от доставки сообщений до заказных убийств.

Бойцы спецназа заставили арестованных расчистить взлетно-посадочную полосу, и вскоре на нее приземлился «Твин Оттер». Вертолеты заправились из баллонов с топливом и снова поднялись в воздух для наблюдения местности. Команда спецназа приготовилась к возможному возвращению стрелков.

С севера на юг взлетно-посадочная полоса была перепахана бульдозером. На западной стороне стояло десять больших сараев с деревянными полами и крышами, покрытыми пластиком. Некоторые сараи были обшиты вагонкой и напоминали офисы. Один из них оказался общежитием с койками на сто человек.

На севере, за взлетно-посадочной полосой, располагалось еще шестнадцать построек. Полиция сразу заметила, что по крайней мере одна из них – современная лаборатория по производству кокаина со всем необходимым оборудованием. На восточном краю полосы стояли четыре небольших самолета. Рядом с лабораторией находился вертолет.

Петтингилл снимал на камеру все, что могло представлять ценность. Его руки и шею постоянно кусали мошки и комары, и, хотя было очень жарко, он был счастлив, что надел рубашку с длинными рукавами.

Чем больше полиция изучала лагерь, тем больше восторга они испытывали от своего визита. Место, которое они нашли, оказалось не тайным складом наркотиков и было куда более масштабным, чем просто большая лаборатория. Здесь был кокаиновый завод – с производством полного цикла, на котором работало по меньшей мере 100 человек. Тут же были электрогенераторы, душ, стиральные и сушильные машины, бульдозеры, автомобили, насосы и другая техника. Свиньи, индейки и куры кормились на мусорной свалке за сараями.

У самых джунглей полиция подобрала несколько брошенных мундиров цвета хаки и несколько автоматических винтовок. В одном из сараев они нашли еще несколько комплектов формы и уйму ткани, чтобы шить новую. В одном из строений они обнаружили арсенал: пистолеты, винтовки и дробовики. Стрелявшие по ним явно были кем-то вроде охранников, возможно даже из партизанских отрядов.

Когда полиция закончила осмотр, они осознали масштаб этого лабораторного комплекса. Они насчитали 305 бочек ацетона, 363 бочки эфира, 482 канистры бензина и 133 канистры авиационного топлива. Огромные запасы для огромного предприятия.

Полиция вскоре поняла почему: найденный на месте бортовой журнал показал, что в период с 5 декабря 1983 года по 2 февраля 1984 года аэропорт принял 15 539 тонн кокаиновой пасты и основы. «Обалдеть!» – подумал Петтингилл. Они обнаружили один из главных центров производства кокаина.

Наконец они нашли и сам кокаин. Петтингилл вел съемку в сараях в северной части рядом с лабораторией. Около сотни больших пластиковых баков с кашеобразным гидрохлоридом кокаина, который источал тошнотворные испарения эфира.

Хилиберт сообщил по рации в Боготу о том, что на данный момент обнаружили его люди. Он озвучил опасения, что могут вернуться стрелки, и сказал Рамиресу, что вертолеты проверяют район. Он решил, что его люди будут спать все вместе на взлетно-посадочной полосе, подальше от сараев.

Ему требовалось подкрепление, и как можно скорее. Он рекомендовал Рамиресу оперативно собрать второй отряд. Нужно было вывезти арестованных из лагеря и продолжать осматривать местность. Пилоты вертолетов сообщили, что нашли и другие взлетно-посадочные полосы, но Хилиберт не мог их исследовать без подкрепления. Он высказал предположение, что взлетки предназначались для других лабораторных комплексов, и это подтвердили некоторые из допрошенных. В завершение он сказал Рамиресу, что лагерь назывался «Транквиландия» – «Место спокойствия».

На следующий день в Боготе, у уютного дома Франсиско Рамиреса, младшего брата и лучшего друга Хайме Рамиреса, остановился автомобиль. Было девять утра 11 марта. Четверо мужчин вышли из машины, позвонили в дверь и стали ждать. Франсиско, бывший полицейский, вышел к ним. Люди были вежливы и спокойны. Они передали сообщение для его брата:

«Передай, что мы дадим 400 000 долларов, если он прекратит то, что делает, и обо всем забудет, – сказал один из визитеров. – Мы переведем деньги в Панаму, в Штаты – куда твой брат захочет».

«Я с ним поговорю».

«И скажи, что это предложение “Лос Паблос”».

Франсиско сразу же позвонил Хайме. «Что происходит?» – спросил он.

«Забей, – ответил Хайме. – А еще лучше – исчезни на некоторое время. Ты в опасности. И если придут снова, то передай им, что я не понимаю, о чем они говорят».

На следующий день четверка вернулась. Франсиско передал слова брата. Один из них спокойно, но настойчиво сказал: «Конечно, мы все понимаем. Просто еще раз напомни ему о вознаграждении в 400 000 долларов».

Но Франсиско уже не мог дозвониться до Хайме. На следующий день он понял причину: по национальному телевидению Колумбии показали, как его брат, две роты солдат и половина колумбийской прессы осматривали самую большую в их жизни партию кокаина.

Рамирес прибыл в «Транквиландию» с подкреплением 12 марта и немедленно принял командование операцией. Он сразу же отправил на самолете арестованных в центральное управление полиции в Боготе. Хилиберт рассказал ему об еще одной взлетно-посадочной полосе, примерно в двадцати шести километрах к северу. На следующее утро перед рассветом Рамирес отправил вертолеты по этому следу.

На втором обнаруженном месте рабочие все бросили и сбежали, оставив пластиковые пакеты, скотч, бумагу, пробирки, пипетки, термометры, нагреватели, прессы и мешки с химикатами. Еще они оставили тонну кокаина в пятидесяти огромных керамических кувшинах.

На новом месте было около двадцати построек: как и в «Транквиландии», здесь нашлись стиральные машины, кухонная техника, генераторы, матрасы, электронасосы, еда, постельные принадлежности и даже детские кроватки. Также обнаружились землеройное оборудование, лодки, цепные пилы и фрезерный станок.

Второй комплекс назывался то ли «Вилла Кока 84», то ли «Кокаландия» – полиция так и не разобралась. Полицейские продолжили досмотр местности и нашли тропинку, которая вела к еще одной лаборатории. Ее они сразу же окрестили «Кокаландия-2». Там обнаружили уйму бочек с эфиром и ацетоном, но кокаина там не было.

Не поверив, что такое возможно, полицейские вернулась к взлетно-посадочной полосе «Виллы Коки» и осмотрелись получше. В итоге они нашли в кустах 140 ведер, полных кокаина – еще около полутонны чистейшего кокса. Полицейские забрали кокаин и положили его в сараи вместе с матрасами, бензопилами и оборудованием. В отличие от наркоторговцев, полиции было некого привлекать к тяжелому труду, кроме самих себя. Когда операция закончилась, они сожгли все дотла.

Петтингилл неохотно вылетел обратно в Боготу, чтобы отчитаться перед Тамбсом и УБН, но успел вернуться 14 марта, чтобы заснять «Транквиландию-2», которая располагалась на другом берегу реки Месай, недалеко от первого лагеря. Здесь полиция обнаружила еще четыре тонны кокаина в бочках по 250 литров – самый большой найденный наркотайник на тот момент. Полиция и здесь все сожгла.

Все принимавшие участие в операции были в восторге. «Было очень круто, – рассказывал Петтингилл. – Каждый день мы уничтожали новую лабораторию».

Так оно и было. 15 марта полиция уничтожила «Эль Диманте», где была тонна кокаина на складе, шесть производственных помещений и общежитие. 16 марта они обнаружили «Транквиландию-3» и пока безымянный объект без лабораторий, но с аэродромом, причалом для лодок и парой современных установок для тестирования кокаина. Они пришли к выводу, что именно там заключали сделки. 17 марта они нанесли удар по «Паскуландии». Там они конфисковали один самолет в качестве трофея, а другой сожгли.

В тот же день солдаты обнаружили базовый лагерь, вероятно принадлежащий партизанам – движению «Революционные вооруженные силы Колумбии», также известному как ФАРК. Как и в лабораторных комплексах, в лагере были общежитие, кухня и пункт связи. Солдаты конфисковали крупный арсенал автоматов, в том числе несколько пистолетов-пулеметов – израильские «Узи» и МАК-10. Они также нашли опорную плиту для миномета и несколько полуавтоматических винтовок. Там были груды ленинских трактатов, партизанских документов и руководств по тренингу бойцов, рулоны синей и зеленой ткани для пошива формы, треугольные желтые нашивки с эмблемой ФАРК, военные значки и полный набор оборудования швейной мастерской, включая промышленные швейные машины.

Солдаты пришли к тому же выводу, что и полиция несколькими днями ранее, – именно местные партизаны обеспечивали охрану баз наркоторговцев. Они исчезли в джунглях, как только прибыла полиция. Так подтвердились предположения посла Тамбса о связи наркобизнеса и партизан.

В целом полиция и армия за две с лишним недели превратили в пепел около тринадцати тонн кокаина, четырнадцать лабораторий и лагерей, семь самолетов и 11 800 бочек с эфиром, ацетоном и другими химикатами. В интервью Джонни Фелпс назвал объекты «индустриальным кокаиновым парком» и «Силиконовой долиной кокаина». Тамбс улетел в Вашингтон, где сообщил Госдепартаменту и журналистам, что Рамирес и его люди установили мировой рекорд по количеству конфискованного товара. По оценке колумбийских властей, эти лаборатории в джунглях за два года принесли Медельинскому картелю более 12 миллиардов долларов. То, что уничтожила полиция за несколько дней, по самым скромным подсчетам, стоило 1,2 миллиарда долларов.

Для Фелпса и Рамиреса сам факт существования «Транквиландии» имел огромное значение. Результаты операции ясно показали, что картель больше не собирал гигантские партии кокаина, объединяя продукцию десятков или сотен крошечных плохо оборудованных подпольных лабораторий. Фелпс лично никогда не видел лабораторий, подобных «Транквиландии», и, насколько ему было известно, никто в правоохранительных органах Колумбии даже не подозревал об их существовании. Стал очевиден источник гигантских партий, изъятых у авиакомпании «ТАМPA» в Майами в 1982 году. Было ясно, откуда наркоторговцы поставляли кокаин в США в таких огромных объемах.

Тем не менее для Рамиреса «Транквиландия» в чем-то оставалась загадкой. Ему так и не рассказали о маячках в бочках с эфиром, и он продолжал гадать, как Фелпс все это нашел. Либо у него был ценный информатор – эта мысль вызывала зависть, либо у него был доступ к спутниковой разведке, и это помогло обнаружить лаборатории по производству кокаина в густых джунглях.

«Транквиландия» – это вызов, который ни Фелпс, ни Рамирес не могли игнорировать. Если существовала одна «Силиконовая долина кокаина», то могли быть и другие. Значит, Рамиресу нужно было придумать способ их найти. А задача Фелпса заключалась в том, чтобы обеспечить его необходимым оборудованием для поиска.

К нужным ресурсам было относительно легко получить доступ, по крайней мере, в краткосрочной перспективе. Благодаря успеху с «Транквиландией» Фелпс мог без труда обеспечить финансирование от правительства США. Успешная операция все упростила в этом плане: «Видите, иногда ваши налоги используют с пользой».

До «Транквиландии» Рамирес был одним из многих подающих надежды сотрудников в высших эшелонах Колумбийской национальной полиции. Теперь же он в один момент стал лучшим из лучших, организовав самую впечатляющую операцию по борьбе с наркотиками в мировой истории. Головокружительная карьера.

Рамирес все прекрасно понимал и принимал как должное – скромностью он не страдал. Он любил быть в центре внимания и был уверен, что однажды станет главой колумбийской полиции. В то же время Рамирес не собирался почивать на лаврах. По натуре он был охотником, и после первого успеха он жаждал новых побед. Они с Фелпсом отправили наркоторговцев в нокдаун. Пришло время их растоптать окончательно.

Армия, со своей стороны, сделала все возможное, чтобы распространить обнаруженные доказательства связи партизан и наркобизнеса. Они представили выдержки из найденного заключительного документа шестой конференции ФАРК в мае 1982 года. В нем были подробные планы партизан по так называемой грамахе – сбору за грамм в размере 80 песо (75 центов) с наркоторговцев, перерабатывающих кокаин в районах, которые контролировали партизаны. Какета, провинция в джунглях, где находилась «Транквиландия», в течение многих лет была опорным пунктом ФАРК. В документе говорилось, что во всех возможных местах партизаны должны сосредоточиться «на крупных торговцах, захватывая товар для своих нужд или требуя за услуги по охране деньги, но так, чтобы движение не было официально замешано в этих связях».

Посол Тамбс тоже постоянно поднимал тему «наркопартизан», чем немало раздражал Белисарио Бетанкура, который все еще надеялся привлечь ФАРК к своему «мирному процессу». Но Бетанкура так и не удалось убедить в причастности партизан к наркобизнесу. Он счел, что доказательств слишком мало, чтобы поставить его «мирный процесс» под угрозу.

Колумбия все еще не была готова принять эту информацию. Армии не помогли ни громкий голос Тамбса, ни его прозелитизм. Как ни странно, своего рода доказательства этой связи озвучил заместитель командира ФАРК Якобо Аренас, который ответил на вопрос репортера через два месяца после операции так: «Я думаю, что не стоит обобщать. Возможно, время от времени кто-то из нас и получал деньги на добровольной основе от людей, которых называют наркоторговцами, но скажу так: если мы найдем кошелек, набитый деньгами на улице, мы его заберем».

Фелпса и Рамиреса наркопартизаны мало заботили. Их больше волновала оценка властями полученной информации. Присутствие такого количества жителей Антьокии в «Транквиландии» – у двоих из которых, как оказалось, были судимости – говорило о причастности Медельинского картеля. Попытки «Лос Паблос» заставить Рамиреса отступить еще больше подтверждали главную роль Пабло Эскобара в этом деле.

Причастность Очоа была доказана, когда самолет с грузом эфира и маячком дозаправился в «Газиенде Веракрус». В бухгалтерских книгах «Транквиландии» были четыре телефонных номера Фабио Очоа в Медельине и записи о покупке семисот килограммов кокаиновой основы у Роберто Суареса, кокаинового короля Боливии.

Но главным открытием «Транквиландии» стало то, что боготинский кокаиновый босс Хосе Гонсало Родригес Гача инвестировал огромные средства в проект в джунглях. Родригес Гача, которому на тот момент было тридцать шесть лет, до этого момента считался наркоторговцем второго уровня. Он был родом из города Пачо к северу от Боготы. Гача начал карьеру в наркобизнесе с перевозки листьев коки из Перу и Боливии. Невысокий и приземистый – метр шестьдесят пять ростом и весом около восьмидесяти килограммов, он обладал несколько эксцентричным характером. Гача обожал все мексиканское, особенно – музыку мариачи[41], а свои «финки» называл в честь мексиканских городов. За любовь к Мексике одни называли его «Эль Мехикано» – «Мексиканец». Другие называли его «Большая Шляпа», потому что он почти всегда носил огромную соломенную шляпу. Поговаривали, что он организовал крупные экспериментальные посадки коки в Гуавьяре, несмотря на неблагоприятный для этого климат.

И хотя Джонни Фелпс включил Родригеса Гачу в список десяти самых крупных торговцев в 1981 году, УБН и отдел по борьбе с наркотиками считали его всего лишь шестеркой Пабло Эскобара в Боготе – незначительным членом «Лос Паблос».

После «Транквиландии» их мнение изменилось. Первый намек на то, что Мексиканец играл важную роль при организации лабораторий в «льянос», обнаружили в разбитом самолете на одной из взлетно-посадочных полос в джунглях. В управлении гражданской авиации сообщили имя владельца – Хусто Пастор Родригес Гача, брат Гонсало. Самолет лишился лицензии из-за аварии в сентябре 1983 года.

Затем в отдел по борьбе с наркотиками пришло письмо от начальника полиции города Летисия, где картель покупал перуанские листья коки. В нем говорилось, что разгром «Транквиландии» стал «убийством» Родригеса Гачи в финансовом отношении. Согласно источникам начальника полиции, Родригес Гача с середины декабря 1983 года возил кокаиновую пасту и базу в район реки Яри из Перу. Благодаря лабораториям в джунглях ему удалось сколотить огромное состояние. Помимо сломанного самолета его брата, добавил шеф, отдел по борьбе с наркотиками в Яри захватил еще одно воздушное судно, тоже принадлежащее Родригесу Гаче. Наконец, Мексиканец, хотя когда-то и жил в Летисии и был там хорошо известен, не появлялся в городе с октября прошлого года.

Это означало, что Родригес Гача был намного более крупным игроком, чем ранее предполагали правоохранительные органы. Именно на него пришелся основной удар операции. Правоохранительные органы перевели Родригеса Гачу из разряда мелких пешек «Лос Паблос» в партнеры Медельинского картеля.

До рейда полиции в «Транквиландию» оптовая цена кокаина за килограмм в Майами составляла 14 000 долларов. После того как лаборатории накрыли, цена выросла как на дрожжах, это произошло впервые за три года и свидетельствовало о дефиците наркотика. Правоохранительные органы воспрянули духом. Крупнейший в истории перехват кокаина определенно нанес картелю ущерб. Но насколько этот урон был серьезен? И что картель собирался предпринять теперь?

14. Белый «мерседес»

Нервы министра юстиции Лары Бонильи были на пределе. Фелпс отмечал это при каждой встрече. Картель угрожал семье министра уже давно, но теперь они взялись за него самого.

Заступив на пост, Бонилья поневоле начал крестовый поход из-за того, что Пабло Эскобар попытался его очернить в 1983-м, обвинив в использовании «грязных денег». Лара Бонилья тут же смело контратаковал. С самого начала скандала наркоторговцы, несмотря на их деньги, власть, склонность к насилию и взятки, благодаря министру оказались в центре ежедневных нелицеприятных репортажей во всех газетах и на радиостанциях страны.

Все это дало следующие результаты: Карлос Ледер перестал светиться и залег глубоко на дно – приказ о его экстрадиции, подписанный Бонильей, лежал на столе у Бетанкура. Министр юстиции отозвал лицензию у трехсот с лишним самолетов, включая флот «Пилотос Эхутивос», принадлежащий Очоа. Теперь его ведомство вело расследование в отношении «Газиенды Веракрус», там, где самолет с грузом эфира сделал дозаправку, а после направился в лабораторию картеля «Транквиландию».

Но и на этом Лара Бонилья не остановился. В начале 1984 года, изучая информацию, предоставленную полковником Хайме Рамиресом и подразделением Национальной полиции по борьбе с наркотиками, он обвинил тридцать политиков в получении «грязных денег» на муниципальных выборах. Лара продолжил изымать самолеты и прессовать футбольную лигу Колумбии из-за связей с картелем. 6 апреля 1984 года, спустя совсем немного времени после операции в джунглях, он объявил, что все поля марихуаны на северном побережье будут обработаны гербицидами. Появилась надежда на то, что восьмилетние совместные яростные усилия с консульством США по борьбе с наркотиками наконец-то принесут плоды.

Больше всего от рук Лары Бонильи пострадал Пабло Эскобар. Из-за обвинений министра он был изгнан из Конгресса и был вынужден переживать череду унизительных разоблачений о своем печально известном прошлом и криминальном настоящем. К концу 1983 года Эскобар окончательно лишился всех шансов на дальнейшую политическую карьеру.

Но просто так он уйти не мог. На самом деле Эскобар вообще никуда не уходил. Пока его преследовала полиция, а Конгресс обсуждал вопрос о лишении неприкосновенности, он вел себя довольно сдержанно, но когда накал страстей спадал, Эскобар снова переходил в наступление. 13 февраля 1984 года суды отозвали ордер на его арест. Тогда Эскобар немедленно объявил, что, если правительство не отменит договор с США об экстрадиции, они с Ледером закроют 1500 своих предприятий и более двадцати тысяч человек лишатся работы. 2 марта впервые за полгода он провел политический митинг, на котором осудил Лару Бонилью за поддержку американского империализма и раскритиковал муниципальное правительство Медельина за отключение света на его футбольных стадионах и сорванные матчи.

26 марта, когда картель немного пришел в себя после рейда на «Транквиландию», Эскобар написал открытое письмо послу США Льюису Тамбсу. В нем он отрицал любую причастность к лабораториям в джунглях: «Я могу охарактеризовать нападки в мой адрес только как тенденциозные, безответственные и преднамеренные, они не имеют никаких реальных оснований и очерняют мое безупречное имя в глазах общественности. Моя совесть чиста».

В письме Эскобар также осуждал экстрадицию и называл вредоносным утверждение Тамбса, что он и другие члены картеля наняли боевиков ФАРК для охраны объектов в «Транквиландии». Наконец, он охарактеризовал Лару Бонилью как представителя американского правительства в колумбийском кабинете министров.

Именно это замечание и ему подобные были для Джонни Фелпса самыми тяжелыми. Он испытывал к Ларе Бонилье глубокое уважение и восхищался им, но с каждым днем в нем нарастало негодование и презрение по отношению к колумбийскому правительству. Во время скандала с грязными деньгами, как и все последующие месяцы, президент Бетанкур несколько раз публично высказался о незаконном обороте наркотиков, но вообще ничего не сделал, чтобы показать, что поддерживает политику Лары Бонильи. Он не предпринимал никаких действий по экстрадиции и, похоже, вообще не планировал их совершать. Бетанкур оставался в стороне, в то время как крупнейший торговец кокаином в мире, самый известный убийца и профессиональный преступник оскорблял министра юстиции его правительства.

Фелпс был полицейским и понимал, на какой риск он идет. Это было частью его работы. Но Фелпс больше беспокоился о Ларе Бонилье. Сам он не мог защитить министра юстиции, а непосредственный руководитель министра полностью игнорировал нарастающую угрозу.

Тем временем в Медельине всем стало очевидно: независимо от того, что происходило с Эскобаром, с Очоа или с любым другим наркоторговцем, картель по-прежнему правил в стране безраздельно. Эррол Чавес покинул пост и уехал в Хьюстон в августе 1983 года. Перед отъездом он сказал своему преемнику Майку Виджилу, что в Медельине дела плохи и становятся все хуже. И у Виджила не было причин сомневаться в сказанном. Выстрелы эхом разносились по городу так часто, что никто даже уже не обращал на это внимания. Несколько раз в неделю по пути на работу Виджил обнаруживал труп, лежащий на краю дороги, но никто не останавливался даже из любопытства.

Местные полицейские панически боялись мести наркоторговцев и почти не покидали отделение, не говоря о том, чтобы кого-то задержать. После статьи в «Эль Эспектадор» с подробностями ареста Пабло Эскобара за кокаин в 1976 году Виджил отправился в администрацию департамента безопасности за фотографиями, чтобы сделать с них копии для своих отчетов, но некоторые негативы просто пропали, а часть из них подменили. Секретарша Виджила, нанятая Чавесом после огромных бюрократических проволочек, была так напугана, что постоянно ходила в офисе босиком, «чтобы тактильно почувствовать, что люди идут по коридору». Она уволилась очень быстро.

Обеспечение безопасности людей и имущества было востребованным бизнесом в Медельине, но временами было трудно понять, на чьей стороне охранники. Однажды днем в кафе «Энвигадо» под открытым небом Виджил познакомился с симпатичной женщиной, которая сказала, что работает секретарем в местном охранном агентстве: «Ну, типа телохранители, шоферы, вооруженные охранники и все такое».

После пары бокалов она призналась, что ее боссы не только охраняют, но и могут любого убить за деньги. Если заказ сложный – полицейский, государственный служащий, судья, политик, – то цену надо обсуждать. Самые низкие тарифы для дел попроще – прайс начинался от 250 долларов за лишение жизни простого человека.

В августе 1983 года агенты колумбийской полицейской разведки «Ф-2» раскрыли первый заговор против Лары Бонильи – заказ на его убийство, поступивший из Медельина. В те дни Лара Бонилья ежедневно выступал с бравурными речами в Конгрессе и не понимал, кто за ним охотится и какие у них есть возможности по его устранению: «Да, я опасный министр для тех, кто действует вне закона, – заявил он в августе. – Но я надеюсь, что они не застанут меня врасплох».

В отличие от него, Тамбс и Фелпс не питали иллюзий насчет безопасности министра. Когда заговор был раскрыт, они отправились к Ларе Бонилье. Тамбс категорично настаивал: «Вы должны быть максимально осторожным». Он предложил Ларе Бонилье взять его бронежилет. Министр поблагодарил обоих, но масштабы проблемы так и не осознал.

Когда они вышли, Тамбс еще более настойчиво сказал Фелпсу: «На, возьми бронежилет и проследи, чтобы он его носил». Фелпс отдал бронежилет Ларе Бонилье, но так и не смог заставить его надеть.

В следующий раз Фелпс с Тамбсом пришли в министерство, чтобы сообщить Ларе Бонилье нечто важное. Агенты УБН выяснили, что из его министерства сливают наркоторговцам информацию о его передвижениях. И снова Лара Бонилья то ли проигнорировал угрозу, то ли так ничего и не понял. Фелпс сказал Тамбсу: «Он все еще не верит в угрозу».

Тамбс предпринимал все новые и новые попытки убедить министра. Они очень сблизились с Ларой Бонильей, отчасти потому, что у них было много общих дел, но в основном потому, что они оба любили поговорить. Министр был политиком левого толка и не был склонен к политике большой дубинки США в Центральной Америке. Тамбс был эрудированным, острым на язык консерватором и сторонником Рейгана, который следовал намеченному политическому курсу в регионе. Хотя по сути они были идеологическими врагами, их объединяло отличное чувство юмора и естественная склонность к многочасовым беседам о том, что Тамбс назвал «жизненными ценностями».

Во время одного из таких разговоров в феврале 1984 года помощник Лары Бонильи прервал их. Он рассказал, что постоянно слышит в телефонной трубке свистящий звук и его самого с трудом слышали на другом конце провода. Кто-то установил жучок. Помощник добавил, что такое происходит не только в офисе, но и у него дома. Лара Бонилья был возмущен: «Да как они посмели!»

«Наконец-то до него стало доходить», – подумал Тамбс.

Вскоре после рейда на «Транквиландию» группа наркоторговцев собралась в своем бункере в Медельине. Согласно секретным данным АДБ, целью встречи стало объединение усилий для организации убийства Родриго Лары Бонильи. Один из осведомителей сообщил, что в Медельине представители картеля встретились у точки продажи газировки под названием «Коситас Рикас» («Вкусные штучки»), чтобы обсудить детали. Всю работу, включая аванс и гонорар, оценили в пятьдесят миллионов песо (521 000 долларов). Через много лет информатор УБН расскажет агентам, как он слышал, что приказ об убийстве министра отдавал лично Пабло Эскобар.

Заказ получили «Лос Кеситос» – банда медельинских убийц, одна из многих, тесно связанных с картелем. Для организации устранения Лары банда отправила троих бойцов в Боготу. Среди них был Джон Хайро Ариас Таскон, бывший заключенный, отъявленный головорез. Вторым стал Рубен Дарио Лондоньо, известный под псевдонимом Хуан Перес, – молодой бандит, баллотирующийся в городской совет Медельина как представитель Эскобара и спонсируемый им же. Замыкал троицу Луис А. Катаньо, который недавно купил зеленый «рено», загрузил его автоматами, гранатами, пистолетами и тому подобным и перегнал из Медельина в Боготу.

Они поселились в четырехзвездочных отелях «Нуэва Гранада» и «Баката» в центре Боготы. Троица несколько раз встречалась в ресторане домашней кухни «Ла Фонда Антьокенья». За обедом они вносили последние штрихи в свой план. Потом к ним присоединился Эрман Альфонсо Диас Кинтана, известный как Эль Ронко (Горбун), матерый убийца из Медельина – запасной вариант на случай провала.

На роль исполнителя выбрали Ивана Дарио Гисадо по прозвищу Карлос Марио. К тридцати одному году он уже превратился в сурового уголовника с пятнадцатью арестами за убийства, грабежи и нападения. Его водителем стал Байрон Веласкес Аренас, один из многочисленных подручных Пабло Эскобара.

Они разговаривали на диалекте антиокено[42], обедали в антиокистских ресторанах и звонили в Медельин из своих отелей. Лондоньо много раз общался по телефону со своей матерью. Другие звонили в дом Катаньо в Ла-Эстрелье, пригороде Медельина. Катаньо оставил машину в Боготе и уехал домой. Другие телефонные номера принадлежали офисам политических союзников Эскобара – его сестрам Альбе Марине Эскобар и Марии Виктории Эскобар де Энао. Позже АДБ скажет, что заговорщики несколько раз напрямую звонили другой сестре Эскобара, Людмиле.

В десять утра 30 апреля 1984 года обеспокоенный Родриго Лара Бонилья позвонил Тамбсу. Несколько недель подряд он жаловался, что получал угрозы в свой адрес, но он больше нервничал из-за угроз своей семье. А сегодня Бонилья позвонил, чтобы сообщить отличные новости – Министерство иностранных дел собралось отправить его в Прагу послом Колумбии в коммунистической Чехословакии.

«Уж там-то ты будешь в безопасности, – рассмеялся в трубку Тамбс. – Все террористы останутся тут, в правительстве».

К сожалению, оформление визы занимало тридцать дней, поэтому Ларе Бонилье и его семье нужно было переждать время в безопасном месте, и министр спросил Тамбса, не мог бы он с этим помочь.

Тамбс занялся этим. Он позвонил в Белый дом и попросил сотрудников подыскать что-нибудь. Вскоре Тамбс получил подтверждение, что есть убежище в Техасе.

Получив хорошие новости, Тамбс покинул офис и отправился на торжественный обед в посольство Нидерландов. Он оставил сообщение помощнику Лары Бонильи о том, что договорился об убежище в США. После этого Тамбс поехал в аэропорт, чтобы попрощаться с улетающей делегацией Конгресса США.

В семь часов вечера 30 апреля Байрон Веласкес и Карлос Марио встроились в потоке машин и начали искать белый лимузин «мерседес-бенц». Бонилья всегда сидел на заднем сиденье с правой стороны. Убийцы направились в резиденцию Лары в фешенебельном районе северной Боготы по указанному адресу. По дороге они встретили зеленый «рено» Катаньо, чтобы забрать гранаты и МАК-10. Связной, назвавшийся Джоном Хайро Франко, сказал, что люди из Медельина «передавали привет». Эта фраза означала: «Найдите цель и выполните свою работу».

Когда убийцы заметили «мерседес», уже смеркалось. Движение было довольно плотным, но Веласкес и Карлос Марио на новом мотоцикле «Ямаха» без труда лавировали в потоке машин. Веласкес нажал на газ и «сел на хвост» лимузину, легко пристроившись сразу за правым задним крылом. Он снижал скорость до тех пор, пока его мотоцикл не поравнялся с двумя машинами, которые, казалось, застыли в пространстве, в то время как остальные автомобили проносились мимо.

Для людей на мотоцикле все складывалось наилучшим образом – хороший ракурс и достаточно времени. Карлос Марио достал из куртки МАК-10, нацелил его в силуэт Бонильи на заднем сиденье «мерседеса» и нажал на спусковой крючок. Он разрядил весь магазин за пару секунд.

В клинике Шайо зафиксировали время смерти Родриго Лары Бонильи – 7:40 вечера 30 апреля 1984 года. Три пули 45-го калибра попали в голову, две – в грудь, одна в шею и еще одна в руку. Бронежилет Льюиса Тамбса так и оставался лежать на заднем сиденье. Он бы все равно не помог.

Сразу же после нападения автомобиль сопровождения Лары Бонильи начал преследовать «Ямаху». Меткий выстрел телохранителя пробил бензобак, мотоцикл загорелся и потерял управление, а затем врезался в бордюр. Байрона Аренаса Веласкеса ранили в руку. Он тут же был схвачен. Труп Ивана Дарио Гисадо, или Карлоса Марио, валялся неподалеку. Пули автомата телохранителя министра снесли ему голову.

…

Белисарио Бетанкур и члены кабинета министров Колумбии приехали в клинику вскоре после перестрелки, а затем удалились в Президентский дворец Нариньо. Министры были потрясены. Бетанкур был серьезен и осторожен в своих словах, но очень суров. Вскоре после полуночи он выступил с заявлением, в котором объявил в Колумбии военное положение и пообещал «спасти национальное достоинство». Затем он вернулся в зал заседаний и совещался с кабинетом министров до трех часов ночи. В какой-то момент Бетанкур спросил министров, что еще можно предпринять, а затем гневно объявил: «Мы будем экстрадировать колумбийцев в США».

Закрытый гроб с телом Лары Бонильи установили в ротонде Национального Капитолия, тысячи колумбийцев отдавали министру последние почести. Ясным утром военный почетный караул сопроводил гроб через площадь Боливара к Национальному собору. Площадь была заполнена людьми – богатыми и бедными, они плакали и скандировали в коллективном реве ярости и боли: «Мы любим тебя, Родриго!», «¡Venganza, justicia!» («Отмщение и справедливость!»)

Тамбс стоял внутри собора в огороженном веревкой крыле для дипломатов. Бетанкур прибыл вместе с кабинетом министров. На прощании присутствовала бо́льшая часть Конгресса и высшие чины вооруженных сил Колумбии. Панихида была короткой, но эмоциональной. Толпа снаружи выражала негодование. А внутри Бетанкур стоял с каменным лицом, и от напряжения черты его лица стали еще резче.

После панихиды Тамбс вышел на улицу и направился к своему лимузину. Люди на улице узнали его и махали, чтобы привлечь его внимание: «¡Viva los Estados Unidos!» («Да здравствуют Соединенные Штаты!») Такое в Колумбии нечасто услышишь.

Тело Лары Бонильи доставили в его родной город Нейва для погребения. Бетанкур произнес надгробную речь примерно в четыре часа дня. Момент не подходил для умиротворительных речей, да и сам президент не собирался мириться с произошедшим:

«Мы достигли того предела, когда должны задуматься о том, что есть наша нация, что означает слово “гражданин”, – говорил он. – Остановитесь, враги человечества! Колумбия выдаст преступников, которых разыскивают в других странах, чтобы их наказали, это будет примером для всех!» Толпа встала и начала аплодировать.

Через несколько дней, 8 мая 1984 года, Бетанкур подписал приказ об экстрадиции Карлоса Ледера в США.

15. Барри Сил

Через месяц после разгрома «Транквиландии» пилот, которого все знали как Эллиса Маккензи, перегнал в Колумбию двухмоторный самолет «Сессна Титан 404», купленный для Фабио Очоа в Майами. На рейсе он был вторым пилотом, а за штурвалом сидел друг Очоа из Гондураса. Они оба сильно устали: вылетев в два часа ночи c багамского острова Южный Кайкос, они надеялись успеть до рассвета, чтобы их визуально не засекли военно-воздушные силы Колумбии. Время поджимало, но оказалось, что радиомаяки на берегу работали на низкой мощности, поэтому лететь в густом тумане было сложно. Наконец они увидели очертания Картахены, самолет нырнул вниз и пролетел несколько километров вдоль побережья на восток города.

«Сейчас пролетим прямо над ранчо и фермой Хорхе Очоа, – сказал гондурасец по имени Феликс Диксон Бейтс – ветеран вьетнамской войны и бывший пилот коммерческих рейсов. – Хочешь увидеть?»

«Было бы любопытно», – кивнул Маккензи.

«Титан» кружил над «Газиендой Веракрус», пилоты помахали крыльями кому-то на земле. Маккензи пришел в восторг от взлетно-посадочной полосы протяженностью более полутора километров – такое могло восхитить любого, кто хоть раз пробовал возить товар для наркоторговцев. Самолет полетел дальше вдоль реки Магдалены на юг – в Медельин. Наконец «Титан» приземлился на поросшей травой полосе в джунглях к северу от города. Как только самолет заглушил двигатели, появились рабочие с лесенками, которые закрасили американские серийные номера на бортах. Новый номер был колумбийским и точно таким же, как у другого «Титана» Очоа, который только что конфисковали на Багамах вместе с кокаином. Если колумбийское правительство станет задавать вопросы, Очоа покажут им новый самолет, а про другой скажут, что это подстава.

Маккензи изучал взлетно-посадочную полосу, расположенную среди влажной и густой растительности. Опасность состояла в том, что из-за сезона дождей ее могло размыть. После недавнего ливня повсюду были большие лужи. Рядом заправлялся небольшой самолет, пока трактор тянул из джунглей огромный прицеп, груженный мешками с кокаином. Пилот того самолета рассказал Маккензи, что он направляется на багамский остров Андрос с тремя сотнями килограммов.

Маккензи и Бейтс пересели в другой самолет и полетели к комплексу ангаров на окраине Медельина. Бейтс объяснил, что это авиабаза Хорхе Очоа, где он держал личный вертолет и реактивный самолет. Оттуда их забрал водитель и отвез на юг в горы, примерно в полутора километрах от отеля «Интерконтиненталь». Они оказались у большого поместья с извилистой дорожкой. Это была «Ла Лома» – вотчина семьи Очоа.

Маккензи и Бейтса проводили в гостиную, где их поприветствовали Хорхе Очоа, Фабио Очоа, Хуан Давид Очоа, Пабло Корреа Арройаве и Пабло Эскобар. Собранием руководил старший Очоа. Маккензи не говорил по-испански, поэтому Бейтс ему переводил. Очоа обменялся любезностями с Маккензи и припомнил, что они уже говорили по телефону.

«Да, – подтвердил Маккензи. – Очень рад наконец-то познакомиться с вами лично».

Маккензи был на задании. На самом деле их было даже два, но колумбийцы порвали бы его на куски тут же, если бы прознали про второе. По-настоящему пилота звали вовсе не Эллис Маккензи, а Адлер Берриман Сил. И он был информатором Управления по борьбе с наркотиками США. Барри Сил родился и вырос в Батон-Руж, штат Луизиана. Он был весьма примечательной личностью. Сил весил больше ста килограммов, носил бакенбарды и вел себя так, как будто был умнее всех вокруг. Несмотря на его внушительные габариты, дамы находили Сила привлекательным. Он не курил и не пил. Его страстью были женщины и самолеты. Большинство людей, которые его знали и разбирались в авиации, говорили, что Сил – лучший пилот из тех, что они видели. В небе он был совершенен: Сил управлял самолетом так, будто бы носил идеально сшитый по фигуре костюм. Когда ему было всего двадцать шесть, он стал одним из самых молодых пилотов первого класса в истории авиакомпании «Транс-Ворлд Эарлайнз».

Со временем Силу наскучила коммерческая авиация. Он летал с пятнадцати лет и какое-то время служил в спецназе армии США до войны во Вьетнаме 1960-х годах. «Милый и безбашенный», – так было написано о нем в школьном альбоме. Сил был прирожденным лидером и мог очаровать кого угодно. По натуре он был авантюристом и неистово желал приключений. Он терпеть не мог размеренно проводить время в скучном пригороде, где он проживал. Сил жаждал острых ощущений – контрабанда дала ему то, что он искал. В 1972 году, когда ему было тридцать два, Сила впервые арестовали на таможне в Новом Орлеане за перевозку семи тонн пластиковой взрывчатки в Мексику для кубинцев, выступавших против режима Кастро. Покупатель оказался внедренным агентом. Хотя судья и отклонил дело, но этот случай стоил ему работы в «Транс-Ворлд».

В итоге Сил стал «авиационным брокером» – удобный эвфемизм для универсального авиаконтрабандиста. Он начал возить травку в 1976 году. У него была собственная команда авиамехаников и вторых пилотов. Сам Сил все чаще стал летать в Центральную и Южную Америку. Там его навыки пилота особенно ценили.

В 1979 году полиция Гондураса обнаружила в кабине его самолета нелегальное оружие, и Сил на восемь месяцев отправился в местную тюрьму. Когда он летел обратно домой, то познакомился с Уильямом Роджером Ривзом, тоже контрабандистом. Тот рассказал ему, что работает на Очоа из Медельина. Сил начал возить кокаин для Очоа в 1981 году и вскоре сам стал работать с колумбийцами напрямую. Одним из его связных была женщина, которая иногда переодевалась в монашку. Потом ее сменил дилер Очоа в Майами, который называл себя Лито. Его настоящее имя, как и имя самого Сила, держали в строжайшем секрете. Когда Силу нужно было связаться с Лито, он звонил по одному из трех номеров либо на пейджер.

Сила можно было назвать гением контрабанды. Он тщательно изучил ошибки наркоторговцев, когда читал их показания по крупным федеральным делам. При возможности Сил даже посещал судебные заседания и впитывал информацию, как студент на семинарах. В итоге ему удалось создать практически идеальную систему перевозки контрабанды. Его самолеты всегда вылетали с различных баз в Луизиане и возвращались обратно исключительно ночью. Как и все контрабандисты, они летели без огней. Сил и его пилоты использовали очки ночного видения третьего поколения по цене 5000 долларов за пару, которые усиливали свет от звезд и луны в пятьдесят тысяч раз. Над Колумбией его самолеты шли через «окна» – в оговоренное время военные за взятки в размере 25 000 долларов их «не замечали». В воздушном пространстве США контрабандисты Сила снижали высоту до 150 метров, а скорость до 120 узлов. На радарах они выглядели как многочисленные вертолеты, один за другим следующие на сушу с нефтяных вышек в Мексиканском заливе.

Пересекая границу США, самолеты Сила проходили контрольный пункт радиосвязи. Если на земле принимающие товар определяли, что за ними следят, то миссия прерывалась. Если слежки не было, самолеты Сила следовали дальше по радиолокационным маякам к местам высадки в отдаленных частях Луизианской протоки. Мешки с кокаином сбрасывали на парашютах в болото. Вертолеты спускались вниз, забирали товар и доставляли к местам разгрузки. В Майами кокаин везли уже в автомобилях. В 1982 и 1983 годах Сил перевез более пяти тонн и заработал 25 миллионов долларов. Агенты по борьбе с наркотиками в Луизиане считали его крупнейшим контрабандистом в штате.

В результате слежки за Силом выяснилось, что он пользовался двумя телефонами-автоматами одновременно, доставая монеты из зеленой холщовой сумки, набитой сотнями четвертаков. Сил общался с колумбийцами при помощи шифра и иногда передавал сообщения через компьютер «Хьюлетт-Паккард», чтобы их не могли подслушать. Ему нравилось играть в шпионские игры с правоохранителями. Однажды в Батон-Руж Сил столкнулся на улице с агентом и прямо сказал ему: «Ты тупорылый сукин сын. Вам меня никогда не прижать!»

И все же его взяли, но произошло это в Южной Флориде, а не в Луизиане. Никакого сложного оборудования не потребовалось – помог обычный информатор. Он работал на Рэнди Бизли, специального агента УБН в операции «Крикун» – гигантского жала, направленного на проникновение в сеть наркопилотов. Он привел Бизли к контрабандисту, который в свою очередь знал опытного пилота из Луизианы, готового возить кваалуд[43] из Южной Америки. Бизли позвонил в отдел УБН в Батон-Руж:

«Слушай, тут болтают про одного парня, он пилот из Батон-Руж, его еще называют Эль Гордо, Толстый», – сообщил он.

«Знаем-знаем такого, если прижмете его, мы вас расцелуем, – ответил агент в Батон-Руж. – Сами за ним десять лет охотимся и все никак загнать не можем».

На основании показаний информатора и данных прослушки телефонных разговоров федеральное большое жюри в Форт-Лодердейле в марте 1983 года предъявило Силу обвинение в контрабанде двухсот тысяч доз кваалуда. Его имя и несколько псевдонимов напечатали в газетах вместе с семьюдесятью пятью другими. По какой-то причине его упомянули дважды – Адлер (Элдерс) Сил и Адлер (Билл) Сил. В любом случае его основной криминальный псевдоним так и остался нераскрытым. Для Очоа он был Эллисом Маккензи, а Барри или Адлера Сила они не знали.

Сил сдался добровольно и был освобожден под залог в 250 000 долларов. Но ему грозил срок в шестьдесят один год по двум судебным делам, связанным с обвинительным заключением операции Бизли. Он сразу же попытался заключить сделку с правительством. Сил связался с Бизли и предложил «посотрудничать» – стать их осведомителем. Обещал он многое – например, кокаин в огромных объемах, о которых агенты и подумать не могли, но при этом ничего конкретного. Сил сказал, что для начала хочет вылететь за пределы страны. Бизли был поражен его наглостью. Видимо, Сил решил, что стал неприкосновенным. И на этом не остановился – выдвинул еще несколько условий. Сил хотел, чтобы сняли обвинения с двух его людей, которых тоже арестовали во время операции. Еще одно условие – не сообщать прокурору о заключенной между ними сделке. Прокурором был легендарный Ричард Бен-Венист, участник обвинительной стороны Уотергейта, поэтому Бизли занервничал. В этом Силу они отказали.

Тогда Сил попытался заключить сделку с прокурором США в Батон-Руж Стэнфордом Бардвеллом, своим одноклассником. Бардвелл знал, что Сил находится под следствием федералов, поэтому даже от встречи отказался. Позже он объяснил, что просьба была «слишком загадочной».

Летом 1983 года, пока он был на свободе, Сил все время умудрялся поддерживать связь с Лито и даже перевез три партии кокаина для Очоа. Дата суда приближалась, и он прекратил заниматься контрабандой, чтобы подготовиться к защите. При этом он пытался утаить свои проблемы от колумбийцев, а это было затруднительно. Например, Лито переживал, что Маккензи перевозил мало кокаина, и давил на него, чтобы он совершил еще один рейс. Брат Лито только что провез контрабандой три тысячи килограммов для Очоа, и он недоумевал, почему Маккензи не может сделать то же самое.

Сил не поверил своим ушам, когда услышал, какие партии перевозят для Очоа зараз, и расспросил о деталях. Лито поинтересовался, не хочет ли он сам совершить такой рейс. «Да, – ответил Сил. – Надо только подходящий самолет найти».

Сил предстал перед судом по обвинению в перевозке кваалуда в Форт-Лодердейле в феврале 1984 года. Дела у него были так себе. 17 февраля его признали виновным в преступном сговоре и хранении с намерением распространения. Ему грозило десять лет тюрьмы. Все знали, что окружной судья США Норман Реттгер выносит самые суровые приговоры в Южной Флориде. Силу предстоял второй судебный процесс по обвинениям, связанным с операцией «Крикун». Его могли приговорить в совокупности к сорока семи годам заключения. Несмотря на все это, Сил готовился к перевозке груза на три тысячи килограммов для Лито и Очоа. 9 марта он купил двухмоторный «Локхид Лодестар» в приличном состоянии – истребитель подводных лодок времен Второй мировой войны. Самолет был перестроен по уникальному проекту и теперь мог перевозить грузы намного больше трех тонн. Но на следующий день накрыли «Транквиландию», и рейс был отложен.

К этому времени Сил уже отчаялся заключить сделку с правительством. Он снова безуспешно попытался связаться со Стэнфордом Бардвеллом. И хотя дела шли совсем туго, Барри Сил стал действовать смелее: он просто сел в один из своих самолетов и полетел в Вашингтон, где связался с офисом Целевой группы вице-президента по Южной Флориде. Там Сила перенаправили в штаб-квартиру УБН в Вашингтоне. В столице ему наконец удалось впечатлить своими предложениями агентов. Они позвонили Бобу Джуре, опытному сотруднику, недавно назначенному в УБН Майами. Джура спросил своих людей, кто из них займется парнем по имени Барри Сил. Оказалось, что Эрнст Джейк Джейкобсен, неуклюжий миссисипец с усами как у моржа, уже слышал о нем раньше, когда работал на таможне в городе Галфпорт. И он знал, что этот Сил весьма непрост: «Я возьмусь».

Джейкобсен и Джура встретились с Силом в небольшом торговом центре Майами. Сил, с нелепой маскировкой из темных очков, шляпы и криво приклеенных усов, быстро запрыгнул на заднее сиденье их машины. Вел он себя очень напряженно и не хотел, чтобы его заметили у офиса УБН. Чтобы он успокоился, агенты вывезли его из Майами в Хайалию.

Они слушали его и не могли поверить. Джура и Джейкобсен хоть и были новичками в Майами, но знали о Хорхе Очоа. Однако количество кокаина, о котором говорил пилот, было просто немыслимым. Джейкобсен решил, что Сил просто пускает пыль в глаза.

Он рассказал, что работал на Очоа с 1981 года и за это время совершил или организовал более ста контрабандных рейсов с грузом более трехсот килограммов каждый. В среднем ему платили по 3500 долларов за килограмм. Если Сил говорил правду, то он перевез в Соединенные Штаты более тридцати тонн кокаина и получил 75 миллионов долларов – невероятные цифры.

Но Джейкобсен по-прежнему был настроен скептически, ведь информаторы всегда много обещали – так они пытались заинтересовать агентов. Но потом Барри Сил сразил их наповал – он сказал, что может заключить сделку с Очоа на 3500 килограммов кокаина и доставить его двумя партиями для УБН. То, что предлагал Сил, было почти вдвое больше рекордного изъятия у авиакомпании «ТАМPA», которое все еще оставалось самой крупной конфискованной партией кокаина в США.

Сил сообщил, что Очоа срочно нужно было сорвать большой куш сейчас, потому что они сильно пострадали. Дело было не только в рейде на «Транквиландию», перевалочный пункт на Багамах тоже перестал приносить доход. Очоа лишился нескольких партий на островах из-за обнаглевшей местной полиции, которая отжимала и перепродавала кокаин в Майами, – около двух тонн.

Очоа только что купили в Майами новый самолет «Титан 404» взамен конфискованного. Они хотели, чтобы Сил вместе с другим пилотом перегнали его на «Газиенду Веракрус». Сил должен был встретиться с Хорхе Очоа, чтобы обсудить сделку.

Они проговорили два часа. Джейкобсен взвесил все «за» и «против». Агенту и федеральному прокурору по операции «Крикун» Сил совершенно не нравился. В отношении его УБН и полиция штата Луизиана все еще вели расследование. Но чем больше Сил говорил, тем сильнее ему удавалось убедить Джейкобсена.

То, что он сказал, подтвердилось. Джейкобсен навел справки об Очоа у других агентов. Замаячил реальный шанс крупно навредить наркобарону. Джейкобсен и Джура рискнули.

28 марта Сил подписал соглашение о сотрудничестве с правительством без присутствия его адвоката – он так сильно переживал из-за своей безопасности, что не хотел, чтобы кто-то еще знал подробности. Он согласился признать себя виновным по предъявленным ему обвинениям. Вынесение приговора было отложено, чтобы посмотреть, чем он может быть полезен для правительства. Силу не обещали ничего конкретного, но все стороны знали, что если он выполнит обещанное, то его тюремный срок значительно сократится. На следующий день Джейкобсен официально проинструктировал Сила. Ему как информатору присвоили номер SG 1-84-0028. С того момента этот номер или инициалы CI (cooperating individual) – сотрудничающее лицо – будут заменять имя во всех отчетах в его личном досье, которому был также присвоен номер – G1-84-0121. Джейкобсен отметил в своих записях, что информация, предоставленная Силом, «касалась контрабанды кокаина Хорхе Очоа».

3 апреля Джейкобсен позвонил прокурору, который контролировал сделку с Силом, и сообщил, что к старту операции все готово. Целью был Хорхе Очоа.

Через четыре дня Сил под именем Эллиса Маккензи появился в доме Хорхе Очоа в «Ла-Ломе», став первым информатором УБН, который проник в святая святых Медельинского картеля. Встреча продлилась час.

Очоа спросил Сила, как поживает его друг Уильям Роджер Ривз. Тот ответил, что рад, что ему задали такой вопрос, – Ривз сказал Силу, что Очоа должен ему пять миллионов долларов. Дерзкое поведение, даже если перед ним был крупнейший в мире торговец кокаином, было визитной карточкой Сила.

«О, не беспокойся о деньгах для Роджера, – весело сказал Очоа. – Я отдал их другу Роджера, он обо всем позаботился».

Очоа не говорил по-английски, но с переводом все в той или иной степени принимали участие в разговоре, кроме Хуана Давида, старшего брата. Хорхе Очоа сказал Силу, что у него есть неисчерпаемый запас кокаина для отправки в США. Хотя проблемы тоже имелись. Половину из трех центнеров, которые он отправлял через Багамы каждый день, там конфисковывали. Но все это меркло по сравнению с катастрофой в «Транквиландии».

Пабло Корреа Арройаве, шурин Хорхе Очоа, сказал, что в ходе рейда в джунгли полиция обнаружила записи с их именами. «Сейчас нам приходится непросто, – сказал Корреа Силу. – Они проводят расследование по делу большой лаборатории в “льянос”, которой для нас руководил мистер Ледер».

«Тот самый мистер Джо Ледер?» – уточнил Сил. Это имя знал каждый наркопилот.

«Да», – подтвердил Корреа.

Дальше он рассказал, что Ледер спрятал остатки кокаина, принадлежащие картелю, в подземных бункерах по всей Колумбии. Рейд в «Транквиландии» и дальнейшее расследование вынудили картель переместить лаборатории и спрятать их получше. В этот момент, как позже сказал Сил, наркоторговцы жестом подозвали его подвинуться ближе и перешли на шепот. Картель заключил сделку с несколькими министрами в сандинистском[44] правительстве Никарагуа. Сил рассказывал, «что соглашение на тот момент находилось в зачаточном состоянии и что и я, и Феликс поклялись хранить тайну как зеницу ока и ни при каких обстоятельствах вообще не должны упоминать Никарагуа. Вместо этого, даже на тайных встречах, мы должны были говорить о Коста-Рике».

Сандинисты разрешили Очоа использовать взлетно-посадочную полосу для дозаправки их самолетов в Никарагуа. Это означало, что самолет из Колумбии в США мог брать меньше топлива и больше кокаина.

Сил удивился, что Очоа имел дело с теми, кого он считал коммунистами.

«Нет, нет, нет. Сами мы не коммунисты, – заверил его один из наркоторговцев. – Мы не особо совпадаем в политических взглядах, но они помогают нам, а мы им».

«Ну, я как-то не уверен, что американцу, который возит кокаин, будут рады в Никарагуа», – предположил Сил.

«Тебе не о чем беспокоиться», – заверили его.

Очоа изложил суть: Сил должен был полететь на взлетно-посадочную полосу в джунглях к северу от Медельина, посадить там «Титан 404» и забрать первую партию из 1500 килограммов. Дальше везти ее прямо в США. Половина кокаина отправится в Майами, а другая часть – в Лос-Анджелес. Очоа планировали сделать запасы наркотика для зрителей летних Олимпийских игр 1984 года в Лос-Анджелесе.

Сразу после доставки Сил и Бейтс полетят на юг к сандинистам в Никарагуа и будут ждать на взлетно-посадочной полосе, пока Очоа соберут еще 2000 килограммов. После этого в течение десяти дней отправится первый рейс по маршруту.

Вернувшись в Майами через неделю, Сил встретился с Лито в «Авто Ворлд» – салоне роскошных автомобилей, которым, по словам самого Лито, он владел вместе с Пабло Эскобаром. Лито сказал, что на машинах из автосалона Эскобар перевозил по пятьсот килограммов в неделю.

Дальше он сообщил, что Хорхе Очоа за два дня на Багамах лишился шести самолетов и теперь срочно перестраивает свою дилерскую сеть в Майами.

Для этого он выбрал Лизардо Маркеса Переса, бывшего офицера морского флота из Венесуэлы. В родной стране Маркеса разыскивали за контрабанду 667 килограммов кокаина и участие в попытке государственного переворота. Очоа считали Маркеса интеллектуалом и называли его Эль Профессор (Учитель): он получил диплом с отличием по электротехнике в Технологическом институте Джорджии в 1967 году. К тому же он разделял страсть Очоа к прогулочным лошадям. Когда Сил встретился с Маркесом в середине апреля, тот сказал, что он почти как крестный отец для трех братьев Очоа.

Маркес еще добавил, что картель недоволен неосмотрительностью Лито. Он и его люди расслабились и стали обсуждать дела по домашнему телефону вместо того, чтобы пользоваться телефонами-автоматами. «Сейчас мы должны быть особо осмотрительными», – сказал Маркес.

А вот Эль Профессор был очень осмотрителен. Он покупал пейджеры со специальными кодами для дилеров в Южной Флориде и в данный момент составлял руководство по безопасности. Он показал Силу черновики, аккуратно разложенные на столе. В небольшом десятистраничном труде под названием «Заметки для размышлений», напечатанном со строчками в один интервал, обсуждались преимущества и недостатки аренды конспиративных квартир под вымышленными именами: «Возможность получить кредит упущена… это затрудняет приобретение новой недвижимости в будущем». Но вымышленные имена позволят «тому, кто живет в доме» представляться дворецким. На любой вопрос о хозяевах он может ответить: «Владельцы путешествуют». В руководстве слово «кокаин» не упоминалось вообще. Вместо этого фигурировали «продукты»: «Если что-то случится, а дворецким удастся сбежать, не должно остаться следов на продуктах, чтобы не было никакой связи между дворецким и продуктами, между дворецким и компанией и, следовательно, компанией и продуктами. По этой причине необходимо всегда пользоваться перчатками».

Минимальные требования для домов включали: «жилой район, предпочтительно на улице с неинтенсивным движением, должно быть много деревьев, гараж на две машины и высокий забор, мешающий соседям наблюдать». Люди, проживающие в доме, должны быть предпочтительно семейной парой с детьми. В руководстве также описывались «Обязанности жильцов: вести нормальный образ жизни… Стараться подражать американцам в привычках, например, стричь газон, мыть машину и т. д. Хозяин дома не должен устраивать в доме экстравагантных приемов, но время от времени может устраивать барбекю, приглашая надежных родственников».

Маркесу было приятно, что Сил разделял его взгляды на важность безопасности. Однако именно в ту ночь благодаря Барри Силу агенты УБН получили номер пейджера Маркеса.

Когда Сил вместе с Бейтсом прилетел в Панаму на деловую встречу с Очоа, Пабло Эскобаром и другими наркоторговцами, он привез пачку ежедневных отчетов от Маркеса. Лидеры картеля очень хотели, чтобы Сил доставил партию груза в 1500 килограммов как можно скорее. Но он настоял на том, что сначала нужно осмотреть взлетно-посадочную полосу в Никарагуа.

По возвращении в Майами Сил и Бейтс купили фургон «Виннебаго», чтобы перевозить кокаин, когда он попадет в США. Бейтсу пришлось внести предоплату в размере пятисот долларов, и он пожаловался, что Лито все еще должен ему 100 000 долларов за груз, который он доставил на Багамы.

«Он владеет половиной автосалона, почему бы тебе не попросить новый автомобиль в качестве частичной оплаты долга? – предложил Сил. – Или две машины. Или три. Для тебя и для жены. И одну для меня».

«Мне такое даже в голову не приходило», – сказал Бейтс.

Бейтс и Сил отправились в «Авто Ворлд» и выбрали машины. Силу приглянулся роскошный четырехдверный седан «мерседес 500» за 63 585 долларов.

«Если нравится, забирай», – сказал Лито. Сил счел машину авансом своего гонорара.

Вылет должен был состояться через два дня, но во время испытательного полета у Сила взорвался двигатель на «Лодестар». На замену ушли неделя и 30 000 долларов. Затем в Колумбии возникла еще одна проблема. Картель заказал убийство Лары Бонильи, поэтому его членам пришлось временно скрыться в Панаме.

Сил снова встретился с лидерами картеля в Панама-Сити в мае 1984 года, через несколько дней после убийства Лары Бонильи. В Колумбии царил хаос. В Панама-Сити все трое братьев Очоа жили со своими женами, детьми и несколькими сотрудниками в арендованном доме примерно в десяти кварталах к востоку от отеля «Сезар Парк Мариотт». У Хуана Давида, самого старшего и мягкого по характеру из братьев Очоа, в глазах стояли слезы, а все домочадцы были в смятении. Причина была в том, что старшего Фабио арестовали в Колумбии, и теперь он был в тюрьме.

Пабло Эскобар, который тоже находился в Панама-Сити, рассказал Силу, что Карлос Ледер скрывается в Бразилии. Он подчеркнул, что ни он, ни Ледер не имеют никакого отношения к убийству Лары Бонильи. Эскобар уверял, что все это заговор УБН или ЦРУ, чтобы заставить колумбийское правительство применить договор об экстрадиции. По его словам, все кокаиновые лаборатории в Колумбии демонтированы и будут перемещены в Никарагуа. Из-за убийства Лары Бонильи запасы кокаина перевезли в горы на безопасное хранение. А пока Панама стала для них новым домом.

Несмотря на существующие проблемы, Очоа как никогда были полны решимости быстро перевезти полторы тонны. Отныне Сил для инструкций должен был звонить в их дом в Панаме.

20 мая Сил встретился с лидерами картеля в подвале неприметного двухэтажного белого оштукатуренного дома в центре Панама-Сити. Там были Очоа, Эскобар, а также Гонсало Родригес Гача, Феликс Бейтс и человек, которого Сил не знал. Эскобар представил его как Федерико Воана и назвал чиновником из Никарагуа. Сил сразу же начал произносить его имя неправильно – «Фредерико».

Эскобар сказал, что Воан сопроводит Сила и Бейтса на аэродром, чтобы они смогли его осмотреть. Если они будут следовать инструкциям Воана, им ничего не грозит. Воан рассказал Силу, что является помощником Томаса Борхе, министра внутренних дел сандинистов. Он добавил, что правительство готово переработать всю кокаиновую основу, которую поставят колумбийцы. Эфир поставят из Восточной Германии.

Позже в тот же день Сил и Бейтс вылетели рейсом авиакомпании «Копа Эарлайнз» в международный аэропорт имени Аугусто Сезара Сандино в Манагуа, Никарагуа. Воан летел в том же самолете, но с ними не сел намеренно. Тем не менее именно он уладил все вопросы с иммиграционной службой в аэропорту, чтобы Сил и Бейтс могли въехать в страну без штампа в паспортах. Из аэропорта их забрала жена Воана, Маркеса. На ночь они остановились в доме Воана на южной окраине Манагуа. На следующий день сам Воан отвез их на аэродром. Он сказал, чтобы они не беспокоились ни об охранниках, ни о контрольно-пропускных пунктах. По его словам, это было простой формальностью.

Они катили на северо-запад, городской пейзаж Манагуа сменился на сельский. Проехав примерно восемь километров от города, они подъехали к большому нефтеперерабатывающему заводу, и Воан остановился. По его словам, это было единственное подобное предприятие в стране, поэтому он предупредил, что ни в коем случае нельзя над ним пролетать. Он показал на зенитные батареи по периметру: любое воздушное судно над нефтеперерабатывающим заводом, свое или чужое, сразу же собьют. Сил не мог не обратить на это внимание. Они прошли еще немного и вышли к огромному озеру с чистой голубой водой, около четырехсот метров в диаметре, которое располагалось в кратере спящего вулкана. Воан сказал, что это самая чистая вода в стране и единственный источник питьевой воды для Манагуа, так что это место не уступало по важности нефтеперерабатывающему заводу. Если они полетят над ним – тоже собьют.

Они продолжили путь на северо-запад, обогнув гору за кратером вулкана через железнодорожные пути. Там они повернули налево, в сторону Лос Бразилес – военного аэродрома с единственной асфальтированной взлетно-посадочной полосой. Они прошли несколько блокпостов и контрольно-пропускных пунктов с охранниками, вооруженными излюбленным оружием советского блока, автоматами Калашникова АК-47. Воан показал им ангар, который собирался использовать для контрабанды. Внутри стоял личный самолет «Пайпер Шайен» Пабло Эскобара. Сил спросил о длине взлетно-посадочной полосы и о материале ее покрытия – это была стандартная для него процедура в каждом контрабандном рейсе. Во время разговора Сил, Бейтс и Воан прошли по всей полосе протяженностью девятьсот метров. Когда Сил и Бейтс вышли на траву, чтобы осмотреть дренажную канаву в западной части, Воан крикнул, чтобы они остановились.

«Она заминирована, – предостерег Воан. – Если возникнут проблемы с посадкой, не сворачивайте с полосы – подорветесь».

После экскурсии Воан повел их в ресторан. На карте Никарагуа он нарисовал стрелки для маршрутов прилетов и вылетов для контрабандных рейсов, а также дал код для входа в воздушное пространство страны. Они должны были выйти на связь на определенной частоте и назвать позывной Yankee November Whiskey X-ray Yankee – YNWXY. Диспетчер перенаправит их в Лос Бразилес. Сил нацарапал код на карте Воана. В левом углу карты он записал номера телефонов Воана, домашний и рабочий, а также коды для связи по рации. Воан предупредил, что все коридоры к городу Манагуа прикрыты зенитными установками для защиты от ночных атак повстанцев «контрас»[45]. На части карты с Манагуа Сил обвел огневые точки, нефтеперерабатывающий завод, озеро, дом Воана и штаб-квартиру Сандинистской народной армии.

Затем Сил и Бейтс улетели обратно в Панама-Сити и доложили обо всем Эскобару и Очоа. Взлетно-посадочная полоса была идеальной, но ангар был слишком мал для самолета, который планировал использовать Сил. Эскобар спросил, стоял ли его «Пайпер Шайен» в ангаре. «Да», – сказал Сил. Затем Эскобар внес еще одно изменение: Сил не должен возвращаться в Никарагуа за второй партией в 2000 килограммов после доставки 1500 килограммов в США. Вместо этого он должен вылететь в Боливию, чтобы забрать 6000 килограммов кокаиновой основы для новых лабораторий картеля в Никарагуа.

Сил и Бейтс вернулись в Южную Флориду на частном самолете. Приземлившись, Сил немедленно помчался в Федеральный суд Форта-Лодердейл к судье Реттгеру на оглашение приговора. Никто не потрудился сообщить судье, что теперь он стал ценным информатором правительства, Реттгер назвал его «плохим человеком» и, долго не раздумывая, назначил по одному из дел максимальный срок – десять лет. Затем приказал доставить Сила прямо из зала суда в тюрьму округа Брауард. Так как адвоката у него теперь не было, Сил был в отчаянии – он все же оказался за решеткой, а помочь было некому.

Сил два дня просидел в тюрьме, и тайная операция УБН встала на паузу. Наконец Джейкобсен и Джура на закрытом слушании убедили судью Реттгера выпустить Сила под залог.

16. Операция в Никарагуа

Как только Барри Сил оказался на свободе, он сразу позвонил Феликсу Бейтсу. Нужно было поторапливаться. Рейс с грузом на полторы тонны назначили на следующий день. Бейтс спросил Сила, где тот пропадал. «Да так, дела всякие», – уклончиво ответил он.

Затем Бейтс сказал, что подозревает свою жену в том, что она стучит. Пока они с Силом были в Панаме, ее прижали в Майами за хранение кокаина, но когда он вернулся, жену уже отпустили. Она ездила вместе с ним отмывать деньги в Панаму, и теперь Бейтс опасался, что жена рассказала об этом полиции в обмен на свободу.

Бейтс плотно подсел на курение кокаиновой основы, в результате у него развилась паранойя. Он отказался лететь с Барри без жены – хотел, чтобы она была у него на глазах. В итоге Сил согласился. Он улетел в Луизиану и ждал там два дня, Бейтс несколько раз собирался прилететь следующим рейсом, но так и не появился. В итоге Сил убедил своего лучшего друга Эмиля Кэмпа стать вторым пилотом. 28 мая в 2:30 ночи они вылетели на самолете Сила «Локхид Лодестар» с небольшой авиабазы на северо-западе Арканзаса. Через несколько часов они приземлились на заросшей травой взлетно-посадочной полосе Очоа к северу от Медельина.

Случилось то, чего так опасался Сил, – из-за недавних ливней полосу совсем размыло. Когда он спросил наземную команду, что теперь делать, те ответили, что нужно дождаться Дона Карлоса. Вскоре на лошади прискакал длинноволосый мужчина, который размахивал автоматом и кричал, отдавая приказы. Им оказался Карлос Ледер. Он был чересчур нервным даже для человека, который неделю употреблял кокаин. Выглядел он совсем не таким, каким Сил представлял себе легенду наркобизнеса, – тот, кого он увидел на окраине Медельина, был лохматым, взвинченным и изрыгал проклятия из-за задержки рейса. Ледер возмущался, что кто-то может увидеть самолет Сила с воздуха. Он хотел, чтобы они заправили самолет топливом и как можно скорее убрались отсюда.

Сил сказал, что это невозможно. Перегруженный самолет ни за что не оторвется от размытой полосы.

«Да мне похер, – зарычал Ледер, тыча автоматом в Сила. – Мы грузим товар, и вы валите отсюда на хрен. Заливай топливо скорее!»

Сил подчинился приказу. За пятнадцать минут наземная команда загрузила полторы тонны кокаина в мешках, и Сил стал разгонять «Лодестар» по мокрой взлетно-посадочной полосе. Самолет подпрыгивал, но не мог набрать скорость. При попытке взлететь Сил потерял управление, и самолет завалился набок. С ним и Кэмпом все было в порядке. Все вокруг кинулись лихорадочно выгружать кокаин. Они успели до того, как взорвался самолет, но двое рабочих получили серьезные ожоги.

Кокаин увезли на тракторе обратно в тайник, а Сил и Кэмп улетели в Медельин на другом самолете. У Пабло Корреа Арройаве они приняли горячий душ. Хозяин дома устроил им экскурсию по своему огромному особняку – тропический сад, водопад, бассейн и велотрек олимпийских размеров. Корреа вернулся в Колумбию, а другие боссы картеля пока оставались за границей. Корреа договорился с Хорхе Очоа и Пабло Эскобаром о том, что рейс выполнят на самолете поменьше – «Титане 404», который Сил перегнал в Колумбию еще в апреле. «Ясно, что все полторы тонны перевезти не получится, – сказал Корреа. – Но половину партии сможете доставить?»

«Нет, сэр, – ответил Сил. – Хотя бы потому, что не сможем взять столько топлива». Сил боялся, что груженый самолет израсходует запасы горючего и рухнет в Мексиканский залив. И пока его план заключался в том, чтобы доставить кокаин напрямую из Колумбии в США без дозаправки.

«А если с остановкой в Никарагуа? – спросил Корреа. – Сколько сможете взять?»

«Ну, с дозаправкой в Никарагуа, наверное, сможем взять семь – семь с половиной центнера», – помедлив, ответил Сил.

Если бы «Лодестар» не разбился, он доставил бы весь кокаин прямо в США, без необходимости дозаправки. Теперь же Сил должен был лететь еще и в Никарагуа. В тот вечер он позвонил Бобу Джуре в Галфпорт из отеля «Интерконтиненталь» в Медельине и сообщил, что планы изменились. Джура и Джейкобсен пригнали «Виннебаго» в Галфпорт и стали ждать полуторатонную партию наркотика.

На следующее утро Сил и Кэмп улетели обратно. Там они развлекались, фотографируя друг друга на обломках сгоревшего «Лодестара». Следующие три дня Сил и Кэмп провели с Ледером в джунглях. Бывший король кокаинового транзита стал рядовой шестеркой Очоа и Эскобара, которому поручили сторожить их товар. Ледер показал Силу тайник с тремя тоннами кокаина и сказал, что еще шесть тонн кокаиновой базы хранятся в северной Боливии и готовы к отправке в Никарагуа.

Сил позвонил в УБН 2 июня. Завтра он должен был лететь в Никарагуа. На следующий вечер, в 22:30, Джейкобсену позвонил в Майами один из людей Сила в Луизиане, который получил зашифрованное сообщение: Сил «возвращается в Никарагуа после возникших проблем с двигателем». Через три часа Джейкобсен узнал, что Сил приземлился в Никарагуа, и возможно, у него возникли проблемы с местными законами. Больше сообщений не было.

Через три дня Сил вернулся в США без кокаина, объяснил УБН, что произошло, и дал подробный отчет под запись.

Они с Кэмпом покинули Колумбию на «Титане 404» 3 июня с грузом в семьсот килограммов. Как и планировалось, они приземлились в Лос Бразилес, но процесс дозаправки пошел не по плану. Сил летел без огней через никарагуанские горы. К северу от Манагуа зенитные трассеры осветили небо. Снаряд зацепил левый двигатель, и самолет начал терять высоту. Еще немного – и самолет бы рухнул. Сил быстро принял решение вернуться в Лос Бразилес, но на аэродроме было темно, а посадка без огней имела мало шансов на успех. В отчаянии он тут же попытался связаться с Воаном по рации, но тот уже уехал домой.

Быстро исчерпав все варианты, Сил подал сигнал бедствия в аэропорт Сандино вместе с кодом, который дал ему Воан. Ему дали добро на посадку. Когда он приземлился, его сразу же окружили солдаты. Сил сказал, что ему нужно поговорить с Воаном. Ему разрешили позвонить, но Воана не оказалось дома. Появился сержант сандинистской армии, работавший на Воана, и выгрузил кокаин из самолета Сила. Он сказал Силу и Кэмпу держать рот на замке, не оказывать сопротивления и заверил, что все будет хорошо.

Сила и Кэмпа отправили на ночь под стражу на военную базу в центре Манагуа, бывшую штаб-квартиру диктатора Анастасио Сомосы. Сандинисты по-прежнему называли ее бункером. На следующий день Воан добился освобождения Сила и Кэмпа и отвез их в усадьбу на юго-востоке Манагуа. Там Сил встретился с Пабло Эскобаром, который приехал из Панамы в Никарагуа, чтобы проконтролировать операцию по переброске кокаина. Из окон дома Сил увидел гору с буквами FSLN, испанской аббревиатурой Сандинистского Фронта национального освобождения.

Через пару дней объявился Воан с никарагуанской газетой «Эль Нуэво Диарио» в руках. «Вот почему мы хотели, чтобы вы держали рот на замке в аэропорту. Этот инцидент не должен был проникнуть в прессу. Не все местные газеты мы можем контролировать», – пояснил Воан.

Газета напечатала короткое коммюнике Сандинистской народной армии о том, что зенитчики в аэропорту Сандино обстреляли самолет, который не отвечал на запросы идентифицировать себя:

«Противовоздушная оборона произвела предупредительные выстрелы для принудительной посадки. Инцидент разрешился без неблагоприятных последствий для воздушного судна».

Воан сказал, что причина недоразумения в том, что он не планировал осуществлять контрабандные рейсы в темное время суток. Зенитчики хоть и не видели Сила, но открыли огонь на звук. Очевидно, что для операции нужно было пересмотреть способы коммуникации, да и вообще координацию действий. Сил был в шоке от того, что не смог связаться с Воаном, когда поднялся в воздух, и предложил купить мобильные рации.

Пабло Эскобар сообщил Силу, что новый комплекс лабораторий по производству кокаина расположен в джунглях к югу от Манагуа. До полного запуска оставалось около двух недель. Нужна была кокаиновая база из Боливии, которую Ледер копил в Колумбии. На складах в джунглях Никарагуа хранилось около пятнадцати тонн сырья – примерно одна пятая всего объема кокаина, потребляемого в США за год.

«Но для этого потребуется действительно большой самолет», – заметил Сил.

Он предложил купить военный грузовой самолет, о котором он прочел в авиационном журнале. Эскобар оценил идею. Он сказал, что Сил должен добыть этот самолет и вернуться за первой партией в семьсот килограммов.

«С кокаином все о’кей?» – поинтересовался Сил.

«Абсолютно, – ответил Воан. – Ни грамма не потеряли».

Сил и Кэмп улетели домой на «Пайпере Шайен III». Пабло Эскобар хотел провести техническое обслуживание своего самолета в США. Вернувшись, Сил немедленно позвонил Лито и передал ему список заказов от Эскобара. На 200 000 долларов наличными Сил купил очки ночного видения и дюжину высокочастотных радиостанций «АйТиТи МакКей» – первоклассное оборудование связи по 12 000 долларов за штуку. Затем он нашел «Фэерчайлд Си 123 Кей Провайдер» – двухмоторный грузовой военный самолет, по форме напоминающий кита. Сил называл его «толстухой». Самолет был популярен во время войны во Вьетнаме, а сейчас оставался одним из немногих, еще используемых в гражданских целях. Сил выменял его на другой самолет у авиационного брокера со связями в ЦРУ в Нью-Смирна-Бич, штат Флорида.

К тому времени к операции УБН присоединилось и ЦРУ. Двумя неделями ранее, когда Сил был в Колумбии с Ледером, они проверили предоставленное им описание Лос Бразилес. «ЦРУ предоставило фотографии аэродрома, все в точности соответствует описанию информатора. Силу можно верить», – отметил агент УБН в отделе расследований по наркотрафику в Вашингтоне.

Участие ЦРУ в операции было в основном технологическим: 18 июня Сил вылетел на «C-123K» на военно-воздушную базу Рикенбакер в Огайо. ЦРУ предоставило пару 35-миллиметровых камер, которые установили в носовой части и в салоне в поддельном электронном ящике на переборке напротив задних грузовых дверей. Камера могла снять любого, кто появится в самолете.

Вернувшись в Майами через три дня, Сил позвонил Воану в Манагуа и записал их разговор для УБН.

«В субботу днем я собираюсь навестить бабушку», – сказал Сил ему.

Это был шифр, означавший, что кокаин готов к отправке.

Дальше Сил рассказал Воану о самолете. «Это как большой “кадиллак”… большая, очень большая машина… Я просто хотел убедиться, что бабушка, э-э, предупредит домовладельца, что… что машина очень большая, чтобы домовладелец не… э-э-э… волновался, когда… когда… когда ее увидит».

«Домовладельцем» были сандинисты. Сил боялся, что они снова начнут стрелять.

«Нет-нет-нет, – сказал Воан. – Все будет в порядке».

Сил вновь позвонил Воану за день до полета, 24 июня, и опять заговорил о «завтрашнем торжестве» у бабушки.

«Э-э… это, на вечеринку все придут? Ты предупредил, э-э… парней в зеленом?» – спросил Сил. Он все еще боялся, что его собьют.

«Конечно», – сказал Воан.

«Их всех… предупредили?» – снова спросил Сил.

«Да, всех. Успокойся», – подтвердил Воан.

«Отлично, – облегченно выдохнул Сил. – Ладно. Я просто хотел убедиться лишний раз. Чтобы не было проблем».

«Да, все будет нормально», – ответил Воан.

«О’кей, лады, – сказал Сил. – А сам Педро приедет? Я для него ликер припас».

Педро был Пабло Эскобаром. А «ликер» был списком вещей, которые Эскобар заказал в Майами.

«Да-да, он приедет», – подтвердил Воан.

Сил рассказал, что уезжает в полночь. Дальше он спросил, не было ли дождя – «во дворе, где мы будем парковать машины, на которых приедем», то есть не размыло ли взлетно-посадочную полосу. Воан заверил его, что она сухая и ровная, может быть, есть немного грязи по обочинам.

«Я не смогу надолго задержаться на празднике, – вздохнул Сил. – Мне нужно уехать как можно скорее», – он хотел заправиться максимально быстро.

«Да, мы к этому готовы», – ответил Воан.

«Хорошо, – в голосе Сила все же ощущалось волнение. – И еще: машина очень большая и забавного, очень забавного цвета, так что пусть никто не волнуется».

В соответствии с военными спецификациями США окраска самолета была камуфляжного серо-зеленого цвета, поэтому Сил по-прежнему нервничал, что из-за нее сандинисты моментально его собьют.

Но Воан только рассмеялся: «Нет, и хватит уже тебе париться по этому поводу».

Сил вылетел из Ки-Уэста и приземлился на «C-123K» в Лос Бразилес в час дня 25 июня 1984 года. Когда началась погрузка, Сил заметил, что радиоуправляемый триггер для скрытых камер работает с перебоями. Силу и второму пилоту приходилось управлять задней камерой вручную. Сил отчетливо слышал щелчок затвора внутри коробки, но все же камера работала. Она засняла, как Сил грузил мешки с кокаином вместе с Пабло Эскобаром, Гонсало Родригесом Гача и Федерико Воаном.

На следующий день в 4:50 утра Сил посадил «Си-132 Кей» на военно-воздушной базе «Хоумстед» к югу от Майами с семью центнерами кокаина на борту. Вечером он позвонил Лито и назначил встречу в торговом центре «Дейдленд». Они обсуждали дела в машине Бустаманте на парковке.

«Где товар?» – спросил Лито.

«Вон там, в “виннебаго”», – показал рукой Сил.

Лито это не понравилось. Было почти десять вечера, и парковка быстро пустела. Одинокий фургон будет всем мозолить глаза.

Сил ушел и оставил Лито у «Виннебаго». Агенты УБН увидели, что подъехал белый грузовик «шевроле». Из него вышел мужчина в белой футболке, пересел в «Виннебаго» и уехал. Агенты на нескольких машинах и вертолете последовали за ним по городскому шоссе № 1. Грузовик «шевроле» и серый «мерседес-бенц» тоже ехали вдалеке за «виннебаго». Подгадав подходящий момент, агент УБН на старом белом «бьюике-юнкере», въехал в фургон. Как по сигналу, сразу появился дорожный патруль Флориды.

У УБН был четкий план, чтобы как можно дольше держать дело Сила на плаву. Но по закону, агенты не могут допустить попадания наркотиков на улицы, даже если на кону преждевременное прекращение тайного расследования. Они должны были изъять всю партию. Чтобы операция продолжилась, надо было убедить контрабандистов, что все это вышло случайно. УБН инсценировало аварию, протаранив «виннебаго», когда мимо проезжала полиция. Патрульный получил инструкции, по которым он должен был позволить скрыться водителю фургона.

План почти сработал. Молодой колумбиец за рулем «виннебаго» предъявил водительские права, но не смог показать документы на автомобиль.

Он спросил полицейского, можно ли ему позвонить. Тот ему разрешил. Мужчина перешел улицу и направился в ресторан «У Венди». Один из агентов наблюдения сообщил по рации из машины, что мужчина зашел за ресторан и убежал: «Он пересек улицу, теперь он поворачивает за угол. И… он… он убегает».

Но агенты УБН не учли возможного вмешательства сознательных граждан, из-за которых операция могла провалиться. Случайный прохожий, который стал свидетелем аварии, погнался за колумбийцем, когда тот бросился бежать, и задержал его. Они боролись, пока не подъехал полицейский патруль Корал Гейблз. У полиции не осталось выбора – колумбийца пришлось арестовать.

В два часа ночи Силу позвонил Пол Этсель – колумбиец, который продавал автомобили в Майами и работал на Лито.

«Слыхал новости? – спросил Этсель. – Товар накрыли».

На следующий день Сил получил сообщение, что Лито хочет немедленно его видеть. Он решил, что его жизни может угрожать опасность, и попросил Джейкобсена организовать наблюдение. Они встретились с Лито в ресторане «Тони Рома» около «Дейдленда». Лито сказал, что важный человек, работающий на Очоа в Майами, хотел немедленно встретиться со всеми. Он назвал его Jota (Хота), что по-испански означает букву J.

«Один из наших постоянно пас “виннебаго” и говорит, что видел, как та тачка намеренно врезалась ему в бок, – сказал Лито, а Этсель перевел. – Он пытается сказать, что это была подстава».

Сил уселся в машину к Лито. Жена Лито Лус и Этсель поехали в дом на Брикелл-авеню, дом-тайник к югу от центра Майами. Вчетвером они поднялись на лифте в квартиру, где их ждали Хота и несколько колумбийцев. Хота сказал, что ему поручили расследовать случившееся. Он приказал молодому человеку, который ехал за «виннебаго», рассказать, как все произошло. Этсель переводил для Сила. Парень повторил, что видел, как водитель намеренно протаранил фургон.

«Да что такое он несет!» – рычал Лито, который, как контролер сделки, был кровно заинтересован в том, чтобы доказать, что копы случайно их накрыли.

Хота спросил, что об этом думает сам Сил. Тот ответил, что если есть подозрения, что все идет не так, то надо дело сворачивать. Дальше состоялся короткий разговор, который, к счастью для Сила, ему не переводили. Затем Хота попросил Сила показать ему водительские права и сказал, что свяжется с ним. Потом все должны были подождать, когда уйдет Хота. Он опасался хвоста.

Лито позвонил через день с хорошими новостями и сообщил, что все улажено. Он спросил Сила, сможет ли тот вернуться в Никарагуа и забрать новую партию кокаина. Сил сказал «да», а затем позвонил Воану в Манагуа. Он упомянул о случившемся.

«Мой друг говорит, что у тебя все в порядке», – сказал Воан.

«Да, в больничку загремел только один человек, но и с ним, кажется, все в порядке», – отозвался Сил. Он имел в виду, что арестовали только одного. Сил пожаловался Воану, что груз схватили, и сказал, что тем, кто принимает решения, нужно внести изменения в маршрут. Воан сказал, что к Силу обязательно прислушаются. «У них очень, очень хорошее и, я бы сказал, э-э-э… особое отношение к тебе, – запинаясь, выговорил Воан. – Наш общий друг просит об одолжении». То есть Пабло Эскобар. Воан с трудом подбирал слова, чтобы донести, что именно тот хотел.

«Иногда мой английский не очень, – вздохнул Воан. – Небольшое водное транспортное средство для… э-э… развлечения… э-э-э… Лодку вроде бы. Да, лодку».

Сил понял, что Эскобару нужен резиновый плот с подвесным мотором. Эскобар передал еще один список покупок во время его последней поездки в Никарагуа. Часть вещей была для дела – запчасти для самолетов, рации и тому подобное. Но в списке еще числились разные «капиталистические радости» – товары, которые было трудно достать в Никарагуа: видеомагнитофоны, десятискоростные велосипеды, скотч «Джонни Уокер Блек Лейбл», сигареты «Мальборо».

А еще он хотел, чтобы Сил привез ему полтора миллиона долларов наличными. Деньги были нужны для сандинистов, чтобы заплатить за возможность летать в Никарагуа. Лито не торопился собирать деньги, а у Сила поджимали сроки следующего рейса, поэтому он позвонил Эскобару напрямую из своего номера в отеле «Омни Интернэшнл» в Майами. Этсель должен был переводить. Он позвонил из гостиной люкса, а Сил снял трубку в спальне. Когда их соединили, Сил прикрепил к приемнику маленькую присоску от плеера «Сони Уокмэн». Поскольку Этсель был в другой комнате, он не мог видеть, что Сил записывает звонок.

«Это от Маккензи для Педро», – сказал Этсель по-испански мужскому голосу в Манагуа. «И что передать?» – спросил Этсель у Сила.

«Скажи ему, что меня тут кинуть хотят, – сказал Сил. – Детали для самолета и все остальное при нас. Потянуло на 150 кусков, но денег нам не дают».

Когда Эскобар подошел к телефону, Этсель перевел ему сообщение Сила.

«Джентльмен, с которым он работает, ничего ему не передал?» – спросил Эскобар. Услышав об отказе, Эскобар сказал, что никак не может на это повлиять – в конце концов, Лито работал на Хорхе Очоа. Но Эскобар сказал, что позвонит своим Лос Амигос (друзьям).

Затем Этсель передал Эскобару остальное: «А что касается той крупной вещи для тебя, то говорят, что у них сейчас ее нет».

Речь шла про полтора миллиона долларов, которые были нужны Эскобару.

«Понятно, – сказал Эскобар. – Я с ними свяжусь и узнаю, в чем проблема».

Чуть позже Силу позвонил рассерженный Лито:

«Я себе спокойно отдыхаю в Киc и только что узнаю, что вам нужны полтора лимона долларов, – сказал Лито. – Узнаю от Пабло Эскобара и его людей, но я не работаю на Пабло Эскобара. Я работаю на Хорхе, и мне очень не нравится, когда мне звонят ночью, чтобы я достал для вас бабло».

Тем не менее на следующий день Лито принес деньги Силу в отель в трех чемоданах и большой картонной коробке. Когда он ушел, Сил позвонил Джуре. В отель тут же прислали агента УБН, который сфотографировал 1 553 000 долларов наличными.

Сил вылетел на «C-123K» в Никарагуа на следующий день, 7 июля. Когда самолет приземлился в Лос Бразилес, Сил сказал Воану, что в воздухе получил радиограмму от одного из своих людей в Миссисипи о том, что место разгрузки находится под наблюдением полиции. Сил хотел оставить груз в Никарагуа. Воан отвел его к Пабло Эскобару, который выслушал аргументы Сила и поблагодарил за осторожность. Эскобар предположил, что в будущем можно вырыть подземные укрытия рядом со своими взлетно-посадочными полосами, как они раньше делали в Колумбии. Вторая партия весом в девятьсот килограммов осталась в Лос Бразилес.

Озабоченность Сила была липовой. Если бы он доставил товар, как и в прошлый раз, УБН пришлось бы его конфисковать. Агенты хотели продолжить расследование, но после захвата партии из «виннебаго» во второй раз подобное выглядело бы подозрительно. Джура хотел, чтобы Сил доставил боливийскую кокаиновую базу из Колумбии. Так УБН сможет определить местоположение лабораторий картеля в Никарагуа. А больше всего он хотел, чтобы Сил заманил Очоа и Эскобара туда, где их можно арестовать и экстрадировать, чтобы они предстали перед американским судом.

Сил собирался вернуться в США с пустыми руками, но Эскобар снова заговорил о боливийской кокаиновой базе для лабораторий в Никарагуа. Сил должен был доставить готовый кокаин на «C-123K» из Никарагуа на взлетно-посадочную полосу в северной Мексике. Ее купил Родригес Гача, который отвечал за распространение товара на Западном побережье. Пилоты на небольших самолетах должны были перевозить кокаин из Мексики в США. Один из самолетов полетит к взлетно-посадочной полосе в Джорджии, которая находилась под контролем друга Карлоса Ледера. Эскобар хотел, чтобы Сил проинспектировал полосы в Мексике и Джорджии, и он согласился это сделать. УБН в свою очередь надеялось схватить лидеров картеля в Мексике.

Все было готово к такому хитрому маневру, но дело внезапно развалилось. Из-за связей с сандинистами операция превратилась в политическую. Ситуация накалилась так, что прожгла дыру в расследовании. 26 июня Сил прибыл на военно-воздушную базу «Хоумстед» к югу от Майами с грузом в семь центнеров. Одновременно детали секретной операции стали известны советнику Совета национальной безопасности подполковнику Оливеру Норту, руководившему закрытым каналом помощи «контрас», которые были противниками сандинистов.

В тот день Норт записал имя Фредди Воана в свой ежедневник, а ниже добавил «Работает на Томаса Борхе» и «На фотографиях – Воан и армия Никарагуа». А в конце приписал: «340 килограммов кокаина».

Рон Кэффри, начальник УБН в Вашингтоне, лично доложил Норту и сотруднику ЦРУ Дьюи Кларриджу о полетах Сила в Никарагуа. В конце июня или начале июля Кэффри сказал, что, когда он прибыл в старое административное здание на территории Белого дома, у Норта и Клэрриджа уже были фотографии Сила.

Как вспоминал через четыре года Кэффри, во время слушаний в Конгрессе Норт спросил, может ли история просочиться в прессу. Приближалось ключевое голосование по вопросу о помощи «контрас», и доказательства соучастия сандинистов в незаконном обороте наркотиков могли усилить позицию.

Но Кэффри сказал Норту, что утечка информации положит конец пользе Сила для УБН и разрушит операцию. В результате они договорились, что Сил должен продолжить тайную деятельность и вернуться в Никарагуа со взяткой в 1,5 миллиона долларов для сандинистов. Норт спросил Кэффри: если Сил мог перевозить деньги в Никарагуа, почему бы ему не посадить самолет где-нибудь за пределами аэропорта в Манагуа, чтобы передать деньги «контрас»?

В УБН проигнорировали это предложение.

Через день генерал-лейтенант армии США Пол Горман, командующий южной группировкой в Панаме, выступая в Торговой палате США в Сан-Сальвадоре, заявил, что «есть неоспоримые доказательства активного участия сандинистов в незаконном обороте наркотиков» и скоро их представят миру. 6 июля Норт в свою очередь написал, что «УБН считает, что ЦРУ слило информацию Горману».

Когда 8 июля Сил вернулся из Никарагуа без ожидаемого груза в девять центнеров, Джура получил еще более тревожные новости. Он узнал, что правая газета «Вашингтон Таймз», фаворит администрации Рейгана, собиралась опубликовать подробности операции с участием Сила. Теперь для УБН источник утечки был очевиден.

Джура понимал, что дело нужно сворачивать, и как можно скорее. Он сказал Силу назначить встречу с Лито и Этcелем, и 17 июля УБН арестовало обоих в мотеле «Скайвэйс» в Майами. Лито предъявил водительские права, в которых значилось, что его зовут Хорхе Негрете, но к этому времени они уже знали его настоящее имя – Карлос Бустаманте. Паспорта у него не было. Он сказал агентам, что зарабатывает на жизнь мытьем машин и уборками на футбольном поле. Агенты также взяли Феликса Бейтса в отеле «Майами Аэропорт Хилтон» с 20 000 долларов наличными. За пределами США, избежав наказания, все еще находились Воан, Эскобар, Очоа, Ледер и Родригес Гача.

В статье в «Вашингтон Таймз», которая вышла в день арестов, а за ней и в газетах по всей стране особое внимание сосредоточили на роли сандинистов. В Никарагуа полностью отрицали обвинения: «С моей стороны было бы совершенно несерьезно, если бы я ответил на это вымышленное обвинение», – заявил министр внутренних дел Томас Борхе, предполагаемый босс Федерико Воана.

Связь наркобаронов с сандинистами затмила даже тот факт, что всех боссов Медельинского картеля впервые обвиняли вместе. В центре обсуждения оказалась политика, а на наркоторговцев никто не обращал внимания. Их описывали по-разному: как «часто упоминаемых колумбийских кокаиновых баронов» и «крупных торговцев кокаином из Колумбии». Один из заголовков того времени в «Нью-Йорк Таймз»: «США ОБВИНЯЮТ МАНАГУА В ПРИЧАСТНОСТИ К ТОРГОВЛЕ КОКАИНОМ». В этой статье ни об Очоа, ни об Эскобаре не было написано ни слова, вплоть до девятого абзаца, к тому же Эскобара ошибочно назвали никарагуанцем. Интерес к делам Медельинского картеля затерялся среди политических игр.

17. Суровые времена

Из-за убийства Родриго Лары Бонильи впервые за историю существования Медельинского картеля кокаиновым боссам пришлось уехать из страны. А проблемы в Никарагуа стали симптомом куда более серьезного недуга. В течение трех месяцев после убийства все начинания картеля заканчивались крахом.

Хуже всего было то, что их действия опозорили Колумбию и нанесли непростительное оскорбление президенту. До трагедии с Ларой Бонильей в стране еще ни разу не убивали чиновников такого уровня. Это был возмутительный акт беспредельной дерзости, и Белисарио Бетанкур не мог проигнорировать случившееся.

К тому же наркоторговля запятнала репутацию Колумбии на международной арене. Бетанкур хотел поднять авторитет своей страны в Латинской Америке, но колумбийские наркотики были единственным предметом обсуждения на межамериканских встречах. Теперь Бетанкура заклеймили как главу страны, в которой наркобароны убивали министров.

Убийцы жестоко расправились с Ларой Бонильей, переступили черту. Колумбия наконец-то осознала, что Медельинский картель – враг всем, а его боссы – безжалостные головорезы, которые подрывают государственные устои. Уже никто не говорил, что незаконный оборот наркотиков – это происки капиталистов и проблема США, а не Колумбии. Эпоха политического тщеславия Пабло Эскобара и Карлоса Ледера закончилась.

Согласно указу Бетанкура от 1 мая о военном положении, обвиняемые в наркоторговле должны были предстать перед военным судом без права освобождения под залог. Им грозили длительные тюремные сроки без возможности досрочного освобождения. Полиция получила масштабные полномочия по проведению обысков, изъятиям и арестам. Они могли задерживать и допрашивать кого угодно, даже не имея достаточных оснований, и изымать разрешение на ношение оружия у любого подозреваемого в незаконном обороте наркотиков. Именно эти меры позволили арестовать Фабио Очоа.

В течение нескольких дней в тюрьму попали сотни подозреваемых в причастности к наркоторговле. Полиция обыскала более ста зданий, предположительно принадлежащих картелю. Самолеты, автомобили, грузовики и другое имущество наркоторговцев конфисковывали по всей стране.

В Медельине полиция провела обыск в одной из квартир Пабло Эскобара и обнаружила его записную книжку на диване рядом с телефоном. Но самого Пабло кто-то предупредил, и он успел скрыться.

Полиция совершила обыск «Газиенды Лос Наполес», перевернула все вверх дном в его роскошном особняке. Через пару недель колумбийские зоозащитные организации пожаловались, что животные в зоопарке Эскобара голодают. Зоопарк национализировали и вновь открыли для туристов. Каменщики и скульпторы закончили работу над бронтозавром[46], которого Эскобар хотел сделать центральной фигурой тематического парка.

Карлос Ледер тоже лишился любимой игрушки. Персоналу в «Посада Алемана» не платили с тех пор, как он уехал в джунгли после приказа Лары Бонильи о его экстрадиции в сентябре прошлого года. Сотрудники, которых было около двухсот, массово покидали место работы, и его тигры остались без еды. Животные привыкли питаться свежайшей кониной из поголовья конюшен Ледера. Общество защиты животных вскоре выделило средства на питание тигров. Поместье быстро пришло в упадок. Бунгало и хозяйственные постройки пострадали от дождей и пожара. Уцелела лишь фигура Джона Леннона, которая служила единственным напоминанием о былой роскоши.

Барри Сил узнал, что большинство членов картеля решили скрыться до лучших времен в Панаме. Эта страна подходила по многим причинам, наркоторговцы чувствовали себя там как рыба в воде. С 1970-х годов они начали создавать в Панаме фиктивные компании и отмывали деньги через местные банки. Боссы часто проводили там сходки или просто отдыхали на курортах, расположенных на ее территории, а перелет в Панама-Сити из Медельина занимал меньше часа.

Но главная причина состояла в том, что у картеля в Панаме были влиятельные друзья. Генерал Мануэль Антонио Норьега[47] – главнокомандующий Сил обороны Панамы – являлся самым могущественным человеком в стране, который мог назначать и свергать президентов по своему желанию. Дружба с таким человеком открывала в Панаме все двери.

Наркоторговцы были с ним лично знакомы с начала 1982 года, когда он, будучи начальником военной разведки, помогал семье Очоа в переговорах после похищения Марты Ньевес. К концу того же года Эскобар заключил сделку с Норьегой об использовании Панамы в качестве транзитного пункта для партий кокаина из Колумбии в США. За оказанные картелю услуги генерал получал долю.

В конце 1983 года сотрудничество картеля и Норьеги перешло в новую и более амбициозную фазу. Наркобоссы построили большую лабораторию на Рио-Киндио в джунглях Дарьенского пробела на юге Панамы, примерно в восьмидесяти километрах от границы с Колумбией. Очоа, Эскобар, да и, вероятно, другие члены картеля заплатили пять миллионов долларов высокопоставленным панамским военным, чтобы их никто не беспокоил. Неизвестно, получал ли за это генерал деньги, но совершенно точно невозможно было построить лабораторию такого размера без его ведома и одобрения.

В такую опасную игру мог сыграть только такой человек, как Норьега. Низкий ростом, как гном, с лицом в рытвинах, которых он стеснялся. За этот изъян он получил прозвище Кара де Пинья (Ананасовое Лицо). Норьега практически никогда не выступал публично и на первый взгляд не обладал особыми политическими навыками. Но в реальности он был выдающимся политиком и умелым манипулятором. Генерал мастерски балансировал: он был лидером страны третьего мира и другом Фиделя Кастро, но при этом умудрялся служить ЦРУ, а США ему благоволили. Годами ходили слухи о коррупции, его причастности к контрабанде наркотиков, торговле оружием и делах похуже, но он выдерживал любую бурю, потому, что сами гринго считали его ключом к политической стабильности Панамы и беспрепятственной эксплуатации Панамского канала. Норьега был неприкосновенен и обладал огромными связями в Латинской Америке.

После убийства Лары Бонильи Норьега взял изгнанников картеля под свое крыло. Он предоставил им телохранителей, выслушивал их жалобы и давал советы. Очоа, помимо дома, который он арендовал рядом с отелем «Мариотт», часто останавливался в отеле «Континенталь» в банковском районе Панама-Сити. Эскобар предпочитал отели «Эль Валье» и «Бамбито» или «Холидей Инн» в Паитилье недалеко от аэропорта. За убежище, только для Эскобара, генерал получил миллион долларов.

Картель искал возможность заключить перемирие с колумбийским правительством, и такая возможность представилась почти сразу. 6 мая в Панаме проходили президентские выборы, и видные политики Латинской Америки прибыли в город в качестве наблюдателей.

Делегатом от Колумбии был бывший президент Альфонсо Лопес Микельсен, который пытался пойти на второй президентский срок в 1982 году, но проиграл Бетанкуру. Он был высоким энергичным семидесятилетним мужчиной. Либерал Микельсен представлял одну из самых влиятельных семей Колумбии. В политике его знали как индивидуалиста с саркастическим остроумием и инстинктами уличного бойца. Ходили слухи, что в его президентской кампании, как и у Бетанкура, не обошлось без грязных денег наркоторговцев. В отчетах полиции Метро-Дейд говорилось, что руководитель предвыборной кампании неоднократно общался с Хорхе Очоа и Пабло Эскобаром.

В целом Лопес Микельсен запятнал свою репутацию ничуть не больше других, и Лара Бонилья даже активно защищал его в Конгрессе. Экс-президент был идеальной кандидатурой для решения проблем наркоторговцев: его все уважали, он был опытным политиком, а еще его было сложно смутить необычными предложениями. Микельсен и сам открыто предлагал посреднические услуги, называя себя «почтовым ящиком» для всех, кто хотел послать сообщение.

Его советникам передали, что картель хочет поговорить с экс-президентом, когда тот будет в Панама-Сити. Лопес Микельсен понятия не имел, как именно с ним свяжутся, но позвонил Бетанкуру и рассказал о планируемой встрече. Президент принял информацию к сведению.

Лопес Микельсен прибыл в Панама-Сити 4 мая и остановился в отеле «Мариотт». Он только начал распаковывать багаж, когда позвонил один из его советников. Эскобар и Хорхе Очоа находились в другом номере отеля. Они хотели встретиться прямо сейчас и интересовались, насколько это возможно.

Лопес Микельсен направился в указанный номер и постучал. Там его встретили двое невзрачных мужчин в спортивной одежде – один низкий, другой высокий, но оба с избыточным весом. Невысоким был Эскобар, мужчиной высокого роста оказался Очоа. Лопес Микельсен никогда прежде не встречался ни с одним из них. Мужчины вежливо представились и предложили ему присесть.

Разговор начался с того, что Эскобар и Очоа крайне обеспокоены убийством Лары Бонильи и «незаслуженным преследованием», которому подверглись их семьи и они сами. Эскобар настаивал на том, что ни он, ни его люди не имели никакого отношения к случившемуся. Он лишь пытался вывести Лару Бонилью на чистую воду в истории с чеком от Порраса, но Пабло не было никакого смысла его убивать.

Лопес Микельсен кивнул, показывая, что Эскобара он услышал, но более никакой конкретной реакции от экс-президента не последовало. За свою жизнь ему приходилось выслушивать всякую чушь множество раз.

Однако он обратил внимание на две вещи. Во-первых, Эскобар и Очоа показались ему очень нервными, возможно, даже испуганными. Похоже, их не очень устраивало то, что они вынуждены скрываться в Панаме. Во-вторых, они говорили убедительно и грамотно. Раньше Лопес Микельсен считал их отвратительными и недалекими людьми, но при личной встрече выяснилось, что они вполне вежливы и приятны в общении. Выглядели Эскобар и Очоа и вправду не очень, но оказались чрезвычайно проницательны в плане политики, что Лопес Микельсен не мог не отметить. А еще Микельсен так и не смог разобрать, кто же из них главный. Они говорили по очереди, и ни один из них не доминировал в разговоре.

Очоа и Эскобар заявили, что представляют большую группу людей из крупного бизнеса и что Карлос Ледер в нее не входит. С ним они порвали из-за его неприятной привычки к излишней болтливости. К тому же Ледер пытался с ними конкурировать, а им это не нравилось. Эскобар и Очоа сказали, что хотят вернуться к мирной жизни и вести легальный бизнес, а еще – вернуть свои деньги в Колумбию. В подробности они не вдавались и не требовали от Лопеса Микельсена никаких обязательств. Он же ничего и не обещал им, просто кивнул головой в знак того, что понял их позицию. Примерно через час встреча завершилась.

Лопес Микельсен был наблюдателем на выборах в Панаме, которые по факту были фарсом. В итоге победителем объявили ставленника Норьеги. Из Панамы Микельсен улетел на несколько дней в Майами, чтобы отдохнуть и пройтись по магазинам. Он позвонил Бетанкуру и рассказал о встрече с боссами картеля, а после выкинул случившееся из головы.

Встреча с Лопесом Микельсеном ознаменовала начало реализации амбициозного плана по восстановлению позиций Медельинского картеля. Но они вели двойную игру. С одной стороны, наркоторговцы пытались достичь соглашения с Колумбией и надеялись, что прошлое будет забыто, а грехи прощены. В то же время у них появилась большая лаборатория в панамских джунглях в Дарьене. Также картель обсуждал создание новых производств в Никарагуа, а еще согласовывали доставку партии кокаина весом полторы тонны с Барри Силом. Таким образом, если бы их не приняла Колумбия, это бы сделала Никарагуа. Или Панама. Или еще какая-нибудь страна. Кокаин – мобильный бизнес.

Успех стратегии зависел от секретности и способности картеля вести подпольную деятельность. Но внезапно в Панаме дело чуть не развалилось. Почти сразу после выборов Силы обороны обнаружили лабораторию в Дарьенском пробеле и арестовали двадцать три человека, все они были людьми Очоа и Эскобара. Как такое, черт возьми, могло случиться? Картель был вынужден откупиться за пять миллионов долларов. Взбешенные наркоторговцы потребовали объяснений от правительства. Генерал Норьега в тот момент находился в Европе, а панамские власти заявили, что не в курсе, почему это произошло. Картель наседал на них и настойчиво требовал, чтобы они все выяснили.

Обсуждение состоялось в Гаване при поддержке Фиделя Кастро. Президент Кубы и раньше исполнял роль посредника в некоторых сделках между наркоторговцами и колумбийскими партизанами, в частности с М-19[48]. К тому же у Кастро были давние и теплые отношения с Норьегой. Картель и представитель панамского правительства провели предварительные переговоры еще до возвращения Норьеги из Европы. Затем генерал лично пообщался с Кастро наедине и вернулся в Панаму. Двадцать три колумбийца сразу же оказались на свободе, часть оборудования из лабораторий вернули наркоторговцам, как и три миллиона долларов наличными.

После этого инцидента Норьега и лидеры картеля искали встречи друг с другом, чтобы прояснить ситуацию. Генерал хотел выяснить, сколько еще колумбийцы планируют оставаться в Панаме: он разрешил наркоторговцам поговорить с генеральным прокурором Карлосом Хименесом Гомесом. Эта встреча, как и с Лопесом Микельсеном, была секретной, а инициатива вновь исходила от картеля.

Хименес Гомес вместе с внушительной по составу делегацией покинул Боготу днем 26 мая. Их миссия состояла в том, чтобы узнать о судьбе 13,5 миллиона долларов колумбийского правительства, которые исчезли из банка «Чейз Манхэттен». Наркоторговцы позвонили Хименесу Гомесу в отель «Солой» в центре Панама-Сити. Их человек сказал, что представляет интересы «граждан Колумбии, которые хотели обсудить сложившуюся для них ситуацию». Хименес Гомес согласился их выслушать.

Они встретились тем же вечером. На этот раз пришло семеро наркоторговцев, среди них – Эскобар, Хорхе Очоа и Родригес Гача. Хименес Гомес выслушал их, согласился передать сообщение для президента и предложил изложить его в письменном виде.

На следующий день наркоторговцы вернулись с письмом на шести страницах, адресованным Белисарио Бетанкуру. Хименес Гомес забрал его и улетел в Боготу.

Картель назвал это оригинальное послание односторонней декларацией, в которой изложена «наша откровенная и честная позиция по вопросу незаконного оборота наркотиков». Далее говорилось, что после внутренних обсуждений наркоторговцы решили «прямо и открыто попросить вас, господин президент, рассмотреть возможность нашего возвращения в колумбийское общество в ближайшем будущем».

Первая часть послания представляла собой краткую историю незаконного оборота наркотиков в Колумбии. Наркоторговцы писали: «наши организации… сегодня контролируют от 70 до 80 процентов общего объема колумбийского наркотрафика, что составляет наш годовой доход в размере около двух миллиардов долларов».

Затем они повторили заверение, данное Лопесу Микельсену, что «организации, которые мы представляем», не имеют «ни прямой, ни косвенной» причастности к убийству Лары Бонильи. Также картель отрицал любые связи с колумбийскими партизанами и свое желание изменить действующую демократическую систему управления в Колумбии. Они утверждали, что занялись политикой исключительно для того, чтобы повлиять на отмену договора об экстрадиции между США и Колумбией.

Во второй части своей декларации наркоторговцы озвучили свои предложения. Они обещали передать все подпольные взлетно-посадочные полосы и лаборатории государству и демонтировать инфраструктуру. А также уверяли, что впредь не будут вмешиваться в политику, вернут деньги в Колумбию, помогут разработать сельскохозяйственные проекты по замене коки и марихуаны другими культурами, будут сотрудничать с правительством в кампаниях по искоренению наркомании и реабилитации наркозависимых.

Взамен наркоторговцы хотели, чтобы Бетанкур снял военное положение, изменил процедуру выдачи обвиняемых США и согласился не применять договор об экстрадиции за преступления, совершенные до даты письма.

Другими словами, картель просил об амнистии. Если наркоторговцы зарабатывали два миллиарда долларов в год, но хранили большую часть за пределами страны, невозможно даже представить суммы, которые могли вернуться в Колумбию. Предлагалась взятка колоссальных размеров.

Картель так и не узнал о реакции Бетанкура или еще кого-либо из правительства на их предложение. Они были вынуждены продолжать скрываться в Панаме, а удача вновь от них отвернулась. Напряженные отношения с Норьегой после инцидента в Дарьенских джунглях обострились еще сильнее. 15 июня таможня США в Международном аэропорту Майами изъяла 1,2 тонны кокаина в морозильных камерах, упакованного в картонные коробки с надписью «духи». Груз с товаром находился на борту самолета, принадлежащего панамской чартерной компании. Через неделю агенты по борьбе с наркотиками Панамы конфисковали более шести тысяч бочек эфира в зоне свободной торговли в порту города Колон. А через неделю после этого четвертый человек в военной иерархии Панамы был арестован, публично осужден и отправлен в отставку из Сил обороны за незаконный оборот эфира. Он же был посредником Норьеги во взятке картеля в пять миллионов долларов за случай в Дарьенском провале. Казалось, что с Норьегой все было гладко, что же произошло?

Члены картеля оказались беззащитны и в Панаме, попав в ловушку в чужой стране. С ними происходили все новые неприятности и скандалы. К концу июня в Колумбии появились первые сообщения о встречах картеля с Лопесом Микельсеном и Хименесом Гомесом в Панаме. А в следующем месяце на первую полосу «Вашингтон Таймс» попала операция в Никарагуа.

Стало очевидно, что картелю придется убраться и из Панамы. Ни Эскобар, ни Очоа не чувствовали себя уверенно за пределами Колумбии. Негативный опыт в Панаме подтвердил их худшие опасения по поводу того, как быстро все может полететь к чертям, если никто не будет следить за бизнесом. Наркоторговцы начали искать убежища в новых странах, но с тоской ждали вестей из Колумбии. Они знали наверняка, что дома они будут в большей безопасности, ведь там можно купить необходимую защиту, а в случае чего их киллеры утихомирят всех врагов.

Но никаких признаков, что Бетанкур ослабил хватку, не было. На место Лары Бонильи он назначил другого сторонника суровой борьбы с наркобизнесом – Энрике Парехо Гонсалеса. Парехо тоже был из партии либералов и не уступал Ларе Бонилье в жесткости. Но разница была в том, что новый министр мог рассчитывать на поддержку Бетанкура. К концу лета США инициировали процедуру экстрадиции более шестидесяти обвиняемых. К ноябрю власти Колумбии отправили за решетку тринадцать человек, уклонявшихся от правосудия. В середине месяца Парехо одобрил пять экстрадиций, а 16 ноября Бетанкур подписал две из них.

Кроме того, Парехо в тесном сотрудничестве с Хайме Рамиресом и посольством США помог получить окончательное разрешение на распыление гербицидов на поля с марихуаной. Осенью процесс запустили в полном объеме, и бизнес по производству марихуаны на северном побережье, который более десяти лет был основной мишенью США в Колумбии, почти сразу же начал рушиться.

Для Льюиса Тамбса и Джонни Фелпса двойная победа в делах об экстрадиции и распылении гербицидов над марихуаной означала, что они выполнили свои самые важные миссии. Тамбс назвал 1984-й годом эпохальных достижений. Фелпс, всегда скептически настроенный и осторожный в оценках, в конце концов остался доволен действиями Бетанкура. До убийства Лары Бонильи президент почти ничего не предпринимал, но теперь явно изменил свою позицию по этому вопросу.

А 14 августа судья Верховного суда Боготы Тулио Мануэль Кастро Хиль вынес решение о предварительном заключении под стражу четырнадцати подозреваемых в убийстве Лары Бонильи. Среди них числилось большинство наемных убийц из «Лос Кеситос» и предполагаемые заказчики преступления: Пабло Эскобар, братья Очоа и Гонсало Родригес Гача. В тот день было выдано пять ордеров и повесток в отношении Эскобара: два по обвинению в убийстве агентов АДБ в Медельине, для допроса по делу об убийстве Лары Бонильи, за контрабанду животных для его зоопарка и на экстрадицию в США за контрабанду наркотиков. 19 октября Кастро Хиль предъявил Эскобару обвинение в убийстве Родриго Лары Бонильи и объявил членов семьи Очоа и Родригеса Гачи главными подозреваемыми.

Главным образом дело против Эскобара базировалось на показаниях Хайме Рамиреса, который дважды предстал перед судьей до предъявления обвинения по делу Лары Бонильи. Картель знал об этом в подробностях, то есть явно получал подробные отчеты от своих людей в полиции. В 1986 году во время обыска в одном из домов Эскобара полиция обнаружила копию показаний Рамиреса на кофейном столике. Наличие такого документа у постороннего само по себе было уголовным преступлением.

Рамиресу было плевать на то, что там знает картель. В некоторой степени он чувствовал себя ответственным за смерть Лары Бонильи и считал, что должен был предупредить министра о рисках обнародования грязных секретов картеля. Когда Лару Бонилью убили, Рамирес пообещал, что будет сражаться еще упорнее.

И с пути не сворачивал. К середине 1984 года в отделе по борьбе с наркотиками Рамиреса насчитывалось уже 1200 человек. Почти каждую неделю он изымал гигантские партии марихуаны на севере. Рамирес постоянно совершал налеты на кокаиновые лаборатории, а источники и разведданные были настолько надежными, что он и большинство его людей почти все время были при деле.

После «Транквиландии» Рамирес и Фелпс заметили, что за одним успехом следует другой. Новые информаторы начали сами приходить в полицию и управление по борьбе с наркотиками. Они сообщали о лабораториях типа той, которую нашли в Какете. Подозрения Фелпса и Рамиреса подтверждались – подпольные лаборатории располагались по всей Колумбии.

Всякий раз, когда полиция или агенты УБН получали наводку, они проверяли ее с помощью полетов над местностью и съемок с воздуха. Они всегда искали обязательные атрибуты лабораторий, без которых ни один производитель кокаина не смог бы вести свой бизнес: источник воды – озеро или реку – и взлетно-посадочную полосу.

За первые семь месяцев 1984 года полиция изъяла 1653 тонны марихуаны, более 26 тонн кокаина и кокаиновой основы и более 37 тонн «базуко». Улов больше чем в 63 тонны в одиннадцать раз превосходил все изъятые партии кокаина за предыдущие четыре года. Полиция уничтожила 84 лаборатории и конфисковала 144 самолета, принадлежавших наркобаронам.

Арестовывать имущество, находить лаборатории и уничтожать кокаин было относительно легко, но все же Рамирес испытывал разочарование, потому что схватить главных наркобоссов было практически невозможно. Добраться в джунгли было не так-то просто, а наркоторговцы всегда знали, когда нагрянет полиция. 4 мая люди Рамиреса разминулись с Карлосом Ледером в джунглях Аирапуа, в ста шестидесяти километрах к юго-востоку от Боготы, примерно на четыре дня. У Рамиреса никак не выходило близко подобраться к Ледеру.

Для него бывший король кокаинового транзита стал особой мишенью. Эскобар и Родригес Гачи скрывались в Панаме, в то время как Ледер все еще был в Колумбии. Но что еще важнее, в отличие от беглецов, по нему все давно было решено. Рамирес был реалистом и понимал, что даже если он арестует Эскобара или Очоа, то будет чудом, если кто-то из них задержится в колумбийской тюрьме. История показала, что Медельинский картель был способен подкупить или убить любого, кто выступал против. Несмотря на то что Америка запросила экстрадицию, предстояло пройти долгий законный путь, чтобы выдать членов Медельинского картеля в США.

Вот только с Карлосом Ледером все обстояло иначе. Бетанкур подписал приказ о его экстрадиции, а возможности для апелляции были исчерпаны. Министерство юстиции подтвердило: если Рамирес арестует Ледера, то, скорее всего, сразу сможет просто посадить его в самолет и отправить в США без каких-либо бюрократических проволочек.

Рамирес погнался за добычей. Он поручил своим людям работу по сбору данных и поиску информаторов. Инцидент в Аирапуа ничуть не испугал Ледера. Наоборот, в течение двух месяцев он обращался на радиостанции и рассылал открытые письма, осуждая империализм США, предсказывая свое возвращение к общественной жизни. Ледер дал комментарий журналу «Семана», что вовсе «не прячется, а просто очень занят. Скоро я буду в Боготе, и мое дело благополучно разрешится».

В начале 1984 года Ледер безуспешно пытался продать Норманс-Кей. В июне 1984 года агенты УБН сообщили, что Ледера видели в Майами, возможно, он навещал племянника. В ноябре люди Рамиреса выследили его на «финке» «Чипре» близ Маганге, примерно в ста шестидесяти километрах к юго-востоку от Картахены в долине реки Магдалены. Предположительно, там он занимался созданием нового контрабандного бизнеса. Полиция нагрянула туда с рейдом 18 ноября и изъяла 230 килограммов кокаина, но Ледера на месте не оказалось.

В конце года информаторы Рамиреса выследили Ледера в Колоне, где, по сообщениям, он проживал в трехэтажном доме с красной крышей примерно в трех кварталах от Панамского канала. По словам информаторов, за неделю до этого он был в Медельине. Очевидно, он снова стал поддерживать связь со своими коллегами. Теперь у Ледера было более двадцати псевдонимов и паспортов из Колумбии, Уругвая и Западной Германии. Он переписывался с адвокатом из Боготы Пабло Сала Вильямисаром, любимцем наркоторговцев. Вероятно, через него и появлялись его сообщения для прессы.

В феврале 1985 года Ледер дал интервью испанскому телевидению из одного из своих убежищ в джунглях. Как обычно, это была неонацистская болтовня, но на этот раз вперемешку с явной паранойей. Видимо, ударные дозы кокаина не прошли бесследно для Ледера.

Карлос, сидя спиной к реке, бородатый и лохматый, в военных штанах и черном жилете говорил журналистам, что планирует сформировать армию в пятьсот тысяч человек для защиты национального суверенитета. По его словам, Лару Бонилью застрелили народные массы в целях самообороны.

«Экстрадиция превратилась в проблему национального освобождения, – вещал он. – Народ застрелил Лару Бонилью, прежде чем тот смог с помощью империалистов массово отправить на растерзание более трехсот честных колумбийцев в Соединенные Штаты».

Ледер, как всегда, ловко обошел вопрос о том, чем он зарабатывал на жизнь. Интервьюер спросил его, как он может заявлять, что у Адольфа Гитлера были хорошие идеи, ведь он, помимо всего прочего, убил шесть миллионов евреев.

«Это дезинформация, – ответил Ледер. – Мы знаем, что в Германии было не более миллиона евреев. Во мне половина немецкой крови, так? Другими словами, если и есть кто-то, кто может говорить о Германии, то это не еврей, это немец, то есть я! А если кто-то и может говорить о Колумбии, то только колумбиец. И это тоже я! А не американец, бразилец или чех. Разве я не прав?»

«Я говорю со всей честностью, что Адольф вместе с шестью миллионами солдат уничтожил двадцать один миллион коммунистов, так? И он уничтожил десять миллионов врагов в лице их союзников. Другими словами, Адольф есть и будет и останется величайшим воином в мире».

Ледер рассуждал риторически, не обращая особого внимания на идеологию. Наряду с антикоммунистическими идеями Адольфа он блаженно восхищался современным революционным социализмом. Он клеймил Америку как общество, управляемое журналом «Плейбой», одурманенное порнографией и которое, руководствуясь интересами военной промышленности, вынуждает Соединенные Штаты Америки развязывать войны и продавать оружие, а одним из новейших оправданий для этого является борьба с незаконным оборотом наркотиков.

18. Покидая Колумбию

За исключением трагического убийства Лары Бонильи, 1984 год оказался успешным в борьбе с Медельинским картелем. Благодаря захвату лабораторий в «Транквиландии», распылению гербицидов над полями с марихуаной и введению в исполнение договора об экстрадиции правительства Колумбии и США смотрели в будущее с оптимизмом.

Но почти сразу после того, как Белисарио Бетанкур объявил военное положение, стало очевидно, что преследование картеля имеет предел. Количество арестов после убийства Лары Бонильи достигло впечатляющей цифры – 398 человек, но под стражей оставались лишь единицы из них. Например, обвинение в хранении оружия против старшего Очоа провалилось, и вскоре он оказался на свободе.

В ходе расследования по делу об убийстве Лары Бонильи полиция задержала только двух людей, которые подлежали экстрадиции. Джонни Фелпс, по-прежнему не особенно доверявший администрации Бетанкура, немедленно созвал пресс-конференцию в посольстве США, на которой он назвал аресты всего лишь тестовой мерой колумбийского правительства. К концу года США направили в Колумбию более ста запросов об экстрадиции. Фелпс в свою очередь хотел оказать максимальное давление на Бетанкура.

Он одним из первых понял, что убийство Лары Бонильи резко повысило ставки в войне с наркобизнесом. Если Колумбия хочет арестовывать наркоторговцев, нужны законы для судебного преследования и надежная судебная система, которая сможет упрятать наркоторговцев за решетку. Ну а если страна хочет выдать их США, то правительство должно обладать достаточной силой и властью, чтобы противостоять угрозам картеля. Колумбийской системе правосудия предстояли суровые испытания.

Наркоторговцы, спрятавшись в Панаме или в джунглях Колумбии, отступать не собирались. «Я – символ борьбы с империализмом, – разглагольствовал Карлос Ледер из своего убежища в джунглях. – И в этой борьбе цель оправдывает средства».

Тем временем в Колумбии стало еще опаснее, чем прежде. В июле Бетанкур на встрече с католическими священниками рассказал, что наркоторговцы угрожали ему по его частной телефонной линии в Президентском дворце Нариньо. Лишь ближайшие советники знали этот номер телефона. Бетанкур, который раньше был большим любителем выступать на публике, чтобы погреться в лучах славы, теперь ездил в бронированном автомобиле и редко появлялся на людях. В те времена, когда он проповедовал «философскую оппозицию» по отношению к экстрадиции, картель его не трогал. Но когда Бетанкур объявил тотальную войну наркотрафику, он стал их врагом.

Льюис Тамбс все больше и больше стал заботиться о своей личной безопасности. Сначала он ездил в бронированном лимузине «кадиллак» армии США с машиной сопровождения, в которой находились четверо сотрудников местной службы охраны. При нем всегда был револьвер «Магнум» 357-го калибра. Он довольно быстро обнаружил, что стреляет куда лучше своих колумбийских телохранителей. Но до Дикого Билла Хикока[49] ему было далеко. Такое положение дел его сильно нервировало.

Он отправил телохранителей на стрельбище, где вместе с ними регулярно тренировал стрельбу из пистолетов и израильских автоматов «Узи». К тому же это было полезно для укрепления морального духа. Стрелять нравилось всем, в том числе и самому Тамбсу. Дошло до того, что он мог выбить 242 из 250, а его телохранители, к счастью, научились стрелять даже лучше него.

Со временем советники по безопасности добавили к колонне Тамбса еще несколько машин сопровождения. К моменту убийства Лары Бонильи их насчитывалось пять: разведывательная, ведущая, его лимузин и еще две дополнительных. Кроме постоянного сопровождения службы безопасности, с ним везде находились два личных телохранителя, а также Тамбс мог задействовать подкрепление из военного корпуса численностью в пятьсот бойцов, назначенных для охраны посольства США и тамошнего персонала.

Сотрудники посольства добирались на работу в черных бронированных автомобилях. Их дети ездили в школу на автобусах в сопровождении армейских джипов с установленными на них пулеметами. Тамбс заставил всех сотрудников переехать из домов в квартиры и обеспечил им вооруженную охрану.

Его трижды вызывали в Вашингтон, чтобы задать вопросы об угрозах наркоторговцев и поговорить о безопасности. В конце мая 1984 года, вскоре после убийства Лары Бонильи, Белый дом направил к Тамбсу группу специалистов, чтобы те проконсультировали местных сотрудников его службы безопасности. Это произошло после того, как пустой автомобиль скатился с холма к резиденции посольства США, ударился о бордюр и взорвался, а обломки взлетели на сто метров в воздух. Еще немного – и машина задела бы ворота посольства. Сотрудники службы безопасности Тамбса осмотрели обломки, но обнаружили только переднюю ось. Другие части машины исчезли.

Команда из Белого дома пробыла в Колумбии несколько месяцев, а затем отправилась обратно. Угрозы по-прежнему поступали по телефону и по почте. В октябре 1984 года у Тамбса возникло ощущение, что посольство находится в осаде. Вашингтон разделял эту точку зрения. Госдепартамент телеграфировал, чтобы он «сократил» официальную делегацию США до минимума. Тамбс сначала попросил волонтеров покинуть Колумбию, а затем составил дополнительный список сотрудников на выезд. В целом он сократил штат посольства на 30 процентов.

Джонни Фелпс в последние месяцы перед своим отъездом добирался на работу в бронированном фургоне. При нем, кроме пистолета, всегда был шведский пулемет. Фелпс жил в квартире с охраной и практически каждую ночь слышал звуки выстрелов по соседству. Его дочери наблюдали перестрелки из школьного автобуса, а восьмилетний сын видел у полицейского фургона труп мужчины. Как-то раз, приехав в США после особенно долгого пребывания в Колумбии, он замер перед панорамным окном в квартире друга в легком шоке – он отвык от того, что на окнах не бывает решеток.

И если для Колумбии они с Тамбсом добились «успеха», то в Америке это ни на кого не произвело особого впечатления. После рейда на «Транквиландию» оптовая цена кокаина за килограмм в Майами превысила 25 000 долларов. Но пять месяцев спустя она вернулась к отметке в 14 000 долларов, а затем и вовсе упала до исторического минимума. Министр иностранных дел Колумбии был разочарован отсутствием прогресса и обеспокоен ущербом, который был нанесен президентству Бетанкура. Он неоднократно жаловался Тамбсу: «Мы конфисковали больше наркотиков, чем любая страна в мире, почему вы не можете остановить потребление в своей стране?» Тамбс не знал, что на это ответить.

Вскоре после убийства Лары Бонильи почти все наркоторговцы, кроме самых главных боссов, вернулись в Медельин. Но уже в сентябре постоянный агент УБН Майк Виджил заметил и Пабло Эскобара с женой и толпой телохранителей на боях быков в Медельине. Судя по всему, президентскому возмездию пришел конец.

В августовском секретном отчете полиции сообщалось, что Эскобар и Гонсало Родригес Гача проживали в одном из домов в богатом районе Медельина. Еще их заметили на крестинах новорожденной дочери Эскобара.

Там же говорилось, что младший Фабио Очоа забавы ради водил желто-черное муниципальное такси и носил берет. Два капитана полиции периодически инструктировали членов картеля, как избежать ареста.

Несмотря на то что главарей картеля видели редко, их присутствие ощущалось повсюду. У них были свои осведомители в полицейском управлении, армия телохранителей и головорезов, и все попытки арестовать наркоторговцев были обречены на провал. Если бы кто-то захотел допросить Пабло Эскобара, то ему нужно было заявиться к наркобарону с армией солдат.

А дальше всем дали понять, что с Эскобаром шутки плохи. В октябре прошел слух, что некие наглецы, почувствовав временную слабость наркоторговцев, похитили отца Эскобара, которому было семьдесят три года. Так как сам Крестный Отец был в бегах, некто Абель де Хесус Эчеверри рассчитывал быстро получить выкуп. Говорят, в течение нескольких часов Эскобар вывел на улицу пять тысяч своих боевиков, поднял вертолеты, и его люди стали прочесывать Медельин и окрестности вдоль и поперек. Отец Эскобара вернулся целым и невредимым через две недели. Похитители не получили ни сентаво. Никто так и не смог выяснить, была ли эта история выдумкой для публики, но посыл был предельно конкретным: Эскобар вернулся, и снова все было под его контролем.

Он купил всех и вся. 23 октября перед судьей Тулио Мануэлем Кастро Хилем, который предъявил картелю обвинение по делу Лары Бонильи, прямо у здания суда Медельина возник посыльный от Эскобара. Он передал предложение наркобосса – отменить обвинение:

«Просите все, что хотите – и вы получите желаемое, где захотите: в Колумбии или за ее пределами». Как только судья примет решение в пользу картеля, он должен будет связаться с одной из сестер Эскобара».

«И главное – вы сможете вздохнуть спокойно, – сказал посыльный в конце. – Вашей жизни и жизни членов вашей семьи ничего не будет угрожать».

Убийство Лары Бонильи заставило Фелпса пересмотреть свои взгляды на целесообразность сохранения представительства в Медельине. С одной стороны, убийство министра было невероятно глупым поступком, за который наркоторговцы дорого заплатили. С другой стороны – это было предупреждением. Он и Эррол Чавес, а теперь и Майк Виджил, были слишком наивны, полагая, что картель не посмеет тронуть агентов УБН в Медельине. Убийство Лары Бонильи заставило их изменить мнение. Если они были способны убить министра, то смогут убрать кого угодно. В Колумбии нигде не было безопасно, а уж в Медельине и подавно.

Охрана Виджила была символической. Он везде ездил с открытым окном, чтобы услышать шум мотоциклов, если вдруг они подъедут сзади. Виджил смертельно боялся мотоциклов, особенно на перекрестках – там убийцы могли проскользнуть между рядами машин, расстрелять своих жертв и скрыться в переулке, пока все стоят в пробке. Однажды, возвращаясь ночью домой, Виджил услышал шум мотоцикла, но не увидел света фар. Он нажал на газ и помчался, петляя взад-вперед, чтобы мотоцикл не мог поравняться с ним. Подъехав к дому, машина с визгом затормозила, Виджил выскочил из нее и забежал в укрытие. Он заметил проехавший мимо мотоцикл. На мотоцикле был пассажир, который держал руки между ног и смотрел на него. Жалел, что упустил цель, или просто был в шоке от сумасшедшей манеры вождения Виджила? Агент вбежал к себе в квартиру и выпил двойной «Джек Дэниэлз».

Как и его предшественник Чавес, Виджил лишился нескольких информаторов. Все шестеро, которые работали на него, были мертвы. Большинство из них убили изощренными способами. Одного мужчину сначала избивали и пытали, втыкая булавки под ногти, а затем выстрелили в голову и выбросили на улицу с табличкой на шее: «Убит за то, что был стукачом УБН».

К концу года всем стало совершенно очевидно, что цели войны с картелем не достигнуты, закручивание гаек не дало результата. Поток кокаина в США не иссякал. Наркобоссы ничего не боялись, никого из них не экстрадировали и даже не задержали.

За несколько месяцев простые колумбийцы сильно устали от постоянной напряженности. Общественное мнение колебалось между яростью и покорностью, возмездием и прощением. И дальше такие перепады настроения граждан Колумбии так и будут происходить снова и снова, как будто страна будет страдать от коллективной маниакальной депрессии.

Первый приступ случился менее чем через три месяца после смерти Лары Бонильи. В боготинскую «Эль Тьемпо» просочилась информация о майских переговорах картеля в Панаме с Альфонсо Лопесом Микельсеном. А вскоре достоянием общественности стала и встреча с Хименесом Гомесом. Знаменитое письмо наркобоссов тоже обнародовали. Это вызвало сенсацию.

Сначала новые способы взаимодействия с наркоторговцами стали обсуждать влиятельные колумбийцы. Один сенатор сказал, что пытаться с ними договориться – это все равно что приглашать грабителей банков на симпозиум по безопасности.

Но Лопес Микельсен отверг все упреки по этому поводу. Он снова повторил, что просто был «почтовым ящиком», и больше произошедшее никак не комментировал. Конгресс вызвал генерального прокурора Хименеса Гомеса и потребовал объяснений, но это тоже ни к чему не привело:

«Я сказал, что передам послание, но, очевидно, следует понимать, что это было их заявление, которое никак не может быть истолковано как обещание или двусторонний договор, – заявил Хименес Гомес. – Я не ожидал и не ожидаю никакого ответа, потому что это было одностороннее заявление».

Бетанкур, которого практически вынудили сделать заявление, подождал неделю после разоблачений газеты «Эль Тьемпо», прежде чем официально осудить предложение картеля: «Диалог не состоится ни при каких обстоятельствах… Переговоров между правительством и авторами письма не было и быть не может».

И все же президенту никого не удалось убедить. В «Эль Тьемпо» отметили, что количество писем в поддержку переговоров с наркобаронами превосходило количество заявлений против них. Телевизионный опрос показал, что 48 процентов респондентов высказались за переговоры. И даже министр юстиции Парехо Гонсалес, известный крайне жесткой позицией, выступил в защиту Хименеса Гомеса: «То, что сделал генеральный прокурор, было попыткой найти решение проблемы».

Наконец настал момент, когда стало невозможно отрицать, что картель по-прежнему обладает весомым политическим влиянием. Несмотря на то что их «самый главный» прятался в джунглях, Национальное латиноамериканское движение Карлоса Ледера на выборах 1984 года сумело получить два места в Законодательном собрании провинции Киндио и четыре места в городском совете.

Кроме того, 9 июля Пабло Эскобар, находящийся за пределами Колумбии, дал интервью по телефону боготинскому радио «Караколь». Классическая политическая уловка Эскобара – тщательно сформулированная и нудная речь, похожая на выступление на съезде коммунистической партии. «Люди, которые меня знают, очень хорошо понимают, что я занимаюсь промышленностью, строительством и развитием сельского хозяйства», – в очередной раз затянул он свою песню. Он назвал свою роль в наркодиалоге посреднической и заявил, что «тот факт, что я выступаю против экстрадиции, не делает меня подлежащим экстрадиции и виновным в чем-либо». Обвинение в убийстве Лары Бонильи Эскобар назвал необоснованным и предвзятым, а причины своего отъезда из Колумбии он объяснил тем, что у него не было никаких гарантий.

Общественность массово выступала в поддержку переговоров, поскольку все вокруг осознали, что жесткие методы, похоже, не сработали. Эскобар ничуть не раскаялся и при этом был жив и благоденствовал. Казалось, что в такой безвыходной ситуации предложение картеля могло бы стать мирным решением. Правительство, возможно, и посмеялось бы над заявлениями наркоторговцев, но многие колумбийцы решили, что к их предложению следует отнестись серьезно.

Во второй половине 1984 года людям Рамиреса стало известно, что картель строит новые лаборатории в джунглях и продолжает выращивать коку в нескольких провинциях Колумбии. Без активного участия Эскобара явно не обошлось, но в данном случае главной фигурой был Гонсало Родригес Гача, который стал главным партнером Пабло. Именно Гача нанял фермеров-«кампесино» и договорился о таксе за грамм коки с партизанами ФАРК, которые обеспечивали безопасность. Отношения наркобоссов и партизан всегда были неоднозначными и нестабильными, но пока обе стороны извлекали из них выгоду, сотрудничество между ними продолжалось. 9 августа возникло вооруженное столкновение колумбийской армии и ФАРК. После этого солдаты обнаружили документы с доказательствами, что повстанцы покупали оружие за счет прибыли от кокаина. 12 октября партизаны ФАРК атаковали полицию во время рейда на лабораторию в джунглях. В том же году военная разведка сообщила, что партизаны взяли в заложники шестнадцать человек близ «Транквиландии» и освобождали их группами по пять человек в обмен на 150 бочек эфира и ацетона, 600 килограммов кокаина и 25 миллионов песо (250 000 долларов) за каждую. В конце года информатор поведал полиции, что Эскобар в данный момент владеет полями коки и лабораториями в джунглях на территории в двести гектаров, а группировка ФАРК из ста человек не только обеспечивает там безопасность, но и контролирует работу фермы и фабрики. В канун Рождества туда наведывался и сам Эскобар, чтобы выплатить праздничные бонусы.

Именно из-за ФАРК офис УБН в Медельине окончательно закрылся. В ноябре Виджилу сообщили, что наркоторговцы сделали заказ на похищение людей, а наемные убийцы из числа партизан взялись за его исполнение. Вскоре после предупреждения медельинские агенты из АДБ сообщили Виджилу, что за ним следят. Виджил позвонил в Боготу Джорджу Франгулли, преемнику Фелпса. Тот переговорил с Тамбсом, и незадолго до Рождества Виджил уехал. Офис УБН в Медельине прекратил свое существование.

Одновременно Тамбс в Боготе начал принимать еще большие меры предосторожности. После первого сокращения штата посольства он постановил, что могут остаться только одинокие люди или пары без детей. Сотрудники перешли на гибкий график и приходили на работу в разное время. Тамбс перевел всю документацию в компьютерные файлы. 26 ноября у посольства США взорвался небольшой белый «фиат». В здании вылетели все окна, которые выходили на Восьмую авеню, а обломки и осколки разлетелись на два квартала. Шесть человек получили серьезные ранения, а случайно проходящую мимо женщину большой осколок стекла просто обезглавил.

В начале декабря сотрудники службы безопасности Тамбса сообщили о своих подозрениях в том, что одного из его колумбийских телохранителей подкупили, чтобы тот убил посла. Госдепартамент настаивал, чтобы он покинул Колумбию до Рождества. Тамбс колебался. Затем он все же взял отпуск и улетел домой вместе с семьей 26 декабря. Когда он уехал, служба безопасности провела проверку всех сотрудников на детекторе лжи. Человек, который был под подозрением, отказался пройти эту процедуру. После этого он уволился, пошел в банк и снял со счета большую сумму.

В США Тамбсу сказали, что его жена и дети больше не смогут вернуться в Колумбию. Через несколько дней Государственный департамент уведомил Тамбса, что его колумбийская миссия закончилась.

С середины 1981 года до начала 1985 года неравнодушная четверка: министр, посол, полковник и агент УБН – безжалостно преследовала Медельинский картель. Их достижения впечатляли, но и неудачи были не менее очевидны. Картель хоть и пострадал от их рук, но схватка не закончилась победой правосудия. Они убили Родриго Лару Бонилью, пересидели Джонни Фелпса, а теперь дождались и отъезда Льюиса Тамбса.

Им теперь оставалось разобраться только с Хайме Рамиресом.

19. Испанское правосудие

К осени 1984 года Медельинский картель снова был в деле. Началось быстрое возрождение их влияния. Пабло Эскобар и Гонсало Родригес Гача вернулись в Колумбию и постепенно восстанавливали сети по производству и продаже кокаина после пяти месяцев простоя. Карлос Ледер по-прежнему скрывался в своем убежище, и Эскобар и Родригес Гача активно использовали его в качестве надзирателя за разрастающимися лабораторными комплексами картеля в джунглях, к тому же он выполнял роль посредника в отношениях с партизанами. Старший Фабио Очоа вел тихий образ жизни и разводил лошадей в Ла Ломе и «Газиенде Веракрус». Его сыновья Хуан Давид и Фабио тоже особо нигде не светились, вернулись в Медельин и вновь занялись бизнесом.

Однако после визита Карлоса Хименеса Гомеса в Панаму в мае никто ничего не слышал о Хорхе Очоа. Когда операция в Никарагуа получила масштабную огласку, он как будто бы испарился.

На самом деле примерно в июле или начале августа Хорхе Очоа эмигрировал в Испанию вместе с другим кокаиновым боссом из Кали – Хильберто Родригесом Орехуэлой. В Мадриде его знали как Моисеса Морено Миранду, а его коллега из Кали обзавелся венесуэльским паспортом на имя Хильберто Гонсалеса Линареса. Жен они взяли с собой и там для всех выглядели весьма респектабельными семейными парами.

Вскоре после переезда их жены начали открывать в местных банках счета и вносить большие суммы – в общей сложности на 370 000 американских долларов. Очоа купил особняк с бассейном, теннисными кортами, хозяйственными постройками и дискотекой на огромном участке земли в фешенебельном пригороде Мадрида, а в его гараже стояли четыре «мерседеса». Пятилетний сын Очоа ходил в местную двуязычную американскую школу.

Родригес Орехуэла остановился в шикарном отеле в центре города и тоже купил две огромные квартиры, одну из них в еще строящемся доме, а также обзавелся парой седанов «мерседес». Оба приобретали недвижимость через холдинговые компании, зарегистрированные на их жен.

В конце августа специальный прокурор Испании по предотвращению и пресечению незаконного оборота наркотиков получил информацию от осведомителя, что Морено Миранда не тот, за кого себя выдает. Прокурор обратился к судебной полиции группы IX, которая установила наблюдение за Морено Мирандой.

Сначала следователи ничего необычного не заметили. Супружеская пара шикарно проводила время, обедала в модных ресторанах, посещала концерты и разъезжала на новых автомобилях. Они сразу выяснили, что чета Миранда общалась с парой из Венесуэлы – Линаресами. Вскоре полицейские узнали, где живут обе семьи. Жены часто захаживали в банки. В итоге они пришли к выводу, что предположения осведомителя верны. Скорее всего, Морено Миранда и его друг были наркоторговцами, которые планировали переселиться в Испанию, а их жены занимались отмыванием денег. Также полиция отметила, что мужчины часто встречались в пустой съемной квартире в центре города, где они, по-видимому, и вели дела.

Испанцы просмотрели их досье и почти сразу опознали Родригеса Орехуэлу, а вскоре установили и личность Очоа. К 25 сентября полиция поставила несколько прослушивающих устройств в их телефоны. Очоа звонил в Колумбию, Лондон, Панаму и Бельгию.

Вскоре полиция сообщила об этом в УБН в Мадриде, а те, в свою очередь, телеграфировали в головной офис: «Разведданные… указывают, что группа подозреваемых в наркоторговле колумбийцев намерена создать инвестиционную компанию с неограниченным финансированием. На данный момент подозреваемые приобрели несколько чрезвычайно дорогих объектов недвижимости, что указывает на намерение остаться в Испании».

Родригеса Орехуэлу разыскивали с 1978 года за незаконный оборот наркотиков в Лос-Анджелесе и Нью-Йорке, Очоа был в розыске из-за операции в Никарагуа. Министерство юстиции подготовило запросы об экстрадиции двух скрывающихся от правосудия лиц и направило их в Государственный департамент, который в свою очередь передал их в посольство США в Мадриде. 17 октября посол направил устную ноту в Министерство иностранных дел Испании с запросом на арест обоих мужчин.

Испанская полиция вела наблюдение за Очоа и Родригесом Орехуэлой в течение двух с половиной месяцев. И чем дольше длилось расследование, тем более нервной становилась обстановка. В ноябре ставки стали намного выше – следователи выяснили, что Очоа планировал купить ранчо на территории в четыре тысячи гектаров на юге Испании. Полиция пришла в ужас, поняв, для каких целей оно ему понадобилось. В одном из внутренних отчетов говорилось: «В Колумбии торговцы кокаином испытывают серьезный дефицит эфира и соляной кислоты, и уже Испания может превратиться во всемирный центр распространения кокаина».

15 ноября 1984 года судебная полиция Испании арестовала Очоа, Родригеса Орехуэлу и их жен, заморозила все их банковские счета и изъяла 90 000 долларов наличными. В гостиничном номере Родригеса Орехуэлы следователи обнаружили бухгалтерскую книгу с записями о продажах более четырех тонн кокаина в прошлом году. УБН распорядилось о том, чтобы сына Очоа отчислили из американской школы.

Для администрации Рейгана обнаружение и арест Хорхе Очоа было просто даром небесным. Не прошло и четырех месяцев с тех пор, как правительство США объявило Очоа и других членов Медельинского картеля пособниками сандинистского правительства Никарагуа. Теперь, когда испанцы поймали Очоа, появился отличный шанс на его экстрадицию в Америку. Это сулило колоссальные политические выгоды.

Казалось, что испанцы готовы сотрудничать. Агент УБН Уильям Моклер прибыл в Мадрид за пару дней до ареста Очоа, чтобы помочь испанской полиции и Джимми Кибблу – их представителю в Мадриде. Моклер служил в Майами и был знаком с деталями операции в Никарагуа и с событиями в Колумбии после рейда на «Транквиландию». Что еще важнее, он являлся экспертом УБН по Родригесу Орехуэле.

Испанская полиция позвонила Моклеру и Кибблу через пару часов после задержания колумбийцев. Агенты прибыли в участок около 10:30 вечера и наблюдали за обвиняемыми через одностороннее зеркало. На колумбийцах была простая одежда, выглядели они мрачными.

Моклер опознал Родригеса Орехуэлу и рассказал испанской полиции о колумбийских торговцах кокаином в целом и о Медельинском картеле в частности. Он дал официальные показания, описав то, что он знал об обоих обвиняемых, – это он называл «информацией из расследований», а также «общими фактами» о торговле колумбийским кокаином.

Это заняло около тридцати минут. Испанцы были под впечатлением. Моклер научил их, как расшифровать бухгалтерскую книгу Родригеса Орехуэлы, тем самым показав, что они взяли человека, который торговал кокаином в огромном количестве. Испанцам уже доводилось видеть такие книги, но раньше они не знали, что это вообще такое. В 1984 году в Испании, когда удавалось изъять пару-тройку килограммов кокаина, это уже считалось большой партией.

Подобные дела в Испании считались скорее политическими. Испанцы не владели всей информацией о международном наркотрафике, но были знакомы с терроризмом и идеологическим экстремизмом всех видов. И последние десять лет Испанию нельзя было назвать политически нейтральной.

Местная полиция знала, что Очоа разыскивали за контрабанду кокаина через Никарагуа, которую осуществляли с помощью тамошнего марксистского правительства. Если дело связано с политикой, то такой расклад был им абсолютно понятен. Но Моклер пошел еще дальше: он смог связать Очоа с «Транквиландией», которую, по его словам, охраняли партизаны М-19. Операция в Никарагуа проводилась на военном аэродроме, а местные солдаты грузили кокаин. Для испанцев все связалось воедино: Родригес, Очоа, М-19 и Никарагуа. Другими словами, кокаин, терроризм и советский блок – тройной кошмар для свободного мира.

Испанцы объявили, что до пересмотра обвинений Очоа будет содержаться под стражей в соответствии со специальными антитеррористическими законами. Пока рассматривали его дело, испанцы обращались с Очоа как с заключенными баскскими сепаратистами[50]. Для них он был чрезвычайно опасным человеком с очень опасными друзьями. И такой подход не был лишен смысла. Очоа был на самом деле опасен. И хотя в Испании у него не было опасных друзей, но у него были деньги, на которые он мог их приобрести.

С самого начала стало ясно, что связка терроризм-коммунизм-наркотики – верная или нет – предлагала удобные варианты, в которых американские и испанские правоохранители могли обсуждать дело Очоа. Испанцы многое знали о терроризме, но о наркоторговцах, которые сбывали кокаин тоннами, – почти ничего. С американцами все обстояло наоборот: у них было много информации о крупных наркобаронах, но о терроризме они знали не так уж и много. Например, Моклер в своих показаниях, когда рассказывал о «Транквиландии», спутал М-19 с ФАРК. Но благодаря общим усилиям обеих сторон они оказались достаточно осведомленными.

К сожалению, эта стратегия привела к совершенно противоположным результатам как в Испании, так и в США. Многие испанцы сочли местную полицию, УБН и администрацию Рейгана яростными антикоммунистами, которые пошли на все, чтобы дискредитировать сандинистское правительство, вплоть до обвинений в наркоторговле. Со своей стороны правительство Никарагуа осудило обвинения Америки и назвало их обманом. Канцелярия министра внутренних дел Борхе заявила об «абсолютно ложных обвинениях в неприемлемых выражениях, выдвинутых американским правительством, цель которых… состоит в том, чтобы дискредитировать нашу страну и оправдать незаконную войну со стороны США».

Это вызвало определенный резонанс в Испании, и адвокаты Очоа быстро распознали возможное преимущество, которым незамедлительно воспользовались. Когда Киббл и Моклер покидали полицейский участок, Моклер сказал инспекторам, что, скорее всего, в любой момент тут будет куча адвокатов. Инспекторы только усмехнулись. Три адвоката заявились в участок в течение часа. Через два дня у каждого обвиняемого уже насчитывалось по десятку защитников, включая самых известных юристов в стране.

А 27 ноября 1984 года, всего через двенадцать дней после ареста, адвокаты подали жалобу о том, что агенты УБН незаконно участвовали в первоначальном полицейском допросе Очоа и Родригеса Орехуэлы, а испанская полиция вынуждала обвиняемых заявить о том, что сандинисты участвуют в наркоторговле. При выполнении этих условий, говорилось в жалобе, правительство США давало гарантии, что документы для завершения процедуры экстрадиции поступят по мере расследования, но Очоа и Родригес Орехуэла отказались от этой сделки.

Позже Киббл назвал эти обвинения стопроцентной чушью, состряпанной на коленке испанской прессой, и, скорее всего, здесь не обошлось без денег и людей Очоа. По его словам, ни он, ни Моклер ни разу не говорили ни с одним из обвиняемых.

Тем не менее у испанцев появилась причина для проверки правомерности экстрадиции. Администрация Рейгана уже и так провалила расследование УБН в Никарагуа из-за стремления как можно скорее очернить сандинистов. Существовал риск, что подобное может случиться и в Испании.

США официально запросили экстрадицию Очоа на основании обвинения по делу в Никарагуа вскоре после его ареста в Мадриде. Через некоторое время то же самое произошло и в отношении Родригеса Орехуэлы по двум старым делам за торговлю наркотиками в Лос-Анджелесе и Нью-Йорке. Правительство Испании изучило документы и 10 января 1985 года представило их на рассмотрение Национальной судебной коллегии. Через пять дней после этого уже Колумбия потребовала экстрадиции Очоа по обвинению в фальсификации государственных документов. Речь шла о поддельной лицензии на ввоз 128 испанских быков в Картахену в 1981 году, то есть о контрабанде. 23 февраля Министерство юстиции Испании направило запрос Колумбии в Национальную прокуратуру. Битва началась.

Поначалу США находились в более сильной позиции. Незаконный оборот наркотиков – преступление намного серьезнее, чем контрабанда быков. Иск США был подан первым, поэтому испанское правительство предпочло их запрос колумбийскому.

Целью адвокатов стало свести на нет эти преимущества или попытаться как-то их обойти. В течение шести месяцев Колумбия подала второй запрос об экстрадиции Очоа, на этот раз из Медельина. Этот документ опирался на обвинительное заключение по операции в Никарагуа, вынесенное в Майами. Очевидно, кто-то из приспешников Очоа пробрался в архивы Майами, сделал фотокопию обвинительного заключения по Никарагуа, забрал его домой и отправил в окружной суд в Медельине. В результате у Колумбии появилось два запроса по серьезным обвинениям, но по факту это был один и тот же инцидент. Родригес Орехуэла проделал ту же аферу. Оба его дела повторно передали в Кали. В итоге дела все больше затягивались и запутывались.

Суд в Испании кардинально отличался от судебных процессов в США. Испанская система правосудия, как и колумбийская, была скорее «наполеоновской», а не состязательной. Вердикты выносили на основе толкования существующих законов, а не юридических прецедентов и решений присяжных. Судья отвечал за уголовное расследование дела. Он, прокурор и защитник встречались вместе, чтобы представить аргументы, заслушать доказательства и подать ходатайства. Это происходило не в зале суда, а на закрытых заседаниях. Все данные вносили в протокол, изучали, обсуждали и делали выводы. Приговор оглашали после единственного слушания, на котором общественность имела возможность увидеть обвиняемого единственный раз за все разбирательство.

В Колумбии наркоторговцы отлично пользовались преимуществом такой процедуры. Поскольку большая часть дел проходила в закрытом режиме, было несложно запугать судей, подкупить их или попытаться ими манипулировать иным способом. С другой стороны, обвиняемые редко видели обвинителей или свидетелей, выступавших против них. Как обнаружил Моклер, судьи были чрезвычайно лояльны к свидетельствам, основанным на слухах. В Колумбии Хайме Рамирес стал главным свидетелем обвинения по делу об убийстве Лары Бонильи, в основном благодаря тому, что он знал об истории преступной жизни Пабло Эскобара, его возникших проблемах и, соответственно, о возможном мотиве убийства министра юстиции.

В Испании в целом суд был честнее и строже, чем в Колумбии, но обвиняемый сильнее мог повлиять на общественное мнение. Сначала в новостях об аресте и допросе Очоа и Родригеса Орехуэлы этих двоих неизменно называли «колумбийскими мафиози». Но прошло всего несколько месяцев, и они превратились в «колумбийского владельца ранчо Хорхе Луиса Очоа, 36 лет» и «колумбийского банкира Хильберто Родригеса Орехуэлу, 46 лет». Рекламная машина картеля по обелению своих членов добилась нужных результатов.

И явно с подачи картеля 2 апреля 1985 года появилась и статья в мадридской газете «Эль Паис». Со ссылкой на собственные дипломатические источники в Испании и Колумбии в ней говорилось, что ЦРУ несет ответственность за стрельбу в испанском посольстве в Боготе, чтобы оправдать и ускорить экстрадицию наркоторговцев и публично их дискредитировать. В июне в «Эль Паис» вышла еще одна статья о попытке УБН заставить Очоа свидетельствовать против правительства Никарагуа, которая сопровождалась показаниями Моклера. Посольство США настоятельно рекомендовало Моклеру не возвращаться в Мадрид.

Один из адвокатов Очоа заявил о грязной войне администрации Рейгана против Никарагуа и изобразил своего клиента несмышленой пешкой в бесчестной политической игре. Еще адвокаты Очоа ссылались на слухи о заявлениях сенатора США Полы Хокинс и других высокопоставленных лиц США, которые невпопад высказывались о сандинистах. Они даже подшили к делу слова фермера со Среднего Запада, жаждущего сделать «все возможное, чтобы поддержать президента Рейгана в Никарагуа». План состоял в том, чтобы изобразить «колумбийского владельца ранчо» Хорхе Очоа невинной жертвой политики США.

В целом обвинение уступало защите в работе на публику, но и у него нашлось несколько собственных уловок. Прошел слух, что друзья Очоа предприняли дерзкую попытку вызволить его из тюрьмы с помощью вертолета. Через пару дней после утечки истории с Моклером источники в полиции сообщили испанскому информационному агентству «ЭФЕ», что Очоа и Родригес Орехуэла пытались подкупить правоохранителей. Эти же источники отрицали, что пытались заставить Очоа очернить сандинистов, но не было указано, кого конкретно Очоа пытался подкупить и за какую сумму. В статье «ЭФЕ» Очоа назвали «вице-королем мирового кокаинового трафика» и «главным человеком после Эскобара».

Дела против Очоа и Родригеса Орехуэлы рассматривали в уголовной палате Национальной судебной коллегии Испании. В стране не существовало общегосударственной или региональной системы правосудия или специализированных судов, поэтому Национальная коллегия рассматривала огромное количество дел, которые в США бы распределили по нескольким юрисдикциям.

В связи с этим изучение доказательств заняло почти девять месяцев. Очоа заявил, что готов предстать перед судом за контрабанду быков, но категорически отрицал обвинения в торговле наркотиками и отказался участвовать в судебных процессах по этим делам как в Колумбии, так и в США. Адвокаты Очоа продолжали напирать на политический характер обвинений и всячески пытались дискредитировать дело из США, называя Барри Сила преступником и лжецом.

Обвинению удалось справиться с этими возражениями. В этом помогли командированные в Испанию специалисты из Управления внешних связей Министерства юстиции США. Они ответствовали перед большим жюри присяжных по сделкам о признании вины и о превращении наркопреступников в информаторов. Такая практика в Испании была практически неизвестна и вызывала крайнее неприятие в странах с «наполеоновской» системой правосудия.

Но в отношении Сила снова на выручку пришли слухи. Газеты называли пилота единственным свидетелем против Очоа. Его благонадежность вызывала сомнение, ведь Сил был мошенником, который сотрудничал с УБН, только чтобы избежать тюрьмы. Несмотря на это, защита была вынуждена признать показания, представленные двумя агентами по делу Сила. По сути, это была та же история, пересказанная другими людьми, которые его допрашивали, то есть снова не более чем слухи, но для испанского законодательства это было допустимо. Таким образом, у обвинения появилось уже три свидетеля, и только один из них являлся перевербованным преступником.

Публичное слушание по экстрадиции в Национальной судебной коллегии Испании состоялось 17 сентября 1985 года. Дело рассматривалось в специальном зале суда для опасных обвиняемых, который был копией помещения из фильма 1975 года «Человек в стеклянной будке» о суде над Адольфом Эйхманом[51]. Мест хватило бы на восемьдесят человек, но зрители занимали только дальнюю половину зала. Участников процесса – судей, прокурора, подсудимых и публику – отделяли друг от друга метровая деревянная панель и лист пуленепробиваемого стекла от пола до потолка. Зрители могли видеть и слышать происходящее, но не могли пробраться ближе. Такие меры отбивали у политических активистов охоту прерывать судебный процесс путем подрывания или с помощью других подобных методов.

Коллегия из трех судей сидела на деревянном подиуме в передней части зала, обозревая зал суда. Защита и обвинение располагались по обе стороны от судей лицом друг к другу. Обвиняемый сидел перед судьями на низкой деревянной скамье спиной к стеклянной стене. В зале также располагалась специальная пуленепробиваемая камера для дополнительных обвиняемых.

В день суда зал был почти полностью набит колумбийцами – членами семьи Очоа и другими людьми, цель присутствия которых стала очевидна не сразу. Пришли и спецы из Министерства юстиции США, любопытство которых пересилило осторожность. Поначалу в зале было шумно и некомфортно, но толпа сразу же притихла, когда началось слушание. Очоа молча сидел, прислонившись к стеклянной стене, под конвоем двух полицейских в беретах. Он немного похудел и оттого выглядел неплохо. На Очоа был элегантный синий костюм. Он был аккуратно пострижен, усы сбрил, а от толстых щек не осталось и следа. В общем, выглядел он как молодой преуспевающий колумбийский бизнесмен. Его выдавал только взгляд – у него были глаза умудренного опытом сурового мужчины. Любой, кто встречался с этим взглядом, сразу понимал, что с Очоа шутки плохи.

Слушание длилось дольше, чем обычно, – около трех часов. Коллегия из трех судей открыла разбирательство и предложила обвинению кратко изложить дело. Затем с ответом выступила защита, обвинение сразу же заявило опровержение. Защита завершила выступление вторичным возражением. Судьи задали несколько вопросов, но в целом это было лишь формальностью. Дело уже насчитывало несколько томов. Судьи должны были ознакомиться с ними позже. Слушание служило двум церемониальным, но все же важным целям: устной конфронтации между обвинением и защитой и публичному подтверждению того, что суд выполнил свой долг.

Судьи закрыли заседание и удалились на совещание. 24 сентября они вынесли решение: голосованием со счетом 3:0 они отклонили ходатайство США об экстрадиции из-за политического контекста. Очоа должен был отправиться в Колумбию и предстать перед судом за контрабанду быков.

В заключении говорилось, что «в случае признания петиции, сформулированной Соединенными Штатами Америки, существует риск ухудшения положения обвиняемого в виду политической подоплеки». Судьи также отметили, что Сил, обвиняя Очоа, имеет прямой интерес из-за соглашения, которое он заключил с американскими властями, чтобы получить помилование за приговор к десяти годам. Суд не счел убедительным аргумент США о причастности правительства Никарагуа, учитывая известную напряженность между нынешним правительством США и Республикой Центральной Америки.

Адвокаты Очоа победили: они разыграли антиимпериалистическую карту, дискредитировали Сила и при этом выразили готовность к экстрадиции своего клиента в Колумбию. «Вот теперь заключение составлено юридически правильно», – довольно заявил один из адвокатов Очоа Энрике Химбернат.

Но последнее слово осталось не за ними. Обвинение подало апелляцию в Национальную судебную коллегию и уголовную палату. На этот раз доказательства изучали все семь судей палаты. Сторона обвинения настаивала на пересмотре дела и на том, что «факт плохих отношений между правительствами» не может влиять на заключение суда в «стране, управляемой законом». Например, такой, как США.

Невероятно, но 21 января 1986 года Национальная судебная коллегия изменила решение: проголосовав соотношением 4 к 3, она одобрила экстрадицию Очоа в США. Суд отметил, что, кроме показаний Сила, США представили доказательства от двух своих агентов, в честности которых нет сомнений. Наконец, судьи заявили, что печально известный и неоспоримый факт, что Соединенные Штаты Америки и Никарагуа имеют недружественные отношения, не является юридическим препятствием для экстрадиции. Очоа обвинили в незаконном обороте наркотиков, который нельзя было квалифицировать как преступление политического характера.

Защита тут же подала апелляцию.

20. «Ты нужен дяде Сэму»

Когда Хорхе Очоа арестовали в Испании, ценность Барри Сила для правительства США возросла до небес. Если бы удалось добиться экстрадиции колумбийца в США на суде в Майами, пилот стал бы единственным живым свидетелем его обвинения. Но даже несмотря на то, что благодаря Силу удалось вскрыть самый крупный за всю историю УБН наркотрафик, полиция Батон-Руж и Нового Орлеана по-прежнему пыталась привлечь его за контрабанду наркотиков в Луизиане.

Законодательство в США устроено таким образом, что полицейские подразделения делят сферу влияния каждый на своей территории – федеральных округах. Большинство уголовных дел Сила расследовалось в Центральном округе Луизианы. Это случилось намного раньше, чем он стал информатором в Южном округе Флориды. Сил был мишенью для объединенной полицейской группы Батон-Руж и Нового Орлеана. Команду возглавил маститый прокурор Эл Уинтерс, крупный суровый мужчина с низким голосом, который работал в Департаменте юстиции Вашингтона. Но последнее слово в расследовании все равно было за Стэнфордом Бардвеллом, федеральным прокурором по Среднему округу Луизианы. Он был ставленником администрации Рейгана. Бардвелл имел большой опыт в гражданских делах, а не в уголовных, однако он, как и все законники Батон-Руж, отчаянно жаждал посадить Сила.

Вскоре Эл Уинтерс очутился между двух огней – у сил правосудия двух федеральных округов были абсолютно противоположные точки зрения на судьбу Барри Сила. В Луизиане пилота считали наглым и хитрым манипулятором, который водил за нос полицию Батон-Руж, доставляя в штат тонны кокаина. В то же время в Южном округе Флориды Сил числился ценным информатором, который раскаялся в содеянном, предоставлял УБН ценные сведения, и активно сотрудничал со следствием. И обе стороны по-своему были правы. «В Майами думают, что парень реально крут, и это нормально, потому что он им помогает, – сказал Уинтерс. – А в Батон-Руж считают, что он просто самый мерзкий наркодилер в истории Луизианы, каковым он и является».

К федеральным расследованиям по наркоделам обычно всегда привлекают информаторов. Их вербуют прокуроры, как правило привлекая осужденных наркоторговцев к сотрудничеству. Некоторые соглашались, потому что их страшила угроза предстать перед федеральным большим жюри и получить большие сроки заключения. В этом случае на процесс могут вызвать свидетелей для дачи показаний под присягой. Адвокат при этом не полагается, и обвиняемых могут сразу же отправить в тюрьму, если уличат в малейшей лжи.

Когда в августе 1984 года Сил узнал, какая перспектива маячит на его горизонте, он остался верен себе и перешел в наступление. Сначала Сил попытался заставить вмешаться своих знакомых из числа федералов в Майами. Это показалось ему логичным. Расследование в отношении Сила в Луизиане напрягло федералов Южной Флориды. Это обвинение могло нанести ущерб репутации Сила как свидетеля. По понятным причинам в Майами хотели, чтобы дело в Луизиане разрешилось до того, как Сил начнет давать показания во Флориде. Но полиция в Луизиане не собиралась сворачивать с пути и намеревалась возбудить дело. Офис окружного прокурора Майами и Департамент юстиции в Вашингтоне придерживались такой позиции, что если в Луизиане открыто дело, то его нужно довести до конца. Никто не хотел встать на пути закона. Ситуация стала весьма щекотливой, требовалось аккуратно соблюсти баланс между тремя сторонами – федералами Луизианы, федералами Майами и Силом. Но у них у всех были разные цели.

Одним из вероятных решений могло стать признание вины. Все надеялись заключить сделку, которая бы устроила и Сила, и федералов в Луизиане, но сохранила бы доверие к свидетелю в Майами. Человеком, которому предстояло все уладить, был Томас Склафани, адвокат Сила. Он являлся выпускником юридического факультета Нотр-Дам и Бруклинской школы права. Склафани прекрасно разбирался в тонкостях работы федеральных правоохранительных органов, поскольку раньше занимал должность начальника отдела по борьбе с наркотиками в прокуратуре США в Майами. Склафани понял, что дело у федералов Луизианы очень слабое, иначе они бы давно предъявили обвинение. Его подозрения подтвердились в начале переговоров о признании вины – федералы пытались привлечь Сила за груз весом всего в двести килограммов, который изъяли в Луизиане еще в начале 1980-х годов. В обмен на признание вины предлагали срок в десять лет. Склафани усмехнулся: «Нет уж, спасибо. Подождем предложения получше».

Поскольку переговоры провалились, трения между Луизианой и Южной Флоридой усилились. В Майами главную поддержку Силу оказывали агенты Боб Джура и Джейк Джейкобсен. Они очень сблизились со своим информатором, ведь он помог им в крупнейшем расследовании по кокаину за всю историю УБН.

Но в Луизиане агенты по борьбе с наркотиками и прокуроры с большим подозрением относились к этим взаимоотношениям. В полиции штата считали, что Сил все еще перевозил наркотики и при этом использовал УБН Майами в качестве прикрытия. Они продолжили слежку за офисом Сила в Батон-Руж даже тогда, когда он стал информатором. Дела обстояли так плохо, что Джейкобсену и Джуре прямым текстом было велено держаться подальше от Батон-Руж.

После того как Сил узнал, что полиция штата продолжает вести расследование, его азартное стремление победить правоохранительные органы переросло в ярость. Полицейские привлекли к сотрудничеству Кена Уэбба, местного бродягу, которому Сил помогал время от времени. Уэбб заявил, что полицейские были готовы на все, чтобы взять Сила, даже если для этого пришлось бы подкинуть кокаин в автомобиль того.

В отчаянии, без поддержки УБН Майами, преследуемый федералами Луизианы, Сил разработал собственный план. В сентябре 1984 года он позвонил Джону Кэмпу, известному телевизионному репортеру-расследователю с местного телеканала «2». Сил рассказал ему о своих подвигах на работе под прикрытием для УБН и ЦРУ. В качестве доказательства он показал Кэмпу видеозаписи новостей и рассказал о том, как прокуратура Батон-Руж пыталась его подставить. Поначалу Кэмп был настроен скептически. Он не видел никаких плюсов в том, чтобы ввязаться в историю противостояния известного контрабандиста наркотиков и полиции, среди которых были его источники информации и даже друзья.

Но многое из того, что рассказал Сил, подтвердилось. Сил даже позволил съемочной группе Кэмпа тайно заснять встречу в Майами c одним из его кураторов из УБН. Джон Кэмп начал верить Барри Силу.

Когда распространился слух о том, что Кэмп снимает документальный фильм, в котором Сил принимает участие, ситуация немного изменилась. В Майами помощник прокурора США Ричард Грегори, который сменил Склафани в отделе по борьбе с наркотиками, тщательно следил за переговорами по делу Сила. Грегори понимал огромное значение Сила в качестве свидетеля со стороны правительства и стремился найти оптимальное решение. Он хорошо знал Эла Уинтерса – оба долгое время вместе работали прокурорами в группе по борьбе с организованной преступностью, поэтому он позвонил коллеге, и переговоры возобновились.

В ноябре 1984 года Уинтерс и Бардвелл отправились в офис прокурора в Майами, чтобы встретиться с Силом и двумя его адвокатами – Склафани и Льюисом Англсби из Батон-Руж. До сих пор Англсби решал проблемы Сила исключительно с большим жюри Батон-Руж и понятия не имел о сотрудничестве своего клиента с УБН в Майами. Он был опытным адвокатом, но о Медельинском картеле никогда не слышал. За завтраком с Силом и Склафани в отеле «Хайатт Ридженси» в Майами Англсби обнаружил, что его клиент – свидетель против самой могущественной организации по контрабанде наркотиков в мире.

«Лучше бы нам не сидеть рядом с Барри на людях», – сказал Склафани.

«Это еще почему?» – поинтересовался Англсби.

«Как это почему? – удивился Склафани. – Разве ты не знаешь, что его заказали?»

«Ничего себе!» – опешил Англсби.

«Да ладно, не парься, – успокоил его Склафани. – Ко мне он сидит ближе, чем к тебе».

После завтрака все трое прогулялись к офису прокурора США с видом на реку Майами. После нескольких часов переговоров стороны достигли предварительного соглашения: Сил признает себя виновным по обвинениям в Батон-Руж, а взамен его приговорят к любому сроку, который назначит судья Реттгер в Форт-Лодердейле за контрабанду в Кваалуде. Также Реттгер был готов рассмотреть ходатайство о сокращении десятилетнего срока в качестве поощрения Сила за сотрудничество с УБН. Приговор в Батон-Руж будет вынесен одновременно с окончательным решением Реттгера. Бардвелл и Уинтерс были удовлетворены результатом, ожидая, что Сил отсидит хотя бы года три. В любом случае с точки зрения морали даже просто отправить его в тюрьму было победой, к которой они и стремились.

Был доволен и сам Сил – проблемы с законом в некоторой мере были решены. А еще он ждал, что судья Реттгер как-то вознаградит его за благие дела. Покинув офис прокурора, Сил, Склафани и Англсби прошли квартал на юг к парковке под эстакадой. Был День ветеранов[52], и с приближением сумерек центр Майами был почти безлюден. Чтобы немного подколоть Англсби, Склафани сказал: «Как же тут безлюдно. Слушай, Льюис, удобнее места и времени для киллера даже не придумаешь».

19 ноября 1984 года в офисе Группы по борьбе с организованной преступностью в Новом Орлеане Бардвелл, Уинтерс, Сил и Склафани подписали соглашение о сделке со следствием, подготовленное в Майами. Сил согласился признать себя виновным по двум обвинениям: в сговоре с целью распространения 200 килограммов кокаина и непредоставлении деклараций об операциях на сумму 51 000 долларов, которые хранились в четырех банках Батон-Руж. Первый приговор – по обвинению в торговле наркотиками – соответствовал решению Реттгера. По второму обвинению – отмыванию денег – Сил смог избежать тюремного заключения. Окружной судья США Фрэнк Полозола постановил: «Что касается второго пункта заключения, то обвиняемый по нему получит испытательный срок, длительность которого определит суд».

20 ноября на канале «2» в Батон-Руж вышел документальный фильм Кэмпа «Ты нужен дяде Сэму»[53]. Фильм начинался с видеозаписи встречи Сила и Джейка Джейкобсена в Майами.

«Барри Сил – человек-загадка, – комментировал Кэмп. – С одной стороны, он тесно сотрудничал с федеральными агентами по борьбе с наркотиками в Майами и с Центральным разведывательным управлением. Он ключевой свидетель в одном из самых значительных расследований, связанных с наркотиками в Южной Флориде. В то же время в его родном городе Батон-Руж пилот-ветеран, по его словам, стал объектом сурового и несправедливого преследования».

Сил появился перед камерой в солнцезащитных очках и летном военном костюме. Он был высокомерен и язвителен:

«Я не занимаюсь перевозкой наркотиков, – сказал он. – Пусть докажут. Где доказательства?»

«А оружие?» – спросил Кэмп.

«Тоже никогда не возил, – отрезал Сил. – Где хоть одно доказательство? Почему моей фотографии из аэропорта Райан, где я рядом с кучей наркотиков или оружия, нет на первых полосах газет? Почему так, раз они такие хорошие агенты, а я такой крупный, ну просто крупнейший в мире? А такие не могут уйти от закона и правосудия, вы это сами знаете».

Сил обвинил агентов по борьбе с наркотиками в Батон-Руж в том, что они попросили содействовать в задержании наркодельцов, а затем попытались его подставить под срок, когда он отказался.

«Короче, дело было так: “Можешь помочь нам накрыть партию наркотиков? Повязать кого-нибудь? Привези нам товар. Мы тебя отмажем… а если не поможешь, мы все равно тебя достанем”. Ну я и сказал им: “Ну, я посмотрю, как у вас получится постучать в дверь моего самолета ночью и сказать: “Ты арестован!” – когда я буду гнать двести миль в час. В свои аферы вы меня не впутаете”»

Кэмп сказал, что следователи из Батон-Ружа пошли на крайние меры, чтобы доказать, что Сил был крупным наркопилотом. Далее он представил отчет о расследовании в Луизиане. Происходящее на экране, должно быть, стало худшим кошмаром Стэнфорда Бардвелла.

«Я считаю, что расследование мистера Бардвелла застопорилось, – продолжал Сил. – И я уверен, что у них нет доказательств, потому что они угрожали свидетелям перед большим жюри, они угрожали даже прокурорам и адвокатам. Так дела не делаются. Я не участвую в играх федералов. Я думаю, что я просто оказался в ловушке, как я уже сказал ранее, а мистер Бардвелл сейчас заметает следы своих нечестных действий».

Сил обвинил местных федеральных прокуроров в том, что они заставляли свидетелей лгать большому жюри, а Кен Уэбб заявил на камеру, что на него оказывали давление, чтобы он сделал все возможное, чтобы помочь посадить Сила. Также Уэбб сказал, что солгал большому жюри о Силе.

Сил продолжил: «Я думаю, что у власти, по большей части, хорошие и честные люди. Не секрет, что в любом стаде есть паршивые овцы. Многое из того, чем я занимаюсь – на виду. И я не скрываю о своей жизни ничего. Когда я работаю на правительство, а они просят меня хранить в тайне то, что они мне говорят, – я это делаю. Я стараюсь действовать теми методами и способами, которые они просят, и, возможно, кому-то из местных властей может показаться, что иногда это граничит с криминалом, но это не так. И я думаю, что чрезмерное усердие местных федеральных властей в Среднем округе Луизианы заставило их перейти тонкую грань между добром и злом».

Сил назвал себя «авиационным консультантом» и рассказал о своей жизни, полной разных авантюр:

«Хорошо жить – это всегда дорого. Не получится торчать в Батон-Руж, работать с девяти до пяти с понедельника по пятницу, ходить на футбольные матчи в субботу и в церковь в воскресенье и при этом вести крутую жизнь. Может, девяносто девять процентов населения это и устраивает, но меня – нет. Для меня самое интересное в жизни – попасть в опасную ситуацию. Можно сказать, это как у солдат удачи, но вот так я живу. Мне так нравится, и я так и буду жить дальше».

Кэмп спросил о слухах о том, что семья Очоа заказала его убийство за 350 000 долларов.

«Джон, знаешь, во всех тайных операциях есть риск, – улыбнулся Сил. – В этом деле во всем есть риск. Вот почему так хорошо платят… Волков бояться – в лес не ходить. Я с этим справлюсь. А на эти слухи мне плевать».

Кэмп спросил Сила: «Как вы считаете, вам предъявят обвинение?»

«Нет, – ответил он. – Если мне предъявят обвинение, значит, я пойду в суд. Значит, тогда я смогу рассказать свою версию этой истории. Все это и многое, многое другое, что вы сейчас слышите от меня, будет выставлено на всеобщее обсуждение. Министерство юстиции не станет с этим мириться. Они ни за что не предъявят мне обвинение».

Кэмп подытожил: «Цель этого репортажа не в том, чтобы показать, что Барри Сил невиновен, но, если уж на то пошло, он виновен только в тех преступлениях, за которые уже осужден. Конечно, Сил не образец для подражания. Связь с колумбийскими поставщиками кокаина и участие в специфических операциях ЦРУ и УБН добавили ему определенную загадочность. Сил утверждает, что именно эта загадочность сделала его мишенью для чрезмерно усердных следователей.

Мы неоднократно обращались за комментариями к прокурору США Бардвеллу и другим должностным лицам по поводу его утверждений о неправомерных действиях следствия и прокуратуры. Они отказались от интервью и выразили возмущение тем, что Силу предоставили информационную трибуну для его жалоб. Но Барри Сил и некоторые другие люди выдвигают обвинения, которые выходят за рамки личных проблем с прокурорами. Преследование отдельных лиц, давление на свидетелей и попытки повлиять на большое жюри поднимают вопросы о безупречности нашей системы правосудия. И когда такие вопросы возникают, независимо от того, кто их задает, они требуют ответа.

Это был Джон Кэмп, “Канал “2”, Новости очевидцев».

Документальный фильм сильно подпортил репутацию федералов Батон-Руж. Отказ Бардвелла от интервью означал, что можно было выслушать только одну сторону. Адвокат Сила Льюис Англсби заметил: «Это равносильно объявлению войны местным федералам. Но когда играешь с огнем, надо думать о последствиях».

21. Макс

Федеральные агенты и зрители местного канала в Луизиане были далеко не единственными, кто посмотрел документальный фильм «Ты нужен дяде Сэму». Вскоре после выхода передачи в эфир частный детектив из Батон-Руж вложил видеокассету с фильмом в почтовый пакет и отправил его Фабио Очоа в Медельин.

Через несколько дней Макс Мермельштейн, коренастый инженер-еврей, как обычно, приехал в дом на севере Майами. Здесь жил и проворачивал дела торговец кокаином Рафаэль Кардона, на которого он работал.

Войдя в дом, Макс поприветствовал своего босса и нескольких других колумбийцев. Среди них были Карлос Аранго, более известный как Кумбамба, один из самых безжалостных убийц кокаиновых войн Майами, а еще – Кано, которого Макс знал как человека Фабио Очоа. Поскольку Хорхе Очоа сидел в испанской тюрьме, теперь делами заправлял Фабио. Раньше брат Кано заведовал «Транквиландией». Мермельштейн узнал, что Кано вернулся из Колумбии с видеокассетой, которую передал Фабио. Сам Кано приехал в США, чтобы разобраться с ситуацией, возникшей из-за Эллиса Маккензи. Максу рассказали, что Маккензи заделался стукачом и собирается давать показания против Хорхе Очоа и Пабло Эскобара.

Рафа Кардона вставил кассету в видеомагнитофон, и вместе с Кано и Максом они устроились смотреть запись. Так Макс впервые узнал, что настоящее имя Маккензи – Адлер Берриман Сил.

После просмотра они решили, что необходимо найти Маккензи. Кано несколько раз летал вместе с Маккензи-Силом в качестве штурмана в Колумбию. Он рассказывал о привычках Маккензи, а Рафа все записывал. Кано дал Максу домашний адрес Сила в престижном районе Батон-Руж, назвал модели автомобилей, на которых ездили его жена и секретарша, сообщил описание нескольких самолетов и их регистрационные номера, а также названия ресторанов, которые часто посещал Сил. Кано сказал, что похищение Маккензи – пока что наиболее предпочтительный вариант. За это они готовы заплатить миллион долларов. Но если не выгорит, надо сделать что угодно, лишь бы прижать Сила. За убийство Маккензи им предлагали 500 000 долларов – это был заказ от Фабио Очоа и Пабло Эскобара.

До Макса наконец дошло, что ему поручают убить Маккензи. Его выбрали, потому что он американец. Надо ехать в Батон-Руж, а колумбийцы там будут слишком заметны. Макс должен предпринять все необходимые меры, чтобы заставить Маккензи замолчать навсегда. Если все-таки придется его убрать, картель хотел, чтобы все выглядело как обычное преступление.

Макс согласился выполнить заказ. Он понимал, что отказом он подпишет себе смертный приговор.

Затем Рафа позвонил в Колумбию и передал трубку Максу – на линии был Фабио Очоа. Тот поблагодарил Макса за согласие и пожелал удачи. Он сказал, что это необходимость, но казалось, что ему на самом деле не хотелось убивать Маккензи. Очоа предпочитал вариант с похищением. Потом Фабио сказал, что с Максом хочет поговорить еще кое-кто. Трубку передали Пабло Эскобару, который в свою очередь тоже поблагодарил Макса. Затем вновь трубку взял Фабио и спросил, нужны ли деньги на расходы. «Да», – подтвердил Макс. Последовал вопрос о сумме, Макс ответил, что это останется на усмотрение боссов.

После телефонного звонка Кано упомянул, что Сил женат и имеет маленьких детей. Макс сразу предупредил, что категорически не хочет иметь отношения к убийству женщин и детей. «Ну, как сложится. То, что должно быть сделано, будет сделано», – отрезал Рафа.

Когда встреча подходила к концу, Рафа спросил Макса, может ли он сделать для него кое-что еще. Лито Бустаманте арестовали именно из-за того, что Маккензи был информатором по операции в Никарагуа. Бустаманте в ожидании суда содержался в следственном изоляторе Саут-Дейд. Рафа спросил, может ли Макс найти вертолет с пилотом и бойцов, чтобы те прилетели и вытащили Лито.

Для Медельинского картеля Макс Мермельштейн стал кем-то вроде универсального пособника в США из числа гринго. Жизненный путь Макса был извилист. Детство он провел в Бруклине. Отец его трудоустроил в тринадцать лет, чтобы Макс понял цену денег. Он сам заработал средства на обучение в Нью-Йоркском колледже и в 1963 году стал специалистом в области прикладных наук. Днем он работал инженером-консультантом, а по вечерам изучал машиностроение в Нью-Йоркском технологическом институте. Потом ему наскучило целыми днями сидеть за столом и чертежной доской, и он занялся торговлей. Макс продавал оборудование для кондиционирования и отопления, но и от этого быстро устал. В начале 1970-х Макс развелся и переехал в Пуэрто-Рико, чтобы начать жизнь с чистого листа. Там он стал главным инженером сети торговых центров, а затем перешел на ту же должность в отель «Шератон» в Сан-Хуане. Через шесть лет он стал главным инженером элитного отеля «Принсесс» во Фрипорте на Багамах.

Второй брак Макса состоялся с колумбийкой, с которой он познакомился в Пуэрто-Рико. Чтобы помочь ее семье, он организовал перевалочный пункт для нелегальных мигрантов через Багамы в США – своего рода путь к счастью для колумбийцев, которые искали лучшей жизни.

В 1978 году Макс переехал в Майами и получил место главного инженера в загородном клубе «Авентура». Перевалочный пункт на Багамах продолжил функционировать даже после его отъезда. Одним из тех, кто им воспользовался, был Рафаэль Рафа Кардона Салазар, колумбиец лет двадцати пяти из Медельина. Когда Рафа перебрался в США, они стали часто видеться с Максом. Он заходил домой к Мермельштейну, или они вместе где-нибудь тусовались. Так постепенно между ними выросло взаимное доверие.

В конце концов Кардона признался Максу, что возит кокаин – до пятидесяти килограммов в неделю. Со временем он втянул в это и Мермельштейна, который до знакомства с Рафой вообще был далек от наркобизнеса.

Как-то раз в доме Макса появился длинноволосый парень по имени Фабио с килограммом товара для Кардоны. Мермельштейну показалось, что перед ним старшеклассник, у которого в одной руке школьные учебники, а в другой – кокаин. Юный контрабандист был длинноволосым, небрежно одетым и водил «Datsun 280z»[54]. Парень был умен не по годам, обладал хорошими манерами и говорил на литературном испанском.

Через несколько дней Макс поехал с Кардоной на тайную квартиру в жилом комплексе в Кендалле. Рафе нужно было забрать очередную партию товара. Он поднялся в квартиру, а Макс остался в машине. Пока Мермельштейн ждал, появился Фабио с каким-то мужчиной, который закинул пакет на заднее сиденье. Затем Фабио пригласил Макса в квартиру, где были Рафа и еще несколько человек. Рафа отвел Макса в комнату и показал ему несколько чемоданов с сотнями килограммов кокаина. В 1978 году такое количество было невероятным.

Макс и представить не мог, что этот длинноволосый невзрачный юнец – крайне важный человек. Когда они вышли из квартиры, Рафа сказал ему, что это был Фабио Очоа Васкес – один из братьев Очоа из Медельина. Макс узнал, что эта семья являлась одними из самых главных воротил в кокаиновом бизнесе. Они отправили Фабио в США, чтобы он занимался распространением кокса в Майами, потому что Хорхе чуть не арестовали годом ранее возле кинотеатра «Дейдленд», и больше он не мог тут показываться. Сам Кардона отвечал за сбыт товара для Очоа на юго-востоке страны.

В течение нескольких месяцев Макс втирался в доверие и начал приторговывать мелкими партиями кокаина. Но в канун Рождества все изменилось. В ту ночь Макс устроил вечеринку у себя дома на западе Майами. Одним из гостей был Рафа. Когда все гости разошлись, Кардона вернулся с другом – Антонио Чино Арлесом Варгасом. Они разбудили Макса в 2 часа ночи и продолжили вечеринку: много пили, нюхали порошок, а потом Рафа попросил Макса отвезти их домой.

Мермельштейн сел за руль белого фургона Рафы и повез их по пустым улицам округа Дейд. Рафа сидел на пассажирском сиденье, а Чино, который работал на Рафу, на заднем. Они ссорились и орали друг на друга. Как оказалось, тем вечером Рафа убил человека на другой вечеринке. Тот сказал что-то, что Рафе сильно не понравилось, и тогда он просто выстрелил в него. Чино назвал это глупым поступком.

Пистолет все еще был у Кардоны. Внезапно он повернулся к заднему сиденью и выстрелил в Чино несколько раз из револьвера 38-го калибра.

«Я видел только вспышки, – вспоминал Мермельштейн. – Моя нога просто примерзла к педали газа, а руки к рулю, и я не мог пошевелиться. Я просто продолжил ехать дальше». Он был настолько шокирован, что потерял дар речи.

Они выбросили тело в поле в пригороде. Рафа объяснил, что в одной из партий обнаружилась недостача трех килограммов кокаина. Он подозревал в воровстве Чино. Но убийство произошло не только из-за кражи, но и для того, чтобы показать Максу, что Рафа не остановится ни перед чем.

«По сути, с того момента он контролировал мою жизнь, – скажет Мермельштейн много позже. – Я видел, как он совершил убийство, но позволил мне жить. Я думаю, что это был хорошо продуманный план на будущее».

Затем они оба на некоторое время уехали из Майами: Рафа вернулся в Медельин, а Макс улетел в Нью-Йорк, чтобы работать там на колумбийцев. Рафа звонил Максу примерно раз в неделю или просил кого-нибудь из своих людей встретиться с ним. Макс знал, что за ним постоянно наблюдают.

Прошло два года, и 28 февраля 1981 года Рафа вызвал Макса в Майами. Он хотел, чтобы Макс начал работать на него. Макс, Фабио Очоа и Рафа встретились в отеле «Кингз Инн» недалеко от международного аэропорта Майами, чтобы обсудить изъятие двухсот килограммов, которое произошло накануне в округе Окичоби. К таким убыткам тогда относились очень серьезно. Бухгалтерские книги вели очень подробно и скрупулезно. На учете был каждый килограмм. Если потери кокаина были следствием ареста или несчастного случая, их списывали как коммерческие убытки. Если причиной стала чья-то личная оплошность, то человек должен был оплатить утраченный товар. В большинстве случаев платой становилась жизнь, как это и произошло с Чино.

Очоа со своего насиженного места в Медельине редко требовали крови, да им это и не нужно было. Чаще всего их подельники, чувствуя скрытое давление со стороны бухгалтеров в Медельине, брали на себя соблюдение жесткого баланса.

В апреле 1981 года Макс Мермельштейн присутствовал на встрече молодых колумбийских кокаиновых лордов на ранчо Очоа «Газиенда Веракрус». Хорхе Очоа поразил его вычурными манерами и в то же время приземленностью. Свое огромное богатство он тратил на коллекцию винтажных мотоциклов «Харлей Дэвидсон». Очоа был чрезвычайно внимателен к гостю и несколько раз спросил Мермельштейна, нравится ли ему на ранчо. Очоа абсолютно не выглядел жестоким человеком и обладал особым обаянием. Очоа был так внимателен к Мермельштейну, что Макс внезапно обнаружил, что тоже отвечает ему любезностью. Хорхе Очоа был человеком, которому было трудно сказать «нет».

После возвращения в Майами Мермельштейн скоординировал более тридцати рейсов по перевозке кокаина для клана Очоа, и за семь месяцев 1981 года с его помощью было доставлено девятнадцать тонн. По крайней мере раз в неделю Мермельштейн разговаривал по телефону с Хорхе Очоа, обсуждая рейсы, запасы или сбыт товара. В январе 1982 года Мермельштейн и Рафа присутствовали на встрече в Кали, где обсуждали лаборатории «Транквиландии».

Мермельштейн вернулся в Колумбию, когда кокаиновые боссы в феврале 1984 года собрались в Медельине на торжества по случаю крестин сына Рафы Кардоны. Макс считался правой рукой Рафы, а потому был почетным гостем. В конце концов, Рафа являлся крестным отцом младшей дочери Макса – этого он сам потребовал. Колумбийцы серьезно относятся к подобным семейным ритуалам. А по опыту общения с ними Макс знал, что отказывать нельзя.

На торжества к Рафе съехались все крупные наркодельцы. Макс назвал это «Апалачинской встречей» по-колумбийски, потому что это мероприятие напомнило ему знаменитый съезд мафиози в 1957-м в пригороде Нью-Йорка[55]. Макс хорошо говорил по-испански и был вхож в ближний круг Рафы и семьи Очоа, поэтому легко влился в элиту наркоторговцев, несмотря на то, что был сорокалетним гринго с бруклинским акцентом. Именно на одном из крестильных торжеств Макс впервые услышал о пилоте-американце по имени Маккензи, который должен был доставить огромный груз для картеля. Наркоторговцы называли Маккензи «Эль Пахарито» – «Птичкой».

Можно сказать, что группа перевозчиков Макса конкурировала с командой Маккензи. По поручению Рафы Макс нанял американских пилотов и моряков, чтобы доставлять тонны кокаина для картеля. Все началось в сентябре 1982 года, когда самолет «Пайпер Навахо» вылетел из Колумбии и сбросил кокаин с воздуха в воды багамского острова Лонг-Кей. Самолет полетел дальше, в Нассау. Там он забрал «моделей» – девушек, которым платили по 2000 долларов в неделю, чтобы они выдавали себя за туристок в Южной Флориде. Экипажи быстроходных катеров извлекали кокаин из воды и гнали сто двадцать километров до Майами на скорости под сто пятьдесят в час. Для каждого такого рейса требовался новый мотор за 100 000 долларов. Самолет-наблюдатель кружил над местом высадки, отслеживая, нет ли поблизости таможенной авиации. Под покровом темноты катер проскальзывал в залив Бискейн, а дозорный с биноклем держал под контролем пристань с одиннадцатого этажа соседней высотки. Коммуникационный центр в Майами мониторил частоты полиции и обеспечивал радиосвязь самолетам и катерам. За исключением того, что кокаин иногда намокал, система была совершенной – вновь и вновь партии товара поступали в США незамеченными.

Когда кокаин прибывал в Майами, Макс занимался подсчетом и распределением товара. Работая на Рафу, он зарабатывал 500 000 долларов в год – копейки для кокаинового бизнеса. За три года он организовал ввоз более трех тонн кокаина и отправил в Колумбию более 200 миллионов долларов. Жил он неплохо: у него был дом за 350 000 долларов в Майами-Лейкс, яхта за 80 000 долларов, автомобиль за 50 000 долларов, драгоценностей на 30 000 долларов, несколько небольших предприятий, а еще в укромном месте лежало 275 000 долларов наличными. Несмотря на это, Макс иногда чувствовал, что он всего лишь раб, но которому платят. Он пытался выйти из этого бизнеса четыре или пять раз, но Рафа сказал ему: «Есть только два способа уйти – тебя посадят копы или убьем мы».

Макс жил в постоянном страхе перед Рафой, у которого под передним сиденьем машины хранились две ручные гранаты и чемодан с миллионом долларов. Рафа всегда был вооружен и почти всегда под кокаином. Кто он сегодня – самый приятный человек в мире или самый жестокий хладнокровный убийца – зависело исключительно от того, под чем он. В отличие от Очоа и Эскобара, Рафа вел образ жизни кокаинового ковбоя. Он сорил деньгами и любил хорошо одеваться, предпочитая дорогие итальянские фирмы и дизайнерские шмотки. Когда он устроил вечеринку по случаю дня рождения своей четырехлетней дочери в отеле «Шератон» в престижном районе Бэл-Харбор к северу от Майами-Бич, он послал в Нью-Йорк самолет за оркестром из двадцати человек. На первый день рождения сына Рафа подарил ему килограмм кокаина, или, говоря точнее, – выручку от его продажи, около 30 000 долларов, которые положил в банк на его имя. Рафа часто говорил, что сын унаследует бизнес, когда он сам уйдет на пенсию.

Рафу потихоньку убивала тяга к кокаину. Он принимал наркотик в колумбийском стиле – забивал кокаиновую основу в сигарету «Мальборо» и курил. После дозы у него иногда ехала крыша, и он заставлял свою семью сидеть с ним за обеденным столом, чтобы он мог за ними наблюдать. Он даже ходил вместе с ними в туалет. Жена Рафы, Одила, обвинила его в том, что редкое заболевание их дочери – атрофия мышц глазных яблок – возникла из-за его наркозависимости. Но торговля кокаином была их семейным бизнесом, поэтому Одила смирилась и вела бухгалтерские книги мужа.

В отличие от Очоа, которые держались подальше от кокаиновых войн в Южной Флориде, Рафе и Максу приходилось иметь дело со многими жестокими и непредсказуемыми колумбийцами, торговавшими мелкими партиями кокаина в Майами. За большинством убийств стояла Грисельда Бланко, которая все еще удерживала сильные позиции в кокаиновом бизнесе Майами. К концу 1981 года Бланко уже практически не была связана с Медельином, но Рафа и Макс продолжали работать с ней в Майами. Можно сказать, что Бланко любила убийства. Она неоднократно хвасталась, что выстрелила в рот своему второму мужу Альберто Браво. Она и ее третий муж, Дарио Сепульведа, спорили в гостиной Макса о том, кто из них лучший убийца. Но у убийств был неприятный побочный эффект – Бланко говорила, что совсем не может спать одна. Ей рядом нужен был мужчина, чтобы она держала его руку, пока спит. Когда она засыпала, ее постоянно преследовали призраки тех, кого она убила.

В начале 1982 года Рафа вместе с Грисельдой Бланко зашли домой к Максу в Майами-Лейкс. Он сказал ему, что Грисельда предупредила о том, что Рафу хотят убить, и тем спасла ему жизнь. В качестве вознаграждения Кардона стал ее поставщиком кокаина. Рафа и Макс отправляли от двадцати до пятидесяти килограммов в месяц для Бланко и ее банды, в которую входили еще ее сын Диксон, известный убийца на мотоцикле, и два его брата.

В конце 1983 года разразилась очередная кокаиновая война. Бланко отдалилась от Дарио Сепульведы. Когда его убила колумбийская полиция, Бланко обвинили в смерти мужа. В то время она и Сепульведа боролись за опеку над сыном. Мигель Корлеоне Сепульведа очень много значил для Бланко. По слухам, она приказала убить человека, который должен был встретить сына Бланко в международном аэропорту Майами, за то, что тот опоздал на двадцать минут. Смерть Дарио Сепульведы привела к прямому конфликту с бывшим главарем, братом Дарио – Пако. Рафа встал на сторону Сепульведы против Бланко, и Мермельштейн немедленно съехал из своего дома, в котором ранее побывала Бланко. Он поселился по адресу 500, Айленд Драйв, в Голден-Бич. Макс арендовал его под вымышленным именем за 3500 долларов в месяц.

Поскольку Рафа перестал быть поставщиком Бланко, она нашла ему замену в лице Марты Сальдарриаги Очоа, двоюродной сестры Хорхе Очоа. Вскоре Бланко задолжала Сальдарриаге 1,8 миллиона долларов, но вместо того чтобы вернуть деньги, она просто приказала убить молодую женщину. Тело Марты Очоа, завернутое в полиэтилен, с дырами от пуль выловили из канала в Кендалле. Кокаиновое сообщество Майами приготовилось к очередной бойне. Но когда отец Марты Очоа приехал в Майами на похороны, он просто умолял прекратить убийства. Он сказал, что ему решать, вершить возмездие или нет. Грисельда Бланко переехала в Калифорнию, и Очоа не стали ее преследовать.

Когда Макс скрывался в своем доме в Голден Бич, его навестили Рафа и Кумбамба. Бывший наемный убийца с выступающей челюстью из банды Бланко теперь работал на семью Очоа. При них был черный дипломат. Внутри оказался встроенный пистолет-пулемет МАК-10 с глушителем, из которого можно было стрелять, не открывая дипломат. В боковой части располагалось отверстие для дула, которое прикрывала визитная карточка. Серийный номер оружия был сбит, поэтому его было невозможно отследить. Рафа хотел протестировать устройство у бассейна, но Мермельштейн отверг эту идею. Вместо этого Макс пошел в гараж и вернулся с пластиковым охладителем для пива и пятью телефонными справочниками. Он наполовину наполнил его водой и окунул туда книги. Затем перенес холодильник в маленькую квартирку за гаражом и предложил Рафе выстрелить. Рафа навел дипломат на цель. Самодельный глушитель сработал хорошо – единственным звуком был щелчок затвора пистолета, как будто кто-то негромко хлопнул в ладоши. У МАК-10 была слишком большая скорость для импровизированного стрельбища Мермельштейна. Несколько пуль пробили пластик и телефонные книги, застряв в стене. Когда Макс через несколько месяцев съезжал оттуда, он замазал дыры от выстрелов герметиком и закрасил стену.

22. Информаторы

Раньше Макс Мермельштейн никогда никого не убивал, поэтому заказ на Барри Сила поставил его в затруднительное положение. Но он знал того, кто cможет ему помочь. Макс позвонил своему другу и подельнику Джону Пернеллу Робертсу, который как-то раз сказал ему, что, если понадобится от кого-то избавиться, он сможет это устроить. Мермельштейн рассказал Робертсу про заказ и показал ему фильм «Ты нужен дяде Сэму». Робертс заверил, что поможет решить этот вопрос.

Затем Макс взял картонную коробку, которую принес молодой колумбиец от Фабио Очоа. Внутри было 100 000 долларов двадцатками на возможные расходы.

5 января 1985 года первая группа экстрадированных колумбийцев прибыла на военно-воздушную базу «Хоумстед», поэтому Барри Сила нужно было убрать как можно скорее. Заключенных доставил колумбийский грузовой самолет «Си-130», далее их взяли под стражу судебные исполнители США. Никто из этой четверки не был важной шишкой, но сразу стало ясно, что Америка оказалась довольно близко к самому сердцу колумбийской наркоторговли. Эрнан Ботеро Морено, владелец футбольной команды, разыскивался за отмывание 55 миллионов долларов через банк «Лендмарк» в Плантейшн в 1981 году. Еще двоих обвиняли в том же по доказательствам, выявленным во время операции «Рыба-меч» в 1982 году. Четверку замыкал Маркос Кадавид, наркоторговец среднего звена, связанный с Хорхе Очоа. Многие тогда подумали, что экстрадиция Хорхе Очоа почти стала реальностью, поэтому ущерб, который мог причинить картелю Барри Сил, страшно было представить.

В конце января 1985 года Мермельштейн и человек от Робертса вылетели из Майами в Новый Орлеан, чтобы найти Барри Сила. Макс остался в Новом Орлеане, а его сообщник поехал в Батон-Руж. Сам Мермельштейн предпочитал держаться как можно дальше от этого места. За поиски Макс заплатил этому человеку 28 000 долларов.

Тот нашел множество ресторанов и мест, где часто бывал Сил, но он вернулся оттуда, так и не обнаружив сам объект. Нужно было вновь ехать в Батон-Руж, и Мермельштейну пришлось присоединиться, чтобы помочь в поисках. Дело снова не увенчалось успехом, и они оба улетели обратно в Майами.

Они нашли все из того, что перечислил Кано, кроме вертолетной фирмы Сила, но не были уверены, что названия любимых ресторанов Сила были верны. Макс спросил, можно ли прислать из Колумбии Кано, чтобы он им помог. Кано приехал быстро, и они вместе отправились в Луизиану на сером «ягуаре» Макса 1985 года выпуска. По дороге Макс спросил его, «знает ли Хорхе Очоа о ситуации и о том, что предпринято в Батон-Руж». Кано ответил, что Фабио Очоа несколько раз связывался с Хорхе в Испании, и тот все одобрил.

Они остановились в Новом Орлеане и там взяли напрокат машину, поскольку Макс не хотел разъезжать по Батон-Руж с латиносом в своем «ягуаре» с флоридскими номерами. В Батон-Руж Кано показал дом Барри Сила, офисы его авиационных компаний и любимые рестораны. Они нашли его белый кадиллак, обнаружили и вертолетную фирму, хоть это и заняло почти целый день. Но самого Сила не было нигде. Из отеля «Холидей Инн» они позвонили Фабио Очоа в Колумбию и Рафе в Майами. К этому времени Макс начал задаваться вопросом, не решили ли колумбийцы, что он специально тянет время.

Кано вернулся в Майами, а Макс остался в Батон-Руж и продолжил поиски. Сила он так и не нашел и в конце концов тоже вернулся в Майами. Он сидел в своем магазине импортной обуви «Папуччи Шуз» в отеле «Фор Амбассадорз», когда туда зашли Рафа и Кумбамба. Рафа хотел знать, как продвигается дело в Луизиане и почему они так долго не могут найти Сила. Кардона пожаловался, что на него очень сильно давили Очоа и Пабло Эскобар. Наркобоссы хотели, чтобы дело уладили как можно скорее.

Макс ответил, что это займет некоторое время, поэтому нужно проявить терпение. Рафа ушел, а Кумбамба остался. Макс был с ним знаком почти три года. Он был одним из самых жестоких убийц Грисельды Бланко, хотя совершенно не выглядел таковым. Кумбамба носил очки в черной оправе с толстыми, как дно бутылок «Кока-колы», линзами. У него была бледная кожа, как у типичного уроженца Антьокии, и кудрявые черные волосы. Все это в сочетании с массивным подбородком и толстыми губами делало его похожим на умственно отсталого ботаника.

Кумбамба был взбешен тем, что не ему поручили завалить Сила. Как так вышло, что этот заказ прошел мимо него? Он спросил Макса, сколько ему заплатят, и, когда узнал, психанул еще больше. Почему, в таком случае, Макс никак не мог выполнить заказ?

Макс объяснил, что Сил живет в уединенном месте и не появляется на людях последнее время. Возможно, он все это время прячется в доме. И если на улице Сила убрать не получится, то придется перебить всех в доме, чего Макс делать не собирался.

Кумбамба сказал, что ему на такие тонкости плевать.

Макс ответил, что не имеет полномочий передавать заказ. Кумбамбе нужно обсудить это с Рафой, Фабио Очоа и Пабло Эскобаром. Кумбамба заявил, что так и поступит.

Макс снова отправился в Батон-Руж. Он проехал мимо дома Сила и увидел отъезжающий синий «шевроле». В списке Кано эта машина принадлежала секретарше Сила. Макс поехал за «шевроле», но застрял на светофоре, а женщина свернула в индустриальный парк. Когда он снова ее обнаружил, она каким-то образом оказалась позади него. Женщина была в машине одна, и Макс поехал обратно.

Совместная оперативная группа федеральных и местных агентов по борьбе с наркотиками арестовала Макса Мермельштейна 5 июня 1985 года, когда он проезжал на своем «ягуаре» через малонаселенный пригородный район примерно в тридцати километрах к западу от Форт-Лодердейла. Макс не сопротивлялся. Как позже сказали агенты, похоже, он не был удивлен случившемуся и как будто все это время знал, что находится под наблюдением. Им даже показалось, что Макс как будто бы выдохнул с облегчением. В бардачке «ягуара» агенты нашли заряженный «Вальтер» 22-го калибра. Макс проживал неподалеку в уединенном загородном доме со своей женой и двумя детьми. Его соседи думали, что он работает инженером, и считали его приличным человеком. В доме Макса агенты нашли еще двадцать пять единиц оружия, 73 000 долларов наличными в сейфе и 200 000 долларов в сумке под его кроватью.

За несколько дней до этого Рафа сказал Максу, что их вот-вот заметут. Рафа улетел в Колумбию, а Макс предпочел остаться. Он уже три месяца догадывался, что за ним следят, и чувствовал, что пришло время выйти из игры. Арест был единственным известным ему способом сделать это, при этом остаться в живых.

Мермельштейну и Рафаэлю Кардоне предъявили обвинение в Лос-Анджелесе в начале 1985 года в контрабанде 750 килограммов кокаина в Калифорнию. Федералы из Лос-Анджелеса вышли на Мермельштейна из-за дела Джона ДеЛореана, которого подозревали в использовании кокаина для финансирования своей обанкротившейся автомобильной компании. На найденном кокаине была отметка RCX – личный код Рафы Кардоны. ДеЛореана оправдали в 1984 году. Процесс был спорным. Наблюдатели в зале суда расценили его как язвительную критику в адрес методов «обратного жала» – операций, в которых полиция выдает себя за преступников. Позже подобную практику Барри Сил доведет до совершенства. Информатор по делу ДеЛореана знал и Мермельштейна, поэтому, когда того отпустили, он выдал Макса УБН.

В Лос-Анджелесе Мермельштейну предъявили обвинение по закону о преступном предприятии[56] – худший кошмар всех наркоторговцев. Это грозило пожизненным заключением без права досрочного освобождения. У Мермельштейна особого выбора не было: или сотрудничать с полицией, или провести остаток жизни за решеткой. «Мы как в “Крестном отце”: сделали ему предложение, от которого он не смог отказаться», – шутил Джеймс Уолш, начальник главного отдела по борьбе с наркотиками прокуратуры США в Лос-Анджелесе.

Но Мермельштейн раскололся не сразу. О том, что на Сила есть заказ, он сообщил спустя три-четыре недели после ареста. Через четыре месяца он прошел полный допрос с единственным агентом УБН в Лос-Анджелесе уже как информатор под личным номером SR 1-86-0015. Мермельштейн сообщил о том, как познакомился с Рафаэлем Кардоной, как работал посредником между колумбийскими и американскими контрабандистами наркотиков, о крестинах сына Рафы в Медельине и о том, что Кардона предупредил его, что их собираются арестовать, за два дня до того, как это случилось. Но то, что он рассказывал, было только началом.

Когда Мермельштейн заговорил, оказалось, что от него еще больше пользы, чем от Барри Сила. Сил был всего лишь пилотом, перевозчиком кокаина, а Мермельштейн – доверенным лицом, вхожим в близкий круг самой верхушки, и обладал уймой полезной информации. Место Макса в Медельинском картеле было сродни положению Джо Валачи в итальянской мафии[57]. Признательные показания Валачи перед Сенатом США в 1963 году послужили первым публичным разоблачением «Коза Ностры». Мермельштейн в свою очередь привел федералов в самое сердце колумбийской преступной организации. Во время допроса Мермельштейн рассказал, как Медельинский картель добился доминирования в торговле кокаином. Он перечислил имена его членов: семью Очоа, Пабло Эскобара и назвал новое имя – Хайро Мехиа. Макс сообщил примерные цифры по объемам перевозки кокаина в месяц: Рафа – от 8 до 10 центнеров; Фабио Очоа – от 12 до 15; Эскобар – от 12 до 20; самые крупные партии были у Мехиа – от 20 до 30. Мермельштейн рассказал о «группе из Кали» – еще об одном мощном колумбийском кокаиновом синдикате, который работал рука об руку с медельинской группой. Он раскрыл подробности о похищении Марты Очоа и создании группировки «Смерть похитителям». Рафа приказал Максу купить для них оружие в Майами: 200 винтовок «Кольт АР-15» и 30 000 патронов. Мермельштейн раскрыл метод контрабанды группы из Кали – они прятали кокаин в носовой части самолетов «Истерн Эарлайнз».

Макс заявил, что Рафа встречался с ДеЛореаном на Багамах, а потом снабдил его кокаином, с которым того и взяли. Мермельштейн рассказал, что вывез из США кокаиновую королеву Майами Марту Либию Кардону и Хавьера Альвареса Морено, обвиняемого в отмывании денег по результатам операции «Рыба-меч». После того как их отпустили под залог, картель оформил им поддельные удостоверения личности в Пуэрто-Рико.

Макс все говорил и говорил. Он рассказал, как Рафа застрелил Чино в машине на Рождество почти семь лет назад. Мермельштейн обладал феноменальной памятью на имена, места и даты.

На второй допрос Макса через месяц собралась большая группа правоохранителей. Прибыли агенты УБН из Форт-Лодердейла, Майами и Кливленда. ФБР послало своего человека, и прибыли люди из таможенной службы США. Появился Эл Синглтон из отдела убийств Метро-Дейд. То, что выдал Мермельштейн, заставило взглянуть по-новому на показания многих агентов и позволило связать разрозненные нити воедино. Синглтон получил от Мермельштейна информацию о стрельбе в «Дейдленде» – Макс опознал по фотографии одного из колумбийских убийц из «боевого фургона». Бобу Палумбо, агенту УБН из Кливленда, он выдал все, что знал о Грисельде Бланко. Палумбо участвовал в операции «Банши» – первом деле против Бланко. Мермельштейн сообщил, что у каждого килограмма существовал идентификационный документ, который можно найти, если аккуратно развернуть пакет. Также он поведал, что Моно, брат Лито Бустаманте, в тот момент занимался распространением кокаина для Очоа на юго-востоке США и перевозил от 1200 до 1500 килограммов в месяц.

Показания Макса стали настоящей сенсацией.

Пока Мермельштейн выдавал секреты картеля, Барри Сил оттачивал мастерство информатора УБН, несмотря на открытую охоту за его головой. 24 января 1985 года благодаря Силу агенты накрыли девяносто килограммов кокаина и арестовали девять колумбийцев в Лас-Вегасе – самый крупный перехват порошка в истории Невады.

Менее чем через месяц Сил совершил еще один блестящий ход на встрече в Майами. Он дал взятку в размере 20 000 долларов главному министру островов Теркс и Кайкос, британской колонии к югу от Багам. Деньги предназначались для обеспечения защиты грузов с наркотиками. «Я не хочу, чтобы вам показалось, будто бы я пытаюсь на вас надавить, – говорил Сил главному министру Норману Сондерсу. – Делайте то, что велит вам сердце».

Вся сцена была записана скрытой видеокамерой УБН. Сондерса и двух других чиновников взяли сразу же после второй встречи с Силом в Майами. Это был первый случай, когда главу иностранного правительства арестовали в США по обвинению в преступлениях, связанных с оборотом наркотиков.

28 июня 1985 года Сил сдался судебным приставам, чтобы начать отбывать десятилетний срок, который назначил Норман Реттгер по делу операции «Крикун» в Форт-Лодердейле. Сил должен был отбывать наказание в рамках федеральной программы защиты свидетелей, поскольку к тому времени его жизнь явно находилась в опасности.

Первые пятьдесят дней его держали в подземной камере без окон, в которой были кровать, телевизор и ванная, помещение было полностью отрезанным от всех шумов внешнего мира. К Силу не допускали посетителей, а пищу он принимал строго в своей камере. Затем его перевели в «учреждение постоянной защиты». По словам адвоката Сила Томаса Склафани, ему разрешили заниматься спортом по одному часу в день. Жена Сила, Дебби, вместе с их маленькими детьми пролетела почти 2500 километров, чтобы увидеться с мужем, но ей отказали, потому что их имен не было в списке посетителей. Терпение свободолюбивого Сила постепенно иссякало.

Его жизнь превратилась в череду выступлений в зале суда. Летом 1985 года он стал главным свидетелем в Майами по делам в Никарагуа и на Терксе и Кайкосе, а также по делу о рекордном перехвате кокаина в Лас-Вегасе. Помощник прокурора США Дик Грегори работал наблюдателем за свидетельскими показаниями Сила в пользу правительства на двух судебных процессах в Майами. Грегори успешно трудился прокурором и вел расследование деятельности мафии в Коннектикуте, когда его назначили руководителем отдела по борьбе с наркотиками в Майами в мрачные времена кокаиновых ковбоев 1982 года.

Грегори был энергичным темноглазым парнем лет тридцати. Он обладал мальчишеской наивностью, но никогда не отклонялся от цели, а торговцев кокаином просто не выносил. Медельинский картель был красной тряпкой. Второе образование Грегори получил у иезуитов, да и сам он походил на монаха из-за бороды и лысеющей головы. Он был смешливым, а когда рассказывал о делах, которые ведет, его глаза горели. Единственная экстравагантная вещь, которую он себе позволил, – автомобиль «Датсун 280 Зет», который ему удалось приобрести по выгодной цене благодаря одному агенту ФБР.

Грегори, хоть и был сыном врача, не выносил вида крови, поэтому пошел учиться в юридическую школу в Джоржтауне. Не зная наверняка, чем бы он хотел заниматься в жизни, Грегори прошел стажировку в прокуратуре в Бостоне. Секретная служба в тот момент расследовала крупное дело о контрафактах. Так Грегори впервые близко столкнулся с тем, как взаимодействуют информаторы и агенты. Таинственный мир работы правоохранительных органов напоминал захватывающий шпионский фильм. Молодой прокурор в офисе по имени Джордж Хиггинс даже написал роман, который стал очень известным, – «Друзья Эдди Койла»[58].

Грегори проработал в системе уже почти пятнадцать лет, поэтому сразу предупредил Сила, что тот должен рассказать ему о своем прошлом все, не утаивая ничего, что могло бы повредить стороне правительства.

«Барри, если ты скрыл хоть одну мелочь, они вытащат это наружу и распнут тебя, – объяснял ему Грегори. – Я хочу знать все. Даже если ты втихаря трахнул карликового гиппопотама в Луизианской протоке, я должен об этом знать. Но лучше, чтобы никаких карликовых гиппопотамов вообще не было».

«Не было карликовых гиппопотамов, Дик», – заверил Барри.

Когда Сил выступал с показаниями, он был невозмутим. Он досконально разбирался в контрабанде наркотиков, а его познания в этом деле были практически энциклопедическими. Первое появление Сила состоялось в Майами, на процессе по делу Теркс и Кайкос. Прокуроры представили видеозаписи встреч пилота с Норманом Сондерсом. На экране возник старый добрый Сил: «Если ты сидишь и что-то химичишь, это, брат, и есть заговор, – вещал Сил в своей типичной дерзкой манере на одной из пленок. – Тебе надо быть осторожнее. Ты должен знать, с кем имеешь дело».

Выступление Сила стало таким мощным, что даже самые крутые адвокаты по уголовным делам, которые пришли в суд, чтобы посмотреть записи, обалдели. «А парень реально крут!» – сказал Джей Хоган, один из лучших адвокатов в Майами.

Силу удалось произвести впечатление и на присяжных – благодаря его показаниям они вынесли четыре обвинительных приговора. Норман Сондерс стал первым главой иностранного правительства, которого осудили в США по обвинению в торговле наркотиками.

Затем Сил дал показания по операции в Никарагуа на суде над Лито Бустаманте, Лизардо Маркесом Пересом, Феликсом Диксоном Бейтсом и Полом Этселем в Майами. В своем вступительном слове Грегори назвал обвиняемых членами «одной из крупнейших кокаиновых организаций в мире». Сам Сил называл ее «картелем Хорхе Очоа». Но дело привлекло мало внимания. Охваченный кокаином Майами пресытился крупными судами по наркоделам. О начале судебного процесса напечатали только во внутреннем разделе местных новостей «Майами Геральд». Заголовок гласил: «САНДИНИСТЫ СВЯЗАНЫ С КОКАИНОВЫМ КАРТЕЛЕМ». Сил провел в суде два дня. Его показания стали сокрушительными. После первого дня Бустаманте Маркес и Бейтс признали вину. Только Этсель не сдавался, но присяжные все равно вынесли обвинительный приговор. Затем Сил дал показания в Лас-Вегасе, результат – семь обвинительных приговоров. В совокупности по трем делам из-за показаний Сила удалось добиться семнадцати обвинительных приговоров.

Несмотря на признание вины и неотвратимости суровых приговоров, Бустаманте, Маркес и Бейтс, по-видимому, долго задерживаться за решеткой не планировали. Макс Мермельштейн рассказал УБН о дерзком плане по вызволению Лито Бустаманте и Лизардо Маркеса из федерального исправительного центра в Саут-Дейд.

План напоминал сюжет плохого боевика: посадить на территории тюрьмы вертолет, ликвидировать охранников с помощью пулеметов и ручных гранат и увезти Бустаманте, Маркеса и Бейтса. Благодаря Мермельштейну агенты УБН смогли идентифицировать вертолет – черно-серый «Хьюгз 500 Рейнджер», купленный за 500 000 долларов мелкими купюрами. Очоа предлагали пилоту за работу 300 000 долларов.

В конце октября 1985 года агенты начали вести круглосуточное наблюдение за каплевидным вертолетом в аэропорту Майами. Время поджимало: трем членам картеля должны были вынести приговор 1 ноября, а после этого их переведут в федеральные тюрьмы с более строгим режимом. Вертолет явно планировали пригнать до этого момента.

План побега привел УБН в бешеную активность. До вынесения приговора оставалось всего несколько дней, а точной даты агенты все еще не знали. УБН предупредило сотрудников тюрьмы. Исправительный комплекс обладал территорией площадью семнадцать гектаров, там содержали около семисот заключенных в разных корпусах, с различной степенью строгости режима. Бустаманте, Бейтс и Маркес сидели в одиночных камерах усиленного режима. Им разрешалось общаться с другими заключенными и работать, то есть они обладали некоторой свободой передвижения. Бейтс работал в тюремной прачечной, а Маркес был санитаром.

Чем ближе становилась дата 1 ноября, тем яснее проявлялись детали побега. Из тюрьмы вертолет должен был лететь на низкой высоте со скоростью 250 километров в час до ближайшей фермы. Там вертолет планировали взорвать, а беглецов перевезти до небольшой взлетно-посадочной полосы со ждущим их самолетом в Эверглейдс и отправить на Багамы. Оттуда они сразу же планировали вылететь в Колумбию. Агенты УБН, наблюдавшие за тем, как план обретал очертания, были просто в шоке от непомерной наглости колумбийцев, которые осмелились на подобное. «Их мотивацией, вероятно, было эго – показать США, насколько они круты и на что они способны», – высказал свое мнение Билли Ют, один из участников операции. Агенты не знали конкретной даты побега, зато им было известно время: семь утра – когда все заключенные во дворе и готовятся к работе. Лучшего момента, чтобы выбраться из тюрьмы, не придумаешь.

30 октября агенты наблюдали, как вертолет отрабатывал быстрые посадки и взлеты. Они были в замешательстве. Можно было перехватить вертолет на территории тюрьмы, но это было слишком опасно. В итоге УБН приняло соломоново решение и просто конфисковало вертолет до указанной даты побега.

«Правда, мы опасались, что у них мог быть и второй вертолет, о котором мы не знали, – рассказал потом Ют. – Расследование можно было продолжить, но времени было в обрез».

Через два дня Бустаманте, Бейтс и Маркес предстали перед федеральным судьей для вынесения приговора. Бустаманте и Маркес получили по сорок лет, а Бейтс – двадцать. Сразу после оглашения приговора заключенных отправили отбывать наказание в федеральную тюрьму строгого режима в Атланте. Медельинский картель снова проиграл. Но долго ли удача будет сопутствовать хорошим парням?

23. «Это надувательство!»

Непревзойденного мастера манипуляций Барри Сила переиграли. Сначала все выглядело так, будто бы он снова ловко провернул дело и смог уйти от длительного срока заключения. Сил в очередной раз пошел на сделку с признанием вины и опять посмеялся над своими врагами в Луизиане. В декабре 1984 года, через месяц после выхода в эфир документального фильма «Ты нужен дяде Сэму», федеральный прокурор в Батон-Руж Стэнфорд Бардвелл провел пресс-конференцию, на которой объявил об обвинительном заключении по делу Сила.

Формально это было просто исполнение соглашения о признании вины по двум делам: обвинении в контрабанде двухсот килограммов кокаина и отмывании денег на сумму 51 000 долларов. Но Бардвелл представил это заявление как победу системы правосудия. С его стороны это была попытка хотя бы частично восстановить изрядно пострадавшую репутацию правоохранителей после выхода фильма с Силом. Бардвелл не стал упоминать о соглашении с признанием вины. Вместо этого он объявил, что завершилось расследование длиной в пятнадцать месяцев, в результате появилась возможность отправить Сила за решетку. Высшие чины полиции Луизианы выступали на пресс-конференции с помпой, но для Барри это событие почти сразу же обернулось новой возможностью обставить правительство. И вновь это удалось благодаря репортеру Джону Кэмпу, который стал задавать неудобные вопросы.

«Существует ли соглашение о признании вины, которое гарантирует, что мистер Сил не получит срок, превышающий тот, к которому он был приговорен во Флориде?» – спросил Кэмп у Бардвелла.

«В данный момент я не готов это прокомментировать», – ответил Бардвелл.

Нервная реакция Бардвелла «без комментариев» резко контрастировала с наглой самоуверенной ухмылкой Сила.

«Я получил именно то, чего хотел, – заявил Сил Кэмпу на камеру. – Это вы у них спросите, рады они этому или нет».

Сил открыто заявлял, что по остальным обвинениям он отбывать срок не будет. Бардвелл сказал, что Сил отсидит как минимум некоторую часть десятилетнего срока, который назначил судья Реттгер за контрабанду кваалюда по делу в рамках операции «Крикун».

«Я считаю, что смягчения приговора не будет», – высказался Бардвелл в интервью Кэмпу.

Но совершенно не возникало впечатления, что он на самом деле уверен в этом.

«Почему вы так решили, если еще не обсуждали это с судьей?» – поинтересовался Кэмп.

«Ну, я просто исхожу из своего опыта. У меня такое чувство, что он не будет… у него… у него нет для этого причин», – запинаясь, ответил Бардвелл.

Кэмп пришел к выводу, что Бардвелл находился в неведении относительно обещаний, которые Силу дали в Южной Флориде. В приватной беседе пилот сообщил Кэмпу, что в Майами его заверили в том, что он не будет отбывать тюремный срок. Хотя ничего конкретного ему прямо не обещали, но намеки были.

В следующем месяце Сил предстал перед федеральным судом в Батон-Руж. Ему предстояло признать себя виновным по обвинениям Бардвелла. Окружной судья США Фрэнк Полозола задал ему вопрос относительно заявлений в фильме «Ты нужен дяде Сэму».

Судья оказался близким другом Бардвелла. Он намеренно спросил Сила, известно ли ему о каких-либо нарушениях со стороны федеральных чиновников в Среднем округе. Но на этот раз Сил держал рот на замке.

24 октября 1985 года Барри Сил предстал перед судьей Реттгером на «слушании по Постановлению 35». Это процедура, в ходе которой судья оценивает работу информатора на правительство и выносит решение о смягчении наказания. Для информаторов это долгожданный свет в конце тоннеля, quid pro quo[59] за то, что они рискуют жизнью.

К тому моменту Барри Сил уже стал самым известным информатором в истории УБН. Благодаря ему одному состоялось три самых значимых расследования отдела. Сил представил доказательства связи сандинистов с наркобизнесом и факты для предъявления первого обвинения Медельинскому картелю по операции в Никарагуа. С его помощью случилось первое в истории обвинение в торговле наркотиками главы иностранного правительства – дело Теркс и Кайкос. Благодаря ему правоохранители штата Невада перехватили рекордную партию кокаина в Лас-Вегасе. И это было еще не все. Сил блестяще давал показания на судебных процессах. Он проявил огромное мужество, подвергая свою жизнь большой опасности. Когда Барри Сил решил стать информатором, он стал лучшим из них за всю историю УБН.

Неудивительно, что на слушаниях по «Постановлению 35» правоохранительные органы представили впечатляющее количество свидетельств доказательства его сотрудничества с ними. От Майами выступали Боб Джура из УБН Майами и Дик Грегори из прокуратуры, из Лас-Вегаса – федеральный прокурор, а еще присутствовал сотрудник британской полиции, который работал над делом Теркс и Кайкос. Адвокат Сила, Томас Склафани, допрашивал свидетелей перед Реттгером:

«УБН считает расследование дела Очоа или операцию в Никарагуа самым важным с момента создания отдела, – заявил Джура судье. – За свою карьеру я работал со многими информаторами. И я ранее никогда не встречал человека, который обладал бы таким большим потенциалом и сделал столько, сколько удалось мистеру Силу. Я знаком с ним более полутора лет, за это время мы общались с ним почти каждый день. Его допрашивали с пристрастием, но я ни разу не уличил его во лжи. Я считаю, что, когда он решил сотрудничать, он решил это делать в полном объеме и на сто процентов. Мне кажется, он осознал, какое влияние оказывает кокаин на структуру общества в США, и я не думаю, что он полностью понимал это до своего ареста, когда перевозил наркотики. Наверное, обеспечивая транспортировку, он вряд ли задумывался о последствиях своих действий. Я думаю, что теперь, работая на УБН, он осознал содеянное и хочет исправить некоторые вещи».

Склафани спросил Джуру: «Если мистер Сил сделал то, что сделал, но был бы не сотрудничающим обвиняемым, а обычным агентом УБН, можете ли вы сказать нам, какое вознаграждение он бы получил?»

«Я полагаю, что его бы выдвинули на соискание премии генерального прокурора США. Насколько я знаю, это самая высокая награда, которой удостаиваются агенты УБН», – сказал Джура.

Реттгер выслушал показания и вынес решение. Он сослался на то, что годом ранее приговорил Сила к десяти годам тюремного заключения. «Во время того судебного разбирательства я был уверен, что обвиняемый умен, хитер и откровенно аморален», – начал свою речь Реттгер. – в тот момент я бы точно назначил мистеру Силу больше максимально возможного десятилетнего срока, потому что, судя по тому, что я видел, он произвел на меня впечатление человека, которого я бы назвал так, как большинство американцев в наши дни уже не говорят, потому что выражения стали очень мягкими… Я бы назвал его воплощением зла.

Я думаю, всем в этом округе хорошо известно, что обещания сотрудничества вообще на меня не действуют, и единственная причина, когда я полностью освобождаю от заключения, а не просто сокращаю срок, может быть лишь тогда, когда сотрудничество доходит до уровня, при котором жизни информатора грозит смертельная опасность. И если это происходит, я считаю, что это заслуживает соответствующего вознаграждения.

Таким образом, я сокращаю наказание до уже отбытого срока».

Барри Сил покинул зал суда свободным человеком.

В Батон-Руж от этого решения пришли в бешенство. Окружной судья Фрэнк Полозола, строгий блюститель закона, был одним из тех, кто разозлился больше всех. Теперь его руки были связаны приговором Реттгера. Из-за соглашения о признании вины Полозола не мог приговорить Сила к большему сроку, чем назначил судья Реттгер.

20 декабря 1985 года Сил с единственным адвокатом, Льюисом Англсби, предстал перед судьей Полозолой, готовым вынести приговор. От имени правительства выступал Бардвелл. Том Склафани не присутствовал, потому что считал дело уже решенным. Соглашение о признании вины было предельно ясным: Полозола не мог приговорить Сила к тюремному заключению на больший срок, чем тот, который был назначен Реттгером. То есть не мог назначить вообще никакого срока в принципе.

«Если бы я допустил хоть малейшую возможность, что мистер Сил не получит тюремного заключения во Флориде, я бы ни за что, абсолютно ни при каких обстоятельствах не принял бы это соглашение о признании вины», – выплеснул свой гнев по поводу приговора Реттгера Полозола.

«Наркодельцы вроде мистера Сила – самый низкий, самый презренный тип людей, который я только могу представить, потому что до других им нет никакого дела… По моему собственному мнению, такие, как вы, мистер Сил, должны находиться в федеральной тюрьме. И чем дольше, тем лучше. Людям типа вас место на каторге. Работа под палящим солнцем или в лютый мороз и то недостаточно суровое наказание для подобного рода наркодельцов».

Затем Полозола изложил условия испытательного срока. Если Сил нарушит хоть одно из них, его могут приговорить к пяти годам. Первое условие – Силу потребуется разрешение судьи на выезд за пределы штата Луизиана, хотя обычно на испытательном сроке нужно только регулярно отмечаться в полиции. Условие распространялось на любые поездки, даже для работы в качестве информатора правительства.

«Мне все равно, будет ли это задание УБН, Государственного департамента, Главного прокурора США или самого Господа Бога, – мне плевать, кто это будет. Вы никуда не поедете, ни в какое место без предварительного получения моего личного письменного согласия», – объявил Полозола.

Адвокат Англсби решил, что это уже перебор. Он не смог удержаться от саркастического замечания:

«То есть вы хотите, чтобы я перенаправлял все эти службы к вам, поскольку мой клиент сотрудничает со всеми из них?» – спросил Англсби.

«Мне все равно, – упрямо повторил Полозола. – Мне все равно, кто это будет. Будет решать отдел пробации. Здесь прокурор США. Он представляет правительство. А правительство у нас одно».

«Как я только что узнал, в этом деле все обстоит иначе», – заметил Англсби.

Затем Полозола запретил Силу пользоваться услугами телохранителей, которых он нанял в Батон-Руж.

«До меня дошла информация, что вас окружают определенные люди, которые носят оружие, – сказал Полозола. – Если оружие обнаружат у вас дома, у вас возникнут серьезные проблемы: будет отмена испытательного срока, и вы загремите в тюрьму».

«У меня нет оружия, и я не собираюсь им обзаводиться, – ответил Сил. – Но я действительно намерен нанять телохранителей».

«Ну, в таком случае вашим телохранителям придется обойтись без оружия», – сказал Полозола.

«Но почему? Если у них есть законное разрешение на ношение?» – спросил Сил.

«Вы рискуете, мистер Сил. Не выводите меня из себя», – пригрозил Полозола.

Затем Полозола назначил Силу штраф в 35 000 долларов и отметил другие рутинные условия испытательного срока[60]. Но свой главный козырь он приберег напоследок:

«И в качестве дополнительного условия испытательного срока обвиняемый должен проживать в общей комнате приюта Армии спасения, 7361, Эарлайн Хайвэй, Батон-Руж, Луизиана, в течение шести месяцев».

К такому повороту Сил и его адвокат оказались совершенно не готовы. Они сразу же начали перешептываться. Детали соглашения о признании вины обычно тщательно разрабатываются до суда, поэтому вынесение приговора является всего лишь формальностью. Судьи обычно одобряют то, до чего договорились обе стороны. О проживании в приюте вообще никогда не было речи. С тем же успехом судья мог приказать повесить мишень прямо на спину Барри Силу.

«Что ж, мы бы хотели это обсудить, судья», – сказал Англсби, восстановив самообладание.

«Нечего тут обсуждать», – отрезал Полозола.

«Это надувательство со стороны правительства!» – возмутился Англсби.

«Нет здесь никакого надувательства», – отрицал Полозола.

«Нет, сэр, это именно так», – настаивал на своем Англсби.

«Прочтите соглашение о признании вины, пункт два», – выпалил Полозола.

«Я его читал, – ответил Англсби. – И помню его почти наизусть. Потому что я принимал участие в его разработке. Там сказано “никакого тюремного заключения”».

«А это и не тюремное заключение, Силу там будет комфортно», – ухмыльнулся Полозола.

Сил попался в ловушку правоохранителей. Когда они составляли соглашение о признании вины, федералы в Луизиане не собирались передавать контроль над судьбой Барри Сила судье Реттгеру в Форт-Лодердейле. Обвинительный акт, разработанный в рамках соглашения о признании вины, состоял из двух пунктов обвинения. По первому и гораздо более серьезному, контрабанде партии кокаина в два центнера, федералы Луизианы соглашались на любой приговор, который Реттгер в итоге вынесет.

По второму, относительно незначительному обвинению в отмывании денег в размере 51 000 долларов, тюремное заключение не предусматривалось совсем. Но Луизиана оставила за собой право устанавливать условия испытательного срока. На тот момент это показалось незначительной оговоркой, но федералы Луизианы заключили соглашение о признании вины, предвидя именно такое неожиданное обстоятельство, как приговор Реттгера, освобождающий Сила. Ловушка почти захлопнулась, когда Сил предстал перед Полозолой, чтобы заслушать приговор. «Вспоминая то, что случилось, мне тогда казалось, что меня как будто переехал грузовик, я должен был это предвидеть», – вспоминал потом Англсби.

Когда Полозола вынес решение, Англсби заявил, что подает апелляцию.

«Позвольте мне сказать вам еще вот что, – начал Полозола. – Я бы хотел разорвать это соглашение о признании вины. Я бы хотел разорвать его немедленно!»

Полозола предложил Силу отозвать свое заявление о признании прямо в зале суда.

Сил оказался в безвыходном положении. Если он отзовет заявление, он лишится иммунитета на все преступления, в которых признался. Бардвелл покидал зал суда с улыбкой на лице. Он все-таки прижал Барри Сила. Частный детектив, нанятый Очоа, тоже вышел из зала суда.

После слушания Льюис Англсби столкнулся в коридоре с одним из помощников Бардвелла. Англсби спросил, знает ли судья о подробностях сотрудничества Сила с Управлением по борьбе с наркотиками Майами.

«И знаете, что он мне ответил? – вспоминал Англсби. – Он сказал: “Это было во Флориде и Лас-Вегасе. Барри ничего не сделал для нас в Батон-Руж, и пока он не сделает чего-то для нас, остальное не имеет значения”. Конечно, Барри было нечего предложить Батон-Руж. Судьба Барри стала принадлежать правосудию этого города».

Всю свою преступную жизнь Барри Сил делал ставку на способность перехитрить правительство. Вплоть до слушания дела у Полозолы он выигрывал почти все раунды. Сил доставил в Луизиану тонны кокаина в тот момент, когда полиция штата держала его под наблюдением, а каждый местный полицейский мечтал предъявить ему обвинение. Но он выпутался из переделки в операции «Крикун». Когда УБН и прокуроры двух округов отклонили предложение о сотрудничестве, ему все же удалось прилететь в Вашингтон и начать работать на правительство на собственных условиях. Во время операции в Никарагуа он обманул Хорхе Очоа и Пабло Эскобара, крупнейших торговцев кокаином в мире, людей, которые создали империю силой своей безжалостной воли. Сил одурачил Карлоса Ледера и Федерико Воана, Лито Бустаманте и главного киллера картеля Лизардо Маркеса Переса. Он выжил в авиаинциденте в Колумбии и под обстрелом зенитчиков в Никарагуа. Сил всех их победил, даже самых безжалостных судей в Луизиане, которые хотели видеть его за решеткой больше всего на свете. Но теперь, когда свобода была так близко, как никогда, она стала от него ускользать.

Барри Сил не сразу отправился в приют Армии спасения, потому что свободных мест в ближайшее время там не предвиделось. Полозола отказался приостановить приговор, но адвокаты Сила добились нового слушания, которое назначили на 24 января 1986 года. На этот раз они собирались представить показания со слушания по Постановлению 35 перед судьей Реттгером в надежде заставить Полозолу изменить решение.

21 января, за два дня до слушания, произошло событие, которое вновь поставило вопрос об освобождении Сила. Апелляционный суд Испании удовлетворил запрос США об экстрадиции Хорхе Очоа для суда в Майами. Внезапно оказалось, что Сил, единственный свидетель против Очоа, стал гораздо более ценным для правительства – и гораздо более опасным для Медельинского картеля.

«Дело против Очоа состояло исключительно из свидетельских показаний и почти без каких-либо других доказательств, – рассказал Склафани. – Без Сила дело бы рассыпалось».

Склафани подал ходатайство о корректировке испытательного срока, установленного Полозолой. В нем он назвал Сила единственным и самым важным свидетелем со стороны правительства США на сегодняшний день. В ходатайстве говорилось, что приговор Полозолы поставит жизнь Сила под угрозу, особенно с учетом ожидаемой экстрадиции Хорхе Очоа во Флориду.

Склафани постарался подчеркнуть, что за голову Сила была объявлена награда 350 000 долларов. Далее говорилось, что плата за убийство его клиента возросла до 500 000 долларов и до 1 000 000 долларов, если его похитят и отправят в Колумбию живым.

Прокуратура Луизианы возражала против изменений условий испытательного срока: «Правительство не считает, что пребывание в Армии спасения представляет большую угрозу, чем проживание мистера Сила в его доме в Батон-Руж». Документ подписали Стэнфорд Бардвелл и Эл Уинтерс.

23 января, за день до слушания, Склафани прилетел в Батон-Руж, около полудня заселился в отель и обнаружил записку от Льюиса Англсби о том, что в четыре часа дня состоится предварительное слушание у Полозолы. Обычно такие заседания проводятся для того, чтобы выяснить, можно ли урегулировать разногласия и принять решение до судебного слушания. На встрече присутствовали Склафани, Англсби, Полозола, Уинтерс, судебный исполнитель Батон-Руж и главный федеральный инспектор по надзору за исполнением наказаний в Среднем округе. Сил ожидал исхода дела неподалеку, в офисе Англсби.

Полозола с самого начала дал понять, что в час дня следующего дня Силу придется подчиниться его требованиям. После этого обсуждение сделки стало «бессмысленным», как сказал Склафани. Тогда адвокат напомнил об экстрадиции Очоа:

«Судья, мой клиент хочет уехать из города».

На это Полозола сказал, что в таком случае Сил должен стать участником федеральной программы защиты свидетелей. Цели ловушки с приютом стали предельно ясны: федералы Луизианы хотели сделать все, что угодно, лишь бы помешать ему разъезжать по Батон-Руж в его большом белом кадиллаке и тыкать им в лицо своей свободой. Склафани сказал, что Сил не согласится на программу защиты свидетелей – он не виделся с семьей более трех месяцев, то есть с тех пор, как начал давать показания в Майами и Лас-Вегасе.

Вместо этого Склафани предложил передать своего клиента под охрану в другой федеральный округ. Эти условия были менее жесткими, чем в программе по защите свидетелей, у Сила появилось бы больше свободы, а его жене было бы проще его навещать. Судья согласился рассмотреть предложение при условии, что Склафани сможет найти другой округ, готовый принять Сила. По словам адвоката, при этом судья саркастически усмехнулся и сказал: «Удачи».

Это задело Склафани за живое. Он обвинил судью в том, что его не волнует, что Сила могут убить. Теперь настал черед судьи возмутиться. Склафани сказал, что судья разразился гневной тирадой, его лицо покраснело, а голос стал хриплым.

«Позвольте мне сказать кое-что о вашем клиенте, – вспоминал Склафани слова Полозолы. – Ваш клиент любит рассказывать радиостанциям и тележурналистам, что последнее слово останется не за судьей Полозолой. И он прав. Его произнесет апелляционный суд. Но я не собираюсь давать ему повод для апелляции».

Таким образом, по сути, последнее слово осталось за судьей Полозолой. «Передайте своему клиенту, что в следующий раз, когда он будет болтать перед телекамерами о судье Полозоле, ему лучше следить за тем, что он говорит».

Затем судья сделал паузу и произнес: «Вашему клиенту следует преподать урок». Склафани ответил, что этот урок приведет к тому, что Сил получит пулю в лоб.

После слушания Сил, его жена Дебби, Склафани, Джейкобсен и Джура отправились поужинать в любимый ресторан Сила. Хотя все были настроены оптимистично, в воздухе висело напряжение из-за неразрешенной ситуации с будущим местом проживания Барри. Все надеялись на то, что Силу все-таки удастся избежать отправки в приют. Во время десерта Склафани позвонил Дику Грегори в Майами, а тот, в свою очередь, начал поиски другого федерального округа, где Силу смогли бы обеспечить охрану.

На следующее утро Грегори по телефону сообщил Уинтерсу, что прокурор Северного округа Флориды согласен пойти на это в качестве одолжения прокурору Южного округа Флориды. Уинтерс сказал, что проблем с клиентом не возникнет.

Вскоре после этого Склафани поговорил с Грегори и тоже узнал о договоренности. Но в 9:20 утра, когда Склафани прибыл в здание суда, Уинтерс и остальные федералы Луизианы заявили, что решительно против отправки Сила в Пенсаколу, штат Флорида.

«Мы не можем позволить ему поехать во Флориду, это штат наркобизнеса», – заявил Уинтерс. Склафани был уже просто в ярости.

Все стороны предстали перед судьей. Судья с подозрением отнесся к предложению отправить Сила в Пенсаколу. Если кокаиновые боссы угрожают жизни Сила, почему он собирается во Флориду, кокаиновую столицу Америки? Судья согласился позвонить главному федеральному сотруднику службы исполнения наказаний в Северном округе Флориды. Для этого он удалился в другую комнату. Пока судья говорил по телефону, Склафани прошел по коридору в комнату для свидетелей и позвонил Грегори. Договоренность разваливалась у него на глазах. Склафани почувствовал, что Уинтерс предал его и Грегори, не поддержав предложение. «У вас был единственный федеральный прокурор в Луизиане, которого поддержал коллега во Флориде», – сказал Склафани.

«Ты понимаешь, что Уинтерс не на нашей стороне? – сказал Склафани Грегори. – Что вообще происходит?»

Затем в комнату вошел Уинтерс и подошел к телефону. Он объявил Грегори, что судья вряд ли примет предложение. Несколько свидетелей в комнате услышали, как Уинтерс сказал, что ему жаль, но он не может его поддержать. Люди в Батон-Руж оказались непробиваемыми, и он ничего не смог с этим поделать. Через двадцать пять минут судья вернулся после телефонного разговора с представителем Пенсаколы. Судья сказал, что там ничего не знают ни о деле Сила, ни об условиях его испытательного срока. А поскольку все слишком запутано, судья отказывает в переводе в другой округ, и Сил отправится в приют.

Время истекало: был почти полдень. Все стороны отправились в зал суда для рассмотрения ходатайств. Полозола настаивал, что в час дня Сил уже должен находиться в приюте. Адвокаты Сила отчаянно пытались добиться того, чтобы судебное разбирательство было закрыто.

«Наша позиция такова: не должно быть публичных заявлений больше, чем это необходимо, о том, что он отправится в приют сегодня в час дня», – сказал Англсби.

Прокуратура Луизианы выступила против закрытия слушания, для этого им нужно было получить одобрение Вашингтона. Полозола отказался вынести решение о запрете на общение со СМИ всем сторонам.

«Это не наши проблемы, ваш парень и сам большой любитель пообщаться с прессой», – сказал он.

Сила отправили в приют прямо из зала суда. Ему даже не дали времени собрать вещи или повидаться с семьей. Что характерно, из приюта он дал интервью по телефону.

«Я отчаянно пытаюсь понять логику решения судьи Полозолы, – сказал Сил газетам Батон-Руж. – При вынесении приговора он сказал, что хочет убедиться в том, что я больше не привезу наркотики в Средний округ. Я перевез девять тонн кокаина в Средний округ Луизианы, куда-то еще, но я при этом не выходил из дома. Я все сделал по телефону».

24. Приют

Никто не думал, что Барри Сил надолго задержится в приюте Армии спасения, в котором после звонка Полозолы срочно нашли для него место. Возникла абсурдная ситуация – оставаться там было слишком опасно, но при этом ценность Сила как свидетеля была по-прежнему чрезвычайно высока. Эл Уинтерс думал, что Сил уступит и наконец-то согласится на федеральную программу защиты свидетелей. Даже безбашенному Силу не хватило бы духу шататься по Батон-Руж без телохранителей, когда за его голову назначили полмиллиона долларов.

«Каждый день ходить в ожидании пули – удовольствие так себе», – сказал Уинтерс Дику Грегори.

Прошли выходные, но Сил по-прежнему оставался в приюте. Уинтерс начал беспокоиться. Через две недели он снова позвонил Грегори. Они обсудили совместное обращение к судье Полозоле с просьбой разрешить Силу покинуть Батон-Руж. Грегори сказал, что это бесполезно: Барри был полон решимости отсидеть шесть месяцев в приюте и снова стать свободным человеком.

Сил сказал Джейку Джейкобсену, что не думает, что колумбийцы попытаются его убить. «Это просто бизнес», – объяснил он. В приюте он чувствовал себя в относительной безопасности и старался не светиться лишний раз на улицах Батон-Руж. Если бы в этой части Луизианы появились колумбийцы, это бы сразу стало заметно.

Кумбамбе передали заказ Макса Мермельштейна на убийство Барри Сила в мае 1985 года. Но поскольку в следующем месяце объект вступил в программу защиты свидетелей, дело застопорилось. Так продолжалось до 21 января 1986 года, пока в Мадриде внезапно не решили экстрадировать Хорхе Очоа в Майами. Через три дня Сил начал каждый день в шесть часов вечера отмечаться в приюте Армии спасения. Там он проводил ночь, а в семь утра покидал учреждение и проводил день неизвестно где, а затем каждый вечер возвращался обратно.

К моменту, когда трое мужчин из Медельина вылетели в Мексику через Панаму, а там уже незаконно пересекли границу США, Сил провел в приюте пятнадцать дней. Через четыре дня колумбиец Бернардо Васкес, который жил к северу от Майами в Хайалии, зарегистрировался под своим именем в номере 270 отеля «Кеннер Аэропорт Хилтон» под Новым Орлеаном. Еще через четыре дня там появился Кумбамба. 16 февраля он снял номер 312 под именем Мигеля Велеса. На следующий день после этого из Медельина приехали еще трое колумбийцев. Васкес купил серый «бьюик» 1982 года выпуска за 6500 долларов, расплатившись наличными. Он зарегистрировал машину на имя Мэри Л. Кук. В ту ночь Васкес и один из колумбийцев из Медельина отправились в Батон-Руж и сняли номер 228 в мотеле с баром-рестораном «Джей» за 16 долларов в сутки рядом со стоянкой подержанных автомобилей на Эйрлайнз Хайвей. Мотель бы так себе – не было ни бара, ни ресторана, даже телефон отсутствовал. Зато из него отлично просматривалась парковка Армии спасения, которая находилась всего в нескольких метрах.

На следующий день Васкес забрал «бьюик» и взял в прокате красный седан «Кадиллак Девилль» в компании «Авис» на свою карточку «Американ Экспресс».

Еще через день, 19 февраля, Васкес отправился в магазин мужской одежды «У Энтони» в Кеннере и купил там три бейсболки и два клетчатых плаща. Днем Кумбамба отвез на «бьюике» одного из троих колумбийцев, Луиса Карлоса Кинтеро[61] Круза, на парковку приюта. На лобовом стекле «бьюика» все еще красовалась наклейка для новых автомобилей. Кумбамба поставил «бьюик» через три парковочных места от трех белых контейнеров Армии спасения для одежды, которые располагались в центре. Позже свидетели рассказали, что Кумбамба и Кинтеро Круз вышли из машины и что-то в них бросили. Затем Кумбамба сел в «бьюик» и закурил «Мальборо» одну за другой, ожидая Барри Сила.

Барри Сил провел в приюте несколько недель и показался там всем дружелюбным и бесстрашным. Он каждый вечер отмечался ровно в шесть. Обычно Сила подвозил друг или же он сам ехал до стоянки в белом кадиллаке «Флитвуд» своего отца 1972 года выпуска. Утром 19 февраля Сил, как и всегда, в семь часов утра покинул приют. Ему уже не нужно было ходить в офис своей фирмы. В первую неделю его пребывания в приюте налоговое управление наложило арест на все его имущество в размере 29 487 718 долларов при «оценке риска задолженности». Подобная формулировка означала, что таким образом создается препятствие подозреваемым в наркоторговле для продажи своих активов. Показания Сила в пользу правительства сыграли с ним злую шутку. Налоговое управление насчитало задолженность в 29 миллионов долларов из-за его собственных заявлений на процессе по делу Теркс и Кайкос о том, что на контрабанде наркотиков он заработал 75 миллионов долларов. У Сила был иммунитет к наказаниям за любые уголовные преступления, в которых он признался, но на налоги он не распространялся. Налоговая служба конфисковала белый «мерседес» с откидным верхом, который Барри получил от Лито, вертолет, два катера, три самолета, имущество фирмы Сила и всю мебель в доме. Дом и сам был под арестом.

Сил ломал голову, пытаясь придумать стратегию для решения своих налоговых проблем. «У меня совсем, совсем нет времени, чтобы уладить дела с налогами, – рассказал Сил репортеру Джону Семиену из газеты “Батон-Руж Морнинг Адвокейт” 19 февраля. – Я провожу с адвокатами двадцать четыре часа в сутки. Все время, пока я нахожусь в Армии спасения, я разговариваю с ними по телефону, а дело с налогами не двигается и становится все сложнее».

Несмотря на это, Сил обычно находил время пообедать дома с Дебби и детьми. С утренней почтой плохих новостей прибавилось. Федеральное управление гражданской авиации аннулировало его лицензию пилота, потому что Сил являлся преступником.

Около шести вечера Сил поговорил по телефону с Биллом Ламбетом, авиационным консультантом из Финикса. Сил надеялся на лучшее и хотел купить пропеллер для самолета. Он сказал Ламбету, что перезвонит ему в 6:15 вечера из Армии спасения. «Его голос был очень взволнованным и обеспокоенным», – позже вспоминал Ламбет.

Внешне Барри выглядел озабоченным и потерянным, когда приехал на стоянку Армии спасения. Сил проехал буквально мимо припаркованного серого «бьюика» и поставил свой кадиллак на свободное место у контейнеров. Они располагались как раз между ним и «бьюиком». Барри учитывал, что контейнеры могли послужить щитом со стороны водителя, когда он выходил из кадиллака. Сам автомобиль обеспечил бы прикрытие со стороны пассажира. До входа в здание Армии спасения оставался десяток метров.

Свидетелям тогда не показалось: около шести часов вечера Кинтеро Круз положил некий предмет, завернутый в плащ, в один из контейнеров. Когда Сил приехал на отцовском кадиллаке, а Круз прятался за контейнерами, в руках у него ничего не было. Сил открыл дверцу своей машины, а Кинтеро Круз залез в контейнер и достал из плаща МАК-10 с глушителем. Он выскочил перед Силом. Держа дуло менее чем в полуметре от головы Сила, Кинтеро Круз за две секунды выпустил в Барри половину обоймы. Несмотря на глушитель, звуки были громкими, как от взрыва крупных петард. Три пули попали Силу в левую часть головы. Две вошли за мочкой левого уха, проделав в коже овальные отверстия с обожженными краями диаметром в один сантиметр. Все три прошли череп насквозь, размозжив головной мозг, как потом отметил коронер[62]. Четвертая пуля оставила красную борозду на коже головы. Пятая прошла навылет через предплечье и грудь. Шестая пуля пронзила грудную клетку. Все ранения были сквозными. Ни одной из пуль в тканях тела не осталось.

Сил, истекая кровью, рухнул на сиденье кадиллака. Его ладони были прижаты к ушам, словно он пытался заглушить все звуки.

Майор Бенни Льюис находился в здании Армии спасения, когда услышал хлопки. Он тут же выскочил на улицу, подбежал к белому кадиллаку и наклонился над Силом:

«Барри, вы меня слышите?!» – кричал Льюис. Ответа не последовало.

В 6:04 вечера репортер Джон Кэмп находился в отделе новостей, когда на сканер частот полиции поступило сообщение: «Стрельба на парковке Армии спасения».

В кабинете было около пятидесяти сотрудников. Воцарилась мертвая тишина. Кэмп почувствовал себя так, будто бы его ударили ногой в живот.

«Господи Иисусе, они все-таки до него добрались», – только и смог выдохнуть Кэмп.

Ламбету в Финиксе надоело ждать звонка от Сила, поэтому он сам набрал номер Армии спасения.

«Он лежит на парковке, – ответили ему там. – в него только что стреляли».

Ламбет немедленно позвонил Дебби Сил. Он сказал, что, возможно, кто-то неудачно пошутил, но ей лучше как можно скорее поехать в Армию спасения.

Дебби Сил для начала решила позвонить туда. «Вам не надо сюда приезжать», – ответил ей дежурный.

«Тогда скажите, в какую больницу его увезли?» – спросила она.

«Ему уже не нужно в больницу…»

На следующий день прокурор Стэнфорд Бардвелл созвал пресс-конференцию. «Он заслужил наказание по закону, – объявил он журналистам. – Он заслужил отбывание срока приговора, а не свободу».

«Разве вы не хотели преподать ему урок?» – спросил разгневанный Джон Кэмп.

На лице Бардвелла появилось страдальческое выражение, но он не потерял самообладания. «Именно так» – признал он. Затем сделал паузу и уже менее уверенно и как-то слишком быстро добавил: «Но мы не хотели, чтобы его убили».

…

Сил, которому на момент смерти было сорок шесть лет, оказался прав в одном: колумбийцев в Батон-Руж было сложно не заметить. Барри просто не увидел, как близко они к нему подобрались. Несмотря на суматоху после убийства, ФБР потребовалось всего сорок восемь часов, чтобы выследить, идентифицировать, схватить и предъявить обвинение шести подозреваемым.

Один из свидетелей хорошо разглядел Кумбамбу, который слонялся возле «бьюика» за несколько минут до стрельбы. Он сказал, что на нем были зеленые брюки, как у хирургов.

Сразу после стрельбы Кинтеро Круз, человек с МАК-10, побежал к «бьюику». Другой свидетель видел, как он передал оружие человеку на водительском сиденье – Кумбамбе. «Бьюик» помчался со стоянки, едва не задавив еще одного свидетеля.

Автомобиль с визгом затормозил в четырехстах метрах от места убийства на парковке детского развлекательного центра. Мужчины бросили машину, двигатель продолжал работать, а МАК-10 валялся на полу. Они побежали к запасной машине – красному кадиллаку, припаркованному неподалеку. Оба смеялись и жестикулировали.

В этот момент на другой стороне улицы находились два помощника шерифа, которых направили для охраны точки для игры в бинго. Они сначала заметили суету, а затем получили ориентировку на подозреваемых.

Аэропорт немедленно оцепили агенты ФБР. Другие начали проверять гостиницы на предмет регистрации постояльцев с испанскими именами. Убийцы подготовились к делу чрезвычайно небрежно. Многие использовали настоящие имена. Васкес даже воспользовался собственной картой «Американ Экспресс» для аренды машины. А ценник из магазина одежды все еще был на плаще, в который Кинтеро Круз завернул МАК-10.

В 7:30 вечера Васкес и еще один член отряда убийц выписались из отеля «Хилтон» в Новом Орлеане. Кадиллак они бросили в международном аэропорту. Машина въехала на стоянку в 8:36 вечера.

В 8:45 вечера два агента ФБР наблюдали, как латиноамериканец подошел к кассе авиакомпании «Истерн Эарлайнз». Мужчина вспотел и как будто бы нервничал. Сотрудники аэропорта отказали ему в билете на рейс до Майами. Агенты задержали его и тут же начали допрос. Тот притворился растерявшимся наивным туристом. На вопросы он отвечал неуверенно, при нем оказался настоящий паспорт на имя Мигеля Велеса. У агентов еще не было свидетельских показаний, в которых упоминались зеленые брюки. Но никаких оснований для ареста не было, поэтому Велеса пришлось пока отпустить. Он сказал агентам, что собирается вернуться в отель и оттуда вызвать такси, которое отвезет его в другой аэропорт. Примерно пятнадцать минут спустя по рации передали описание убийц, и агенты ФБР поняли, что допрашивали одного из них. Они проверили отели и обнаружили, что Велес заказал такси, которое направлялось в Джексон, штат Миссисипи. Полицейским разослали ориентировку на него.

В 2:20 ночи в Меридиане, штат Миссисипи, полицейский обнаружил на шоссе такси, которое попало в аварию. Машина сбила оленя. Он допросил пассажира, на котором были зеленые брюки. Таксист все никак не мог понять, почему полиция подняла такой шум из-за мертвого оленя. В кармане пассажира обнаружилось 3270 долларов двадцатками и ключи от взятого напрокат красного кадиллака. Сотрудники полиции немедленно арестовали Мигеля Велеса. Оказалось, что его штаны хоть и были зелеными, но совсем не такими, как у хирургов. Позже следователи обнаружили их в багаже Велеса. После покушения он переоделся, но совершил ошибку, надев брюки, которые тоже были зелеными.

Бернардо Васкес провел ночь в их «безопасной квартире» – в доме приятеля, в пригороде Нового Орлеана. Он и представить не мог, что его друг был информатором ФБР. На следующий день федералы арестовали Васкеса с 860 долларами двадцатками и кассовыми чеками на сумму 9800 долларов. Круза схватили в Марреро, на другой конспиративной квартире в пригороде, его карманы были набиты двадцатками общей суммой более 3000 долларов.

Похороны Барри Сила состоялись на следующий день после арестов. Семья положила в гроб телефонный пейджер и груду четвертаков, которые в сумме составляли десять долларов. Как мог Барри Сил остаться без своих монет и телефонов-автоматов? Преподобный Джо Херстон в качестве эпитафии зачитал слова, которые Сил сам выбрал давным-давно и записал в своей личной Библии: «Мятежный авантюрист, подобный тем, кто в былые времена сделал Америку великой».

Ни один агент УБН не присутствовал на похоронах их величайшего осведомителя по наркоделам. Начальство в Вашингтоне дало понять Джейкобсену и Джуре, что это их теперь не касается.

Почти через месяц после убийства президент Рейган выступил по национальному телевидению с призывом к Конгрессу оказать немедленную помощь противникам сандинистов – «контрас». Он показал зернистые черно-белые снимки, сделанные Силом во время его тайной миссии в Никарагуа.

«Каждый американский гражданин будет негодовать, узнав, что высокопоставленные чиновники Никарагуа глубоко вовлечены в незаконный оборот наркотиков, – заявил Рейган. – Нет такого преступления, до которого не опустились бы сандинисты. Это изначально преступный режим, мы должны с ним бороться!»

О Барри Силе не было сказано ни слова.

…

Через четыре месяца после смерти Барри Сила Дик Грегори и Эл Уинтерс отправились в секретное место за пределами Майами, известное как «подводная лодка». Это было небольшое помещение, расположенное у берега залива. Такое название оно получило потому, что его обитатель не знал, где он находился – под землей или под водой. Там были спальня, ванная комната и телевизор и, разумеется, не было окон. Для проникновения на «подводную лодку» требовалось пройти по длинным и запутанным ходам. Безопаснее места в Южной Флориде для важного свидетеля невозможно было придумать. Именно там и спрятали Макса Мермельштейна.

Смерть Сила потрясла Макса, который теперь оказался главным живым свидетелем против Хорхе Очоа и Пабло Эскобара. В какой-то мере он стал преемником Барри Сила в качестве самого важного осведомителя по делам о наркотиках в США. Два федеральных прокурора пришли допросить Макса по разным причинам. После смерти Сила Грегори понадобился свидетель, чтобы перекроить дело против Хорхе Очоа. Его экстрадиция из Испании снова была под вопросом благодаря юридическим маневрам его адвокатов. Уинтерс превратился из обвинителя Сила в мстителя за его гибель. Ему предстояло вести дело против убийц пилота в Батон-Руж. Макс непрерывно курил, пока слушал о подробностях гибели Сила. Уинтерс сказал, что орудием убийства был МАК-10.

Внезапно Макс начал засыпать его вопросами:

«Серийный номер был сбит?»

«Да», – подтвердил Уинтерс.

«В таком случае, возможно, я смогу его опознать. По-моему, именно это оружие тестировали в моем доме во Флориде!» – выпалил Макс.

Агентов немедленно отправили в дом, который Макс когда-то арендовал в Голден-Бич. Они осмотрели стену и, конечно же, обнаружили пять пуль 45-го калибра. Нарезка на пулях совпала с нарезкой на тех, которыми стреляли в Сила. Таким образом, Макс напрямую связал Медельинский картель с убийством Барри. В следующем месяце, основываясь на информации от Мермельштейна, большое федеральное жюри Батон-Руж заочно предъявило обвинение Фабио Очоа, Пабло Эскобару и Рафаэлю Кардоне. Оно гласило: «Заговор с целью убийства информатора УБН Барри Сила».

25. Дворец правосудия

В один из августовских дней 1985 года член Верховного суда Альфонсо Патиньо находился в своем кабинете во Дворце правосудия в Боготе, когда раздался телефонный звонок. «Признай договор об экстрадиции незаконным», – заявил хриплый голос в трубке.

«Что? – переспросил изумленный Патиньо. – Кто это?»

«Мы хотим, чтобы ты признал договор об экстрадиции незаконным».

И положили трубку. Патиньо это показалось странным. Кем был этот человек? Как он узнал его личный номер? Он пока решил ничего не рассказывать об этом своей жене Марии Кристине, но позже передумал. «Будь осторожна», – предупредил он ее.

«Что случилось?» – спросила она. Патиньо ответил, что ничего особенного. Просто суд рассматривал оспаривание конституционности двустороннего договора Колумбии и США об экстрадиции. И, как он сам понял из газет, некоторым преступникам, особенно – торговцам, был крайне невыгоден этот документ. Впрочем, его это не особенно волновало. Он делал свое дело – заботился о соблюдении закона и ничем не мог быть полезен наркоторговцам. Что им могло понадобиться?

В начале сентября Патиньо получил три письма. Во всех было то же самое требование, что и озвученное по телефону. В конце каждого письма стояла подпись «Экстрадируемые». Патиньо не говорил о письмах со своими коллегами по конституционной палате Верховного суда. Он не хотел, чтобы они знали о поступающих ему сообщениях, да и сам не хотел знать, сталкивались ли они с подобным.

«У меня небольшие проблемы, – сказал он Марии Кристине. – Измени маршруты своих поездок и не рассказывай мне по телефону о своих планах, и, пожалуйста, будь очень, очень осторожна».

После этого Патиньо признался своим коллегам, не вдаваясь в подробности, что колумбийские торговцы кокаином пытались повлиять на его позицию по вопросу экстрадиции. Верховный суд Колумбии состоял из двадцати четырех судей в четырех палатах: гражданской, трудовой, уголовной и конституционной. Экстрадиция относилась к конституционным вопросам. Решение должны были вынести Патиньо и другие судьи его палаты. Любое их заключение практически гарантировало одобрение на пленарном заседании суда.

Сначала Альфонсо и Мария Кристина Патиньо были скорее шокированы, чем напуганы письмами и телефонными звонками. Патиньо принадлежал к одной из самых уважаемых семей Колумбии, которые занимали государственные посты из поколения в поколение. Сам Альфонсо был известным юристом и членом одного из лучших Верховных судов в истории Колумбии. Мария Кристина являлась высокопоставленным чиновником в Министерстве иностранных дел. Она отвечала за управление дипломатическими представительствами Колумбии и другой госсобственностью по всему миру. Такие люди были недосягаемы для преступников. Но так было раньше.

14 сентября пришло второе письмо. Альфонсо получил два экземпляра, а Мария Кристина – три. Оно начиналось со слов: Hola, Perro («Привет, собака!»). В нем была приписка: «Мы знаем о тебе все». К письму прилагалась магнитофонная кассета с отрывками нескольких частных бесед Альфонсо и Марии Кристины из их рабочих кабинетов в суде и в Министерстве иностранных дел. Особенно привлекла внимание информация о предстоящей инспекционной командировке сеньоры Патиньо по европейским посольствам Колумбии: «Мария Кристина не доживет до поездки», – предупредил голос на пленке.

После случившегося они оба отправились в Министерство юстиции и внутренних дел, чтобы разобраться в этой ситуации. Альфонсо уехал в сопровождении четырех человек, у Марии Кристины тоже появился телохранитель.

Как выяснилось, других судей «Экстрадируемые» тоже не обделили вниманием. Письма получили все. Один судья отвез дочь в больницу на небольшую, но срочную операцию. Когда он собирался уходить, медсестры подозвали его к телефону в приемной. «Мы знаем, где твоя дочь», – услышал он на другом конце провода.

Другой судья получал ежедневно столько угроз по своей личной телефонной линии, что решил сменить номер. Через два дня ему позвонили уже на новый: «Эй, ну не будь придурком, ты думаешь, ты спрятался?» Еще через несколько дней он получил по почте крошечный изящно сделанный гробик с медной табличкой, на которой было его имя. У судьи было больное сердце, он постоянно находился в стрессовом состоянии, но ничего не говорил своим близким.

Третью партию писем для четы Патиньо доставили им домой 15 октября. Все они были адресованы лично Марии Кристине. В этот раз оскорблений не было:

«Ты должна убедить мужа отменить договор, – говорилось в письме. – Надеюсь, ты помнишь, как мы решили вопрос с Родриго Ларой Бонильей? Можешь и дальше нанимать телохранителей, они тебя не спасут». К письму прилагалась кассета с записями телефонных звонков Марии Кристины из ее офиса, хотя перед этим она дважды сменила номер.

У Марии Кристины появилось четыре собственных телохранителя. Альфонсо перестал ходить на прогулки. Оба прекратили выходить из дома по вечерам и изобрели несколько кодов для общения друг с другом и родственниками, чтобы сообщать им о своем местонахождении и планах. Альфонсо предложил Марии Кристине ездить на работу в отдельной машине: «Так у тебя будет больше шансов выжить».

В один из вторников в начале ноября Альфонсо вернулся с работы и сообщил жене, что на следующий день суд планирует обсудить, не нарушает ли конституцию закон об экстрадиции. Никто из них в ту ночь не сомкнул глаз. Утром они оделись, позавтракали и немного поговорили. Затем Альфонсо поцеловал жену и сел в свою машину: «Будь сегодня особенно осторожна». На календаре было 6 ноября.

На заре колумбийских кокаиновых войн споры между наркобаронами и системой правосудия решались в частном порядке. Наркобосс подкупал полицейских, но, если его все равно арестовывали, он просто давал взятку судье, который вел дело. Все решалось очень просто. Сначала плата за свободу равнялась примерно 30 000 долларов. Потом такса выросла до 50 000, но схема по-прежнему была рабочей. Как и прежде, судейские посты начального уровня в основном занимали тридцатилетние юристы, всегда нуждающиеся в деньгах. Такие жили в однокомнатных квартирах в домах без лифтов, почти каждый день ели красную фасоль с кукурузными лепешками «арепас», а если им недавно выплатили жалованье, то по воскресеньям даже могли себе позволить «адихако», тушеную курицу. Они зарабатывали чуть больше двухсот долларов в месяц, буднично отправляя за решетку покрытых рвотой наркоманов, сидевших на «базуко», и наемных убийц, будущее которых никого не волновало. Судебная система была отдельной ветвью власти, не имевшей никакого политического влияния. Судьи ненавидели исполнительную власть и Конгресс из-за того, что те платили им жалкие гроши, ровно столько, чтобы на эту работу соглашался хоть кто-нибудь. У судей не было ни избирателей, ни голосов, ни денег.

Если они отказывались от взяток, наркоторговцы прибегали к угрозам или платили секретарям и мелким клеркам, чтобы те украли протоколы. Иногда устраивали за судьями слежку или избивали. Возможностей было множество. Чаще всего наркоторговцы добивались желаемого. Судьи либо брали деньги, либо увольнялись с работы.

Когда ни один из методов не срабатывал, а это случалось не так уж и редко – по меньшей мере два десятка раз, – наркоторговцы шли на убийство. Других способов решить вопрос с честным судьей просто не было. Не самый плохой вариант – все равно никому не было до этого дела, и к этому так привыкли, что никто всерьез не занимался расследованием и никого ни разу не арестовали.

С приходом Медельинского картеля к власти практика запугивания судей, как и все остальное, связанное с незаконным оборотом кокаина, стала своеобразным стандартом. К 1985 году агенты картеля постоянно сновали по судам с портфелями, набитыми наличными. Сотрудники уже всех их знали и здоровались с ними. К 1985 году картель подкупил столько полицейских, что судьи иногда не могли разобрать, кто рядом с подсудимым – конвойный или личный телохранитель. Мастерство запугивания картель довел до совершенства. Любой головорез мог угрожать судье, даже не называя конкретного дела. Картель представлял интересы всех обвиняемых.

Короче говоря, к 1985 году картель сделал правильные выводы: система уголовного правосудия в Колумбии была самым слабым звеном в борьбе с наркобизнесом. Судьи были перегружены работой, им плохо платили и никак не защищали, на них лилась клевета в газетах и со стороны высших чиновников из министерств. Судей возмущало такое отношение к себе. Они были слишком легкой мишенью для угроз и убийств. Зато наркоторговцам было очень удобно: какой смысл ввязываться в бой с вооруженным полицейским, если гораздо проще решить вопрос с судьей, который даже пистолет держать не умеет?

Судьи хорошо усвоили урок. «Возьми 50 000 долларов или умрешь», – как выразился один молодой прокурор. Чтобы судьи не забывали главное правило, картель время от времени напоминал о необходимости его соблюдения. Лучше всего для этого сработало убийство Лары Бонильи, но ведь воспоминания имеют свойство стираться, поэтому память нужно время от времени освежать.

Пабло Эскобар был экспертом в этом деле. Казалось, что он уже уничтожил почти всех, кто имел отношение к его аресту за наркотики в 1976 году и обвинению в убийстве Лары Бонильи.

23 июля 1985 года пятеро вооруженных людей на автомобиле «мазда» подстерегли члена Верховного суда Боготы Тулио Мануэля Кастро Хиля возле Университета Санто-Томас. Его изрешетили из автомата, когда он садился в такси. За год до этого Кастро Хиль вынес обвинительное заключение по делу Лары Бонильи и отказался от огромной взятки. Было очевидно, что Эскобар одержим желанием убрать всех своих врагов. Его девизом стало «Возьми деньги или умри».

Закон об экстрадиции значительно все усложнил. Наркоторговцев вытаскивали из привычной среды, где они контролировали и знали все, и отправляли туда, где судьи были «богами», говорили по-английски и не расследовали дела. Вся правовая система в США была иной и, по мнению большинства колумбийцев, безжалостной. Если отдать колумбийца под суд гринго по обвинению в торговле наркотиками, его отправят за решетку навсегда. В Колумбии было трудно найти желающих рассматривать дела о наркотиках, но в США, казалось, суды буквально соревнуются за такую возможность.

Картель ни за что бы не смог с ними справиться – слишком чуждой была та среда. С того момента, как в 1982 году вступил в силу двусторонний договор об экстрадиции, наркобоссы яростно настаивали, чтобы его либо игнорировали, либо объявили неконституционным, либо отменили вовсе. А лучше – все сразу.

Хотя закон об экстрадиции появился не вчера, но именно в 1985 году худшие опасения наркоторговцев стали сбываться. Эрнана Ботеро, «уважаемого банкира» из Медельина, экстрадировали в январе в связи с отмыванием денег. Его не отпустили под залог в Майами и водили в суд и обратно в цепях. В августе федеральное жюри присяжных признало его виновным: ему грозили тридцать лет и штраф 25 000 долларов.

С Максом Кадавидом, которого тогда же экстрадировали, дело обстояло еще хуже. Его приговорили к пятнадцати годам за незаконный оборот кокаина всего лишь через три месяца пребывания в США. Колумбийские наркоторговцы привыкли к «наполеоновской» системе правосудия с ее бесчисленными судебными разбирательствами и бесконечными процессуальными задержками. Затяжные марафоны, подобные делу Очоа в Испании, предоставляли множество возможностей для изощренных юридических маневров. Казалось, что в США все работает по простой схеме: быстро задержали, быстро вынесли вердикт, быстро осудили, в залоге отказали и посадили. Все.

Вот почему картель прилагал столько усилий в Колумбии. Они постоянно угрожали высшим должностным лицам и убивали тех, кто упорствовал. Первым пострадал Кастро Хиль. Затем 11 сентября вооруженные мотоциклисты убили начальника тюрьмы Ла Пикота Альсидеса Аризменди. Неделей ранее Аризменди сорвал побег подлежащего экстрадиции члена картеля Хуана Рамона Маты Баллестероса. Через несколько минут после смерти начальника тюрьмы сокамерники Маты Баллестероса стали скандировать непристойности в адрес законников и вовсю веселиться. После того как их утихомирили, Пабло Эскобар позвонил на радиостанцию Медельина и обвинил Аризменди в «жестоком обращении с заключенными».

Помимо запугивания, картель прекрасно использовал пиар, сосредоточив кампанию на культурных различиях между странами и расизме. По их словам, колумбийцу было невозможно добиться справедливого разбирательства или достойного обращения в зале суда США. А УБН и газеты, принадлежащие гринго, называют колумбийцев ничтожными людишками с темной кожей и маленькими глазками, а еще свирепыми убийцами. Достаточно вспомнить, что они водят наших людей в кандалах. Заковывание Ботеро в наручники, снятое на видео и показанное по колумбийскому телевидению, вызвало такой общественный резонанс, что Министерство иностранных дел заявило протест посольству США. Американские дипломаты попытались объяснить, что так перевозят всех федеральных заключенных и национальность здесь ни при чем.

Тем не менее националистический призыв вызвал одобрение у населения, уставшего от бесконечных убийств, коррупции и постоянного напряжения. Главным аргументом стало то, что США ничего не предпринимают для сокращения потребления кокаина у себя в стране, а Колумбия вынуждена за это расплачиваться. И если бы не экстрадиция, наркоторговцы всех бы давно оставили в покое.

Но администрация Бетанкура была непреклонна. К сентябрю 1985 года она экстрадировала шесть обвиняемых, а еще девять находились под стражей в ожидании. Сто пять запросов из США о предварительных арестах были приведены в действие. Министр юстиции Парехо Гонсалес, известный сторонник экстрадиции, заявлял, что Колумбия и США «отлично сотрудничают».

Очевидно, что Медельинский картель пришел к аналогичному выводу примерно за месяц до этого. С такой поддержкой со стороны правительств обеих стран на экстрадицию не смогло бы повлиять ни общественное мнение, ни угрозы в адрес политиков и чиновников. Оставалось только одно – избавиться от самого договора. Именно тогда наркоторговцы и решили напасть на Верховный суд.

Три посла вручали свои верительные грамоты президенту Бетанкуру в Протокольном салоне Национального дворца. Обычно эта процедура занимала около сорока минут. Это происходило солнечным боготинским утром, 6 ноября 1985 года, около 11:30. Бетанкур поприветствовал нового индонезийского посла и теперь принимал мексиканского дипломата. Во внутреннем дворе звучали национальные гимны, гренадеры салютовали оружием. Из-за военной атмосферы мероприятия министр иностранных дел Колумбии Аугусто Рамирес Окампо не сразу среагировал на доносившиеся с улицы выстрелы. «Минутку, – внезапно понял он. – Этого ведь не должно быть в церемонии».

Посыльный подтвердил, что примерно в двух кварталах от площади Боливара раздавалась ожесточенная стрельба. Бетанкур услышал новость и продолжил церемонию, на этот раз в ускоренном темпе. Выстрелы еще были слышны некоторое время, а затем сменились звуком большого количества бегущих ног. «Полиция, – решил Рамирес. – Но что, черт возьми, происходит?»

…

В 11:40 утра тридцать пять боевиков группировки М-19, вооруженных автоматами, винтовками и гранатами, выпрыгнули из кузова крытого грузовика и ворвались в Колумбийский дворец правосудия – скромное четырехэтажное каменное сооружение на площади Боливара в центре Боготы. За несколько минут они захватили все здание и взяли в заложники более 250 человек, включая большинство членов Верховного суда Колумбии и председателя Альфонсо Рейеса Эчандию. Альфонсо Патиньо и другие члены конституционной палаты в это время как раз обсуждали вопрос об экстрадиции в конференц-зале на третьем этаже.

Около полудня одиннадцать полицейских в штатском попытались прорваться в подвал дворца. Партизаны встретили их автоматными очередями.

В течение следующих двадцати шести часов сотни солдат, полицейских и спецназовцев будут атаковать здание и пытаться подавить захватчиков. На первый взгляд борьба была неравной. У солдат были танки, ракеты и вертолеты, которые они применяли без разбора, проделав огромные дыры в каменной кладке дворца и выбив главную дверь, чтобы создать выступ на первом этаже.

Но партизаны все спланировали хорошо. Дополнительные боевики проникли в здание в гражданской одежде до прибытия ударных отрядов партизан. Стрелков было более чем достаточно, чтобы прикрыть ключевые входы и окна. Полиция высадилась с вертолетов на крышу дворца, но оказалась на прицеле снайперов М-19, которые стреляли в них через чердачные окна.

Хуже всего, что по всему дворцу партизаны установили пулеметы в самодельных дотах из мебели, подушек, шкафов и прочего хлама, которые втиснули в лестничные клетки. Из этих опорных пунктов у них появились превосходные зоны обстрела, с которых они могли практически без риска уничтожить целые подразделения полиции или армии. Борьба с ними быстро зашла в тупик.

Йесид Рейес Альварадо, молодой юрист, который трудился в своем районном суде в северной Боготе, услышал о захвате по радио. Он попытался дозвониться до отца, главного судьи Альфонсо Рейеса, около 1:30 дня. Линия была постоянно занята, поэтому он позвонил секретарям соседнего кабинета. Они были напуганы, но сохраняли самообладание. Секретари заверили Йесида, что с его отцом все в порядке. С судьей были его телохранители, а на четвертом этаже, где располагались кабинет Рейеса и большинства других судей, боевиков не было. А телефонная линия была занята, потому что его отец разговаривал с правительством.

Йесид перезвонил через полчаса, получил примерно тот же ответ и начал думать, чем бы он сам мог помочь. Когда Йесид вешал телефонную трубку, он услышал шум, а одна из секретарш закричала: «Они ломают стену!»

Йесид начал вновь и вновь набирать номер, но больше часа никто не брал трубку. Наконец около трех часов дня он дозвонился по личной линии отца. Нервный и злой голос проорал: «Пусть полиция и солдаты перестанут стрелять!»

«Кто это? – кричал Йесид. – Дайте мне поговорить с отцом!» Трубку передали. Отец сообщил, что сейчас находится рядом с команданте М-19 Луисом Отеро, который руководит своими бойцами. Рейес был спокоен, говорил медленно и осторожно: «Со мной все в порядке, но это зависит от того, прекратят ли стрелять АДБ и полиция…»

Затем в разговор вклинился Отеро: «Если они не прекратят огонь через пятнадцать минут – мы все умрем, и твой отец тоже!»

Йесид позвонил в полицию, чтобы уговорить их начать переговоры, а затем снова связался с Отеро и отцом. Отеро был в ярости и рычал что-то нечленораздельное. Правительство не шло на переговоры. Партизаны по-прежнему находились во дворце, и никто не собирался выслушать их требования. Все вокруг стремительно превращалось в ночной кошмар.

Отец Йесида был по-прежнему спокоен и настойчив: «Нужно прекратить стрельбу».

Йесид повесил трубку и набрал номер радиостанции «Караколь». Он связался с редакцией, дал личный номер отца и предложил выпустить это в эфир. Так они немедленно и поступили, а Йесид и почти вся Колумбия прильнули к радиоприемникам. Он вновь услышал, как отец призывает к прекращению огня.

Йесид подождал час, затем опять позвонил во дворец, чтобы поговорить с отцом. На этот раз голос Рейеса звучал изможденно. «Партизаны настаивают на переговорах», – сказал он. Затем связь оборвалась. Было около пяти вечера.

Чуть дальше по коридору от места, где находились Альфонсо Рейес и команданте Отеро, на полу своего кабинета скорчившись лежал напуганный судья Умберто Мурсия Баллен. С каждой минутой ему становилось все страшнее. Он состоял в гражданской палате. Мурсии никогда не угрожали, и он посмеивался над Патиньо и другими судьями, если они рассказывали об угрозах в их адрес. Когда ворвались партизаны, он подумал, что они «постреляют в воздух, разукрасят стены, разобьют несколько окон и уйдут». Затем пришла армия, и Мурсия ожидал, что начнутся переговоры. Но вместо этого по всему дворцу свистели пули. Несколько лет назад из-за болезни Мурсия потерял ногу. Пуля раздробила протез в первые часы осады, с тех пор он был обездвижен.

Пожар вспыхнул около семи вечера. После окончания осады некоторые представители колумбийского правительства и посольства США утверждали, что боевики совершили поджог намеренно, чтобы уничтожить дела об экстрадиции в судебных архивах. Их противники утверждали, что это дело рук полиции, которая хотела избавиться от дел, связанных с деятельностью карательных отрядов и другими грехами органов безопасности.

И хотя пожар действительно уничтожил многие дела, взаимные обвинения сторон в поджогах не были убедительными. Дворец был практически неприступной крепостью для тех, кто пытался проникнуть снаружи, но внутри он в основном состоял из залов, разделенных деревянными перегородками. Любой, кто там работал, знал, что это место – настоящая огненная ловушка. Если несколько сотен человек используют ручные гранаты в ожесточенном бою – пожар неизбежен.

Именно дым и заставил судью Мурсию выбраться из своего укрытия. Испытывая ужас и задыхаясь, он дополз до лестницы четвертого этажа и сдался партизанам внизу. Они затащили его в ванную и бросили поверх кучи примерно шестидесяти других заложников. Теперь Мурсия не сомневался в том, что умрет. Он думал о своей семье и своей жизни, а затем потерял сознание.

Рано утром следующего дня стартовал новый штурм. На тот момент ванная комната была заполнена заложниками и партизанами, живыми и мертвыми. Партизаны, все больше и больше отчаиваясь, приказали живым заложникам встать, а затем выставили их за дверь. Мурсия, поддерживаемый другим заложником, качнулся от взрыва гранаты. Оглушенный, с кровоточащим лицом, он упал на пол. Большинство из тех, кто находился рядом с ним, были мертвы. Оставшиеся партизаны сбросили трупы с лестницы. Среди тел оказался и Мурсия. Потом партизаны ушли. Мурсия подождал, потом пополз в подвал. Он прополз через один пролет и заглянул через край пролома в вестибюль. Собравшись с духом, он выпрямился, поднял руки вверх и просипел:

«Не стреляйте!»

По меньшей мере девяносто пять человек погибли во Дворце правосудия, включая председателя Верховного суда Альфонсо Рейеса Эчандию, двух его телохранителей и команданте Луиса Отеро. Альфонсо Патиньо и помощники судей конституционной палаты суда погибли, вероятно, в числе первых. В общей сложности погибло одиннадцать из двадцати четырех судей, все от пулевых ранений. Сначала сообщалось, что их казнили партизаны, но это так и не подтвердилось.

По-видимому, были убиты и большинство боевиков. Двадцать два человека опознали, и по меньшей мере девятнадцать неопознанных трупов предположительно принадлежали захватчикам дворца. Были убиты одиннадцать полицейских и солдат, а также тридцать два других человека: судьи, секретари, адвокаты и случайные прохожие.

На эпохе президентства Белисарио Бетанкура навсегда осталось клеймо этого ужаса. Прежнее восхваление того, что он был жестким с партизанами, сменилось горькими упреками. Почему так и не было предпринято никаких попыток провести переговоры? Оставшиеся в живых судьи, в том числе Умберто Мурсия, в приступе отчаяния осуждали правительство. Отношения между Бетанкуром и колумбийской системой правосудия достигли дна.

Министр юстиции Парехо выразил мнение, что захват, вероятно, был срежиссирован картелем, но он был единственным высокопоставленным чиновником, заявившим об этом публично. Сначала колумбийцы решили, что теория заговора с участием картеля была лишь пропагандой, призванной отвлечь внимание от безответственных действий правительства и сил безопасности во время захвата дворца. Но со временем убежденность в том, что картель действительно замешан, возросла. Год спустя каждый колумбиец, занимающий ответственный государственный пост, без сомнений, признал бы, что наркоторговцы заказали и оплатили М-19 нападение на Дворец правосудия – показательную партизанскую акцию устрашения.

Но Белисарио Бетанкуру уже ничего не могло помочь. 10 ноября он выступил на поминальной мессе по погибшим судьям, а оставшиеся в живых служители правосудия объявили бойкот службе, испытывая отвращение к его речам. Бетанкур наконец-то поверил в связь партизан и наркоторговцев, точно так же как раньше убедился в целесообразности экстрадиции после того, как картель убил Лару Бонилью. Только смерти были для него убедительным аргументом. До него дошло, что Медельинский картель начал убивать Колумбию.

26. Закат Бетанкура

Последние полгода на президентском посту Бетанкура пришлись на 1986-й. И если начало его правления ознаменовалось всеобщим энтузиазмом, то в конце поддержки граждан практически не осталось.

Буквально за несколько месяцев народное доверие к нему серьезно пошатнулось. Всего через восемь дней после кровавой бойни во Дворце правосудия произошло разрушительное извержение вулкана. Поток лавы почти полностью сжег городок Армеро в долине реки Магдалены. В единочасье погибло более 22 тысяч людей. Помощь прибыла только через несколько дней и была не особенно эффективной, а масштаб случившегося бедствия явно недооценили наверху. Потоки критики непрестанно лились на правительство, покрывая солью незаживающие политические раны Бетанкура.

На него продолжали сыпаться проклятия за побоище во Дворце правосудия. Бетанкур так и не смог внятно объяснить, почему он отказался от переговоров с M-19 в самом начале осады. Да и в целом хваленый «мирный процесс» Бетанкура оказался невыполненным. За несколько месяцев до осады правительству вроде бы удалось добиться от M-19 прекращения огня. Атака на Дворец правосудия все перечеркнула. В таком случае разве был какой-то смысл пытаться договориться о мире с дикарями?

Очевидно, Бетанкур все еще считал, что это возможно. И в начале 1986 года он еще мог назвать это в числе своих главных достижений. Хотя с M-19 инициатива по примирению провалилась, с более крупной и влиятельной группировкой – ФАРК – все шло успешно. В ней состояли члены коммунистической партии и несколько марксистов. Они объединились в «Патриотический союз» и заявили о намерениях участвовать в парламентских выборах в марте. Бетанкур не мог баллотироваться на второй срок, но, если бы он договорился с ФАРК о сотрудничестве, его «мирный процесс» имел бы все шансы на продолжение при новом президенте.

Бетанкур предпочел проигнорировать, что «мирный процесс», как и практически любая другая политическая инициатива в Колумбии, уже был скомпрометирован Медельинским картелем. С тех пор как посол Тамбс два с половиной года назад ввел в обиход термин «наркопартизаны», в Колумбии укрепилось убеждение, что ФАРК и картель действительно повязаны грязными делами в восточных «льянос».

К началу 1986 года наконец это признали и силы безопасности Колумбии. Налеты на кокаиновые лаборатории в джунглях всегда планировали с учетом того, что полиции будут противостоять хорошо обученные партизанские боевики.

Но появились доказательства, что отношения партизан и картеля стали ухудшаться. Практически с того самого момента, когда «Патриотический союз» заявил об участии в выборах, нападения на его лидеров стали происходить слишком часто. Многие колумбийцы, особенно те, кто жил в «льянос», знали, что ФАРК и картель жестко конкурируют между собой из-за контроля над кампесино, которые выращивали коку. Обе стороны становились все более нетерпимыми из-за агрессивных способов ведения дел. По сути, джунгли были вотчиной ФАРК, и картель знал, что им не победить партизан на их территории. Наркобоссы могли сделать только то, что умели лучше всего, – ликвидировать городских членов группировки. Поэтому они постоянно атаковали «Патриотический союз».

В 1986 году картель вступил в прямую конфронтацию с колумбийским правительством, начал систематически нападать на правительственные учреждения и уничтожать любых чиновников, которые стояли у него на пути.

На тот момент система уголовного правосудия Колумбии на деле была фикцией. Картель убивал, когда хотел и кого хотел, а убийц не то что не наказывали, их даже не ловили. Судьям все так же мало платили, и они оставались беззащитными. Они работали в ужасных условиях и практически не могли исполнять свои обязанности. К середине 1986 года атмосфера в судах стала напряженной и озлобленной, а разбирательства превращались в абсурд. Когда Америка попыталась передать 290 000 долларов на административную реформу в столичном колумбийском суде, профсоюз юристов категорически отверг эту инициативу, назвав ее «еще одним шагом оскорбительной политики вмешательства США во внутренние дела других государств».

Картель убил еще одного из министров юстиции Бетанкура, а его преемнику постоянно угрожали смертью. Генеральный прокурор, который должен был стоять на страже закона, ездил в Панаму, чтобы выслушать предложение картеля для заключения перемирия. В Верховном суде царил хаос. Главный судья Фернандо Урибе Рестрепо, преемник Альфонсо Рейеса Эчандии, из-за угроз расправы со стороны картеля подал в отставку в марте, проведя на посту всего четыре месяца. Его сменил Немесио Камачо Родригес, но и он покинул пост в январе 1987 года по той же причине. 31 июля 1986 года убийцы на мотоциклах устроили засаду судье Эрнандо Бакеро Борде, последнему представителю старой гвардии жестких сторонников экстрадиции. Бакеро ехал в лимузине с шофером в сопровождении охраны из мотоциклистов. Кроме него, боевики убили его телохранителя и случайного прохожего. Жена Бакеро, водитель, полицейский из мотоциклетного эскорта и еще один прохожий получили ранения. Бетанкур возложил вину на абстрактных «наемных убийц и организованную преступность».

«Год назад стать судьей было мечтой каждого юриста, а теперь все прячутся или уходят из системы правосудия, лишь бы их не назначили на этот пост», – так описал печальное состояние Верховного суда Колумбии в середине года один бывший судья.

Многие жители страны продолжали настаивать на том, что с картелем нужно договариваться, по-прежнему будучи убежденными, что кокаин – это проблема гринго, а не Колумбии. Но в 1986-м это уже не соответствовало правде. В Боготе кокаин стоил 15 долларов за грамм, что вполне было по средствам любому колумбийцу из среднего класса. Для тех, кто победнее, всегда оставался «базуко» по самой низкой цене, который массово употребляли в трущобах больших городов. Точной статистики никто не вел, но специалисты по реабилитации наркоманов оценивали количество зависимых от кокаина в Колумбии в районе трех миллионов человек[63]. В низкокачественном «базуко» часто находили следы этилированного бензина, керосина, эфира, серной кислоты и других химических веществ, которые используются в процессе переработки кокаина. Все они приводили к необратимым последствиям для мозга.

И все же в какой-то степени колумбийцы верно полагали, что в стране «нет серьезной проблемы с наркотиками». Серьезная проблема в Колумбии была с институтами власти. Картель скомпрометировал все из них – суды, политические партии, Конгресс, полицию. Скомпрометирована была бо́льшая часть профессиональной футбольной лиги и даже бои быков – там тоже ничего не решалось без участия наркоторговцев. Партизанское движение, которое насчитывало уже тридцать пять лет истории, и то в момент испортило себе репутацию связями с наркобизнесом.

Но несмотря ни на что, экстрадиция все же продолжалась, а министр юстиции Парехо Гонсалес при полной поддержке Бетанкура оставался последовательным и неумолимым в преследовании наркоторговцев. К концу 1986 года Колумбия в общей сложности выдала тринадцать человек. Всех, кроме одного из них, обвиняли в преступлениях, связанных с наркотиками.

Но лидеров картеля так никто и не поймал. Эскобара и Гонсало Родригеса Гачу регулярно видели в Медельине, в провинции Кундинамарка неподалеку от Боготы и в Гуавьяре, где у Мексиканца были плантации коки. Карлоса Ледера время от времени встречали в разных городах, но большую часть времени он оставался в джунглях. Хотя Хорхе Очоа и сидел в тюрьме в Испании, но его бизнес уцелел и работал как часы под управлением его братьев.

Члены картеля были как невидимки, но их присутствие тем не менее ощущалось постоянно и как никогда ранее. Картель хотел отменить договор об экстрадиции, но правительство по-прежнему отказывалось принимать их требования. 1986-й станет годом насилия, с которым Колумбия не сталкивалась никогда. Основным мотивом этого беспредела была экстрадиция. Дворец правосудия оказался лишь увертюрой, теперь же начиналось основное действие.

Год начался с вендетты в Медельине. Ходили слухи, что Очоа лишились большого груза в США и по этой причине отказались платить перевозчикам. Те пришли в ярость и попытались взыскать причитающееся с Очоа проверенным временем способом – похищением людей с последующим удержанием в заложниках вплоть до полной выплаты долга. Что, разумеется, вызывало ответную реакцию картеля. В результате на конец января и начало февраля было убито более двадцати человек.

Шурина Хорхе Очоа, Родриго Пардо Мурильо, похитили, а затем жестоко прикончили в отместку за ранее совершенное им убийство члена другой группировки. Пабло Корреа Арройаве, еще одному шурину Очоа и ключевой фигуре в «Лос Паблос», устроили засаду и убили на улице. Один из замов руководителей картеля, Пабло Корреа Рамос, играл в любимый софтбол на стадионе в Медельине, когда внезапно двое зрителей вытащили пистолеты-пулеметы и изрешетили его пулями.

Через несколько недель после этих атак, 19 марта, полиция Медельина обнаружила трупы двух панамцев. Это были Рубен Дарио Паредес Хименес, сын предшественника генерала Норьеги на посту главнокомандующего вооруженными силами Панамы, и Сезар Родригес Контрерас, бывший военный летчик и доверенное лицо Норьеги. Оба зарегистрировались в отеле «Нутибара» в центре Медельина 11 марта, а через два дня исчезли. Согласно федеральному обвинительному акту США в 1988 году, панамцы приехали, чтобы встретиться с членами картеля и договориться о сделке на 322 килограмма кокаина. В документе утверждалось, что они находились в Медельине с ведома и при поддержке Норьеги.

Такие кровавые события уже давно стали неотъемлемой частью медельинской сцены, но за последние пару лет «город орхидей» превзошел сам себя. В 1985 году число убийств в Медельине составило 1698. Это был самый высокий показатель на душу населения в стране, где общее количество убийств равнялось 11 тысячам. Это было больше, чем в любой другой стране мира, не вовлеченной в гражданскую войну. В США, с населением почти в десять раз больше, в 1986 году было совершено менее 16 тысяч убийств.

В 1986 году Медельин побил и этот рекорд. Убийства стали основной причиной смерти мужчин в возрасте от пятнадцати до сорока лет. Университет Антьокии зафиксировал 1155 убийств в городе за первые шесть месяцев года. 80 процентов смертей были результатом огнестрельных ранений. В 1986 году число убийств в Медельине достигло 3500 – в городе ежедневно убивали в среднем по 10 человек.

Правоохранительные органы в городе были полностью парализованы. В Боготе ходили слухи, что в Медельине 20 тысяч нераскрытых убийств и всего пара десятков обвиняемых в этом. Местная полиция больше не расследовала дела об убийствах. Вместо этого они передавали их в Боготу, которая присылала агентов из главной штаб-квартиры полиции. Столичным агентам с их особым акцентом, внешним видом и изящными манерами было сложно оставаться незамеченными. Банды убийц из северного Медельина знали их в лицо и начинали прессовать повсюду, если те задерживались в городе слишком долго.

Между тем в Испании процесс по делу Очоа продолжал ползти по юридическому лабиринту со скоростью улитки. Большинство из наблюдавших за процессом уже давно перестали понимать, что к чему. Как и ожидалось, решение Национального апелляционного суда от 21 января 1986 года в пользу экстрадиции Очоа в США не стало решающим. 24 января защита подала апелляцию, заявив о неконституционных действиях обвинения.

31 января суд согласился рассмотреть новое ходатайство защиты, а 12 февраля вынес решение в пользу Колумбии. Барри Силу оставалось жить всего неделю, и уже было слишком поздно отменять заказ на его убийство, даже если бы Очоа захотели этого.

После вынесения решения 12 февраля дело Очоа перешло в новую, чрезвычайно запутанную фазу, которая не имела ничего общего с прежним политическим содержанием обвинительных заключений. Дело поставило под сомнение практически все аспекты испанского законодательства, касающиеся выдачи. Суд был вынужден пересмотреть все уставы и побудить законодателей принять совершенно новый свод руководящих принципов. На следующем раунде слушаний решения стали выносить строго на основе ряда взвешенных факторов: даты запроса об экстрадиции, характера и количества предполагаемых преступлений, а также гражданства обвиняемого и еще десятка всевозможных мелочей, связанных с делом.

На этом фоне запрос США выглядел безнадежно, и американские официальные лица уже отчаялись получить шанс взять Очоа под стражу. У Колумбии тоже были невелики шансы посадить Очоа. Казалось все более вероятным, что Эль Гордо победит гринго и вернется домой. Убийство Сила еще больше укрепило позиции Очоа, так как правительство США лишилось главного свидетеля.

Если Очоа отправят в Колумбию, там его могут задержать. Но правительство Бетанкура не понаслышке знало, какие у этого могут быть последствия. 19 марта из тюрьмы «Карсель Модело» в Боготе сбежал заключенный Хуан Рамон Мата Баллестерос из Гондураса. Его ждала экстрадиция в США по обвинению в убийстве агента УБН в Мексике. Чтобы осуществить побег, он распределил около двух миллионов долларов между восемнадцатью доверенными лицами и охранниками. Начальник тюрьмы, получив свою долю, немедленно уволился. Отказавшимся от взяток повезло меньше – в прошлом году убийцы на мотоциклах расстреляли нескольких тюремных надзирателей из-за того, что они обнаружили подготовку Маты к побегу.

25 мая в Колумбии избрали нового президента – Вирхилио Барко Варгаса, кандидата от либеральной партии. Он набрал 58 процентов голосов, обыграв оппонента из консервативной партии с заметным отрывом. Барко, неприметный инженер, получил образование в Массачусетском технологическом институте. Все его знали как честного человека, толкового политика и друга США. Казалось, он решительно настроен против наркобизнеса и за экстрадицию, но в его предвыборной программе о наркотиках не было ни слова.

Более того, Барко, как и его предшественник Бетанкур, продолжал не придавать никакого значения борьбе с наркотиками. Его больше интересовала ликвидация «абсолютной нищеты» среди двадцати восьми миллионов граждан Колумбии. Другим пунктом программы было расформирование Национального фронта – объединенной политической платформы, с помощью которой либералы и консерваторы вместе руководили страной с 1958 года. Барко хотел создать полностью либеральное правительство и имел на это все полномочия. Это был амбициозный и сто́ящий план, по сути – прямая атака на кумовство, из-за которого политика в Колумбии превратилась в частное владение местных элит.

Но опять же, как и Бетанкур, который носился со своим «мирным процессом», Барко игнорировал проблему с Медельинским картелем. Он никак не мог признать, что система правосудия находилась в отчаянном положении, что его собственная партия безнадежно скомпрометирована, а наркоторговцы продолжали рушить колумбийские институты власти. Как и его предшественник, он не предпринял нужных шагов именно тогда, когда это было важнее всего – в самом начале своего президентского срока.

И дело было даже не в том, что ему не хватало доказательств или полномочий. После избрания Барко наркоторговцы продолжили политику убийств – способ решения проблем, наиболее эффективный для них и внушающий ужас всем. Как и всегда, они ставили целью еще больше запугать полицию и вынудить Верховный суд и другие законные органы аннулировать договор об экстрадиции.

31 августа в утренней пробке убийцы на мотоциклах расправились с одним из сотрудников авиакомпании «Авианка» Луисом Франсиско Брисеньо Мурильо. 1 сентября тем же способом избавились от начальника службы безопасности «Авианка» Карлоса Артуро Луны Рохаса, через несколько дней после того, как они изъяли двести килограммов кокаина, спрятанных в шинах самолета.

16 июля Луис Роберто Камачо, корреспондент «Эль Эспектадор» в Летисии, был убит после затяжной борьбы с Эваристо Поррасом и другими наркоторговцами за контроль над местной торговой палатой. 18 июля Рубен Дарио Лондоньо Васкес, Хуан Перес, который возглавил нападение на Родриго Лару Бонилью в 1984 году, был убит в Медельине, когда выходил из своего автомобиля. Две недели спустя погиб судья Бакеро. По этой причине еще через неделю Парехо Гонсалеса, преемника Лары Бонильи, тайно вывезли из Колумбии под охраной и отправили в Будапешт в качестве посла в Венгрии. Два года назад Бетанкур пытался переправить Лару Бонилью в Прагу, но картель действовал слишком быстро. Парехо Гонсалесу повезло больше.

30 августа убийцы на мотоциклах в городе Барранкабермеха в Рио-Магдалена расстреляли кандидата в конгрессмены от коммунистической партии Леона Посаду Педрасу, через три часа он скончался от потери крови. 1 сентября на похороны Посады направился сенатор от «Патриотического союза» и был застрелен группой убийц во время посадки на самолет. «Патриотический союз» обвинил в случившемся землевладельцев Магдалены и военизированные отряды партизан. К началу 1987 года они стали винить Гонсало Родригеса Гачу и его боевиков в Гуавьяре. Количество трупов перевалило за три сотни членов «Патриотического союза».

Охватившее страну беззаконие с особой жестокостью отозвалось в Кали, который накрыла волна самосуда. За август и первые три недели сентября тридцать три человека погибли от рук банд убийц, причем двадцать один из них – всего за пять часов в ночь с 4 на 5 сентября. По большей части жертвами расправ стали проститутки, сутенеры, пьяницы, гомосексуалисты, карманники и другие мелкие мошенники. Среди жертв также оказался Рауль Эчаваррия Баррьентос, главный редактор газеты Кали «Эль Оксиденте», убежденный сторонник экстрадиции и смертной казни для наркоторговцев. Двое вооруженных людей подстерегли его возле дома, когда он возвращался с работы, и застрелили. По словам полиции, они были убиты «неизвестными карательными отрядами».

13 июля 1986 года Хорхе Очоа вернулся из Испании домой после почти двухлетней юридической волокиты, шести судебных решений, окончательного вердикта специальной коллегии и череды ходатайств и апелляций. Все было настолько запутано, что, казалось, в этом разбирались только его адвокаты. Очоа выглядел бледным и нездоровым, грузным, но уже не толстым. Он приземлился в аэропорту Эльдорадо в Боготе и был доставлен в штаб-квартиру АДБ для снятия отпечатков пальцев и фотографирования. Его отец плакал от радости: «Я очень рад, что мой сын вернулся. Я считаю, что справедливость восторжествовала и невиновный не пострадал».

Национальная судебная коллегия Испании в предпоследнем, пятом по счету, заключении заявила, что решение основывается на том факте, что петиции Колумбии имели больший вес, чем США. Америка направила запрос первой, но он был единственным, в то время как Колумбия подготовила два документа. Обвинения обеих стран были одинаково серьезны. Решающим фактором, как заявил суд, стала национальность обвиняемого: «С точки зрения основных прав очевидно, что в Колумбии дело будет рассматриваться в родной стране, где он знает язык, а среда, обычаи и наполеоновская правовая система предоставят больше возможностей для полноценной судебной защиты».

Предполагалось, что Очоа сначала отправят в Картахену, где он предстанет перед судом за «фальсификацию торговых документов» – иными словами, за контрабанду 128 испанских быков в Колумбию в 1981 году. После этого его должны были переслать в Медельин, на суд по обвинению в торговле наркотиками по операции в Никарагуа. И только потом, возможно, решится вопрос о его экстрадиции в США.

Однако из-за передачи дела в медельинские суды возникала двойная угроза. Становилось ясно, что он вряд ли когда-либо будет экстрадирован, ведь никого не судят дважды за одни и те же преступления. Хильберто Родригес Орехуэла, которого отправили в Колумбию за пару недель до Очоа, ожидал именно такой развязки, поэтому спокойно сидел в тюрьме Кали в ожидании суда. Родригес Орехуэла являлся одним из главных наркобоссов уже почти пятнадцать лет. Он был проницательным человеком и финансовым гением картеля. Не зря его называли Шахматистом.

Очоа доставили в Картахену 1 августа. Впервые в жизни он предстал перед колумбийским судом. Он назвал себя «владельцем скромного ранчо» и сказал, что у него больше нет колумбийского удостоверения личности, которое осталось в Испании. Таможенный судья Фабио Пастрана Ойос предъявил ему обвинение в контрабанде быков и отправил до суда в тюрьму.

Парехо Гонсалес, который пока еще находился в Боготе перед поездкой в Будапешт, помнил о том, что поставлено на карту. Он приложил немало усилий, чтобы перекрыть Очоа все возможные пути к «легальному побегу». Главным из них стало послание, которое он отправил Пастране: ни при каких обстоятельствах не освобождать знаменитого заключенного. Независимо от решения по делу о контрабанде быков Пастрана должен задержать Очоа и подготовить перевод в Медельин.

Через несколько дней Парехо Гонсалес уехал в Венгрию, администрация Бетанкура собирала чемоданы, готовясь уступить власть новому правительству. 7 августа состоялась инаугурация нового президента Вирхилио Барко и к власти пришло целое правительство новичков.

У Парехо Гонсалеса были причины для беспокойства, поскольку люди Очоа уже отправились в Картахену. Гораздо позже выяснится, что согласно документам, изъятым колумбийской полицией, люди Очоа распределили по городу среди правоохранителей 199 миллионов песо (995 000 долларов). Одного из агентов по раздаче денег все знали как Мисаэля, а основным «раздающим» стал Профессор, который дал взятки на 132 миллиона песо (660 000 долларов) за «снижение залога и штрафов» и прочие услуги.

15 августа судья Пастрана вынес заключение. Очоа признали виновным и публично приговорили к двадцати месяцам тюремного заключения. Но было кое-что еще. То, чего практически никто в стране не знал: Очоа вышел на свободу еще до вынесения приговора. Двумя днями ранее Пастрана освободил Очоа под залог в 2,3 миллиона песо (11 500 долларов). В Колумбии Очоа провел в тюрьме ровно тридцать дней.

Еще Пастрана назначил Очоа условие добросовестно отмечаться в полицейском участке каждые две недели. Тридцатилетнего судью уволили 21 августа, за шесть дней до первой отчетной даты, но вернуть Очоа на нары это уже не могло.

И разумеется, Очоа ни разу не отметился в полиции. Ведь он никогда ни перед кем не отчитывался.

27. Заказ на Рамиреса

25 января 1986 года в штаб-квартиру колумбийской национальной полицейской разведки «Ф-2» в Боготе заявился мужчина средних лет. Полиции он был хорошо знаком – время от времени мужчина предоставлял им информацию, поскольку имел тесные связи с М-19 в Медельине. Делал это он не слишком часто, но те данные, которые он предоставлял, всегда были железными. Услуга, разумеется, не была бесплатной, и каждый раз он просил все больше и больше. В полиции считали, что он либо игрок, либо страшный бабник, который предпочитает дарить дорогие подарки любовницам.

В то субботнее утро он поведал нечто, что касалось Пабло Эскобара. По его словам, пару месяцев назад тот заказал убийство какого-то «полковника полиции». Такса за работу была высокой – двадцать пять миллионов песо (152 000 долларов) плюс допрасходы. Кто-то взял заказ, но через два месяца отказался. Пару недель назад Пабло возобновил поиск исполнителя заказа. На этот раз его отдали медельинской бригаде Рикардо Франко, которая когда-то откололась от ФАРК и состояла из отморозков. Совсем недавно о них писали во всех газетах из-за пыток и зверских убийств почти двухсот членов своей же бригады, которых они подозревали в работе на полицию. Главным по заказу назначили Карлоса Эспиносу Осорио по прозвищу Куко (Хитрый). Информатор решил уточнить, что Куко не имел отношения к недавней резне среди своих: «Он киллер, а не псих».

Эскобар, продолжил информатор, выдал Куко авансом два миллиона песо (12 000 долларов). На эти деньги его группа киллеров обзавелась на медельинском черном рынке четырьмя пистолетами «Смит и Вессон» 9 мм калибра, револьвером 357-го калибра и пистолетом-пулеметом МАК-10 45-го калибра. Все это добро бросили на заднее сиденье арендованного фургона и пригнали в Боготу в сопровождении мотоциклистов. Теперь оружие находилось в багажнике красного «рено», припаркованного перед конспиративной квартирой Эскобара в Чиа, спальном пригороде на севере Боготы. Его сторожил один из членов банды.

Осведомитель не мог точно сказать, кто был мишенью, но он, как и Эскобар и Куко, многое знал об этом человеке. Большей частью информация исходила от некоего лейтенанта полиции, «которому полковник доверяет», а тот предал его за пять миллионов песо (30 000 долларов). Например, они знали, что полковник должен начать учебу в Полицейской академии двадцать пятого числа «какого-то месяца», что полиция устроила ему прощальную вечеринку в клубе Боготы, что УБН предоставило ему бронированный «мерседес-бенц», что его друг жил по адресу Диагональ 63, 27–43 в Боготе, что у него был загородный дом в Кахике к северу от столицы, что он ездил на «тойоте» с номерным знаком AL-26-18.

Были и еще некоторые подробности, агенты все записали, но они и так поняли, кто являлся целью. Загородный дом находился в Гранаде, а не в Кахике, а бронированным автомобилем был «форд», а не «мерседес». Тем не менее под описание подходил только один полковник – Хайме Рамирес Гомес.

По словам информатора, банда, которая была нанята до Куко, дважды пыталась исполнить заказ. В первый раз возле клуба в Кахике, но все пришлось отменить, потому что полковника сопровождало слишком много людей. Вторую попытку предприняли у дома его матери, но объект был с толпой родственников. Информатор уверял, что Эскобар хотел убить только полковника и никого больше.

Новая банда киллеров выбрала три места для убийства: через дорогу от пекарни «Пас де Рио» на Авенида, 68, на эстакаде возле Полицейской академии генерала Сантандера и в доме матери объекта.

Осведомитель заверил, что постоянно будет на связи с Куко и будет рад предоставить новую информацию. Если что-то понадобится, пусть с ним свяжутся. И, разумеется, пусть не забудут захватить 400 000 песо (2425 долларов).

Через два дня агент «Ф-2» встретился с подполковником полиции Теодоро Кампо, начальником отдела по борьбе с наркотиками, и передал слова информатора. Кампо решил, что нужно установить наблюдение за конспиративной квартирой в Чиа и подождать возвращения полковника из отпуска. Он не хотел беспокоить Рамиреса, пока они не будут полностью уверены в полученной информации.

31 декабря 1985 года подполковник Теодоро Кампо Гомес официально освободил Хайме Рамиреса от должности начальника отдела полиции по борьбе с наркотиками. Рамирес взял сорокадневный отпуск и приступил к несению службы со второй недели февраля. Полковник всегда был весьма доволен собой и жизнью в целом, но в эти дни он был особенно бодр. А почему бы и нет? За три года на посту начальника отдела по борьбе с наркотиками его люди изъяли двадцать семь тонн кокаина, арестовали 7941 мужчину и 1405 женщин, конфисковали 2783 грузовика, 1060 автомобилей, 83 катера и 116 самолетов. Пятьдесят четыре процента всего изъятого кокаина в мире в 1985 году добыли его люди. Девяносто процентов полей марихуаны в Колумбии уничтожили гербициды, распрыскиваемые его людьми.

В 1985 году его подразделение было признано лучшим в полиции Колумбии, а самого Рамиреса повысили по службе и перевели на следующий курс в Высшем военном колледже. Вне всякого сомнения, в начале 1986 года он был самым известным борцом с наркобизнесом в мире и легендой в собственной стране. Его уважало УБН, к нему постоянно обращались за советами полицейские разных стран – от Лимы и Ла-Паса до Вашингтона.

А еще его искал Медельинский картель. За всю историю его существования не было никого, с кем бы они хотели поквитаться сильнее, чем с Рамиресом. Неудивительно, что Эскобар его заказал. У него как будто бы была книга учета тех, кто ему когда-то насолил, и время от времени он доставал ее из кармана и просматривал вписанные имена. А потом вычеркивал – майора АДБ Монроя Аренаса, который арестовал его за наркотики в 1976 году, Родриго Лару Бонилью, который ославил его в Конгрессе в 1983-м, Тулио Мануэля Кастро Хиля, который предъявил ему обвинение в убийстве в 1984 году.

Теперь очередь дошла и до Хайме Рамиреса. Никто не приносил Эскобару столько убытков. Настал черед платить. Цель была трудной, такой у картеля еще не было, ведь объектом был выдающийся вершитель закона и профессионал, и Рамирес прекрасно знал, что наркоторговцы жаждут его крови. Но он был уверен, что обязательно раскроет заговор против него и успеет принять меры для защиты. И все же заказ на убийство полицейского такого ранга – слишком большая наглость даже для Эскобара, и все считали, что картель не решится напасть на Хайме Рамиреса. Или решится?

Сначала Эскобар поручил убить полковника головорезам. Затем передал бригаде Рикардо Франко. Чуть позже он распределил заказ между другими членами картеля, продав месть по частям. В дело вступил Гонсало Родригес Гача, чтобы поквитаться за потерянные в «Транквиландии» миллионы. Еще часть суммы за заказ оплатил Карлос Ледер. У того, пожалуй, было больше всего резона, чем у кого-либо еще, чтобы желать Рамиресу смерти.

За последний год полковник провел множество успешных операций и безжалостно гонял Ледера по всей Колумбии. Его следователи установили наблюдение за подозрительными взлетно-посадочными полосами и конспиративными квартирами, допросили друзей и знакомых Ледера и сформировали целую сеть осведомителей и агентов разведки.

Дважды они чуть его не взяли. Оперативники проследили за Лилианой Гарсиа Осорио, «Лили», двадцатичетырехлетней красавицей из Армении. В марте 1985 года она покинула дом, который для нее купил Ледер, и чартерным рейсом добралась до Боготы, откуда на частном вертолете «Белл ДжетРейнджер III» улетела в восточные «льянос». Она взяла с собой их с Ледером трехлетнюю дочь Веронику.

Через шесть недель, 26 апреля, несколько полицейских подразделений по борьбе с наркотиками в составе двух отдельных экспедиций совершили рейд на шесть объектов в «льянос» провинциях Мета и Касанаре. Они пробыли там пять дней, обыскали сотни квадратных километров джунглей и опросили десятки людей. Местные подтвердили, что именно Ледер владел территорией и бывал там время от времени, но уже давно не показывался. Все было как всегда: нетрудно накрыть лаборатории, конфисковать имущество и даже кокаин, но, черт возьми, почти невозможно поймать кого-то из главарей.

И все же Ледера прилично потрепали и на этот раз. В поместье «Ла Гаитана» на реке Манакасиас в Мете полиция обнаружила несколько патронташей, портативных раций и 3,55 центнера кокаина в пластиковых бочках, зарытых во дворе. А в красивом доме с белой штукатуркой и жестяной крышей они нашли 1 678 680 долларов наличными в картонных коробках. В поместье имелись взлетно-посадочная полоса, два самолета, пара автомобилей «тойота», бассейн и достаточно места, чтобы разместить пятьдесят человек.

А примерно в тридцати километрах от этого места, в грубо сколоченном деревянном доме, полиция обнаружила немецкий паспорт Ледера и кучу других документов, множество игрушек и детских фотографий. Полиция арестовала десять человек, в том числе Лилиану Гарсиа Осорио и Веронику Ледер. Лили предстала перед судом по обвинению в связи со скрывающимся преступником. Ей предстояло провести два года в Вильявисенсио – в женской тюрьме Буэн-Пастор в пригороде Боготы.

После апрельских налетов Ледер перебрался в леса на восточной окраине Меты, в другую «финку» под названием «Ла Абудансия». Информаторы Рамиреса сообщили, что там он постоянно находился под коксом, качался в тренажерном зале и катался на горном велосипеде. Ледер нисколько не сомневался в том, кто именно постоянно отравлял ему жизнь, – в мае он написал открытое письмо министру обороны, в котором обвинял Рамиреса во всех смертных грехах. Он жаловался на то, как обращаются с Лили и другими заключенными в Вильявисенсио, проклинал США, «которые терзают Латинскую Америку голодом и нищетой во имя надуманной свободы».

Люди Рамиреса накрыли «Ла Абудансию» 5 августа 1985-го. Вертолеты сбились с пути, поэтому прибыли с опозданием и разминулись с Ледером лишь на несколько минут. Две его подружки рассказали, что видели, как он только что выбежал из дома босиком, в красных трусах и с автоматом и направился в сторону реки Рио-Ува.

Полиция оставалась в этом районе одиннадцать дней. Они нашли всего шестьдесят килограммов кокаина, однако этот дом был битком набит полезными документами, фотографиями и другими уликами. Ледер соорудил сарай для ремонта мотоциклов и нанял двух механиков. Дом был некрашеный, с жестяной крышей, но очень просторный и удобный. Там стоял телевизор, хотя смотреть было нечего, пара пишущих машинок, блендер и дорогая стереосистема. На стеллаже предлагалась эклектичная подборка книг: «Возвращение Евы Перон» Видиадхара Найпола (на испанском), «Дзен и искусство обслуживания мотоциклов» (на английском), «Тайпан» Джеймса Клавелла (на английском), «Грамматика немецкого языка», «В национальных интересах» Марвина Калба и Теда Коппела (на испанском). Во дворе красовалось то самое кожаное кресло, в котором Ледер давал интервью испанскому телевидению.

Также полиция обнаружила пачку писем – свидетельство длительной переписки с Пабло Сала, адвокатом по наркоделам из Боготы. Неудивительно, что главным образом Ледера интересовало, как выбраться из джунглей и начать жить не скрываясь.

Ответы Сала, адресованные «дорогому Чарли», были елейно учтивыми и покровительственными. Иногда язык менялся, как будто их писал профессор средних лет. Некоторые советы были весьма здравыми. 27 июля он писал Ледеру, чтобы тот держал рот на замке: «Все проблемы начались, когда ты полез в политику. Постарайся притвориться мертвым, призраком… чтобы никакого шума, чтобы гринго и колумбийцы забыли о тебе… Для тебя главное – не умереть богатым. Главное – это жить и быть богатым, как и прежде».

Ледер явно подумывал об эмиграции в Германию, поэтому в более позднем письме Сала разъяснял ему, как идиоту, разницу между Восточной и Западной Германией: «В Берлин нельзя, он находится в центре ГДР[64], там коммунисты, самолетами “Пан АМ” нельзя лететь в Берлин, и вообще – нельзя никуда, где есть американские военные базы или базы НАТО».

Уроки геополитики прошли мимо Карлоса, поэтому время от времени у Ледера случались приступы донкихотства – он по-прежнему мечтал о том, как вернется в политику. Он решил заручиться помощью Советского Союза и подготовил черновик письма руководству СССР, которое он собирался передать в посольство. Начиналось оно с обращения к «Дорогим товарищам», далее шли пространные рассуждения и заявления о том, что «восстание против тирании – основа и структура нашего сознания»:

«За долгие годы политического и революционного опыта, после знакомства с братскими правительствами Кубы и Никарагуа, Багамских островов и Белиза, Пуэрто-Рико и Гаити и всех стран Латинской и Центральной Америки я понял, что в их экономических и социальных проблемах виноваты империалистические промышленники-гринго». Он предлагал создать объединенную Латинскую Америку, которая возникнет благодаря «искоренению империализма гринго, возглавляемого его паравоенными промышленниками и международным сионизмом».

Далее Ледер писал, что он, лидер Национального латиноамериканского движения, и «ваш харизматичный лидер Горбаначе»[65] «делаем общее дело» – революцию от имени народов, которые порабощены американским империализмом».

«Ла Абудансия» была очередным ударом Рамиреса по Ледеру. Полковнику не удалось поймать Карлоса, зато он отправил в тюрьму его подружек, конфисковал заначки кокаина, а также деньги и не давал ему жить спокойно целый год. В сентябре 1985 года в газеты Боготы попала фотография Ледера. На ней он выглядел еще более лохматым и неухоженным, чем ранее, с ввалившимися глазами и безумным взглядом. На фото был запечатлен момент, как он присоединился к индейской партизанской группе Кинтина Ламе под позывным «Рэмбо». Но Ледер уже был никем. И все это случилось из-за Хайме Рамиреса.

В феврале 1986 года Рамирес, его жена Элена и сыновья Хайме и Хавьер переехали в новые апартаменты на территории Полицейской академии генерала Сантандера в Боготе. Как старший полковник Рамирес имел право на ведомственное жилье, но основной причиной был вопрос его безопасности. На Рамиреса охотились много лет, но теперь, когда он начал учебу, он лишился доступа к ежедневному потоку информации. Ему нужна была дополнительная защита, поэтому он переехал в кампус Полицейской академии. Это была стандартная практика, многие из его бывших коллег поступали так же. Жизнь в кампусе предполагала множество ограничений, и зачастую там было весьма тоскливо. Там действительно было безопасно, хотя бы для его семьи, но Рамиресу нужно было ездить на учебу каждый день.

Тем не менее он по-прежнему не особенно волновался, даже когда они с Эленой услышали историю от Кампо. Копы следили за конспиративной квартирой в Чиа целую неделю после визита осведомителя в «Ф-2» и не заметили ничего подозрительного. «Рено» и впрямь был там припаркован, но что с того? В итоге соседи увидели, как группа слежения «Ф-2» фотографировала дом, и вызвали полицию, пришлось объясняться с обычными полицейскими.

Рамирес занервничал только тогда, когда сам задал осведомителю свои знаменитые пять-шесть вопросов. Ответы явно его расстроили. «Этот парень не лжет, – сказал Рамирес семье. – Он говорит правду».

Особый интерес представляли два предполагаемых покушения ранее. Первое, очевидно, относилось к прощальной вечеринке Рамиреса близ Кахики. Он тогда был без охраны, зато у генералов и гражданского начальства, находившегося рядом с ним, всегда были орды телохранителей. Второй инцидент точно описывал вечеринку у его родителей в канун Рождества. Поздно вечером вся семья – братья, сестры, тети, дяди, дети – высыпала во двор, чтобы посмотреть фейерверк. Мысль о том, что убийцы, подосланные Эскобаром, бродили где-то поблизости в то время, приводила Рамиреса в ужас.

Он должен был включить информатора в платежную ведомость, но бюджет «Ф-2» мог покрыть только 20 000 песо (121 доллар). «Найдем деньги в другом месте», – сказал Рамирес. Вместе с информатором он поехал в штаб-квартиру УБН, чтобы обсудить это со специальным агентом Джорджем Франгулли. Информатор назвал цену, Франгулли кивнул и дал ему деньги. Затем информатор уехал в Медельин, но обещал быть на связи.

Жизнь Хайме Рамиреса кардинально изменилась. Впервые за свою карьеру он не мог нанести ответный удар. У него не было собственной команды и доступа к разведданным, и он не мог самостоятельно предпринимать упреждающие тактические ходы, чтобы вывести врагов из равновесия. Своим людям Рамирес всегда говорил, что они «должны бить наркоторговцев прямо по яйцам». И никто не умел это делать лучше, чем он сам. Теперь ему приходилось сидеть сложа руки и полностью зависеть от других. Это раздражало, нервировало и пугало.

Следующие восемь месяцев маршруты Рамиреса ограничивались учебным корпусом, полицейским управлением и домом. И только. Он передвигался на автомобиле, который предоставило УБН, всегда имел при себе револьвер 38-го калибра и МАК-10 и носил бронежилет. У его водителя также был револьвер 38-го калибра, как и у полковника полиции, который учился вместе с Рамиресом и время от времени подвозил его. Он догадывался, что Рамиресу кто-то угрожает, но подробностей не знал. Все равно из этого бы ничего хорошего не вышло. Каждый день его водитель менял маршрут и особое внимание уделял местам засад, о которых сообщил информатор. Когда это было возможно, мотоциклетная полиция проводила разведку на маршруте непосредственно перед их поездкой.

Постоянное напряжение легло тяжелым бременем на его семью. Элена, привлекательная женщина на семь лет моложе Рамиреса, по натуре была нервной и чрезвычайно чувствительной к настроениям мужа. Она всегда беспокоилась и боялась за него – например, когда в 1984 году ходили разговоры о его переводе в Медельин, – но сейчас все было иначе. И хуже. Элене казалось, будто бы она все время на прицеле, и она знала, что Хайме чувствовал то же самое. Временами она так нервничала, что ее рвало и она не могла есть.

Мальчики каждый день ездили в школу в бронированном автобусе. В те редкие дни, когда семья отправлялась в ресторан, все надевали бронежилеты. К счастью, Хайме-младший, Джими, был очень похож на отца – спокойный, уверенный и весьма мудрый для своих шестнадцати лет. Он научился обращаться с МАК-10, и на всех семейных вылазках оружие было при нем. В ресторанах Джими держал пистолет-пулемет на полу между ног.

И все же такая жизнь была невыносимой. Отец Рамиреса, которому было почти восемьдесят, постоянно спрашивал о нем и все время говорил о том, как ему снилось, что Хайме умер. Рамирес так и не осмелился навестить отца, но позвонил своему брату Франсиско, все ему выложил и попросил успокоить старика: «Невозможно скрыть от него, что я в опасности. Но хотя бы сведи детали моей теперешней жизни к минимуму».

Перед Пасхой Франсиско и его жена Лусеро уговорили Хайме и Элену провести вместе с ними несколько дней в «кабанье» – домике в клубе «Милитар». Это была первая поездка за город с тех пор, как они узнали об угрозе убийства. Хайме сходил с ума, кипел от ярости из-за невыносимой для него ситуации: «Это я всегда был охотником, а теперь охотятся за мной! Это я приговариваю людей, а не наоборот!»

Поначалу информатор М-19 был на связи более или менее регулярно, давая полиции довольно подробное описание текущих передвижений Куко. Новости были не из приятных. Теперь, по слухам, у группы убийц помимо стрелкового оружия было полно взрывчатки и гранатометов, семь автомобилей, минивэн и такси. И якобы они подумывали о том, чтобы заминировать домик в Гранаде, чтобы он взлетел на воздух вместе с Рамиресом.

Затем, через пару месяцев, информатор перестал выходить на связь, и поток новостей внезапно иссяк. Полиция была крайне обеспокоена. Они усилили безопасность Рамиреса и удвоили усилия по сбору новой информации, но осведомители ничего нового не сообщали. Все упиралось в конспиративную квартиру в Чиа, в которой ничего не происходило. Предателя среди полицейских так и не обнаружили, и «Ф-2» в конце концов пришла к выводу, что его не существовало. Теперь Рамиреса постоянно охраняли три патрульных, сержант спецназа и мотоциклетный эскорт.

В мае подразделение по борьбе с наркотиками направило капитана Октавио Эрнесто Мору Хименеса в Медельин возглавить разведывательную группу, которая в том числе должна была проверить угрозы в адрес Рамиреса. Мора, опытный полицейский, когда-то работал на Рамиреса, поэтому помимо отчетов в управление он еще рапортовал и непосредственно ему. Было понятно, что Мора будет отдавать все силы, чтобы подобраться к организации Эскобара поближе, – непростое задание, но он уже много раз делал подобное.

Мора часто звонил Рамиресу. Ему удалось установить контакт с родственниками Эскобара. Он подтвердил, что заказ по-прежнему закреплен за Куко, цена составляла двадцать миллионов песо (121 200 долларов) и что Эскобар продал его части Родригесу Гаче и Ледеру. Однако его источники намекали на то, что Эскобар подумывает отменить заказ, если уже не сделал это. Мора не знал, по какой причине, и, хотя это выглядело обнадеживающе, он пообещал продолжить проверку.

«Кстати, – добавил Мора. – Поговаривают, что Эскобар хочет с тобой встретиться и все обсудить». Рамиреса такие предложения не интересовали. Это еще одна вариация на тему, которую он слышал уже почти четыре года. Заманить его в одну комнату с Эскобаром, сделать пару фото, а дальше наблюдать, как его карьеру смоют в унитаз, обвинив в коррупции. Он велел передать Эскобару следующее: если тот сдастся полиции, Рамирес позаботится о том, чтобы все было по справедливости.

Больше ему было нечего предложить Эскобару. Пабло безнадежно искал слабое место в броне Рамиреса, но тот отбивал все атаки. Новость о том, что заказ на убийство, возможно, будет отменен, была приятной и, на первый взгляд, хорошо сочеталась с мнимыми мирными инициативами Эскобара. До сих пор у Рамиреса не было причин доверять Эскобару. Все, что он за это время успел выучить об этом подонке, означало, что охрану следует только усилить.

Это казалось особенно верным решением после того, как в мае смотритель за домом Рамиреса в Гранаде сообщил, что поблизости околачивались подозрительные личности. Мужчина сказал, что их было четверо. Главарь был мускулистым, кудрявым, ростом около метра восьмидесяти. Еще один из них был чуть ниже ростом и с бледной кожей. Эти двое прошли мимо дома в четверг днем, ушли и вернулись на следующий день с еще двумя на красной машине. Соседи сказали смотрителю, что это был «рено». Четверка провела весь день бродя туда-сюда и не спускала глаз с дома Рамиреса.

Смотритель оседлал лошадь и поскакал в ближайший город, Сильванию, откуда позвонил Рамиресу из телефона-автомата. Затем он сел в автобус и поехал в Полицейскую академию. Рамирес расспросил его и показал кое-какие фотографии. Смотритель опознал кудрявого парня. Рамирес знал, что это человек Эскобара. Элена, присутствовавшая при этом, разрыдалась.

«Успокойся, милая, – утешал ее Рамирес. – Ничего не случится».

…

Курсы закончились в августе, и весь класс на месяц отправился в Европу, чтобы посетить другие полицейские управления и принять участие в семинарах. Рамирес набрал полные чемоданы брошюр и отчетов и вернулся в Боготу, переполненный идеями, как сделать полицию своей страны самой современной в мире.

Он ждал, что в конце года его повысят, а пока выполнял кое-какую работу в штаб-квартире полиции. Работа консультантом позволяла ему развеять скуку и снять напряжение. Правительство Перу пригласило его провести семинары по борьбе с незаконным оборотом наркотиков, а руководство Боливии и УБН попросили принять участие в операции «Доменная печь», в ходе которой были уничтожены лаборатории в восточной части Бени. В Бени Рамирес нашел пару лабораторий, принадлежащих Эскобару, и лично наблюдал, как местная полиция их сжигала. Впервые за целый год он наконец-то смог нанести ответный удар.

Он съездил в Венесуэлу, Бразилию, снова в Перу, а затем и в США. Он посетил Вашингтон и встретился со старыми друзьями. Среди них был и Джонни Фелпс, который теперь руководил отделом по борьбе с незаконным оборотом кокаина в штаб-квартире УБН. Фелпс заметил, что Рамирес был изможденным, нервным и очень переживал за семью. Фелпс умел сочувствовать. Полицейские были одними из самых смелых людей на земле. Они ненавидели чувствовать себя беспомощными. А Рамирес был смелее большинства копов, которых знал Фелпс. Это противостояние с Эскобаром пожирало его изнутри.

Рамирес смог выдохнуть спокойно 21 октября, когда узнал, что некто Карлос Альберто Эспиноса Осорио, более известный как Куко, убит в перестрелке в Медельине. Капитан Мора позвонил и предположил, что теперь Эскобар отменит заказ по той причине, что главный исполнитель мертв. Смерть Куко также снизила вероятность того, что кто-либо еще попытается убить Рамиреса в ближайшем будущем. Ведь тому, кому передадут заказ, пришлось бы заново проводить разведку.

Рамиреса так обрадовала эта новость, что он позвонил в «Ф-2» и попросил, чтобы они отозвали телохранителей. Он чувствовал себя в безопасности, и не было никаких признаков того, что убийцы смогли подобраться к его семье. На конспиративную квартиру Чиа уже было совершено полдюжины безрезультатных налетов. У дома Рамиреса больше не появлялись ни кудрявый парень, ни его приспешники. Мора звонил почти каждый день, и Рамирес наконец расслабился. А через пару месяцев он снова должен был быть во всеоружии и с новыми силами приступить к борьбе.

В четверг 13 ноября 1986 года Франсиско Рамирес, зная, что дела брата наладились, пригласил его, Элену и мальчиков в гости, чтобы устроить в понедельник небольшое семейное торжество. Это был последний день трехдневных праздничных выходных[66]. Ехать до Сасаимы, которая находилась в пятидесяти километрах к северо-западу от Боготы, представлялось недолго, поэтому особого риска не было. Хайме обещал подумать.

На следующий день в десять утра Рамиресу из Медельина позвонил Мора. Рамирес слушал, его лицо расслабилось, и он оживленно отвечал коллеге. Поговорив около десяти минут, он повесил трубку.

«Они приостановили заказ», – улыбаясь, сообщил он Элене. По его словам, Мора наконец смог подтвердить, что Эскобара больше не интересует убийство – по крайней мере, на данный момент, поэтому можно расслабиться. Однако Мора хотел рассказать Рамиресу еще кое-что, но Хайме не захотел это обсуждать по телефону.

«Хорошо, – согласился Мора. – Когда мне приехать?»

«Давай в понедельник вечером, около семи, – предложил Рамирес. – Меня не будет в городе в выходные».

В воскресенье днем Рамиресы выехали из Боготы на белом минивэне «тойота». Бронированный «форд» остался в гараже. Впервые за несколько месяцев Рамирес чувствовал, что он в безопасности. Он вовсе не считал, что ему больше ничего не угрожает, но ведь дорога предстоит недолгой, а из-за праздника будет много пробок. При таких обстоятельствах засаду устроить трудно. На всякий случай его сын Джими положил МАК-10 на пол в задней части «тойоты».

Семья остановилась перекусить в Мадриде недалеко от Боготы, затем около часа ехала на северо-восток в Вильету, чтобы переночевать в доме друга. В понедельник в десять утра они снова сели в «тойоту» и полчаса ехали до «финки» Франсиско в Сасаиме.

Там были все: родители, братья, сестры, племянники и племянницы. Рамирес отлично провел время. По натуре он был общительным, шутником и любителем анекдотов и больше всего на свете обожал сидеть на лужайке и болтать с семьей. Он строил планы, как станет большим начальником и снова начнет работать со своими любимыми сотрудниками, как будет поощрять полицейских и провинциальные участки бороться с наркобизнесом. Франсиско нравилось слушать, как Рамирес говорит о работе. Брат отметил, что Хайме выглядит расслабленным, и это его очень порадовало. Но в самом ли деле ему больше ничего не угрожало? Может быть, Хайме так хотел, чтобы все поскорее закончилось, что и сам поверил, что опасности больше нет?

Днем, в 4:30, Рамирес отодвинул свой стул, отказался от добавки свиной рульки, которую приготовила Лусеро, и позвал семью. Им нужно было возвращаться в Боготу дотемна, поэтому стоило выехать пораньше.

Когда семья выезжала, водители нескольких машин, беспорядочно припаркованных неподалеку, завели двигатели и пристроились за «тойотой». Позже соседи вспомнили, что они торчали там несколько часов. Они заметили, что это не местные, но в тот момент ничего не заподозрили.

Ближе к вечеру, в 5:43, 17 ноября 1986 года «тойота» Рамиреса двигалась по эстакаде Рио-Богота, соединяющей провинцию Кундинамарка со столицей. Движение было оживленным, но не быстрым. Рамиресы неспешно двигались в крайнем правом ряду.

Чуть дальше середины моста с левой стороны приблизился «рено 18», как будто бы желая проехать мимо, но затем приостановился и подстроился под скорость «тойоты». Из пассажирского окна появился пистолет-пулемет МАК-10. Оружие дернулось и зашлось в затяжном приступе кашля.

Из-за множественных огнестрельных ранений Рамирес скончался мгновенно и упал на руль. Элена, получив легкое ранение в правое колено, схватила руль и вывернула вправо, направив «тойоту» к обочине, машина остановилась. С Хавьером все было почти в порядке – пуля попала ему в ладонь, но Джими прострелили оба бедра, и он истекал кровью. Тем не менее он нащупал в темноте МАК-10. Когда они были в доме Франциско, он завернул оружие в одеяло и спрятал от юных кузенов. Теперь, когда автомат был так нужен, он никак не мог его достать.

«Рено» проехал чуть вперед и остановился перед «тойотой». Двери открылись, и оттуда вышло трое мужчин. Им было лет по двадцать, они были дорого одеты. Эта деталь всем хорошо запомнилась. У мужчин в руках были пистолеты-пулеметы. Водитель остался в машине, мотор не глушил.

Один встал перед «рено», второй – позади «тойоты». Третий подошел к водительской двери минивэна, открыл ее, нажал на спусковой крючок МАК-10 и разрядил весь магазин в уже мертвого Хайме Рамиреса.

Элена открыла пассажирскую дверь и сползла на землю. Пригнувшись, она пробралась к задней части «тойоты», где столкнулась лицом к лицу с одним из убийц. «Пожалуйста, не убивайте меня», – простонала она. Он пристально посмотрел на нее и ушел. Затем сел в «рено» и уехал вместе с подельниками.

Наступил новый год. Те, кто учился с Хайме Рамиресом, стали генералами. Элена Рамирес обратилась к правительству с просьбой предоставить Хайме повышение посмертно и материальную помощь семье. Начальство мужа поддержало ее заявление, отметив выдающуюся работу Рамиреса. Письмо поднималось по инстанциям все выше, получая подписи и печати одобрения.

20 мая 1987 года Министерство обороны направило Элене письмо. В нем говорилось, что гибель ее мужа, к сожалению, не соответствовала так называемой принятой норме, поскольку не была результатом «событий на службе» или «следствием боевых действий при внутреннем или международном конфликте». Иными словами, его убили не при исполнении. Так что ни повышения, ни материальной помощи не будет.

Министерство никогда не делало исключений.

28. Обвинительное заключение

Правоохранительные органы США долгое время не могли принять тот факт, что всего одна небольшая группа колумбийцев может контролировать большую часть кокаинового рынка. Когда выходцы из этой страны в огромном количестве появились в США в 1970-х, считалось, что эти торговцы никак не связаны между собой. В 1977 году агенты УБН в Медельине обнаружили бухгалтерию Грисельды Бланко и начали узнавать о хитросплетениях между наркоторговцами, которых они преследовали. Но всех колумбийцев просто свалили в одну кучу под названием «медельинский наркосиндикат», куда включили Грисельду Бланко, Пабло Эскобара, да и вообще всех известных им наркоторговцев из Медельина. Получился черновой эскиз группировки без четких очертаний. Никто не пытался ранжировать наркоторговцев, хотя уже к началу 1980-х Эскобар, Очоа и Ледер всегда возглавляли любой неофициальный список. Проблема заключалась в том, что этих троих рассматривали по отдельности, а не как группу. Когда в 1982-м в Майами с борта авиакомпании «ТАМPA» конфисковали две тонны кокаина, внезапно открылось, что наркоторговцы совместно оперируют такими объемами наркотиков, о которых никто не мог даже помыслить. Этот инцидент дал старт операции «Источник» – секретной программе УБН с использованием компьютеров для идентификации кодов на килограммовых упаковках кокаина. К 1983 году в рамках операции отследили десятки поставок, которые привели к Хорхе Очоа. Так все больше проявлялись закономерности связей наркоторговцев между собой. До того момента Очоа называли либо «наркобоссом высшего эшелона», либо «главой одной из крупнейших организаций по контрабанде кокаина из Колумбии». Впервые слово «картель» упомянули в 1983 году. В ходе анализа крупных конфискованных партий кокаина в США в рамках операции «Южный комфорт» правоохранители пришли к заключению, что 5,68 центнера, изъятых из фургона близ Кливленда, штат Теннесси, 11 июля 1982 года, связаны с Медельинским наркокартелем. Коды на упаковках груза в 2,95 центнера с самолета в Дотане, штат Алабама, 5 марта 1983 года «показали, что кокаин был получен из Медельинского наркокартеля». Гипотеза обретала конкретную форму.

Но только после рейда на «Транквиландию» аналитики УБН осознали масштабы торговли колумбийским кокаином. В том же году Барри Сил привел первые доказательства, подтверждающие, что Эскобар, Очоа и Ледер работали вместе. Слово «картель» стали употреблять все чаще. Когда Барри Сил давал показания в Майами летом 1985 года, он назвал организацию, на которую работал, «кокаиновым картелем Хорхе Очоа». В том же году на допросе в УБН Макс Мермельштейн назвал его «Медельинским комбинатом». Но агенты УБН не предпринимали попыток разобраться в иерархии и структуре картеля. Они ссылались на «колумбийские кокаиновые картели», считая, что они имеют равный вес: и группа из Медельина, и группа из Кали, которую возглавляли Хильберто Родригес Орехуэла и Хосе Сантакруз Лондоньо. Сотни дел, конфискаций, а также крупицы разведывательной информации о Хорхе Очоа, Пабло Эскобаре и Карлосе Ледере оставались разрозненными фрагментами огромного пазла, который только еще предстояло собрать воедино.

Летом 1985 года на девятом и десятом этажах офиса прокурора США в центре Майами, где располагался департамент борьбы с наркотиками, наконец-то произошли первые изменения. К тому времени правоохранительные органы добились больших успехов в борьбе с торговлей кокаином в Южной Флориде. Постоянный накал ситуации, вызванный усилением контингента УБН и таможни, загнал наркоторговцев в подполье. Перестрелки в торговых центрах остались в прошлом. «Сентак 26», специальное совместное подразделение полиции Метро-Дейд и УБН, которое занималось расследованием убийств, методично преследовало кокаиновых ковбоев. «Эль Локо», убийцу из «перестрелки на шоссе», взяли в Лос-Анджелесе в 1982 году. Пако Сепульведа, которого подозревали, но так и не смогли предъявить ему обвинение в стрельбе в «Дейдленде», наконец арестовали в Нью-Йорке в 1983 году. Грисельду Бланко задержали в ходе тайной операции УБН в Южной Калифорнии в 1985 году. В то время она жила в роскошном городском доме в Ирвине и поставляла сотни килограммов кокаина каждый месяц на прожорливый рынок Лос-Анджелеса с помощью своих сыновей Диксона, Освальдо и Уэбера.

Американская законодательная система быстро адаптировалась к колумбийским обвиняемым в торговле наркотиками. Скромные размеры залогов привели к многочисленным нарушениям в деле об отмывании денег в рамках операции «Рыба-меч», поэтому приняли новый федеральный закон. Он позволил отправлять обвиняемых в торговле наркотиками на предварительное заключение без залога. Отмывание денег стали квалифицировать как тяжкое федеральное преступление. Сроки колумбийцев, осужденных за преступления, связанные с наркотиками, становились все длиннее и длиннее.

Несмотря на аресты и успехи в США, центр управления кокаинового бизнеса – Медельинский картель – оставался нетронутым и надежно защищенным в колумбийских цитаделях. А кокаин хлынул в США еще большим потоком. За 15 дней января 1985 года полиция и федеральные агенты по борьбе с наркотиками Флориды изъяли 2250 тонн кокаина. Это больше, чем за первые три месяца 1984 года и весь 1981 год. 1985 стал годом эпидемии крэка – курение наркотика распространялось по городам Америки как лесной пожар. К концу года объем конфискованного кокаина только в Южной Флориде превысил двадцать пять тонн. Предыдущий рекорд побили больше чем в два раза. Цена продолжала снижаться – с 35 000 долларов за килограмм до 20 000. Это означало, что, несмотря на изъятия, порошка становилось все больше. Кокаин попал на обложки журналов «Ньюсуик» и «Тайм» на одной и той же неделе февраля 1985 года. В «Ньюсуик», кроме статьи к обложке, разместили и боковую колонку – «Кокаиновые короли Колумбии», упомянув в ней Очоа, Эскобара, Ледера, Эрнана Ботеро, Хильберто Родригеса Орехуэлу и Гонсало Родригеса Гачу. «Вместе они стали кокаиновыми властителями Колумбии: небольшая сплоченная группа, которая по власти и богатству не уступает правительству, – писали в журнале. – Чтобы защитить свои обширные интересы, некоторые из них сформировали собственный картель, подкупая правоохранителей или убивая тех, кого подкупить невозможно».

Кокаин, который раньше считался наркотиком для элит, стал доступен американскому среднему классу и даже малообеспеченным слоям населения. Именно в тот период, когда в США употребление кокаина резко возросло, группа федеральных прокуроров Майами нашла способ добраться до Медельинского картеля.

На лестничной клетке офиса на берегу реки Майами прокурора США помощник прокурора Боб Данлэп столкнулся со своим коллегой Бобом Мартинесом. Данлэп выступал на стороне обвинения по операции в Никарагуа вместе с начальником отдела по борьбе с наркотиками Диком Грегори. Мартинес как раз поднимался по лестнице, чтобы поговорить с Грегори. Данлэп был кладезем информации о колумбийских наркоторговцах и одним из немногих в офисе, кто помнил их всех поименно. Он уже больше года убеждал всех в том, что Медельинский картель существует. Мартинес тоже был уверен в этом. Хоть он вел дело Фрэнка Торреса об эфире, которое помогло обнаружить «Транквиландию».

Чем больше Данлэп и Мартинес обсуждали дела, тем очевидней было, что по факту они работают над разными частями одного и того же крупного дела с участием Очоа, Эскобара, Ледера и других. Почему бы не собрать воедино все улики, касающиеся этих людей, и не обвинить их в создании криминальной структуры?

Мартинес поднялся этажом выше и поделился своей идеей с Диком Грегори:

«Почему мы рассматриваем все эти дела по отдельности? – спросил Мартинес. – Может, объединить их в одно и применить “РИКО”?»

«РИКО», закон о коррумпированных организациях и рэкетирах, был инструментом, который эффективно применялся против мафии в течение двух десятилетий. Он позволял прокурорам обвинять все «предприятие», созданное для совершения преступлений. Любое количество преступлений могло быть приписано некой организации в рамках одного судебного разбирательства, а все ее активы могли быть арестованы.

Грегори идея понравилась. «Отлично», – кивнул он.

«Дело картеля», как его стали называть, было волонтерским проектом Мартинеса, над которым он работал в свободное от других дел время. Мартинес обычно вел дела о коррупции, а не о наркотиках. Ему было тридцать два года, он окончил Джорджтаунский юридический центр и Уортонскую школу бизнеса. Мартинес воспитывался в кубинской семье из высшего класса, бежавшей от режима Фиделя Кастро в 1960 году. В офисе прокурора США он служил уже три года.

В конце 1985 года Мартинес назначил федеральное большое жюри и начал представлять свидетелей и доказательства деятельности картеля – необходимый первый шаг к составлению обвинительного заключения.

За помощью Мартинес обратился к одному из самых ярких и упорных агентов УБН в Майами – Кэрол Купер. Она была тридцатипятилетней женщиной, выросшей в маленьком городке в штате Иллинойс. Купер тесно сотрудничала с Мартинесом по делу «Транквиландии». Купс, как ее все звали, была методичной и организованной. Она была одной из 201 женщин среди 2630 агентов УБН. Она умело перелопачивала горы улик, полученных в результате прослушивания телефонных разговоров, и из разрозненных частиц мастерила цельное дело.

Сначала Купер изучила отдельные дела, связанные с Эскобаром, Очоа и Ледером. В 1984 году, разбирая улики по «Транквиландии», она заметила, что существует некая стандартная модель. Теперь она пыталась связать все воедино и показать, кем эти колумбийцы являются на самом деле. Длительные допросы Макса Мермельштейна, который стал источником основной информации о картеле, значительно упростили работу. Именно он описал масштабы и форму картеля.

Как и Мартинес, Кэрол Купер работала над этой информацией в свободное время, поскольку в офисе дело не сочли приоритетным. Одна из причин заключалась в том, что все обвиняемые скрывались от правосудия в Колумбии и обвинительное заключение не привело бы сразу к громким арестам. Другая причина – большинству подозреваемых уже предъявили обвинения по мелким делам. Большинству сотрудников прокуратуры США в Майами возня с картелем показалась бессмысленной тратой времени.

Но когда в августе 1986 года судья Пастрана в Картахене освободил Хорхе Очоа, дело о картеле вышло на первый план. Грегори и Мартинес, взбешенные таким исходом, хотели сделать заявление, которое привлечет внимание всего мира.

В тот вечер они обсудили это дело за ужином в «Ла Чоза» – никарагуанском ресторане в Ки-Бискейн. После десерта они отправились к Грегори, квартира которого была по соседству, чтобы набросать черновик обвинительного заключения.

Менее чем через неделю после освобождения Очоа Дик Грегори, Боб Мартинес, Кэрол Купер и новый член группы, помощник прокурора США Марк Шнапп, встретились на десятом этаже офиса прокурора США. Комната до потолка была забита папками и документами, в том числе – копиями бухгалтерских книг картеля, найденных в «Транквиландии». У четырех людей, собравшихся в «оперштабе Очоа», как все вокруг называли этот кабинет, было много общего. Все они были одинокими трудоголиками, которые посвятили жизнь государственной службе. Целую неделю они пахали по четырнадцать часов в день, питаясь фастфудом, в тесной комнате, полной протоколов судебных заседаний, бухгалтерских книг контрабандистов наркотиков и рапортов УБН.

Чтобы составить обвинительное заключение, они взяли за основу рассказ Макса Мермельштейна о перевозках для Рафы Кардоны и объединили его с частью дела Фрэнка Торреса об эфире. К этому они добавили свидетельства Барри Сила по Никарагуа и информацию от Мермельштейна о заказе на убийство Сила. Важнее всего, что они использовали обвинительное заключение, чтобы впервые описать, как на самом деле функционировал картель. Готовый документ привнес в американское сознание понимание, как работает колумбийская организованная преступность. Пункт первый гласил:

«Приблизительно с 1978 года и до даты составления этого обвинительного заключения в Медельине, Колумбия, Южная Америка, существует международная криминальная группировка, занимающаяся торговлей наркотиками, известная как Медельинский картель (далее – “Картель”), состоящая из нескольких членов, которые контролируют производство кокаина и его распространение… Путем формирования Картеля крупные торговцы кокаином смогли объединить ресурсы, включая сырье, подпольные лаборатории по изготовлению кокаина, самолеты, водные суда и сети распространения для организации международного оборота наркотиков.

Члены картеля встречались в “брокерских конторах” в Медельине – частных поместьях, где наркобароны заключали сделки с пилотами и иным персоналом для обслуживания лабораторий. Картель вел товарный учет, давал взятки представителям иностранных правительств и совершал убийства для защиты своего бизнеса и обеспечения выполнения обязательств по поставкам».

Лидерами картеля назвали: братьев Очоа, Пабло Эскобара, Карлоса Ледера и Гонсало Родригеса Гачу.

Таким образом, согласно выводам, картель являлся крупнейшей в мире организацией по контрабанде кокаина. Составители обвинительного заключения не представляли, о каком конкретно объеме идет речь, пока все не суммировали. Цифра повергла их в шок – пятьдесят восемь тонн кокаина за период 1978–1985 годов. До конфискации у «ТАМPA» никто не находил в одном месте даже тонну кокаина. Обвинение картеля было не просто крупнейшим делом о кокаине в истории США, оно по объему товара превышало любое из них в семь раз.

И это только согласно имеющимся документам. Цифра в пятьдесят восемь тонн представляла лишь небольшую часть кокаина, произведенного картелем. Не все дела были включены в новое обвинительное заключение. Это могло занять целую вечность и привести к слишком громоздкому документу для рассмотрения в суде. Масштабы картеля были столь велики, что вынесение наказания становилось реальным лишь по частям. И по прикидкам, пятьдесят восемь тонн составляли менее трети кокаина, связанного с Хорхе Очоа, Пабло Эскобаром, Родригесом Гачей и Карлосом Ледером.

Последний шаг в обвинительном заключении – представить его федеральному большому жюри и добиться официального возбуждения дела. Ожидалось, что это произойдет за один день – 16 августа 1986 года. Национальному телевидению и крупным газетам намекнули о том, что их ждет нечто грандиозное. Пресс-конференцию назначили через два часа после окончания заседания большого жюри. Все замерли в ожидании.

Но в день представления обвинительного заключения пресс-конференцию отменили. Вашингтон распорядился, чтобы документ засекретили. Известие о готовящемся суперобвинении каким-то образом просочилось в Колумбию. Кто-то в правительстве, опасаясь очередного конфуза после освобождения Хорхе Очоа, убедил Госдепартамент сначала поговорить с Министерством юстиции страны. А позже колумбийское министерство обратилось в прокуратуру США в Майами.

Агенты по борьбе с наркотиками спешно звонили своим источникам в газетах и на телевидении, убеждая их написать хоть что-нибудь, что могло бы занять первые полосы и вечерние выпуски новостей. В этот раз всем миром заклеймить Медельинский картель так и не получилось.

Тем не менее были причины полагать, что члены картеля почувствовали: на этот раз за них взялись всерьез.

В конце октября 1986 года малоизвестный адвокат по уголовным делам из Майами прилетел в Колумбию к Хорхе и Фабио Очоа. Встреча состоялась на ранчо площадью тысяча двести гектаров за пределами Картахены. Очоа окружали телохранители с автоматами в руках. Фабио носил бейсболку и выглядел примерно на десять лет моложе своих двадцати девяти лет.

Хорхе Очоа сказал своему гостю, что его вызвали, потому что им нужен американец, «который сможет передать послание другим американцам».

Адвокату уже доводилось бывать в Колумбии. Той весной он ездил в Боготу по приглашению одного из своих колумбийских клиентов, чтобы обсудить проблемы с экстрадицией. Местная адвокат рассказала ему, что двенадцать крупных наркобоссов, контролировавших 80 процентов торговли кокаином, желают оказать содействие в прекращении поставок в обмен на амнистию.

Больше всего стремились договориться Хорхе Очоа и Хильберто Родригес, которые в то время находились под арестом в Испании в ожидании результата. Адвоката заверили, что в конечном итоге их отправят в Колумбию, а не в США.

Когда через шесть месяцев адвокат передал предложение об амнистии агентам ФБР в Майами, Очоа и Родригес уже находились в Колумбии, а Очоа, благодаря судье Картахены, снова был свободным человеком. Несмотря на такой поворот событий, наркоторговцы по-прежнему стремились к переговорам. Агенты серьезно отнеслись к предложению и организовали встречу адвоката и Дика Грегори. Выслушав сообщение, Грегори счел идею сомнительной и взял время на размышление.

Теперь, в конце октября, через три недели после встречи с Грегори, адвокат впервые лично встретился с Очоа.

Хорхе Очоа объяснил, что вызвал его, потому что был недоволен своими американскими юристами. Он кричал, что платил миллионы впустую, например, он потратил два миллиона долларов на адвоката, который представлял друга Очоа, а того приговорили к двадцати пяти годам. По словам Очоа, единственным юристом из Майами, которому он доверял, был человек, которого расстреляли из пулемета в его конторе во время кокаиновых войн начала 1980-х годов.

Очоа сказал, что очень зол из-за того, что его обвинили в убийстве Барри Сила. И хотя он лично знал пилота, Очоа уверял, что ни он сам, ни его брат Фабио не убивали Сила. Он предложил предоставить подписанное заявление об их невиновности в соответствующие органы США. Хорхе Очоа заявил, что с УБН он сотрудничать не станет. Их методы, как он сказал, всегда приводили к тому, что людей «компрометировали».

Адвокат из Майами вернулся в Картахену, чтобы переночевать, но ему сказали, что он произвел хорошее впечатление на братьев Очоа и должен снова встретиться с ними в Медельине. Адвокат возражал. Медельин был слишком опасным местом. Но выбора у него не было и пришлось согласиться.

Беседа с Хорхе Очоа продолжилась в одном из его домов, на холмах недалеко от Медельина.

«Я точно знаю, что нужно США», – заявил Очоа.

Очоа сказал, что они хотят провести коллективные переговоры с «разведывательным подразделением» правительства США. По его словам, они владели некой информацией, которая представляла интерес для национальной безопасности Америки. Пока они ждали приезда остальных, Очоа снова пожаловался, что адвокаты его обманывали, хотя он платил большие деньги, а юристов насчитывалась целая сотня. Он заявил, что оказался на свободе потому, что заплатил судьям шесть миллионов долларов. И эта сумма приводила его в бешенство.

Затем в сопровождении свиты телохранителей вошел мужчина в походной рубашке, синих джинсах и высоких сапогах. Через его плечо была перекинут автомат. Он представился Карлосом Ледером. Ледер поразил адвоката сочетанием необычной внешности, прекрасного английского и взгляда хладнокровного убийцы.

Вслед за Ледером пришел еще один мужчина. Его представили как Эскобара, а имени адвокат не расслышал. Он был приветлив, но по-английски не говорил. Ледер сказал, что это их босс.

«Мы здесь для того, чтобы начать переговоры с правительством США», – объявил Ледер от лица всех.

Он сказал, что они были вынуждены работать с партизанами-коммунистами, которых он описал как стотысячную армию, состоящую из палестинцев, ливийцев, перуанцев, аргентинцев, эквадорцев и кубинцев. Ледер уверял, что на самом деле они сами ненавидят коммунистов и предоставят США данные о поставках оружия партизанам Колумбии. Кроме этого он предложил информацию о деятельности коммунистов в Никарагуа, на Кубе, в Мексике и Панаме. Он сказал, что у них с Эскобаром в Никарагуа есть свои люди. Адвокату с самого начала сообщили, что Очоа финансировал и «контрас», и сандинистов.

Ледер предложил, чтобы люди картеля в Никарагуа собирали разведданные для США в течение шести месяцев или около того, а взамен, если все будут удовлетворены, им дадут амнистию.

Какая ирония: картель предлагал именно то, от чего открещивались адвокаты Хорхе Очоа в Испании, обвиняя правительство США во лжи.

Теперь же лидеры картеля хотели, чтобы два или три агента США, например ФБР, но никак не УБН, прибыли в Колумбию и выслушали их предложение. Ледер счел важным отметить, что американским агентам они никогда не причиняли вреда. Они гарантировали безопасность любому, кто придет к ним на переговоры.

Затем Хорхе Очоа передал адвокату письмо от своей матери на испанском:

«Посредством этого письма мы даем вам все полномочия представлять трех моих сыновей, которых зовут Фабио Очоа, Хуан Давид Очоа и Хорхе Луис Очоа, на переговорах с правительством США. Вам необходимо доказать их невиновность.

Власти Америки обвиняют моих сыновей в вещах, которые не соответствуют действительности. Нам сообщили, что колумбийские граждане не могут рассчитывать на справедливое судебное разбирательство в США.

Эти утверждения о дискриминации колумбийцев в Соединенных Штатах Америки упоминались в испанских судах во время рассмотрения дела моих сыновей. Нам нужен ваш немедленный ответ.

С сердечной благодарностью,

Марго Васкес де Очоа».

Адвокат вернулся в Майами 28 октября. Он снова встретился с Диком Грегори, который посмеялся над предложением предоставить разведданные о колумбийских партизанах в обмен на амнистию. Грегори плевать хотел на партизан Колумбии – больше всего на свете он хотел посадить лидеров картеля за решетку.

И он совершенно не верил обещаниям картеля выйти из бизнеса. Грегори не мог представить, что возможно предоставить абсолютную амнистию крупнейшим наркоторговцам в мире, основываясь только на их честном слове, что они больше не будут производить наркотики. Кроме того, это было практически то же самое предложение, которое картель сделал в Панаме в 1984 году. И оно было неприемлемым в любом случае.

Несмотря на это, он чувствовал себя обязанным довести его до сведения своего босса, прокурора США Леона Келлнера. Келлнер также не воспринял предложение всерьез и передал его в Вашингтон, где оно и умерло тихой смертью в кабинетах власти. Никто в правительстве США не захотел участвовать в соглашениях с картелем.

Обвинительное заключение по картелю обнародовали 18 ноября, на следующий день после убийства Хайме Рамиреса. В США известие о смерти полицейского прошло незамеченным. Большинство американцев ничего не знали о Рамиресе и почти не слышали новостей из Колумбии после освобождения Хорхе Очоа из тюрьмы. Таким образом, публичное разоблачение Медельинского картеля привлекло не больше внимания, чем любое другое крупное обвинение в торговле наркотиками. Ведь не было ни драматичных свидетельских показаний, ни крупных арестов – просто довольно отрывочный отчет об огромном незаконном бизнесе, действующем в условиях большой секретности в другой малоизвестной стране. «Майами Геральд» и «Нью-Йорк Таймс» – две газеты, которые наиболее широко освещали международную торговлю кокаином, поместили эту историю на второй полосе и под скромными заголовками.

Зато в Колумбии обвинительное заключение вызвало сенсацию. Редакторы изо всех сил старались раздобыть копии документа, в котором перечислялись все главные кокаиновые воротилы Колумбии. «Эль Эспектадор», вторая по величине газета Колумбии, опубликовала материалы об обвинении в организации картеля в виде двух частей «информе экспесьаль» («специального репортажа») в выпусках от 5 и 11 декабря 1986 года. Корреспонденты раздела ссылались на обвинительное заключение, но не пренебрегли возможностью собственного глубокого анализа колумбийского оборота кокаина.

Такое часто практиковали в отдельных колумбийских СМИ, ведь это позволяло освещать наркоторговлю, не навлекая на себя гнев картеля. У «Эль Эспектадор» было намного меньше шансов, что картель их атакует, если в статьях информация отображается так, как будто она идет непосредственно из США. Репортеры колумбийских новостных агентств часто передавали информацию своим коллегам в Америке в надежде, что они тоже ее опубликуют в американских газетах или покажут по американскому телевидению. Затем колумбийцы переводили репортажи из США, перепечатывали или выдавали в эфир под маркером «что Америка говорит о Колумбии».

Тем не менее регулярные публикации о картеле грозили большой опасностью и требовали незаурядного мужества. Никто не шел на этот риск с большей готовностью, чем «Эль Эспектадор». Команда «информе экспесьаль» за последние пару лет ни разу не указывала автора ни одной серьезной статьи о картеле или его членах. Газета была известна своей категоричной оппозицией к наркоторговцам. Пабло Эскобар пристально следил за ней с августа 1983 года, когда на первых полосах газета сообщила о первой конфискации кокаина Крестного отца. Ничто не нанесло большего ущерба многообещающей политической карьере Эскобара, чем его фотография из полицейского участка, которую поместили на самом видном месте во второй по величине газете Колумбии. В последние месяцы антикартельные крестовые походы «Эль Эспектадор» возглавлял главный редактор Гильермо Кано Исаcа, который часто писал о наркотиках в своей колонке «Либерта де Апунтес» («Записной книжке»). Благородный седовласый Кано, которому был шестьдесят один год, являлся столпом Либеральной партии и имел аристократическое происхождение. Он вел долгую одиночную борьбу за ужесточение законов против нелегального оборота наркотиков в Колумбии. Кано был очень возмущен, когда не так давно несколько уважаемых колумбийцев выступили против экстрадиции и предложили легализовать торговлю наркотиками, чтобы избежать дальнейшего насилия.

«Легализовать незаконный оборот наркотиков? – риторически вопрошал Кано в недавней колонке. – Это все равно что легализовать и оправдать и сопутствующую ему деятельность – отмывание денег, убийства судей Верховного суда, членов кабинета министров и многих других лиц, которые, выполняя свой долг, стали жертвами наркоторговцев и их наемных убийц».

17 декабря 1986 года, в среду, Кано, как обычно, ушел с работы примерно в 7:30 вечера. Он прошел к своему парковочному месту, сел на водительское сиденье своего темно-красного универсала «субару» и влился в поток машин. Заднее сиденье было завалено рождественскими подарками в яркой упаковке, которые Кано купил во время обеденного перерыва.

Редакция газеты располагалась в районе Эльдорадо на западной окраине Боготы недалеко от аэропорта. В полутора километрах от «Эль Эспектадор» находился офис «Эль Тьемпо», крупнейшей газеты Колумбии и их главного конкурента. Это был малонаселенный промышленный район с активным движением, а Авенида дель Эспектадор, проходящая прямо перед офисом газеты, была главной пригородной магистралью.

Кано собирался повернуть направо и, выезжая из ворот, быстро перестроился на крайнюю левую полосу, чтобы развернуться вокруг разделительной полосы, которая поросла как клумба посередине проспекта. Это был непростой маневр, но Кано проделывал его пять раз в неделю. Этим вечером Кано не заметил мотоцикл, припаркованный на разделительной полосе слева от него, а если и заметил, то не обратил на него внимания. Пока он ждал возможности развернуться, молодой человек слез с заднего сиденья мотоцикла, положил на землю что-то похожее на футляр для музыкальных инструментов и неспешно его открыл. Оттуда появился короткоствольный пистолет-пулемет МАК-10. Затем молодой человек встал, быстро подошел к водительскому окну «субару» и нажал на спусковой крючок. Кано умер мгновенно.

29. Улыбка Пресвятой Девы

Гибель Гильермо Кано Исаcы обрушила гнев Колумбии на Медельинский картель с не меньшей силой, чем это было после убийства Родриго Лары Бонильи два с половиной года назад. Отчасти это было связано с тем, что пожилой журналист был одним из самых известных людей страны. По нему скорбели и действующий президент, и его предшественники.

Другая причина была в том, что Кано был репортером. Ничто так не возмущает и не пугает журналистов, как убийство одного из них за то, что он что-то написал или выдал в эфир. Именно коллеги по перу и подняли шумиху.

В четверг, на следующий день после убийства, президент Вирхилио Барко возглавил похоронную процессию на кладбище неподалеку от Боготы. Вдоль дороги выстроились тысячи людей, которые махали колумбийскими флагами. Репортеры вели запись происходящего.

В пятницу Общество журналистов Боготы объявило об отключении новостей по всей стране. Колумбийские репортеры, редакторы и новостные корреспонденты вышли на «марши молчания» в столице и других городах. Они почтили память более двадцати журналистов, убитых картелем за последние четыре года.

Для Барко убийство Кано стало вызовом. Был необходим решительный и быстрый ответ. Его администрацию, как и прежнюю Бетанкура, наркоторговцы подвергли унижению. Сначала было дело Очоа в Картахене, позор всей страны, который в очередной раз превратил колумбийскую систему правосудия в посмешище. Потом было убийство Рамиреса. А теперь гибель Кано. Казалось, что Медельинскому картелю с рук могло сойти абсолютно все.

Правоохранительные органы были по-прежнему деморализованы. Барко критиковали в прокуратуре США в Майами как жалкого бездельника, а в домах видных граждан Боготы – как неэффективного чиновника. Избиратели тоже не слишком жаловали своего прежнего фаворита. В отличие от Бетанкура, от Барко не исходило человеческой теплоты, он редко появлялся на публике и еще реже делал заявления. Колумбийцы, как и большинство людей, хотели, чтобы во главе их страны был настоящий лидер.

Но время пришло. Сначала Барко издал большой пакет указов о введении военного положения. Указы были временными, но довольно жесткими. Теперь силы правопорядка могли арестовывать и задерживать любого без объяснения причин на срок до десяти дней. Кроме того, за незаконное владение взлетно-посадочной полосой полагался тюремный срок до десяти лет, а за незаконное хранение оружия – до восьми. Покупатели мотоциклов должны были зарегистрироваться в полиции в течение двадцати четырех часов после приобретения. Продажу мотоциклов объемом двигателя более 30 л.с. без получения специального разрешения запретили.

Правительство запустило программу защиты свидетелей и систему вознаграждения для людей, предоставляющих информацию силам безопасности. Наконец, руководство страны впервые предоставило правоохранительным органам секретный список из 128 крупнейших разыскиваемых наркоторговцев Колумбии. В нем значились все громкие имена, а также пятьдесят шесть человек, экстрадицию которых запрашивали США.

Барко развязал руки правоохранительным органам, ввел полномасштабные репрессии и стал ждать результатов. Это была вторая атака президента на наркобизнес. Первая случилась после освобождения Очоа. В целом это была третья по счету попытка обуздать наркобизнес в Колумбии после смерти Лары Бонильи. Предыдущие наделали много шума. Было много арестов, изъятий наркотиков и конфискаций имущества, но мало кого посадили, и картель, казалось, ничуть не пострадал. Усложнение регистрации мотоциклов применялось каждые два года с тех пор, как люди Грисельды Бланко изобрели популярный способ убийства. Но в реальности осуществить контроль за этим было практически невозможно: мотоциклы прекрасно продавались с рук, или их можно было просто угнать.

Тем не менее Барко справился неплохо. За первые три недели после принятия указов полиция арестовала 360 человек, изъяла 2,43 центнера кокаина, уничтожила пять лабораторий и конфисковала более четырехсот единиц оружия. Из списка наиболее разыскиваемых вычеркнули восемь имен, включая двоих, подлежащих экстрадиции. Добычей стал Эваристо Поррас, бандит со стажем из Летисии, чей чек на миллион песо оказался среди средств на предвыборную кампанию Лары Бонильи. Полиция задержала его на карибском курорте Сан-Андрес и арестовала за незаконное хранение оружия. В том же году оперативники АДБ в частном порядке назовут его, наряду с Гонсало Родригесом Гачей и Пабло Эскобаром, одним из спонсоров убийства Кано, но к тому времени Порраса уже отпустят ввиду отсутствия улик.

Одно из существенных отличий новых попыток прижать наркобизнес состояло в том, что Барко не стал игнорировать связи партизан с наркоторговцами. Его администрация не стремилась к «мирному процессу» Белисарио Бетанкура. Политика Барко была направлена на полное разоружение ФАРК и его воссоединение с обществом. Партизаны ответили, что для них сдать оружие будет слишком опасно, ссылаясь на гибель трехсот членов «Патриотического союза», которых, по их мнению, ликвидировали карательные отряды армии Колумбии.

Правительство Барко не сочло этот аргумент убедительным, намекнув, что многие убийства были результатом грязной вендетты и разборок между различными группами партизан. Далее чиновники заявили, что партизаны ФАРК и посредники картеля в джунглях в течение нескольких месяцев похищали и убивали друг друга из-за прав партизан на сбор «грамахе» с «кампесино». В начале 1987 года фермеры коки вышли на улицы в знак протеста против этого насильственного сбора.

ФАРК и «Патриотический союз», осознав, какой неприятный оборот принимает дело, начали обвинять наркоторговцев, особенно Родригеса Гачу, владельца полей коки в Гуавьяре. Лидер «Патриотического союза» Браулио Эррера заявил, что Гача объединился с «подразделениями вооруженных сил, владельцами ранчо, а также с некоторыми политиками, чтобы убивать наших людей».

Скромные успехи нового этапа борьбы с наркоторговлей продлились четыре недели, а самый пик пришелся на период с рождественских праздников до Нового года. Ущерб, нанесенный колумбийскому обществу войной с картелем, превращал локальные победы государства в значительные события. После тяжелого 1986 года страна снова была на подъеме. Плохих парней арестовывали, полиция изымала наркотики. Все выглядело довольно неплохо, даже если этому суждено было продлиться недолго.

Так и случилось. 13 января 1987 года до Боготы дошла весть о том, что на посла Колумбии в Венгрии Энрике Парехо Гонсалеса, бывшего министра юстиции, который два года с большим трудом, но успешно боролся с картелем, напали во время его выступления в Будапеште и пять раз выстрелили в него.

Не было никаких сомнений в том, кто мог за этим стоять. С момента прибытия Парехо в Будапешт в августе прошлого года он стал получать письменные угрозы. Везде говорилось одно и то же: «Можешь сбежать хоть на Луну, но от нас ты не спрячешься!» Что и было впоследствии доказано. В день преступления в колумбийские СМИ звонили люди из так называемой команды Эрнана Ботеро, взявшей на себя ответственность за нападение. Ботеро был первым колумбийцем, высланным в США в соответствии с договором 1979 года. Приказ о его экстрадиции был одним из тринадцати, подписанных Парехо. Благодаря мастерству венгерских врачей Парехо выжил, и в ходе двух операций все пули удалось извлечь.

А Колумбия по-прежнему остро нуждалась в настоящем публичном успехе в ее борьбе против картеля.

…

Майор Национальной полиции Уильям Лемус точно знал, что Карлос Ледер находится в окрестностях Медельина. Об этом говорили в городе, об этом он слышал от своих осведомителей. Он почти что чуял его запах. В декабре 1986 года Лемус занял пост начальника полиции в Рио-Негро, городке примерно в пятидесяти километрах к востоку от Медельина. С самого начала люди говорили ему одно и то же: Карлос Ледер приехал в город из своего убежища в джунглях, чтобы обсудить дела с Пабло Эскобаром. Якобы он хотел создать вместе с Крестным Отцом несколько новых кокаиновых лабораторий в окрестностях Медельина.

По слухам, Эскобар пригласил его и поселил на конспиративной квартире в Рио-Негро. Узнав это, Лемус открыл охоту на Ледера. После убийства Гильермо Кано Лемусу разрешили обыскивать все, что он хотел, и арестовывать практически любого, кто вызовет подозрения или косо посмотрит. Но особых успехов пока не было.

В этой части Колумбии искать было особенно трудно. Рио-Негро раскинулся посреди андских сосновых лесов, окружавших Медельин. Это было очень живописное место – полевые цветы покрывали изумрудные склоны холмов, чистейший горный воздух, благоухающий смолой и хвоей. Но это была почти что глушь – обширные участки леса, перемежающиеся проселочными дорогами, многие из которых вели в непроходимые джунгли. Лемус решил, что Эскобар мог спрятать Ледера в одном из своих домов в горах, которые картель построил для отдыха на выходных. Но он не знал точно, где именно мог скрываться Ледер.

Около полудня 3 февраля 1987 года констебль из Гуарне, городка примерно в тридцати километрах к северу от городка Ла-Сеха, привел осведомителя из числа «кампесино». Лемус поручил ему проверить информацию о домике в сельской глубинке. По словам констебля, крестьянин заметил там группу мужчин, которые кричали, слушали музыку и последние два дня устраивали громкие вечеринки. Кампесино поговорил со смотрителем дома, тот был возмущен беспорядком, который устраивали гости, и расстроен, что придется все это убирать. «Может быть, ми майор, глянем, что там к чему?» – предложил констебль.

Около четырех часов пополудни Лемус и двое молодых полицейских осторожно приблизились к дому в Гуарне. Это было скромное двухэтажное шале, новое и ярко выкрашенное. Перед домом была небольшая лужайка, а в стороне – хозяйственная постройка. Лемус не мог видеть заднюю часть шале, но смотритель заверил, что оно выходит на глубокий заросший каньон с небольшим ручьем далеко внизу. На дальней стороне каньона виднелся поросший соснами склон холма. Зелень скрывала часть дома, делая его невидимым с главной магистрали. Добраться до шале можно было только по малоприметной проселочной дороге.

Лемус и его люди два часа лежали в траве под деревьями, наблюдая, как около шестнадцати человек смеются, болтают и ходят туда-сюда из шале во двор. В шесть часов вечера в главной двери появился невысокий коренастый парень с плетеным стулом в руках. Он вышел на лужайку и сел.

Лемус уже видел его в Армении в 1983 году, поэтому сразу узнал.

Это был Ледер.

Перед ним возникла дилемма. Лемус сказал своим людям, что они следят за «партизанами». Колумбийские силы безопасности периодически сражались с повстанцами в течение последних двадцати пяти лет, но, как правило, не имели никакого желания связываться с наркоторговцами. Для партизан они останутся незнакомцами, а наркоторговцы убьют всю семью того, кто встал на их пути. Лемус сомневался, что кто-либо из его людей имеет хоть малейшее представление о том, за кем они следят.

«Знаешь того парня?» – прошептал Лемус ближайшему к нему полицейскому.

«Нет, ми майор», – услышал он в ответ. Лемус наклонился, чтобы прошептать имя Ледера ему на ухо. Затем осекся: его людям лучше пока это не знать, и он решил не выдавать секрет.

Лемус с одним из своих сотрудников остался в лесу и продолжил наблюдение. Другого полицейского он послал в аэропорт привести подкрепление – полицейскую группу специального назначения, которая дислоцировалась неподалеку. Вскоре человек вернулся и привел с собой около тридцати полицейских, включая двух бойцов спецназа.

Лемус разместил своих людей по всем четырем сторонам шале. Особенно ему понравился склон холма по ту сторону каньона, потому что с той точки снайперы могли стрелять по дому и даже видеть, что происходит во дворе. Там Лемус поставил дюжину человек, а остальных отправил перекрыть возможные пути отступления. Сам он остался на позиции с фронта с двумя снайперами и стал ждать.

Возникло несколько проблем. Ледер выставил трех часовых – во дворе и по обе стороны от шале. Время от времени они менялись на новых. У каждого из часовых, кого видел Лемус входящим или выходящим из шале, в руках был пистолет-пулемет. Если бы их было только трое, полиция могла легко с ними справиться. Но их там было минимум шестнадцать человек. И у каждого могло быть оружие.

Другой проблемой было отсутствие ордера. Без него, даже в условиях военного положения, Лемус не мог ворваться в дом просто так. Он послал констебля из Гуарне добыть ордер, но тот вернулся только в четыре утра. Он так и не смог никого найти, кто мог бы его подписать, поэтому сделал это сам: «Я правильно поступил?» – «Конечно, ты здесь начальство», – заверил Лемус.

Ночью было холодно и стоял туман, но на рассвете солнце стало его разгонять и температура быстро поднялась. В 6:30 утра Лемусу неожиданно повезло – один из часовых Ледера заметил снайпера и выстрелил в него. Тот открыл ответный огонь, тяжело ранив часового. Тут же завязался бой. Теперь, когда полиция подверглась нападению, Лемусу уже не нужно было беспокоиться об ордере. Его люди имели право даже сжечь шале дотла, если бы это потребовалось.

Но Лемус этого делать не собирался. Все «пистолерос» Ледера собрались на втором этаже и стреляли в полицейских, укрывшихся в лесу по ту сторону каньона. До Лемуса дошло, что так они пытались прикрыть Ледера, который мог сбежать через заднюю дверь. Им надо проникнуть в дом до того, как Ледер попытается это сделать, и как можно скорее.

Лемус и два его бойца ворвались в шале с оружием наготове. Он распахнул входную дверь и заскочил внутрь, держа револьвер обеими руками на уровне глаз. Оказалось, что стрельба на втором этаже была отвлекающим маневром, а не прикрытием. Пока люди Ледера расстреливали лес за домом, он сам бросился к входной двери, вперед к свободе. Но вместо этого он столкнулся с Лемусом, который направил пистолет прямо ему между глаз.

«Не стреляй, командир», – выдохнул Ледер.

«Мы же не убийцы, – ответил Лемус. – Руки за голову, мордой в пол!»

Ледер повиновался. Опустившись на колени, он сунул руку в карман и бросил к ногам Лемуса пухлую пачку банкнот по две тысячи песо. «Здесь миллион песо (4500 долларов)», – сказал он.

«Подними это, – отказался Лемус. – Может, потом выпьешь на них за мое здоровье».

«А хочешь зеленых вместо этого? – спросил Ледер. – Сколько тебе надо?»

«Нисколько. Я просто выполняю свой долг».

«О, командир, да ты крут, – ухмыльнулся Ледер. – Прославиться захотел? Ты же знаешь, что эти сукины дети гринго хотят подвесить меня за яйца, а теперь я у тебя в руках. Жаль, что мы раньше не встретились, я бы смог тебя уговорить».

Вскоре пленник подтвердил догадки Лемуса: Ледер и его люди находились недалеко от Рио-Негро в городе Ла-Сеха большую часть времени с тех пор, как приехали из джунглей, и несколько раз Лемус их чуть не выследил. Они перебрались в Гуарне пару дней назад и планировали вернуться в Ла-Сеху, когда Лемус уедет из города, предполагая, что полиция не сразу вернется в место, которое только что обыскала. И они правильно думали.

Лемусу повезло, что три автомата часовых были единственным оружием в доме. Он собрал всех бандитов в главной комнате шале, обыскал их и выстроил в ряд. Он чувствовал себя просто потрясающе. Лучше некуда.

«Джентльмены, – обернулся он к своим людям. – Я хотел бы представить вам Карлоса Ледера».

Повисла мертвая тишина.

Лемус не удивился. Реакция была предсказуемой. Он вывел всех во двор и вновь выстроил в ряд для общей фотографии бандитов. Настраивая камеру, он махнул свободной рукой и сказал, ни к кому конкретно не обращаясь: «Да у нас тут целых две команды. Футбольный мяч есть? А то бы сыграли». Подельники Ледера заржали.

В десять утра пара полицейских фургонов забрала людей Ледера, им еще предстояло добираться до Медельина. Лемус ехал за ними вместе с Ледером на собственной машине. После ночной гулянки Ледер выглядел потрепанным, но, казалось, пребывал в хорошем настроении, шутил с женщинами из окна машины и болтал с Лемусом.

Из придорожной телефонной будки Лемус позвонил начальнику полиции Антьокии. Он почти задыхался и до сих пор не мог поверить в свою удачу. Какой улов!

«Ми колонель, ми колонель![67] – Лемус захлебывался от восторга. – Мы его взяли, мы его взяли!»

«Да, да, тише», – постным голосом ответил его начальник.

«И кого! Пресвятая Дева улыбнулась нам, – продолжал Лемус. – Мы прижали самого Карлоса Ледера!»

Лемус пребывал в эйфории до полудня. Он без труда доставил Ледера в полицейский участок, верно рассудив, что репортеры сосредоточат внимание на фургонах. Лемус дал Ледеру воды и перекусить. Около двух часов дня вертолет четвертой армейской бригады приземлился во дворе и забрал пленника. Вскоре после этого начальник Национальной полиции позвонил Лемусу, чтобы поздравить. А дальше ему позвонили из местного управления и посоветовали вернуться в Рио-Негро, забрать вещи и уехать из города как можно быстрее.

В полицейском участке Рио-Негро непрерывно звонил телефон. Подчиненные Лемуса только и слышали в трубке: «Лемус – покойник!», «Где этот сукин сын?!», «Кем он себя возомнил?»

«Хорошо, что у вас нет домашнего телефона, – сказали ему подчиненные. – Иначе это все пришлось бы выслушивать вашей жене. Когда вы уезжаете?»

Лемус упаковал чемоданы и тут же улетел вместе с семьей в Боготу на несколько дней. Затем посольство США вывезло его из страны.

Еще в 1984 году Хайме Рамирес понял, что если полиции удастся поймать Карлоса Ледера, то всех причастных к этому будут ждать большие неприятности. Дело об экстрадиции Ледера было единственным, рассмотренным Верховным судом заочно, а приказ был подписан Белисарио Бетанкуром 8 мая 1984 года. Ни к одному обвиняемому в торговле наркотиками в Колумбии такого не применяли. Дело Ледера было окончательно решено, подписано и закрыто без права пересмотра. Он исчерпал возможности обратиться в суд. Теоретически все было готово для того, чтобы посадить его в самолет и немедленно отправить в США.

Рамирес оказался прав. Вертолет доставил Ледера в аэропорт в Рио-Негро, где его ждал «Си-130» колумбийской армии, чтобы доставить в Боготу. В это время Министерство юстиции Колумбии вело телефонные переговоры с посольством США: «Если он вам все еще нужен, забирайте. Есть у вас сейчас свободный самолет?»

Самолет у них, разумеется, был. На летном поле военного терминала Эльдорадо стоял турбовинтовой «Аэрокоммандер», направлявшийся в Ла-Пас из США. Из посольства связались с УБН в Вашингтоне, и они распорядились передать самолет для вывоза Ледера. «Аэрокоммандер» был небольшим, поэтому перелет предстоял долгий и неудобный.

Ледера привезли в Боготу около четырех часов дня и после минимальных формальностей посадили в самолет. Армия захватила телевизионную камеру, чтобы снять интервью для своих архивов. Перед записью охрана закрыла лица черными повязками.

«Аэрокоммандер» вылетел в 5:15 вечера 4 февраля с Ледером и двумя агентами УБН на борту. Арестант выглядел усталым и страдающим от похмелья и был не особенно разговорчив. Один из сопровождавших агентов, Том Бигонесс, отметил, что Ледер прекрасно говорил по-английски. Время от времени арестант сокрушенно вздыхал: «Ваша взяла…»

Ледер по дороге коротко рассказал о Детройте и о своем пребывании в Данбери, но большую часть полета молчал. Посреди ночи самолет сел на военно-морской базе США в заливе Гуатанамо на Кубе для дозаправки. Все были страшно голодны, но ночью склады базы оказались закрыты, и агенты не смогли добыть даже воды. Бигонесс и его коллега притупляли голод сигаретами, но Ледер вежливо отказался: «Нет, это вредно. Я курю только травку».

В 1:15 ночи 5 февраля 1987 года «Аэрокоммандер» с Карлосом Ледером приземлился в аэропорту Тампы, штат Флорида.

30. Свидетели из ада

Макс Мермельштейн вошел в зал суда в Луизиане вместе с федеральными приставами. Обычно свидетелей сопровождали местные конвойные из окружного суда, усиленный эскорт давал понять, насколько важен Макс Мермельштейн для процесса. Он всего лишь выступал на стороне обвинения по делу об убийстве, но все же оставался информатором федералов. А всех, кто им принадлежал, они охраняли как зеницу ока.

Приставы стояли вплотную к свидетелю и не спускали глаз с присутствующих в зале, хотя все они прошли через два металлодетектора. В свои сорок три Мермельштейн выглядел как чокнутый профессор: длинные седые волосы, белая борода, мешки под глазами, синий пиджак, кричащая яркая рубашка без галстука. Он взошел на трибуну для дачи свидетельских показаний. Прокурор обвинения Премила Бернс вручила ему МАК-10 с глушителем. Эта миниатюрная энергичная брюнетка в свои 37 лет была главным прокурором по уголовным делам и считалась лучшей в своем деле на весь Батон-Руж.

«Мистер Мермельштейн, посмотрите на улики под номерами 14 и 15, которые находятся перед вами, – начала она. Уликой под номером 14 был МАК-10, а номер 15 – глушитель. – Вы видели эти предметы ранее?»

«Да», – отчужденным голосом подтвердил Мермельштейн. На его лице не было никаких эмоций.

Когда он давал показания, трое мужчин и их адвокаты смотрели на него в упор с места защиты. На Мигеле Велесе, или Карлосе Кумбамбе Аранго, были очки с толстыми стеклами и голубой свитер. Густые черные волосы он зачесал назад. Из-за освещения в зале суда его белая кожа, которая выдавала в нем уроженца Антьокии, была бледной, как у покойника. Время от времени Кумбамба ухмылялся, глядя то на своих подельников, которые сидели рядом с ним, то на конвойных, но в основном он сидел с каменным выражением лица и зловеще прищуривался.

Бернардо Васкес, одетый в коричневый свитер, ошалело озирался по сторонам, как будто бы был не в силах осознать масштаб происходящего вокруг. Луис Карлос Кинтеро Круз, непосредственно обвиняемый в убийстве, нацепил мятый деловой костюм серого цвета и очки, он тоже выглядел растерянным. Смуглый и похожий на индейца, он резко отличался от бледных жителей Антьокии. Он ни слова не понимал по-английски, поэтому ему пришлось слушать заседание в переводе. Все трое с ненавистью смотрели на Макса Мермельштейна.

Бернс намеренно вручила Мермельштейну МАК-10, из которого застрелили Барри Сила. Она хотела, чтобы и каждый присяжный тоже взял его в руки, оценил его тяжесть и прочувствовал его смертоносность. Оружие весило 3,5 килограмма и имело длину 56 сантиметров, более половины – 29 сантиметров – занимал самодельный глушитель.

«Не могли бы вы рассказать присяжным, при каких обстоятельствах вы впервые увидели эти предметы?» – спросила Бернс Мермельштейна.

«Примерно в апреле-мае 1984 года их принесли в мой дом», – ответил Мермельштейн.

«Кто принес?» – продолжила Бернс.

«Кардона», – показал на Рафаэля Мермельштейн.

«А почему у него было с собой это оружие?» – спросила Бернс.

«Вероятно, чтобы продемонстрировать, что оно у него есть, – пожал плечами Мермельштейн. – Он только что его где-то раздобыл. И хотел показать мне».

«Это оружие как-то использовали, пока оно было в вашем доме?» – задала еще один вопрос Бернс.

«Он показал мне оружие и сказал, что хочет испытать его у бассейна моего дома», – ответил Мермельштейн.

Суд начался 6 апреля 1987 года. После убийства Барри Сила прошло больше года. Заседание проходило в двухэтажном федеральном здании в Лейк-Чарльзе, в котором также размещалось почтовое отделение. Троим колумбийцам из шести членов группы киллеров – Кумбамбе, Кинтеро Крузу и Васкесу – предъявили обвинение в убийстве с отягчающими обстоятельствами. Штат добивался смертной казни на электрическом стуле в тюрьме штата Луизиана. Четвертого, менее важного преступника из группы убийц, судили отдельно. Улик против пятого и шестого было недостаточно, и их просто депортировали в Колумбию.

Судебный процесс начался в Батон-Руж, но адвокаты не смогли выбрать беспристрастных присяжных, настолько распространилась молва и устоялось негативное мнение о Барри Силе. Таким образом, судебный процесс перенесли на двести семьдесят километров на запад, в Лейк-Чарльз, штат Луизиана. Это был город с нефтеперерабатывающим заводом и населением около семидесяти пяти тысяч человек. Город располагался недалеко от юго-восточной границы с Техасом. В XVIII веке это поселение было убежищем для пирата Жана Лафита. Такое совпадение Барри Сил точно бы оценил по достоинству.

Лейк-Чарльз активно агитировал за проведение судебного процесса у себя, одержав победу над Новым Орлеаном, Александрией и приходом Джефферсона. Отцы города считали, что для Лейк-Чарльза это станет хорошим экономическим стимулом и в некоторой степени добавит известности. Отбор жюри начался на конной выставочной арене вместимостью 8400 мест, где на полу все еще была грязь с конного шоу, которое проходило накануне. Суровый каджунский[68] судья сидел на импровизированной скамье, украшенной тканью в цветах национального флага с красными, белыми и синими полосами. Колумбийцев привезли в сине-белом бронированном полицейском фургоне полиции штата. Несколько человек заметили, что происходящее по атмосфере напоминает цирк.

«Пожалуй, это самое громкое дело текущего года», – сказал адвокат Майами Ричард Шарпштейн, представлявший интересы Кумбамбы.

Шарпштейн, эксцентричный напористый адвокат по уголовным делам из Майами, возглавлял группу из семерых защитников. В процессе Шарпштейн часто заявлял возражения в оригинальном стиле – вроде бы мягко и вкрадчиво, но для обвинения они имели разрушительные последствия. Как адвокат, Шарпштейн творил чудеса. В последнем крупном деле о наркотиках он добился оправдания Говарда Хьюитта, солиста поп-трио «Шаламар». Его клиента с подругой арестовало УБН за то, что они якобы продали килограмм кокаина внедренному агенту на парковке торгового центра «Дейдленд». Сейчас Шарпштейну предстояло совершить новое чудо, хотя в этот раз шансы были невелики.

В присяжные выбрали десять женщин и двоих мужчин, что очень беспокоило Прем Бернс. Когда шла речь о высшей мере, она предпочитала, чтобы в жюри было как можно больше мужчин. Женщины-присяжные, как правило, не одобряли смертную казнь. Присяжных изолировали, и они ездили в свой отель в желтом школьном автобусе с тонированными окнами.

Бернс вела дело с особой страстью. За двенадцать лет в качестве обвинителя она проиграла только три из ста процессов с присяжными и не проиграла ни одного дела об убийстве. Бернс была едва выше метра пятидесяти, с волосами цвета вороненой стали и обладала вспыльчивым характером. Бернс получила дело на следующий день после того, как застрелили Сила. До этого она никогда даже не слышала о Медельинском картеле, но по мере того, как она узнавала о его власти и размахе, желание их покарать по всей строгости закона переросло в навязчивую идею.

Федеральные чиновники хотели судить под своей эгидой подозреваемых по обвинению в убийстве Барри Сила, что влекло бы за собой возможное пожизненное заключение. В таком случае смертный приговор был практически исключен. Но Бернс и другие сотрудники окружной прокуратуры Восточного округа Батон-Руж упорно добивались, чтобы дело рассматривалось в высшей инстанции – суде штата, тогда обвиняемым грозил электрический стул.

Но перед Бернс возникло сложное препятствие. Федералы дали понять, что у них есть свидетель, который знал о заказе на Сила, но они упорно скрывали его личность, отказываясь даже назвать его имя. Таинственный свидетель был настолько важен, что они хотели сохранить его анонимность и вообще не допустить его к даче показаний на процессе по делу Сила. Федералы действовали за спиной Бернс и пытались заставить Васкеса пойти на сделку о признании вины и перевербовать других обвиняемых в информаторов, чтобы их таинственному свидетелю вообще не пришлось давать показания. Но Васкес на сделку не пошел.

Наконец Бернс узнала, кто был тем таинственным свидетелем, которого она называла «ММ» – «мистический мужчина». Как выяснилось, она правильно угадала его инициалы – тем самым важным свидетелем оказался Макс Мермельштейн. Эл Уинтерс и Дик Грегори переживали, что Мермельштейн предстанет перед судом штата без их наставлений, ведь они лучше всех знали, как ведутся подобного рода процессы. Если Максу начнут морочить голову адвокаты со своими уловками или он сам допустит ошибки, можно навсегда лишиться ценного свидетеля. Но в конце концов Бернс и другие в Батон-Руж убедили федералов использовать Мермельштейна на процессе.

Когда в Лейк-Чарльзе начался суд, стратегия адвоката Ричарда Шарпштейна заключалась в том, чтобы нанести сильный удар по макиавеллистской натуре[69] бунтаря Барри Сила. «Этот человек был непрост, – взывал к присяжным Шарпштейн. – У него было много сторон, а не только две – правильная и неправильная. Адлер Барри Сил был контрабандистом наркотиков. Он был солдатом удачи, наемником. Он делал только то, что приносило пользу самому Барри Силу. Он никогда не думал о других… Он всегда находил запасной выход и всегда использовал его в своих интересах, многократно избегая наказания. Он сделал все, чтобы получить пулю в лоб… И нет ничего удивительного в том, что это в итоге и произошло. Об этом нам говорит сама история жизни Барри Сила – именно он несет ответственность за то, что с ним случилось».

Но показания Макса Мермельштейна были сокрушительными для обвиняемых. Он не только связал МАК-10 с картелем, но и опознал Кумбамбу. Адвокат колумбийцев Шарпштейн вон из кожи лез, чтобы дискредитировать свидетеля: «В сравнении с Максом Мермельштейном даже Барри Сил выглядит дилетантом и невинным ягненком». Мермельштейн, по его словам, был «еще одним Барри Силом, его клоном, может быть, он даже хуже Сила».

Но Мермельштейн убедил присяжных – он рассказал об организации тридцати восьми рейсов с кокаином по 4,5 центнера за один полет, хотя рекордный объем изъятий в США составлял менее 400 килограммов. По словам Мермельштейна, общее количество ввезенного им и Барри наркотика составило 50 000 килограммов – как выразился Шарпштейн, около «двадцати грузовиков кокаина».

«И какую сумму наличными вы помогли вывезти?» – не унимался Шарпштейн.

«Около трехсот миллионов долларов», – ответил Мермельштейн ровным голосом.

Присяжные ахнули.

«Вы сами организовывали незаконный вывоз из страны трехсот миллионов долларов?» – продолжил задавать вопросы Шарпштейн.

«Именно так, сэр», – подтвердил Мермельштейн.

Мермельштейн давал показания так спокойно, что Шарпштейн решил уточнить, не наелся ли тот валиума перед выступлением. «Нет», – с прежним спокойствием ответил Мермельштейн.

Остальные свидетели и вещественные доказательства тоже были весьма убедительными. Отпечатки пальцев Кинтеро Круза, Васкеса и Кумбамбы были обнаружены как в «бьюике», который в суде назвали «машиной для убийства», так и в красном кадиллаке, который предназначался для побега. Тест на нейронную активацию, проведенный после ареста Кумбамбы в Миссисипи, показал, что именно он держал в руках оружие, из которого стреляли. И в довершение всего, когда Кумбамбу арестовали, в его кармане были ключи от красного кадиллака. Эксперт подтвердил сходство образцов почерка Васкеса. Они были идентичными в подписях на квитанциях по кредитным картам за гостиницы и автомобили в Новом Орлеане и Батон-Руж на момент убийства. Продавец автомобилей опознал Васкеса как человека, который купил «бьюик» за 6500 долларов наличными. Свидетель из приюта назвал Велеса водителем «бьюика». Двое свидетелей видели Кинтеро Круза на месте преступления.

Бернс не зря потратила пять недель для сбора доказательств по делу и вызвала 118 свидетелей. Со стороны защиты не было ни одного. В заключительной речи перед присяжными Бернс объяснила, почему привлекла к процессу Макса Мермельштейна: «Если судишь дьявола, то берешь жителей ада в свидетели».

Прем Бернс настаивала на смертной казни. Она размахивала МАК-10 перед носом присяжных. «Почему они выбрали именно автомат? – вопрошала она. – Потому что такое оружие используют, чтобы преподать урок на будущее и другим. Таков бандитский стиль наркоторговли».

Присяжные совещались около получаса, чтобы вынести решение. Вердикт – пожизненное заключение для всех троих. Кумбамба, Васкес и Кинтеро Круз выслушали решение без каких-либо эмоций. И хотя подсудимым удалось избежать смертной казни, три женщины-присяжные заплакали.

Через несколько дней прошел слух, что за голову Макса Мермельштейна назначена семизначная сумма.

31. Крупнейшая победа

Все началось со всплеска сложных и почти бессмысленных упражнений в юридическом педантизме, которыми печально славится Латинская Америка. Верховный суд Колумбии рассмотрел один из нескольких десятков исков к американо-колумбийскому договору об экстрадиции и 12 декабря 1986 года постановил, что документ является неконституционным. Причиной принятия такого решения стало то, что он был подписан не президентом Колумбии, а лицом, исполняющим обязанности.

Последствия не заставили себя ждать и были весьма драматичными. Из-за мелкой формальности договор внезапно оказался бесполезным и в Колумбии более не считался легитимным.

Однако Верховный суд предложил выход из тупика: действующий глава государства может переподписать документ, если сочтет нужным. 14 декабря Вирхилио Барко так и поступил. Договор снова вступил в силу, точнее, так предполагалось. Посол США Ричард Гиллеспи прокомментировал, что США довольны решительностью Барко в восстановлении легитимности документа. «Мы никогда не считали, что договор утратил юридическую силу», – заявил он.

Посол США счел бюрократические проволочки временным недоразумением. На самом деле это был первый звоночек масштабной кампании – новой атаки Медельинского картеля на договор об экстрадиции.

Пять лет картель боролся с ним всеми средствами. Более тридцати судей, включая половину членов Верховного суда, были убиты, а десятки политиков подкупили. Картель приложил массу усилий, чтобы навязать обществу идею о том, что договор нарушает национальный суверенитет и права колумбийцев.

12 декабря наркобароны наконец-то нашли брешь. Надавили немного, поняли, что поддается, и решили нажать сильнее. К Рождеству картель подал девять исков, оспаривая право Барко на переподписание. Согласно искам, президент превысил полномочия и был обязан повторно представить документ Конгрессу Колумбии для новой ратификации.

В отличие от США, правительству Колумбии сразу стало понятно, что вторая жизнь договора находится под большой угрозой. В течение двух дней после решения Верховного суда Барко консультировался с бывшими президентами, законодателями и юристами относительно того, какие действия следует предпринять. Их мнение было довольно неутешительным. Во-первых, никакого быстрого юридического решения не существовало, как не было и инструментов, чтобы обосновать военное положение или принятые им указы. Во-вторых, даже если повторно представить документ, Конгресс его просто не примет. Многие законодатели были куплены наркоторговцами, а другие слишком запуганы, чтобы публично проголосовать за экстрадицию.

Оставалось одно – подписать снова, взяв на себя всю ответственность за последствия. Подобные действия не имели прецедентов и, возможно, противоречили конституции. Конечно, это рискованно, но, по крайней мере, есть шанс, что такое решение сработает. И главное – это позволит выиграть время, а пока правительство, может быть, найдет новую схему реализации экстрадиции. В любом случае стоило попытаться.

Началась тихая, но отчаянная борьба. Внезапно Барко, которого воспринимали как пассивного и нерешительного и который, как казалось, всегда противился применению договора в полную силу, стал последним защитником экстрадиции. А в это время картель вел себя как гиена, которая учуяла, что нанесла жертве смертельную рану, и готова была окончательно ее растерзать.

Верховный суд оказался между двух огней. До 12 декабря судьи, особенно члены конституционной палаты, постоянно получали стандартные угрозы от наркоторговцев по почте и по телефону. Атмосфера была почти такой же, как и за несколько месяцев до нападения на Дворец правосудия. Только теперь ситуация была намного хуже, потому что судьи знали, чем все может закончиться, если послания картеля игнорируют.

С 12 декабря угрозы прекратились. Сложно было не понять, что хотели донести наркобоссы: навредишь – пожалеешь, поможешь – все прекратится.

Тем не менее война картелю не была проиграна окончательно. В чем-то положение судей улучшилось. Например, у них появилась защита. После нападения на Дворец правосудия суд переехал во временные помещения в узком кирпичном многоквартирном доме через дорогу от отеля «Текендама» на северной окраине делового района Боготы. Здание было проще охранять, поэтому оно становилось почти неприступным, как средневековая крепость. Всем судьям выделили круглосуточных телохранителей, а наряды полиции сопровождали их во время всех передвижений.

И все же так жить было невозможно, особенно – пожилым судьям, для которых членство в высшем институте Колумбии должно было быть честью, а не отравлять им жизнь. Какой смысл карабкаться на вершину судебной иерархии, если потом профессиональная жизнь превращается в непрекращающийся кошмар?

В стране тоже царили невеселые настроения. Правительство почти не верило в работоспособность суда. А судьи не верили, что правительство может их защитить. Колумбийский народ уже вообще ничего не понимал и никому не верил.

1986 год был таким кровавым, унизительным и провальным, а чувство безнадежности таким сильным, что маятник общественного мнения снова качнулся от конфронтации с картелем к мирным переговорам. Первыми об этом заговорили влиятельные колумбийцы. Самуэль Буитраго Уртадо, председатель Государственного совета, которому было поручено принимать решения по вопросам государственного управления, договорился до того, что предложил легализовать деятельность картеля. Он объяснял это так: «Наркобизнес перестанет быть прибыльным, если колумбийское государство возьмет на себя полный контроль не только над продажей, но и над употреблением».

Таким образом, с его слов, двуличные бандиты-гринго, которые захотят купить товар, будут иметь дело с агентами правительства, а не с членами Медельинского картеля. Другими словами, Буитраго предложил самому правительству открыто торговать наркотиками, и он в тот момент вряд ли задумывался о том, каким образом можно легализовать общемировой трафик, если Колумбия наверняка станет единственным государством, которое примет такое решение. В конце концов, кто будет официально покупать у нее кокаин?

Тот факт, что подобные взгляды получали поддержку, свидетельствует о степени террора, от которого дрожало все колумбийское общество. Один помощник генерального прокурора считал, что «угрозы – это не очень распространенное явление», но признал, что «если снова убьют нескольких людей, возникнет небольшая паника». Но помощник министра внутренних дел четко сформулировал отношение к возникшей дилемме: «Эти люди не задумываясь убьют даже четырехлетнего ребенка».

Можно сказать, что последняя атака на договор об экстрадиции началась, когда убили Гильермо Кано. За ним последовали военное положение, репрессии, расстрел Парехо Гонсалеса и, наконец, арест Карлоса Ледера. Через две недели после этого колумбийские СМИ подготовили репортажи, основанные на серии из четырех статей в «Майами Геральд» под общим названием «Самые опасные преступники в мире – Медельинский картель». Это был первый шаг совместной кампании по освещению проблемы незаконного оборота наркотиков, в которой СМИ поделили риски между собой. Ежедневные газеты Медельина «Эль Коломбиано» и «Эль Мундо» сначала отказывались это печатать, но затем, поддавшись напору коллег, опубликовали.

Арест Ледера, кампания в СМИ и, прежде всего, действия правительства, наконец-то предпринявшего решительные и эффективные методы, создали иллюзию прогресса. Поимка и экстрадиция Ледера не вызвали серьезной ответной реакции со стороны картеля, что почти невероятно для организации, власть которой основывалась на запугивании и страхе. Либо им было плевать на Ледера, либо уже не было прежних возможностей отомстить.

Но, возможно, был и третий вариант. Например, у картеля на повестке могли стоять вопросы, важность которых затмевала даже арест Карлоса Ледера. И если они в данный момент разрабатывали и внедряли свою грандиозную стратегию, то не могли позволить себе раскачивать лодку.

За год Верховный суд вынес ряд решений, которые оставляли все меньше места для маневра правительства. 17 февраля суд отказался вынести решение по семи кандидатам на экстрадицию, поскольку к этой дате вопрос о легитимности договора был так и не решен. 5 марта суд отменил декабрьский указ Барко о военном положении, расширяющий полномочия вооруженных сил в отношении наркоторговцев как неконституционный. В связи с этим дела о наркотиках возвращали в гражданские суды, где фигурантов было практически невозможно привлечь к ответственности. На это Барко смог ответить лишь тем, что 11 марта открыл дополнительные должности для тридцати девяти специальных прокуроров по наркотикам и назначил им военную охрану.

Правительство сумело одержать небольшую победу 1 мая, когда Государственный совет, к которому обратился Барко, вынес заключение, что договор об экстрадиции остается в силе, а Верховный суд должен вынести решение по незавершенным делам. Суд ответил, что никто и никогда не считал договор недействительным, но трудность заключалась в том, что он не мог применяться из-за некоторых формальностей. Правосудие все больше тонуло в болоте юридических хитросплетений, а простые люди вообще перестали понимать хоть что-либо.

Правительство искало новые способы не попасть в ловушки, которые расставил картель через подкупленных судей. Государственный совет пытался выбраться из сложившейся ситуации, но Верховный суд давил все начинания на корню. Так и не был решен вопрос легитимности экстрадиции: договор либо останется в силе, либо будет зависеть от вопроса о том, имел ли Барко право повторно подписывать документ в декабре. 28 мая пленум судей проголосовал с равным количеством голосов – 12 против 12. Чтобы выйти из тупикового положения, нужно было подключить «альтернативного судью». Но и это не помогло.

С этого момента стало ясно, что договору конец. На бумаге альтернативный судья давал возможность вынесения решения в любую сторону, но в реальности у правительства не оставалось никаких шансов. Медельинский картель сделал все, чтобы окончательно решить вопрос с договором об экстрадиции. К 1987 году все сложилось в пользу наркобоссов. За годы убийств и террора колумбийцы усвоили урок: если бросить вызов картелю, наказание неминуемо. Если речь шла о конкретном деле, наркобоссы всегда оказывали давление на судью, а остальные участники процесса – полиция, прокуратура, надзиратели – уже повиновались автоматически. Картелю удалось проделать то же самое с договором об экстрадиции. Было глупо предполагать, что конкретный человек, работающий консультантом по делу, мог проигнорировать давление картеля при вынесении своего заключения.

Так оно и вышло. Для перевеса голосов суд назначил кандидатов из числа выдающихся юристов. Ссылаясь на конфликт интересов, они по очереди отказались. Четвертый, Альфонсо Суарес де Кастро, тоже попытался взять самоотвод, но суд отказался принять его аргументы и приказал участвовать в голосовании. 25 июня состоялось заседание судей, на котором постановили, что президент Барко действовал неконституционно, повторно подписав документ. Числом голосов 13 против 12 Верховный суд отменил договор об экстрадиции.

Медельинский картель одержал крупнейшую победу.

Посольство США тут же опубликовало нелепое заявление, что вынесенное решение означало нечто иное: «Несмотря ни на что, международные договоры имеют верховенство над внутренними решениями, поэтому должны соблюдаться».

Однако в частном порядке некий сотрудник посольства говорил об очень мрачных перспективах для органов по борьбе с наркотиками теперь, когда экстрадиция больше невозможна. Министерство юстиции Колумбии лицемерно посетовало на исчезновение очень ценного инструмента в войнах с наркобизнесом.

Другие высказывались гораздо жестче: «Это разрушение национальной судебной системы, – заявил лидер Консервативной партии Альваро Гомес Уртадо, проигравший Барко на президентских выборах 1986 года. – Страна объявляет всему миру, что мы решили вообще не иметь судебной системы и что мы не можем дать достаточных гарантий, чтобы судьи выносили решение на основе закона».

Неудивительно, что картель пребывал в экстазе. В письме от 1 июля из американской тюрьмы к своим последователям из Армении Карлос Ледер назвал день вынесения решения самым счастливым в своей жизни и выразил надежду на то, что он скоро выйдет на свободу, ведь его экстрадиция была незаконной. Он, по-видимому, забыл, что, как только он оказался в США, никого в местной системе правосудия уже не волновало, как он туда попал.

Тем не менее Ледер пребывал в приподнятом настроении. В другом письме из Джексонвилла он писал, что долгая борьба против экстрадиции началась «с похорон члена Верховного суда, который продался империалистическим интересам». Это самое явное подтверждение того, что нападение на Дворец правосудия было делом рук наркоторговцев. Как и подозревали многие колумбийцы, картель систематически избавлялся от членов Верховного суда.

Без договора об экстрадиции агенты по борьбе с наркотиками в США и Колумбии могли рассчитывать только на аресты, суд и вынесение наказания торговцам наркотиков в их родной стране. Посольство США и УБН уже мало надеялись на это. Мнение укрепилось через тридцать дней после решения Верховного суда, когда судья Кали оправдал Хильберто Родригеса Орехуэлу после пятимесячного разбирательства. Родригес Орехуэла, которого экстрадировали из Испании в 1986 году за пару недель до его товарища, Хорхе Очоа, спокойно ждал слушания дела в тюрьме Кали. Судебный процесс начался 4 февраля и закончился 30 мая – раньше, чем США смогли представить дополнительные доказательства его вины.

31 мая Орехуэла вышел на свободу.

В несколько худшем положении находился Пабло Эскобар, но Крестный Отец, уничтожая свои незакрытые дела, действовал с характерной для него результативностью. Однако на этот раз он работал в рамках правового поля. 22 июля три инициированных США «Запроса о временном аресте» были отклонены как не имеющие законной силы. 9 августа газеты узнали, что судья отозвал приказы об аресте Эскобара, Родригеса Гачи и Эваристо Порраса по делу об убийстве редактора «Эль Эспектадор» Гильермо Кано. Три дня спустя другой судья отклонил обвинительный акт против Эскобара в убийстве Лары Бонильи. Судья по делу Кано сослался на отсутствие весомых улик, а другой, по делу Лары Бонилья, – на ненадлежащие методы получения доказательств. Правоохранителям, которые все еще стремились привлечь Эскобара – а таких было немного, – пришлось снова копаться в документах середины 1970-х годов, чтобы найти хоть что-то против него. Но по всем прежним делам свидетели были уже мертвы.

Таким образом, Хорхе Очоа оказался единственным членом картеля, который столкнулся хоть с какими-то неприятностями. Два обвинения США не вызвали никаких проблем для него, но пришлось расплачиваться за все маневры, которые он совершил в Испании в 1984 году. Ему все еще предстояло отбыть двадцатимесячный срок за контрабанду быков, а он нарушил свое условно-досрочное освобождение после освобождения под залог. К тому же обвинительное заключение за незаконный оборот наркотиков, скопированное с дела Никарагуа в Майами и переданное в Медельин, все еще было в силе. Ни одно из обвинений не было серьезным, если сравнивать их с целой коллекцией убийств, по которым пытались привлечь Эскобара, но ни одно из них не закрывали и не забывали. Если бы Очоа поймали, то вполне могли посадить.

После решения Верховного суда Барко не сдался. Его новым министром юстиции стал Энрике Лоу Муртра, бывший член Государственного совета и заложник из Дворца правосудия. Он люто ненавидел наркоторговцев и ничуть не скрывал свои намерения. «Правительство хочет продолжить экстрадицию, и она будет продолжена», – заявил Лоу Муртра в интервью «Эль Тьемпо» вскоре после своего назначения.

Проблема заключалась в том, как это сделать. Барко знал, что самым простым способом было бы воспользоваться советом Верховного суда и повторно представить документ в Конгресс для придания легитимности старому договору. Помощники Барко в частном порядке опросили Конгресс, и их подозрения подтвердились – никаких шансов.

Правительство тайно начало переговоры с США о возможных новых мерах – либо по восстановлению пострадавшего договора, либо по подписанию нового, либо по возрождению старых документов. Например, многостороннего соглашения 1933 года, известного как «Конвенция Монтевидео»[70], и двустороннего соглашения еще 1888 года. Теоретически оба документа были применимы, но требовалось много работы, прежде чем их можно было бы реанимировать и применить на практике. Во второй половине года Министерство юстиции США начало обсуждать все возможности с Лоу Муртрой и генеральным прокурором Колумбии Карлосом Мауро Ойосом. Картель тут же узнал об этих переговорах и внимательно за ними следил.

К августу дела у картеля шли лучше, чем когда-либо за последние годы. Да, они потеряли Ледера, но ведь они смогли наконец избавиться от договора об экстрадиции благодаря безотказному сочетанию угроз, хитрых юридических маневров и подкупов. Казалось, что вскоре картель станет чем-то вроде «Коза Ностра» – известным, устоявшимся и чрезвычайно могущественным синдикатом, но при этом не будет особенно светиться и вступать в конфронтацию.

В начале августа АДБ объявил о том, что раскрыл убийство Гильермо Кано и накрыл банду убийц из Медельина – «Лос Прискос», которые исполнили заказ. АДБ описал их как военизированное подразделение Медельинского картеля. В «Лос Прискос» состояло почти пятьдесят постоянных и временных головорезов. Банду возглавляли два известных медельинских бандита, братья Давид Рикардо и Хосе Роберто Приско Лопера. В анонимном письме на имя Барко Давида Рикардо неизвестные назвали наемным убийцей номер один в Медельине.

Более десятка важных преступлений по заказу картеля, по мнению АДБ, были связаны с «Лос Прискос». Однако только по двум из них были убедительные доказательства – по убийствам Кано и судьи Эрнандо Бакеро Борды, и именно по этим делам расследования были самыми основательными и впечатляющими. Оперативники вышли на след банды через лидера группы киллеров Кано – Луиса Эдуардо Осорио Гисадо, известного как «Ла Гуакуа» («Ондатра»). Самого Ла Гуакуа и его помощника застрелили во время медельинской вендетты. АДБ установил наблюдение за главарями и проследил за убийцами из «Лос Прискос», когда они прибыли в Боготу в начале августа, чтобы «заколоть козла», то есть совершить убийство, на медельинском жаргоне. Они заметили хвост только через два дня, и поздно ночью на тихих жилых улицах северной Боготы началась перестрелка. Агенты АДБ ликвидировали четырех членов банды, включая Хосе Роберто Приско.

Описание характера «Лос Прискос» было немного приукрашенным, но это был первый публичный подробный разбор того, как картель выполняет грязную работу. Будь то «Лос Прискос» или «Лос Кеситос», как в случае с убийством Лары Бонильи, «Лос Магнификос» или любая другая из ста с лишним банд колумбийского преступного мира – методы были одни и те же. Все, что возникло во времена Грисельды Бланко, долгие годы преподавали в глухих переулках «академии убийц» в северных кварталах Медельина. Фирменный стиль медельинцев: пистолет-пулемет МАК-10, мотоциклы, четкое разделение обязанностей между организаторами и исполнителями, конспиративная квартира и многочисленные посредники. Все это полиция еще могла отследить, но пробраться к высшим звеньям этой цепи не получалось никогда.

И все же расследование АДБ причинило картелю значительный ущерб. 12 ноября министр юстиции Лоу Муртра нанес еще один удар, обвинив Гонсало Родригеса Гачу в том, что он, действуя через банду головорезов типа «Лос Прискос», заказал убийство лидера «Патриотического союза» Хайме Пардо Леаля в октябре. Гибель всеми любимого сорокашестилетнего адвоката-марксиста и кандидата в президенты в 1986-м вызвала двадцатичетырехчасовую всеобщую забастовку, два дня уличных беспорядков и всеобщие призывы к Барко принять меры против карательных отрядов правых.

Лоу Муртра сказал, что Пардо Леаль, как и многие другие, пострадал во время войны за контроль над территориями между Родригесом Гачей и партизанами ФАРК в Гуавьяре. В правоте его слов сомнений не было. К концу 1987 года Медельинский картель окончательно разрушил репутацию ФАРК – некогда гордые колумбийские прокоммунистические повстанцы превратились в обыкновенных бандитов, работающих на кокаиновых баронов.

32. Гражданин Хорхе Луис Очоа

Днем 21 ноября, примерно в 4:30, сотрудник дорожного патруля приказал водителю белого «порше» 1987 года выпуска остановиться. Дело было в субботу, когда шоссе заполнено потоком машин, следующих из Кали и обратно. «Порше», как и другие, тоже куда-то направлялся – в Перейру или Антьокию, а водитель должен был остановиться на севере Пальмиры, чтобы оплатить проезд по трассе. Пропускной пункт Эль-Серрито был удобным местом для полиции, чтобы наблюдать за водителями. Позже пойдут разговоры о том, что за «порше» следили специально, и полицейские отлично знали, кто будет за рулем, и пасли машину не первый день.

По версии полиции, это была стандартная проверка по выходным для обнаружения партизан, перевозящих оружие. Объяснение звучало смехотворно – ну кто из них станет заниматься подобным на новеньком «порше», который на тот момент в Колумбии стоил 260 000 долларов.

Патрульный с напарником подошли к окну водителя и попросили предъявить документы. Осталось неясно, сами ли они узнали того, кто был за рулем, или это произошло только тогда, когда они заглянули в документы. Этим дело не ограничилось. Полицейский приказал водителю «порше» и его пассажирке последовать за патрульной машиной в Пальмиру. Человеку за рулем такая перспектива явно была не по душе, и он предложил все уладить за 3000 песо (12 долларов). Патрульные отказались. Тогда водитель предложил 50 000 песо (200 долларов). Полицейские сказали, что он может даже не пытаться. Однако владелец «порше» не сдавался: «Как насчет 12 миллионов (48 000 долларов)?» «Нет», – патрульные были непреклонны. «Тогда, может, 100 миллионов песо (400 000 долларов)?»

Они категорически отказались брать взятку. Никто в полиции публично не комментировал инцидент, а имена честных патрульных, что весьма разумно, так и не были раскрыты. Как знать, может быть, они являлись молодыми идеалистами или просто были честными амбициозными людьми, которые хотели ловить плохих парней и ждали продвижения по службе, как майор Лемус, который поймал Карлоса Ледера. Каковы бы ни были их мотивы, несомненно, они сорвали куш – за рулем «Порше» был не кто иной, как Хорхе Очоа.

Задержанный, который находился в штаб-квартире дорожной полиции в Пальмире, наконец-то дождался помощи. Женщина-юрист из Генеральной прокуратуры, то ли случайно, то ли намеренно, оказалась поблизости. Она крепко обняла Очоа и заверила его, что скоро все уладит. И начала обзванивать близлежащие военные и полицейские службы, пытаясь найти кого-нибудь, кто мог бы вызволить Очоа из тюрьмы. Однако для выполнения такой задачи субботний вечер не лучшее время, и найти того, кто согласился бы взять на себя такую ответственность, ей не удалось. Позднее женщина все отрицала и заявляла, что ее беспокоило только возможное жестокое обращение с задержанным, которого подозревали в незаконном обороте наркотиков. Дорожную полицию ее объяснения не убедили. Они все прекрасно видели сами, и, в конце концов, с чего она взяла, что его задержали за наркотики? У полиции был ордер Верховного судьи Картахены на его арест за нарушение Очоа правил условно-досрочного освобождения.

Полиция задержала Очоа и поместила в камеру предварительного заключения, а после его отправили в армейский батальон Кодацци на окраине Пальмиры, где он провел ночь и бо́льшую часть следующего дня. В воскресенье вечером у штаб-квартиры батальона приземлился вертолет и забрал Очоа. Оттуда его доставили на близлежащий аэродром, погрузили на борт C-130 «Геркулес» колумбийских ВВС и отправили в Боготу. Самолет приземлился в семь часов вечера, его встретил взвод вооруженных до зубов полицейских на мотоциклах. Они посадили Очоа в бронированный фургон. Вспыхнули огни, завыли сирены, и колонна помчалась по шоссе из аэропорта Эльдорадо, обогнула город и направилась на север к зданию Бригады военных институтов – огромному комплексу на окраине столицы.

К девяти вечера Очоа был надежно заперт в военной тюрьме строгого режима, а в это время колумбийское правительство обдумывало следующий шаг. Полиция и вооруженные силы свою работу выполнили. Теперь настал черед правительства.

Со стороны обстоятельства ареста Очоа очень напоминали ситуацию с арестом Ледера девятью месяцами ранее: почти случайность, без насилия, оперативные и профессиональные действия вооруженных сил и быстрая транспортировка в Боготу.

В остальном между этими случаями не было ничего общего. Экстрадиция Ледера была делом решенным, приказ подписал президент Белисарио Бетанкур, и нужно было просто дождаться, когда кому-нибудь удастся его поймать. Но Очоа повезло вдвойне – во-первых, в Колумбии ему светил ничтожный срок, который бы закончился прежде, чем можно было предпринять какие-либо действия по его экстрадиции. Во-вторых, что гораздо важнее, договор об экстрадиции 1979 года был фактически заморожен. Не было ни возможности быстро его выслать, ни даже работающего правового механизма, который позволил бы правительству начать полноформатное судебное разбирательство.

Президент Вирхилио Барко все это знал, но не понимал, какие действия можно предпринять. Колумбийская общественность, которая не вникала в причудливые правовые процессы в стране, ожидала, что Очоа незамедлительно отправят на военно-воздушную базу «Хоумстед» в Южной Флориде. Эту же точку зрения открыто высказывали США. «Президент Колумбии должен проявить мужество и оказать большую помощь своей стране, вышвырнув Хорхе Очоа, – заявил представитель УБН в Майами Джек Хук. – Как только Хорхе Очоа окажется на территории США, он, как и Карлос Ледер, больше не сможет давать взятки, совершать убийства и запугивать судей, пытаясь выйти на свободу».

Разумеется, в Колумбии все это представляло реальную опасность. Однажды Очоа уже удалось выпутаться, а история прекрасно показала, что колумбийские правоохранительные органы не способны посадить наркоторговцев. И чем дольше Очоа будет оставаться в Колумбии, тем труднее будет его привлечь к ответственности.

На следующий день после ареста Барко встретился со своими главными советниками, чтобы обсудить варианты действий. Среди них были министр иностранных дел Хулио Лондоньо Паредес, министр юстиции Энрике Лоу Муртра и генеральный прокурор Карлос Мауро Ойос Хименес. Встреча состоялась 22 ноября, в воскресенье, в доме Лондоньо в северной Боготе и продолжалась весь день.

В конце концов они пришли к единственному возможному решению – арестовать Очоа по старому обвинению в контрабанде быков. В этом случае ему грозило двадцать месяцев тюрьмы, а за это время правительство попытается организовать его экстрадицию. Лоу Муртра объявил, что Очоа содержится под юрисдикцией таможенного судьи Картахены. Судья, преемник печально известного Фабио Пастраны Ойоса, отменил постановление об условно-досрочном освобождении Очоа, сославшись на нарушение правил. Это было лучше, чем ничего.

Чтобы наблюдать за возможными махинациями на месте и высказать свои предложения, сразу после ареста Очоа правительство США направило в Боготу группу из шести специалистов из Министерства юстиции и Государственного департамента. Их заданием было призвать Колумбию найти механизм, который позволит экстрадировать Очоа и других наркоторговцев в США.

Колумбийцы их раздражали. В частности, Лондоньо показался им антиамериканским обструкционистом, который стремился «замедлить и заблокировать любые инициативы и продлить проблемы», как позже сказал один из руководителей группы. То же самое думали и о Лоу Муртре, что весьма любопытно, учитывая прежние жесткие заявления министра юстиции о незаконном обороте наркотиков.

Но у юристов из США сложилось иное мнение. Для них Муртра стал еще одним лентяем, который постоянно искал способы ничего не делать. Ну и что, что ему угрожали, ну а кто этого смог избежать? Но они почувствовали, что Муртру запугивают более серьезно. Он не испытывал ненависти к янки, как это делал Лондоньо, но и никакой пользы США он не приносил.

А вот по отношению к Барко их восхищение росло. Он и впрямь начал как Бетанкур, игнорируя ущерб, который мог нанести картель. Но теперь, как и его предшественник, после того, как наркоторговцы несколько раз опозорили страну, он пришел в ярость. Барко превратился в самого ревностного сторонника экстрадиции и быстро понял, что наркобизнес – это бич колумбийских институтов власти. А еще он знал, что его администрация может забыть о серьезной роли на международной арене, если ничего не предпримет в отношении Медельинского картеля.

Единственным человеком, которому команда из США по-настоящему доверяла, был генеральный прокурор Ойос – типичный «пайса»-интроверт из Медельина, который незаметно вывел свое ведомство в авангард войны с наркотиками. Ойос был пятидесятилетним холостяком с озорной улыбкой, которая не вязалась с его отчаянной застенчивостью. Его невозможно было встретить на вечеринках и тусовках Боготы. Выходные он проводил с матерью и подругой в своем домике под Медельином и как будто бы не замечал хаос, раздирающий его родной город. Задолго до ареста Очоа юристы из США начали переговоры с Ойосом на предмет того, как можно восстановить договор об экстрадиции. В текущей ситуации решение этого вопроса стало куда актуальнее. Как отметил один из американских юристов, Ойос был «тем, кому мы доверяли» и «тем, кто был настроен по-настоящему серьезно».

Картель тоже был настроен серьезно и гораздо более решительно, чем тогда, когда схватили Ледера. Ледер все равно был среди них аутсайдером, англоговорящим чужаком из Киндио, который постоянно нарушал правила картеля. Его почти списали со счетов еще до ареста. Очоа – совсем другая история. Это же Эль Гордо, известнейший человек из простых «пайса», главный добытчик крупнейшего преступного медельинского сообщества, близкий друг и соратник Пабло Эскобара. Допустить его экстрадицию было никак нельзя.

Картель практически моментально отреагировал на задержание Очоа. Чуть более чем через двадцать четыре часа после ареста в Эль-Серрито, когда Очоа только-только поместили в тюремную камеру в Боготе, а Барко и его советники совещались в доме Лондоньо, два фургона с двенадцатью вооруженными головорезами остановились у медельинского дома Хуана Гомеса Мартинеса, редактора газеты «Эль Коломбиано», крупнейшего ежедневного издания города.

Одна группа постучала во входную дверь. Сын Гомеса Мартинеса выглянул и предупредил отца, что у дома стоят люди, которые явно хотят его убить. Гомес Мартинес в тот момент смотрел телевизор спиной к двери. Он вскочил и спрятался за кресло, схватил пистолет и несколько раз выстрелил в дверь.

Бандиты немедленно открыли ответный огонь. Тем временем вторая группа в другом фургоне попыталась прорвать оборону Гомеса Мартинеса через дверь гаража. Фургон сдал назад и несколько раз ударил по двери, которая, как оказалось, была из стали. Она погнулась, но не поддалась.

Через пятнадцать минут не выдержали соседи. «Эй, смотрите! – крикнул один мужчина. – Они пытаются убить Гомеса Мартинеса. Надо что-то делать!»

А потом подключился и весь район. За десять лет жизни в обществе, в котором почти что царила анархия, «пайса» усвоили, что надо уметь защитить себя, а когда того требовал случай, и своих друзей. В конце концов кто-то подстрелил одного из нападавших и остальные начали терять энтузиазм. Забрав раненого товарища, они сбежали.

Происходящее напоминало театр абсурда. Через час послание картеля озвучили через СМИ – план был в том, чтобы на какое-то время похитить Гомеса Мартинеса, передать ему сообщение, а затем вернуть его. Поскольку дело не выгорело, послание передают вот так.

Текст для Гомеса Мартинеса начинался со слов «Уважаемый сэр» и изобиловал высокопарными фразами, свойственными всем жителям Антьокии и к которым часто прибегал Эскобар во время его проблем в Конгрессе более четырех лет назад:

«До нашего сведения довели, что правительство пытается любыми возможными способами экстрадировать гражданина Хорхе Луиса Очоа в Соединенные Штаты Америки. Нам это представляется самым гнусным оскорблением достоинства всех колумбийцев».

Банда хотела, чтобы Гомес Мартинес передал правительству, что «в случае экстрадиции гражданина Хорхе Луиса Очоа в Соединенные Штаты Америки мы объявим абсолютную и тотальную войну политическим лидерам нашей страны. Мы беспощадно казним главных лиц основных политических партий Колумбии», говорилось в послании. Подпись: «Экстрадируемые».

В Боготе, вдали от места событий, газеты опубликовали текст послания, а о нападении на Гомеса Мартинеса напечатали объемные статьи с огромными заголовками.

В Медельине же реакция была иной. Гомес Мартинес не только работал редактором «Эль Коломбиано», но и являлся кандидатом от консервативной партии на пост мэра города. В последнем абзаце послания «Экстрадируемые» заверяли, что у них «нет политических интересов против вашей кампании на выборах мэра города», но Гомес Мартинес в итоге решил не рисковать и снял свою кандидатуру.

«Эль Коломбиано» отвела нападению на дом своего редактора пару скромных абзацев на второй странице под телепрограммой.

Если правительство и выиграло первую битву путем ареста и задержания Очоа, картель одержал победу во второй. Через несколько дней стало очевидно, что задержанный не будет и не может быть экстрадирован в США без пересмотра существующих договоров.

Это означало задержку, которая в свою очередь влекла за собой то, что Очоа имел шанс применить неоднократно срабатывавшую ранее юридическую стратегию и вновь избежать наказания. И он не терял времени даром.

К концу первой недели на него уже работали шесть адвокатов, трое из которых были бывшими членами Верховного суда, включая руководителя этой группы – Умберто Барреру. В течение нескольких дней команда юристов возобновила давно забытое медельинское дело, которое дублировало обвинения Очоа в наркоторговле в Никарагуа 1984 года. Именно этот документ, из публичных архивов в Майами, склонил чашу весов в Испании в пользу экстрадиции Очоа в Колумбию, а не в США. Баррера рассудил, что оно снова может снова сработать, особенно с учетом того, что США, похоже, собирались привлечь Очоа с помощью так называемой Конвенции Монтевидео, согласно которой незакрытые дела в стране ареста должны быть разрешены до экстрадиции.

Но 23 ноября Лоу Муртра объявил, что Колумбия выдала ордер на временный арест Очоа – первый шаг в процессе экстрадиции в соответствии с ныне замороженным договором 1979 года.

Как и предполагали адвокаты, все это было очень зыбко. Пока Очоа томился в тюрьме Бригады военных институтов, а через несколько недель – в Ла-Пикоте, гражданской тюрьме строгого режима в Боготе, Баррера и его команда приступили к планомерному уничтожению дела правительства против своего клиента. Сначала команда президента внимательно наблюдала за происходящим, но по мере приближения Рождества начала терять бдительность.

Команда юристов из США покинула Боготу в середине декабря, и дело против Очоа сразу же начало разваливаться. 17 декабря Муртра был вынужден отозвать ордер на арест, признав, что документ не имеет силы ввиду отсутствия действующего договора об экстрадиции. Ликующий Баррера назвал решение «победой для юриспруденции и всего колумбийского народа».

Примерно через десять дней адвокаты Очоа отправились в Медельин, чтобы побеседовать с судьей Марией Кристиной Кадавид, формально расследующей медельинское дело, и получили от нее заверения в том, что их клиенту присутствовать необязательно. Позже она призналась, что также принимала Хуана Давида, младшего Фабио Очоа и Пабло Эскобара, которые тоже являлись фигурантами. После разговора с ними она не смогла найти никаких оснований для возбуждения дела против Очоа.

Наконец, 30 декабря Баррера связался с судьей по уголовным делам Боготы Андресом Энрике Монтаньесом. Баррера заявил, что к тому моменту Очоа уже отбыл срок за контрабанду быков, если суды суммируют сроки тюремного заключения в Испании, Картахене и Боготе. «Фактически Очоа отсидел двадцать один месяц, а не двадцать, но мы не будем придираться», – продолжил он. Баррера утверждал, что пытался указать на это судье в Картахене, но тот был в отпуске. По этой причине, согласно колумбийскому законодательству, теперь он имеет право представить дело любому действующему судье. «О чем именно идет речь?» – уточнил Монтаньес. «Мы говорим об акте хабеас корпус[71], – ответил Баррера. – в отношении моего клиента не было выдано никаких судебных ордеров». Монтаньес без дальнейших обсуждений подписал судебный приказ в пользу Очоа.

Согласно поминутному репортажу журнала «Семана», команда юристов Очоа появилась в тюрьме Ла-Пикота в пять часов вечера 30 декабря, размахивая судебным приказом с требованием освобождения Очоа. Начальник тюрьмы Альваро Камачо замешкался, а затем обратился за помощью к руководителю Национальной службы исполнения наказаний Гильермо Ферро, чтобы узнать, как поступить. Только Гильермо сейчас мог остановить процесс освобождения Очоа.

Но, к сожалению, Ферро не смог приехать немедленно, так как находился в другой тюрьме, где его люди подавляли мятеж, который, к везению Очоа, начался примерно часом ранее.

Камачо держал оборону три часа, испытывая давление со стороны рыдающей жены Очоа: «Почему вы такой жестокий?» Адвокаты Очоа несколько раз пытались убедить Камачо распорядиться, чтобы их клиента немедленно отпустили.

В восемь вечера Камачо в конце концов сдался и был вынужден выпустить Очоа, потому что не имел законных оснований его удерживать. Улыбающийся Очоа, в тюремной робе и с дорожной сумкой, уехал со своей женой и адвокатами в синем фургоне.

Вскоре он уже летел чартерным самолетом в неизвестном направлении навстречу новому году.

…

По поводу повторного освобождения Очоа как в Колумбии, так и в США выразили сожаление – банальные и предсказуемые заявления. Разумеется, это ничем не помогло. Поговаривали, что Очоа залег на дно в Бразилии, где, возможно, ему помог обосноваться Эскобар.

Несмотря на то что 1988 год начался с того, что правительство снова предприняло решительные действия, картель продолжил наносить сильные удары в ответ.

18 января состоялась вариация на тему ситуации с Гомесом Мартинесом. Вооруженные люди похитили Андреса Пастрану Гомеса, кандидата от Консервативной партии на пост мэра Боготы, из штаб-квартиры его предвыборной кампании. В первых сообщениях похитители представились партизанами М-19, но группировка отрицала свою причастность к преступлению. Через пару дней друзья Пастраны были почти уверены, что он попал в руки картеля. Пастрана, как и Гомес Мартинес из Медельина, был журналистом, редактором и ведущим боготинского телеканала «ТВ-Ои», а также ярым противником незаконного оборота наркотиков.

Через неделю на рассвете генеральный прокурор Ойос простился с невестой и сел в «мерседес» с водителем, чтобы совершить короткую поездку в медельинский аэропорт неподалеку от Рио-Негро. Как обычно, он провел выходные в своем загородном домике и рано утром в понедельник направлялся в Боготу на работу.

Три машины с боевиками устроили засаду на окраине аэропорта около семи утра, они изрешетили лимузин пулеметными очередями, пока пассажиры пригородных автобусов в шоке наблюдали за происходящим. Шофер и телохранитель Ойоса скончались на месте. Самого Ойоса, тяжело раненного и истекающего кровью, боевики вытащили из лимузина, запихнули в одну из своих машин и увезли.

Президент Барко приказал поставить полицейские кордоны по всей территории вокруг места засады. В полдень поисковики связались по рации со штаб-квартирой. Пока искали Ойоса, они нашли и освободили Пастрану, целого и невредимого, который провел неделю в маленьком фермерском доме менее чем в восьми километрах от места засады.

Пастрана подтвердил, что его взяли в заложники наркоторговцы. Он решил, что его тоже хотят использовать как посланника, а-ля Гомес Мартинес. Пастрана сообщил, что преступники рассказали ему о планах похитить других людей с той же целью, включая генерального прокурора Ойоса.

Но вызволить Ойоса не удалось. Около четырех часов дня поступил анонимный звонок от представителя «Экстрадируемых», который сообщил полиции, что найти то, что осталось от генерального прокурора, можно в поле в паре километров от места, где держали Пастрану. Ойоса страшно изувечили, его позвоночник был раздроблен. Когда его несли, он был парализован и умирал.

«Мы казнили генерального прокурора, сеньора Карлоса Мауро Ойоса, как продажного предателя колумбийского народа, – заявил звонивший полицейским. – Слушайте внимательно: война продолжается».

33. «Кокаиновый Генри Форд»

Арест и экстрадиция Ледера привлекли колоссальное внимание общественности. Еще ни разу перед американским правосудием не представал наркоделец такого масштаба. Ажиотажа добавил и сам процесс транспортировки Ледера на «Аэрокоммандере». Впервые должен был состояться суд над одним из главарей Медельинского картеля. Агентам УБН приказали быть начеку, ведь вероятность мести крайне высока. Все вокруг были готовы к худшему.

Как только «Аэрокоммандер» коснулся земли международного аэропорта Тампа в два часа ночи 5 февраля 1987, его сразу взяли в кольцо федеральные агенты, вооруженные автоматами и дробовиками. Всего за десять секунд Ледера вывели из самолета и сразу же посадили в синий четырехдверный седан. Машина в сопровождении четырех других помчалась в центр Тампы. Там Ледера оставили под стражей в небольшой комнате в здании федерального суда.

Утром Ледер предстал перед судьями, он был собран и спокоен и время от времени ухмылялся. Он говорил по-английски почти идеально, присутствовал лишь легкий акцент. Ледер сказал то, что удивило всех:

«А денег у меня нет».

«Это достоверная информация?» – уточнила судья Элизабет Дженкинс.

«Да, ваша честь, – улыбнулся Ледер. – Большинство моих счетов заморожено правительством Колумбии».

Дженкинс назначила государственного защитника, который должен был представлять Ледера на следующем заседании. На этом процессе должно было решиться, остается ли он в Джексонвилле без права на залог или предстанет перед судом по обвинению 1981 года, собственно, по которому и возникли основания для его экстрадиции. Если бы его признали виновным, ему грозило бы максимальное наказание в виде пожизненного заключения без права на досрочное освобождение плюс еще 135 лет тюрьмы по остальным делам.

Появление Ледера в суде в Тампе стало поводом для его первой встречи с прокурором США Робертом Мерклом, который почти четыре года назад прилетел в Боготу, чтобы лично подать заявление о его экстрадиции. Мерклу Ледер показался каким-то потрепанным, хоть и в отличной физической форме – мускулы Карлоса просматривались под обтягивающей футболкой. При этом Меркла удивило, что, несмотря на светивший ему срок, Ледер выглядел невозмутимым.

Для борьбы с Медельинским картелем нужен был лучший из лучших, и для этой цели прекрасно подходил Роберт Меркл. К своим сорока трем годам он являлся одним из выдающихся представителей закона среднего округа Флориды. Меркл обладал внушительной комплекцией, весил 110 килограммов и когда-то играл на позиции защитника за футбольную команду «Нотр-Дам». У него были светлые, коротко подстриженные волосы и яркий румянец. На посту окружного прокурора Меркл боролся с коррупцией с таким рвением, что его прозвали «Бешеный Пес». Он даже выступал против губернатора Флориды Боба Мартинеса на процессе о взятке. Мартинеса не признали виновным, но ему пришлось дать показания и столкнуться с сокрушительными вопросами Меркла. Девять из двенадцати присяжных заявили репортеру «Майами Геральд», что не поверили оправданиям губернатора.

Ярлык «Бешеный Пес» во многом искажал представление о Меркле. Он действительно был агрессивен в своей работе, но при этом являлся блестящим судебным тактиком и так быстро принимал решения, что его аргументы часто опережали ответы адвокатов. Вне зала суда он был отличным семьянином, обожал петь и играть на гитаре. В год он зарабатывал 70 000 долларов – сущие гроши по сравнению с тем, что ему могла бы приносить частная практика. Но он был бесконечно предан своей службе на государственном посту. Он бы очень высокого мнения о себе и с презрением относился к посредственностям. Теперь в тиски Боба Меркла попал Карлос Ледер.

На слушаниях в Тампе Меркл настаивал на немедленном задержании Ледера без права на залог, заявив, что судьям угрожали смертью.

«Это ложь!» – заорал Ледер.

«Да, это так. Он говорил, что если его поймают, то его люди будут убивать по одному федеральному судье в неделю до тех пор, пока его не освободят», – сказал помощник прокурора Эрнст Мюллер, заместитель Меркла.

После слушания приставы увели Ледера под пристальным контролем снайпера с крыши. Ледера доставили самолетом на военную базу рядом с Джексонвиллем и поместили в одиночную камеру. Его точное местонахождение держали в секрете даже от назначенных судом адвокатов.

На слушании дела Ледера в Джексонвилле 9 февраля потребовались такие же беспрецедентные меры безопасности, что и в Тампе. Металлодетекторы были настолько чувствительными, что многим пришедшим на процесс пришлось разуться, потому что даже на гвозди в обуви срабатывал сигнал тревоги. По коридорам здания суда водили специально обученную полицейскую собаку на предмет обнаружения бомбы. Машинам запретили парковаться на ближайших четырех улицах, прилегающих к зданию суда.

Ледер сказал, что лишился доступа к деньгам на адвоката, потому что колумбийское правительство заморозило его активы. Меркл обратил внимание на то, что на руке Ледера был золотой «Ролекс»: «Вы знаете, что эти часы стоят примерно шесть тысяч долларов?»

«Нет, – ответил Ледер. – Мне их подарили».

На слушании общественный защитник Ледера Розмари Кэкмис обвинила Пабло Эскобара в том, что он подставил ее клиента.

«Ваша честь, мы считаем, что его выдал полиции криминальный деятель Пабло Эскобар», – сказала Кэкмис. В подробности она вдаваться не стала.

Судья вынес решение, что Ледер останется под стражей без права на залог на время судебного разбирательства. К концу дня дела у Ледера пошли совсем худо. Налоговое управление США заявило о праве взыскания с него суммы в 70 миллионов долларов, подсчитав, что только в 1979 и 1980 годах он заработал 300 миллионов долларов на контрабанде кокаина.

Затем Ледера доставили в федеральную тюрьму строгого режима в Марионе, штат Иллинойс. Это как нельзя лучше демонстрировало, насколько опасным преступником его считали в США. «Марион» был самой жестко охраняемой тюрьмой в стране – современный аналог «Алькатраса». В сравнении с ней «Данбери», где он сидел в прошлый раз, казался детским лагерем. Согласно положению Министерства юстиции по исполнению наказаний, в «Марион» направляли заключенных, «которые демонстрировали неспособность прилично вести себя в обычных тюрьмах строгого режима». Другими словами, условия в «Марионе» были суровей некуда. В течение трех с половиной лет там соблюдался формат полной изоляции – все 350 заключенных были заперты в камерах размером три на четыре метра на двадцать три часа в сутки. А Карлос Ледер стал одним из тех немногих в истории, кого отправили в «Марион» еще до вынесения наказания.

Оттуда Ледера перевели в Талладегу, штат Алабама, чтобы облегчить условия посещения его адвокатам. Но и там его снова держали в полной изоляции. Некоторое время спустя его адвокаты пожаловались, что сокамерник Ледера, психически больной заключенный, «проводит бо́льшую часть ночи и дня, крича и издавая неразборчивые громкие звуки, и что Ледер не может спать ни днем, ни ночью из-за непрекращающегося шума». Затем его перевели в тюрьму строгого режима в Атланте, опять же для того, чтобы его адвокаты смогли быть ближе. Ледера держали в изоляции, но спал он на полу в коридоре ввиду отсутствия пустующих камер. В зарешеченных камерах вокруг него сидели больше тысячи беженцев-кубинцев с «Мариэльского исхода»[72]. «Мариэлитос» тоже не давали ему спать. «Первобытные вопли ежеминутно сотрясают воздух, и время от времени шум становится настолько всепроникающим, что человек даже не слышит собственных мыслей», – вновь жаловались адвокаты.

Через одиннадцать дней после того, как назначенный судом адвокат заявила, что Пабло Эскобар обманул ее клиента, в редакциях ведущих колумбийских газет появилось любопытное письмо. Его автором был Эскобар, который на тот момент скрывался.

В нем Крестный Отец признал, что «несколько раз ссорился с Ледером, но ни за что бы не совершил такой низкий и трусливый поступок, как выдать его властям». Эскобар был возмущен словами адвоката и заявлял, что это часть американского плана по нападению на его «высокую добродетель».

Но Карлос Ледер не собирался вверять свое будущее в руки назначенных судом адвокатов. Его эмиссары начали обхаживать лучших юристов Майами. По слухам, в юридических кругах предлагаемый гонорар достигал 2,5 миллиона долларов, что в тридцать раз превышало годовую зарплату Боба Меркла. Удивительно, но несколько ведущих юристов по наркоделам в Майами отказались от дела. Они опасались нового федерального закона по борьбе с отмыванием денег, который объявлял преступлением получение адвокатом гонорара из незаконных источников. Прецедентов еще не было, но мысль о том, как Меркл сможет использовать этот закон, у многих отбила желание рисковать карьерой.

Однако в конце концов люди Ледера связались с двумя лучшими адвокатами в Майами – Эдом Шохатом и Хосе Киньоном. Шохат выступал на стороне защиты во многих крупных делах о наркотиках в Майами, в которых были замешаны колумбийцы, в том числе Эрнан Ботеро. Коллеги описывали его как «образцового адвоката – компетентного, этичного и очень дотошного». Шохат был чрезвычайно умным аналитиком, остроумен и напорист в зале суда – идеальный оппонент для Боба Меркла. Бо́льшая часть аргументов точно будет с его стороны. Киньон, бывший государственный обвинитель, был американцем кубинского происхождения и с клиентом общался на испанском. В зале суда он действовал с невероятной легкостью и был известен умением наладить контакт с присяжными и свидетелями.

Из-за задержек дата судебного разбирательства постоянно сдвигалась с конца весны до начала осени. Однажды во время однодневного предварительного слушания в мае 1987 года произошла любопытная вещь. Адвокаты пытались добиться перевода своего клиента из Атланты в исправительный центр на юге Майами, когда Меркл преподнес сюрприз: оказывается, Ледер направил письмо вице-президенту Джорджу Бушу с предложением сотрудничества в обмен на упразднение наказания. Меркл сказал, что письмо «дошло до Белого дома», но он не мог обнародовать его содержание, потому что судья приказал его засекретить. Меркл назвал письмо глупым и добавил, что администрация Буша тоже не восприняла его всерьез. Меркл не собирался заключать с Ледером никаких сделок. После слушания адвокаты отрицали, что их клиент пытался стать информатором.

«Вне всякого сомнения, это абсолютная ложь, Карлос Ледер ни с кем не сотрудничает, – сказал Киньон и добавил: – Это письмо было неправильно истолковано».

Но на следующий день «Майами Геральд» вышла с заголовком: «ПРЕДЛОЖЕНИЕ ОБВИНЯЕМОГО КОЛУМБИЙСКОГО НАРКОБАРОНА О СОТРУДНИЧЕСТВЕ НАЗВАЛИ БЕСТОЛКОВЫМ». В подвале тюрьмы в Норт-Дейде Джордж Янг с отвращением прочитал в газете об этой истории. Он вновь ощутил предательство Ледера, от которого страдал долгие годы. Агенты ФБР связались с Янгом в 1986 году и предложили поехать в Колумбию, чтобы заманить Ледера в ловушку. Он выразил готовность, но в ФБР не знали, что у Янга на Ледера свои планы. Если они наконец встретятся, он просто намеревался отомстить и попытаться убить бывшего партнера. Но задуманному не было суждено сбыться – Ледера арестовали. Янгу предложили дать показания, но он отказался. Стукачом он быть не хотел. Янг отбывал срок в пятнадцать лет за ввоз в США трехсот килограммов кокаина. Если Ледер соберется доносить на подельников, что ж, тогда и Янгу тоже было что рассказать. Он связался с ФБР, а позже написал подробное письмо о Карлосе Ледере.

К 17 ноября 1987 года, когда суд над Карлосом Ледером наконец начался, Меркл собрал огромное дело, которое корнями уходило в Данбери в 1974 году и в Медельин в 1985-м. Стратегия Меркла была дерзкой. Он наметил курс, который выходил далеко за рамки преступлений, перечисленных в обвинительном заключении по делу в Джексонвилле, ведь оно касалось только актов контрабанды, совершенных в период с 1978 по 1980 год. Меркл планировал представить многолетние махинации Ледера как один большой заговор, целью которого было желание засыпать США кокаином. Впервые в американском суде прокурор попытался обрисовать общую картину Медельинского картеля.

Вступительная речь Меркла началась высокопарно: «Это дело перенесет вас во времени в 1974 год, а затем мы отправимся вперед на долгие годы, в течение которых Карлос Ледер преследовал свою мечту – стать королем транспортировки кокаина». Далее он добавил: «В транспортировке кокаина он был как Генри Форд для автомобильной промышленности. Он считал, что американское общество находится в упадке. Кокаин был для него методом ввергнуть в мрачное будущее США, которые только приходили в себя от “Уотергейта” и Вьетнама и оттого были особенно восприимчивы к кокаиновому соблазну».

На следующий день, когда настал черед адвокатов, они назвали своего клиента «Джо Ледер» и сказали, что он просто был несмышленым молодым колумбийцем, которого подставили американские контрабандисты марихуаны.

«Это дело – противостояние Джо и правительства Соединенных Штатов, – заявил Эд Шохат. – Суд над Джо Ледером стал cause célebre[73], подобного которому, вероятно, еще не бывало в истории правоохранительных органов».

Шохат настаивал, что его клиент отправился на Норманс-Кей, чтобы превратить остров в курорт, и подружился там с Эдом Уордом. Когда полиция арестовала Уорда, по словам Шохата, Уорд оболгал Ледера, чтобы избежать ответственности.

«Джо Ледер стал собственным злейшим врагом, – сказал Шохат. – Он был молодым, богатым, дерзким колумбийцем и, мягко говоря, любил пустить пыль в глаза. Он делал вещи, из-за которых у Уорда появились намерения втянуть его в свои планы… Он наговорил лишнего, из-за чего и пострадал от УБН».

Наверное, Карлосу Ледеру судебный процесс в Джексонвилле показался бесконечно длинной кошмарной версией сериала «Это твоя жизнь»[74]. Эд Уорд согласился дать показания против Ледера еще в 1981 году и даже не предполагал, что когда-то ему придется выполнить свое обещание. Теперь он стал ключевым свидетелем. Когда Ледера арестовали девять месяцев назад, люди из его прошлого начали появляться буквально из ниоткуда. После того как Джордж Янг написал письмо, оно привлекло внимание обвинения, и теперь он должен был стать первым свидетелем. Всплыл и Стив Яковац, который работал механиком по ремонту автомобилей в Форт-Лодердейле. Он тоже написал письмо и также должен был дать показания. Несколько бывших сотрудников Ледера с Норманс-Кей как будто бы восстали из мертвых – их вытаскивали из тюремных камер по всей стране. Ричард Бланкеншип, пожилой морской летчик времен Второй мировой войны, который в свое время возил наркотики для Ледера, захотел дать показания, когда прочитал в газете, что тот угрожал убить американских судей. «Я американский заключенный и люблю свою страну, – сказал Бланкеншип. – Мистер Ледер, угрожая моей стране, вы угрожаете мне!»

Давно забытые секреты раскрывались в зале суда Джексонвилла. Эбен Манн, пилот «Континентал Эарлайнз», заявил, что девять лет назад он перевозил товар для Ледера. Расс О’Хара, калифорнийский диск-жокей, который теперь вел кампанию против наркотиков на своей радиостанции, тоже дал показания, что работал на подсудимого. Уолтера Кронкайта, который на тот момент уже ушел с Си-би-эс, вызвали для дачи показаний о том, как почти десять лет назад его выгнали с Норманс-Кей.

Янг выступал первым и рассказал всю историю, начиная с Данбери, а затем и о Норманс-Кей вплоть до своего последнего телефонного разговора с Ледером в 1985 году. В свои сорок пять Янг выглядел потрепанным – сказывалось разрушительное действие кокаина. Он был невысоким, с длинными каштановыми волосами и с множеством морщин. Янг заработал и потерял на кокаине целое состояние, по его собственным подсчетам – 10 миллионов долларов, а в итоге лишился еще и свободы. Это был человек, которому больше нечего терять. Пока Янг давал показания, он плотоядно ухмылялся, наконец-то наслаждаясь местью, которая ускользала от него столько лет.

Пока Янг давал показания, Меркл привел в зал суда Барри Кейна. Кейн, ныне преуспевающий адвокат из Массачусетса, отказался давать показания в пользу правительства. Меркл вызвал Кейна в суд, чтобы Янг мог опознать в седовласом мужчине в костюме за 700 долларов пилота, который доставил первую крупную партию кокаина Карлоса Ледера.

Винни Полли, которая перевозила чемоданы с кокаином из Антигуа в США, выступила после Янга. Полли была настроена враждебно по отношению к суду и перед дачей показаний пыталась встретиться с адвокатами, чтобы те передали Карлосу, что она не хочет свидетельствовать против него.

«Я всегда относилась к мистеру Ледеру с огромным уважением и любовью, – заявила Полли. – Это великий человек!»

На допросе Меркла она призналась, что добровольно стала дилером Ледера, а затем пристрастилась к наркотикам и сама.

Из-за тоски по Ледеру Полли улетела в Медельин, чтобы быть рядом с ним и его семьей.

«Там все ищут любви, а не наркотики», – заявила она Мерклу.

Эд Уорд был ключевым свидетелем обвинения и провел в суде неделю. Пока Уорд рассказывал свою длинную историю о контрабанде на Норманс-Кей, Карлос Ледер часто плевался и с отвращением качал головой.

В свои тридцать восемь лет Ледер сохранил некоторую мальчишескую привлекательность, но у него были мешки под глазами, а недостаток солнечного света сделал его смертельно бледным. С аккуратной стрижкой, в сшитом на заказ костюме рядом с Хосе Киньоном он выглядел как молодой банкир. Пока свидетели давали показания, он ритмично постукивал правой рукой по столу, сосал леденец, улыбался репортерам, которых уже запомнил, и делал заметки фломастером в блокноте. Прямо за ним сидели три федеральных пристава. Время от времени громкие помехи в их наушниках нарушали тишину в зале суда. Как только началось судебное разбирательство, пришлось приложить некоторые усилия, чтобы сделать присутствие в зале органов безопасности менее очевидным. Единственный раз, когда удалось увидеть оружие в зале суда, – тогда, когда один из них сел, скрестив ноги, штанина задралась и обнажила кобуру на лодыжке. Со временем пресса стала уделять процессу все меньше и меньше внимания, и в конце концов в зале суда осталось только три репортера.

Каждый день, когда заканчивалось слушание, приставы уводили Ледера в камеру предварительного заключения на пятом этаже, расположенную дальше по коридору от зала суда. В камере был небольшой цветной телевизор с пультом и ванная комната. Ледер мог без ограничений совершать телефонные звонки в любую точку США и заказывать любую еду, которую хотел. Для занятий спортом в комнате имелись гантели по одиннадцать килограммов, беговая дорожка, велотренажер и даже небольшой батут.

Как-то раз, к концу последней недели судебного процесса, Ледер выглянул из окна и увидел сине-красную вывеску на тридцатиэтажном стеклянном небоскребе: «“Саузерн Белл”»[75] говорит наркотикам “НЕТ!”»

34. Национальная безопасность

5 февраля 1988 года окружной прокурор Леон Келлнер огласил обвинение со стороны правительства США из двенадцати пунктов панамскому генералу Мануэлю Антонио Норьеге. Ему вменяли преступления, связанные с наркотиками, в которых он был замешан с 1982 года. «Говоря простым языком, – объявил Келлнер журналистам в Майами, – он использовал свое положение, чтобы продать Панаму наркоторговцам». Помимо Норьеги, в обвинительном заключении значились еще четырнадцать фигурантов, среди которых были Пабло Эскобар и его двоюродный брат Густаво Гавирия. Хорхе и младший Фабио Очоа тоже упоминались, но обвинений им не предъявили. Согласно документу, Норьега предоставил убежище членам картеля, позволил им создать лабораторию по производству кокаина в Панаме, помогал переправлять наркотик в США, а также получать эфир и ацетон.

«Мануэль Антонио Норьега и его доверенные лица гарантировали наркоторговцам, что панамские военные, таможенная служба и сотрудники правоохранительных органов не будут вмешиваться в их операции в Панаме, если ему будут выплачивать значительные суммы». Если бы панамского генерала признали виновным по всем пунктам, ему грозило 145 лет тюремного заключения и штрафы на общую сумму более миллиарда долларов.

Федеральное большое жюри работало над делом Норьеги в течение нескольких месяцев, и от них давно ждали обвинительного заключения. Помимо этого, заявление Келлнера имело огромное политическое значение. Де-факто Норьега был главой правительства с тех пор, как в 1983 году возглавил Силы обороны Панамы. Бо́льшую часть времени он был близким другом США и умело выполнял единственное требование, которое Вашингтон предъявлял всем лидерам страны, – обеспечение безопасности Панамского канала. Для достижения этой цели США стремились к тому, чтобы в Панаме существовал проамериканский, стабильный политический режим, который поддерживает постоянное размещение десяти тысяч американских военнослужащих на базах вдоль канала. Пока сохранялось такое положение вещей, США, по-видимому, старались не замечать других грехов панамского правительства.

Обвинительный акт в Майами ясно дал понять, что предыдущей межправительственной сделке конец, но поначалу было трудно понять, почему. В документе появилось несколько пунктов, которые не были общеизвестны: сделки Норьеги с Эскобаром в конце 1982 года, встреча в Гаване для урегулирования недоразумения в Дарьенских джунглях и несколько менее значительных дел, в которых Норьега, как утверждалось, принимал взятки картеля и оказывал материально-техническую поддержку для транспортировки товара.

Другие предполагаемые преступления Норьеги касались инцидентов, о которых уже знали многие годы: лаборатория в Дарьене, побег картеля в Панаму после убийства Лары Бонильи, перевозка наркотиков, смерть Рубена Дарио Паредеса Хименеса в Медельине в марте 1986 года. Репортеры и наблюдатели в регионе, хорошо знакомые с ситуацией, не сомневались в неприкосновенности Норьеги в США. Штаты всегда закрывали на это глаза.

Что же изменилось?

Произошло то, что к 1988 году Норьега нарушил устное соглашение и больше не мог гарантировать политическую стабильность в Панаме. Местная оппозиция вышла из-под контроля. В 1987 году панамская полиция подавила несколько многочисленных демонстраций против Норьеги, и к 1988 году в стране сложилось общее мнение, что генерал – коррумпированный политик-наркоторговец и вор. За три недели до предъявления обвинения госсекретарь США Джордж Шульц публично заявил, что Норьега должен отойти от власти. Его полезность как защитника интересов США в Панаме быстро исчезла.

Обвинительное заключение, предъявленное панамскому лидеру, затронуло важную тему и разрешило многолетние споры по поводу политики США в Центральной Америке. Незаконный оборот наркотиков стал настолько серьезной проблемой, что консервативные республиканцы и либеральные демократы объединились в едином порыве и единодушно обвинили Норьегу всем Конгрессом. Беспрецедентный случай. Проблема с наркотиками настолько проникла в политику США, что ее уже больше было нельзя игнорировать или отодвигать на задний план международной дипломатии. К 1988 году Медельинский картель достиг такого уровня, что стал влиять на то, как правительство США управляет своей национальной безопасностью.

Наконец-то сбылась мечта Пабло Эскобара. Он так долго и упорно стремился стать политически значимой персоной, и теперь это случилось: но случилось так, как он даже и представить себе не мог. После обвинений, предъявленных Норьеге, о картеле и Эскобаре в США говорили и писали повсеместно. 15 февраля в журнале «Ньюсуик» вышел материал «Наркотики, деньги и смерть». 7 марта журнал «Тайм» опубликовал статью «Наркобандиты». На обложках обоих изданий было фото Норьеги. В середине марта, согласно результатам совместного опроса канала Си-би-эс и «Нью-Йорк Таймс», 48 процентов респондентов заявили, что наркотрафик является самой важной международной проблемой, с которой сталкиваются США, затмевая другие проблемы в Центральной Америке (22 процента) и контроль над вооружениями (13 процентов). Кандидат в президенты от Демократической партии Джесси Джексон сделал борьбу с торговлей наркотиками главным пунктом своей внешнеполитической программы.

Не менее важным было и то, что панамское обвинительное заключение внезапно ограничило возможности американской политики по крайней мере в одной стране, где у США были важные и устойчивые интересы. До предъявления обвинения США надеялись, что Норьега уйдет сам, и пытались уговорить его это сделать. Теперь Вашингтон склонялся к свержению Норьеги. С помощью грязных методов США публично обвинили одного из своих бывших диктаторов-фаворитов в незаконном обороте наркотиков совместно с Медельинским картелем. В отличие от фальсификаций на выборах и коррупции в правительстве, на предъявленные обвинения уже было нельзя закрыть глаза и просто проигнорировать.

Сначала в феврале, а затем и в апреле 1988 года подкомитет по международным отношениям Сената США заслушал показания по Панаме и Центральной Америке от множества свидетелей. Среди них были бывшие американские дипломаты и военные, доверенные лица Норьеги в прошлом, а также наркоторговцы, ставшие информаторами, и лица, занимающиеся отмыванием денег. «Ликвидация незаконного оборота наркотиков в Соединенных Штатах была второстепенной целью внешней политики, – заявил сенатор-демократ Джон Керри, председатель слушаний. – Ее неоднократно приносили в жертву ради достижения других политических целей».

Несколько обвиняемых по делу о наркотиках, ставших информаторами, заявили, что «контрас», которых поддерживали США, иногда использовали деньги картеля для финансирования военных действий против сандинистского правительства Никарагуа. И хотя это не было доказано, причастность «контрас» к картелю была важным вопросом. На протяжении многих лет наркоторговцы вели дела с ФАРК, М-19 и полудюжиной других колумбийских партизанских группировок. Не было никаких оснований полагать, что того же не могло случиться и с «контрас». Было ясно то, что картель не поддерживает никакую конкретную политическую силу. В разное время наркобароны были связаны с Панамой, Никарагуа, Кубой и Багамами. Коррумпированные полицейские и чиновники встречались почти во всех странах Американского континента. Кокаиновый бизнес снабжал деньгами и колумбийских партизан, и правительство, с которым они были в оппозиции.

Медельинский картель победным шагом маршировал по Центральной Америке и заражал латиноамериканские правительства гораздо быстрее, чем коммунизм. Слушания в Конгрессе продемонстрировали, что у США нет последовательной политики, которая бы могла оценить эффект влияния незаконного оборота наркотиков на важные вопросы национальной безопасности. До этого обвинительного заключения администрация Рейгана лишь единственный раз обратила внимание на Медельинский картель – во время операции в Никарагуа. В тот раз Вашингтон пожертвовал крупным расследованием УБН, а теперь, четыре года спустя, он столкнулся с теми же преступниками, но уже в Панаме. И они поставили под угрозу одни из самых важных двусторонних отношений США в Латинской Америке.

Многие нити истории Медельинского картеля сплелись воедино на суде над Карлосом Ледером. За семь месяцев прокурор Роберт Меркл вызвал 115 свидетелей обвинения. Некоторые из них утверждали, что Ледер подкупал багамских чиновников. Горман Баннистер сообщил, что его отец, Эверетт, получал по 100 000 долларов ежемесячно и передавал своему другу, премьер-министру Линдену Пиндлингу. К концу судебного процесса офис Меркла уже руководил расследованием дела Пиндлинга перед большим жюри присяжных.

Возможно, самыми разрушительными из всех свидетельских показаний стали радио- и телеинтервью, которые Ледер давал в Колумбии – одни из последних доказательств, представленных присяжным. В знаменитом интервью боготинскому радио «Караколь» 28 июня 1983 года Ледер сказал, что не будет отрицать, что помогал колумбийской «бонанзе»[76].

«Это была наша обязанность, во что бы то ни стало вернуть деньги нашим людям, – говорил Ледер. – Вот как все было. Это можно назвать мафией, можно назвать синдикатом, можно назвать бонанзой, можно называть как угодно, но правда в том, что и это так и есть. Да, Колумбия не может отрицать, что она является крупнейшим в мире производителем марихуаны и кокаина, но мы делали это для всего народа».

Ледер возложил вину за проблему с наркотиками на США: «Там сорок миллионов курильщиков марихуаны и двадцать пять миллионов потребителей кокаина… То, о чем я их прошу – помочь колумбийскому наркоману, которого они сами же и совратили. И чтобы они помогли бороться с наркоманией, существующей в Колумбии из-за США…»

Записи были потрясающими. Они демонстрировали Карлоса Ледера во всей красе: человека с поверхностными суждениями, ярого националиста, ушлого дельца, который в свое время смекнул, на чем можно заработать. А самое примечательное, что на пленках был торговец кокаином, пытающийся объяснить свой кодекс чести. Как если бы Аль Капоне пытался оправдать занятие контрабандой на национальном телевидении. Ледер, по его собственным словам, стал жертвой окружающей среды, всего лишь бедным колумбийским крестьянином, который чего-то добился сам. То, как он описывал Норманс-Кей, совпадало с рассказами информаторов о мечте Ледера: создать способ транспортировки кокаина, благодаря которому не придется возить мелкие партии в чемоданах. Но записи, хотя и были изобличающими, не были равносильны признанию. Он всегда уходил от ответа, когда задавали конкретные вопросы о его причастности.

«Я никогда не перевозил наркотики, – утверждал он. – Просто моя земля благодаря расположению в трехстах километрах от Соединенных Штатов предоставила возможность колумбийцам с маленькими чемоданчиками, которых там ловили, как мух, попасть туда с помощью других перевозчиков».

Когда Меркл закончил с представлением доказательств, адвокаты Ледера сделали неожиданное заявление: они не станут вызывать никаких свидетелей. Будет только заключительное слово главного адвоката Эда Шохата.

Прения сторон начались 10 мая 1988 года. Так совпало, что как раз в это время шла национальная неделя «Скажи наркотикам “нет”». В тот же день в «Майами Геральд» и «Нью-Йорк Таймс» вышли статьи на целую полосу, оплаченные багамским правительством. Под заголовком «Настоящая правда» авторы старательно превозносили неравную войну Багамских островов с незаконным оборотом наркотиков и явно пытались смягчить обвинения в коррупции против Пиндлинга.

«Нет никаких новых доказательств, заслуживающих хоть малейшего доверия, – утверждалось в статье. – Тем не менее нас осаждают надуманными обвинениями в делах восьми-девятилетней давности».

Заключительная речь Меркла заняла полтора дня. После этого выступал Шохат. Меркл заявил опровержение, а затем дело отдали на рассмотрение присяжным.

В своей речи Меркл решил коснуться двух тем, которые были не раз затронуты во время судебного процесса: соучастие американцев в возвышении Карлоса Ледера и губительная природа кокаина, которая стала причиной стремления к разрушениям в натуре Ледера. Драма, которая разворачивалась в зале суда, показала, что кокаин поломал жизни всех, кто к нему прикоснулся: Джорджа Янга, Винни Полли, Эда Уорда и, наконец, самого Ледера. По мнению Меркла, этот суд стал часом расплаты как для Ледера, так и для остальных причастных к этому.

«У Карлоса Ледера и Генри Форда много общего, – начал Меркл. – Генри Форд усовершенствовал массовую транспортировку автомобилей до американского потребителя. Карлос Ледер усовершенствовал массовую транспортировку кокаина до американского потребителя. Но различия между этими двумя мужчинами принципиальны. Мистер Форд стремился улучшить жизнь американского потребителя. Мистер Ледер стремился разрушить жизнь американского потребителя».

Меркл раскритиковал созданный защитой образ Ледера как бизнесмена, у которого был МАК-10 в руках. «Какой бизнесмен станет использовать именно такое оружие для защиты своей собственности?»

Меркл назвал свидетелей против Ледера «человеческими обломками», на которых остались шрамы от употребления кокаина. «Вы видели, как трагедия за трагедией сменялась в этом зале суда, – продолжал Меркл. – Они вели войну против общества вместе с мистером Ледером. Но Карлос все еще воюет. Он так и не остановился. С помощью этих людей мистер Ледер создавал и поддерживал систему взяточничества, насилия и личных унижений, и такие “обломки” есть в Колумбии, на Багамских островах и в Соединенных Штатах».

«Эти обломки – наследие мистера Ледера. Эти обломки в Колумбии, на Багамских островах и в Соединенных Штатах – открытые раны общества, и эти раны не залечить местью. Эти раны могут залечить только правосудие, правда и примирение».

В этот момент Меркл показал ложку для кокаина и сообщил, что одна равна 1/30 грамма. А Карлос Ледер, отметил Меркл, ввез в страну восемнадцать миллионов граммов – это эквивалент более миллиарда доз.

«Мистер Ледер беспринципно воспользовался предоставившейся возможностью: большим спросом в США на наркотики», – удрученно говорил Меркл. Он отвергал идею о том, что Ледер был гениальным организатором. «Его сила, леди и джентльмены, заключалась в том, что он умел извлекать выгоду из слабости других… разочарованных в жизни, искалеченных судьбой изгоев. Он подкупал, очаровывал или жестко устранял любые препятствия. Но наконец оказался в ситуации, когда больше не сможет это делать».

Шохат сменил Меркла на трибуне. Как и на протяжении всего судебного процесса, он вновь подвергал сомнению доверие к свидетелям обвинения. Если Меркл иногда говорил почти шепотом, то Шохат кричал, когда выступал перед присяжными от имени своего клиента. Он жестикулировал, подпрыгивал, размахивал руками, его даже трясло от возмущения.

«По этому делу правительство привело в зал суда двадцать девять легально подкупленных свидетелей», – сказал Шохат, подразумевая сделки о признании вины, которые были заключены с некоторыми из них в обмен на показания.

Затем снова настала очередь Меркла. В самом конце речи с опровержением его тон изменился и стал осторожным, даже мягким.

«Мистер Шохат сказал вам, что я пытаюсь заставить вас поверить, что мистер Ледер был причиной проблемы с наркотиками в Америке. Нет, это не так. На самом деле я говорю как раз обратное.

Самое поразительное в этом деле заключается в том, что значительная часть Америки являлась активным партнером мистера Ледера. Мистер Ледер рассказал на записях, что его действия были мотивированы ненавистью к Соединенным Штатам, но правда и в том, что все деньги мистера Ледера, все его оружие и вся его власть не могли заставить американских пилотов совершать для него полеты, не могли заставить американских бизнесменов продавать ему собственность, не могли заставить продавцов снабжать его самолетами за наличные, не могли заставить жертв преступлений мистера Ледера употреблять кокаин, как это делала Винни Полли и многие другие.

Это дело гораздо глубже, чем может показаться на первый взгляд. Это история об отсутствии любви, отсутствии ответственности перед обществом, как свидетелей по этому делу, так и мистера Ледера», – продолжал рассуждать Меркл.

«Поэтому ваш вердикт – это акт примирения с истиной, акт примирения с прошлым. У вас есть долг и привилегия вынести решение по этому делу, долг, от которого вы не должны уклоняться и которого вы не должны бояться. Спасибо», – закончил Меркл.

После этого судья Мелтон распорядился изолировать присяжных на время обсуждения. Когда присяжные покинули зал суда, Карлос Ледер повернулся к репортерам в зрительских рядах и поднял написанный от руки плакат: «Скажи расизму “Нет!”»

Присяжные не смогли вынести вердикт ни после первого дня обсуждения, ни после второго, ни даже после третьего. Наконец на четвертый день они попросили воспроизвести для них записи интервью Карлоса Ледера для колумбийского телевидения.

Две кассеты представляли миниатюрный портрет Карлоса Ледера, который защищался, изворачивался, оправдывался, невпопад смеялся и пытался переложить вину на кого-нибудь еще. Как будто бы Карлос Ледер лично подтвердил последние аргументы Боба Меркла. Присяжные увидели личность, которая была разрушена кокаином.

Сначала они ознакомились с видеоинтервью 1983 года, которое Ледер дал на следующий день после разговора с радио «Караколь». На Карлосе были спортивная куртка и водолазка, волосы взлохмачены.

Интервьюер спросил: «Любая страна, любая нация базируется на моральных принципах, и, конечно же, это относится и к Колумбии. А… Вам не кажется, что эти моральные принципы важнее денег?»

«Цель оправдывает средства», – ответил Ледер. Затем, пару секунд помолчав, понес уже откровенную ахинею: «Чтобы моя страна двигалась вперед… и те люди, которые… которых преследовали, э – э–э… дело в том, что я оставляю сомнения, прежде чем войти, а затем, э-э-э… забираю их на выходе. Вот как-то так».

Затем присяжные просмотрели запись из джунглей от февраля 1985 года. Ледер сидел на своем троноподобном стуле, длинные волосы до плеч были распущены. Его охраняли вооруженные люди в масках. По сравнению с предыдущим интервью, в Ледере произошли заметные изменения – теперь его речь была еще более бессвязной и нелогичной, а сам он стал дерганым.

«Кокаин и марихуана стали революционным оружием в борьбе против североамериканского империализма, – разглагольствовал Ледер. – Наш товар – ахиллесова пята империализма. Поэтому, когда нас преследуют, дело не в законе, а в политике».

Он продолжил: «Наркотики как феномен появились в Колумбии из-за американского империализма через Корпус мира. А сейчас на наркотики в США вон какой спрос – страны, которые их производят, типа Колумбии, играют действительно незначительную роль по сравнению с распространением и ростом потребления в Соединенных Штатах».

Но его лозунги не убедили молодую колумбийку, которая брала у него интервью.

«Откуда же у вас столько денег, если не от торговли наркотиками?» – спросила она.

«Ну, я, еще когда был очень молод, поехал в Соединенные Штаты, я работал, понятно? Короче, меня незаконно обвинили в торговле марихуаной и посадили в тюрьму на два года», – сказал Ледер.

«А разве было не так?» – усомнилась журналистка.

«Вообще не так! – сказал Ледер. – Я был хиппи, понятно? Покуривал, конечно. Просто я был авантюристом! Но не наркоторговцем. Короче, в тюрьме в Соединенных Штатах… нас сажали на цепь как собак, понятно? Возили в грузовиках, ну… автобусах, из тюрьмы в тюрьму… из Майами в Нью-Йорк и обратно. Это было что-то ужасное – видеть более пятисот невинных колумбийцев, которых посадили империалисты».

«Вы так и не ответили на мой вопрос, откуда у вас столько денег, если не от продажи наркотиков?» – напомнила журналистка.

«Я же еще был и пилот, понятно? – сказал Ледер. – А летчикам всегда много платят».

После сорока двух часов обсуждений в течение семи дней в 11:10 утра 19 мая присяжные объявили, что вынесли вердикт. Все стороны собрались в зале суда. Когда его объявляли, показалось, что все присутствующие затаили дыхание.

Карлоса Ледера признали виновным по всем пунктам обвинения. Он слушал, опустив глаза. На его лице не было никаких эмоций. Его брат Гильермо, который был в зале суда, тоже держался стойко, но его тетя разрыдалась. Несколько женщин из числа присяжных тоже заплакали.

После этого изрядно вымотанный адвокат Эд Шохат раскритиковал вердикт присяжных как еще одно свидетельство того, что общая война с наркотиками подорвала конституционные права отдельных лиц. И самое печальное, по его словам, что с вынесением приговора ничего не изменится.

«Пока мы не решим проблему с наркотиками в школах, можете сажать таких Карлосов Ледеров, сколько захотите, – возмущался Шохат. – Но проблема в том, что это все равно не сработает. Чего мы добились? Разве из-за этого приговора у нас станет меньше наркотиков?»

Боб Меркл провел пресс-конференцию. Впервые за неделю он широко улыбался перед камерами. «Я себя чувствую хорошо, прямо как в бессмертной песне Джеймса Брауна. Хорошие люди победили, а под хорошими людьми я подразумеваю народ Америки».

Вердикт, по его словам, «показывает людям в других странах, что мы – нация закона, которая не потерпит разгул наркоторговли. Медельинскому картелю некуда бежать, негде спрятаться… Я по жизни оптимист, поэтому считаю, что их дни сочтены».

Кто-то из журналистов задал вопрос, как эта ситуация повлияет на наркоторговлю.

«Война с наркотиками не измеряется количеством изъятых партий, – Меркл снова оседлал высокопарный слог. – Это война человеческого духа… это воля. Воля американского народа против воли картеля».

Меркл еще отметил, что из-за своей склонности к насилию Медельинский картель в конечном итоге сам себя уничтожит. Остальное зависит от американцев.

«Карлос Ледер умело реализовывал любые возможности навредить США. Этого же жаждали и многие из членов картеля, – отметил Меркл. – Карлос Ледер в самом прямом смысле стал результатом множества прежних неудач в борьбе с наркотиками со стороны Соединенных Штатов.

«Теперь у таких “карлосов ледеров” со всего мира будет все меньше и меньше шансов совершать свои преступления в нашей стране. Карлос Ледер или тот, кто займет его место, больше не сможет приставить пистолет к голове Америки и заставить ее принимать кокаин».

Эпилог

Карлосу Ледеру вынесли приговор 20 июля 1988 года. Перед этим ему разрешили переговорить с окружным судьей Хауэллом Мелтоном. После семимесячного разбирательства это уже был совсем другой Карлос Ледер. Навсегда исчез гладковыбритый «бизнесмен». Теперь Ледер отпустил бороду и усы. Он говорил двадцать восемь минут без подготовки.

«Я чувствую себя индейцем на суде белого человека», – начал свою речь Ледер. Он назвал себя политическим заключенным, который стал жертвой амбиций федерального прокурора, да и всего американского правосудия в целом, а на судебном процессе против него выступили «двадцать девять настоящих преступников против одного латиноамериканца… «Эти свидетели, у которых даже трусов лишних нет, заявляют, что получали от меня миллионы. Меня выкрали из родной страны, и мне больно от того, что в этом замешана и колумбийская полиция… Меня притащили сюда как тюк с одеждой, против моей воли, и это гораздо хуже любых обвинений. Я против наркотиков. И я против похищения и экстрадиции. Этот суд вне закона».

Затем заговорил судья Мелтон.

«Правда в том, что для вас самое главное – заработать как можно больше денег, что вы и делали за счет других. Ваши преступления проложили путь разрушения и отчаяния с полей коки в Южной Америке до улиц нашей страны. Соответственно, мистер Ледер, приговор, который я выношу вам сегодня, станет посланием для всех крупных наркоторговцев и уличных дилеров, которые контролируют ввоз и реализацию кокаина. Этот приговор – сигнал всем, что наша страна сделает все, что в ее силах, для борьбы с наркотиками, которые угрожают самой структуре нашего общества».

После этих слов он объявил приговор: пожизненное заключение без права досрочного освобождения плюс 135 лет.

Пабло Эскобару в 1988 году тоже пришлось несладко. Незадолго до рассвета 13 января полутонная бомба взорвалась в машине рядом с «Монако» – фешенебельным восьмиэтажным домом, принадлежащим Крестному Отцу, в медельинском элитном районе Эль-Побладо. Бомба убила двух ночных сторожей и проделала воронку на улице глубиной в четыре метра. Стекла повылетали в десятках близлежащих зданий, был разрушен водопровод, а бетонный фасад «Монако» раскололся по всей высоте. Когда сработало взрывное устройство, жена Эскобара, Виктория Эухения, и его двенадцатилетний сын спали в пентхаусе. Они тут же спустились вниз и умчались на «рено» через пять минут после взрыва. Самого Эскобара в доме в тот момент не было.

Взрыв в «Монако» стал одним из череды показательных событий в так называемой войне картелей – борьбе 1988 года за передел рынка кокаина, власть и гегемонию между Пабло Эскобаром и картелем Кали, во главе которого стояли Хильберто Родригес Орехуэла и Хосе Сантакруз Лондоньо. Сначала Эскобар обвинил в случившемся УБН, но позже решил, что это дело рук группировки из Кали, которые хотят его убрать и заграбастать его бизнес. Позже он пришел к выводу, что среди его людей есть предатель, и начал безжалостную зачистку своих приближенных.

В то же время колумбийская армия начала охоту на Эскобара по всей Антьокии, и дважды его почти удалось взять. Поскольку солдаты провалили все попытки поймать кого-либо из Кали, да и в целом не прессовали их с тем же рвением, что и медельинцев, Эскобар еще больше уверился в том, что конкуренты спелись с правительством и объявили ему общую вендетту. И отреагировал как всегда: к сентябрю 1988 года правоохранители рапортовали о восьмидесяти убитых в войне картелей. При этом более шестидесяти погибших были из Кали.

К началу 1988 года стало ясно, что Хорхе Луису Очоа плевать на проблемы Эскобара. После освобождения из Ла-Пикоты он исчез из виду. Правоохранительные органы США получили сообщения о том, что Очоа отошел от дел своей кокаиновой империи, поскольку шумиха вокруг его персоны практически не давала возможности эффективно работать в Колумбии. Другие источники, однако, утверждали, что он по-прежнему получает баснословные барыши от торговли кокаином. Но на самом деле, когда армия и полиция всерьез взялись за картель, Эскобар, как обычно, крушил все, что стояло на пути, а Очоа, как всегда, залег на дно.

Те, кто верил в войну картелей, винили группу из Кали в том, что они подставили Очоа в ноябре 1987 года на контрольно-пропускном пункте Эль-Серрито, им же приписывали убийства некоторых его приближенных. Несмотря на провокации, многие сходились во мнении, что ни Очоа, ни его отец Фабио, ни братья Хуан Давид и младший Фабио не участвовали в предполагаемой вендетте.

Как и Очоа, Хосе Гонсало Родригес Гача тоже не якшался с Кали. Американские и колумбийские правоохранители утверждали, что для Мексиканца 1988-й стал самым удачным и прибыльным годом. Пока Эскобар был занят разборками, а Очоа затаился, Родригес Гача вышел из тени своих коллег и стал использовать мощности Медельинского картеля так, как ему было выгодно, агрессивно захватывая рынки на юго-западе США и в Европе.

Правоохранителям США стало известно, что в конце весны 1988 года Родригес Гача ездил в Нью-Йорк и пытался завладеть местной дистрибьюторской сетью, которой давно владели люди из Кали. Это спровоцировало тамошнюю версию войны картелей между местными торговцами кокаином и крэком в нью-йоркском районе Квинс, которая затянулась на целое лето.

Была и другая версия – якобы Родригес Гача весьма успешно помогал наладить отношения между Эскобаром и Кали. А разборки в Квинсе были всего лишь результатом договоренности между ними, ведь Родригес Гача, прежде всего был бизнесменом. В 1988 году он впервые присоединился к Эскобару и Очоа в списке миллиардеров мира по версии журнала «Форбс».

30 ноября 1987 года агенты УБН и приставы конфисковали имущество на сумму 20 миллионов долларов, предположительно принадлежащее Пабло Эскобару, Густаво Гавирии и Хуану Давиду Очоа, по всей Флориде. Среди этого добра были: квартира стоимостью 8 миллионов долларов и роскошное поместье стоимостью 1 миллион долларов в Майами-Бич, которые Эскобар приобрел на свое имя в 1981 году, а затем передал под управление панамским корпорациям, ранчо Хуана Давида в центральной Флориде вместе с тридцатью девятью призовыми прогулочными лошадьми.

На момент ареста имущество Эскобара было записано на его жену Викторию Эухению Энао и сестру Альбу Марину Эскобар. Женщины не стали оспаривать конфискацию имущества в суде.

…

Хильберто Родригес Орехуэла оставался главным кокаиновым боссом в Кали и в начале 1980-х годов считался чрезвычайно влиятельным, пусть и не особо уважаемым в Медельине бизнесменом. Ходили слухи о том, что Родригес Орехуэла в обмен на свободу заключил сделку с УБН, по крайней мере, так считал Эскобар, и это стало еще одной причиной войны картелей. 18 августа 1988 года подожгли крупнейшую в Медельине аптеку сети «Дрогас Ле Ребаха», принадлежащей Родригесу Орехуэле. Родригес никак не отреагировал на эту провокацию.

Хосе Сантакруз Лондоньо в 1988 году стал самым заметным членом группировки Кали и активно заправлял ее кокаиновыми интересами не только в родном городе, но и в США. Именно на его сеть распространения в Квинсе, которая функционировала уже десять лет, якобы нацелился Родригес Гача. Многие правоохранители в США и Колумбии были уверены, что в случае реальной войны картелей Сантакруз займет сторону Кали.

Рафаэля Кардону Саласара застрелили в собственном салоне винтажных автомобилей недалеко от Медельина 4 декабря 1987 года, всего через три дня после публикации длинной статьи в «Майами Геральд» о связях с Максом Мермельштейном. Киллеры расстреляли тридцатипятилетнего Кардону из автоматов и убили его двадцативосьмилетнюю секретаршу. Колумбийская полиция выдвинула предположение, что это дело рук людей из Кали, а Кардона стал первой жертвой новой войны картелей. Дело так и не раскрыли.

Боб Меркл не присутствовал на вынесении приговора Карлосу Ледеру. Через пять недель после окончания суда, 19 мая 1988 года, он подал в отставку с поста прокурора Среднего округа Флориды, чтобы баллотироваться в Сенат США от республиканской партии.

Меркл начал гонку слишком поздно, а бюджет на его кампанию был довольно скудным. Несмотря на это, он лихо сражался со своим оппонентом, конгрессменом-республиканцем Конни Маком, на протяжении всех девяти недель предвыборной гонки. Мак был внуком легендарного бейсбольного менеджера «Филадельфия Атлетикс». Его поддерживали президент Рейган и истеблишмент Республиканской партии Флориды. Мак потратил 37 000 долларов из средств своей предвыборной кампании, чтобы привлечь Оливера Норта, который в то время расследовал скандал «Ирангейт»[77]. Но Мак отказался от участия в дебатах, поэтому Меркл стал появляться с картонной фигурой оппонента в натуральную величину и задавал ему свои вопросы.

5 сентября Мак победил Меркла на праймериз, набрав 62 процента голосов – 399 022 против 247 336.

Правительство поощрило Джорджа Янга за его показания на суде против Ледера. Федеральный судья в Форт-Лодердейле в сентябре 1988 года скостил его 15 лет до уже отбытого срока. Пока Янг сидел, он написал книгу[78] о своих подвигах. Он сожалеет только о том, что когда-то сдал Карлосу Ледеру контакты своих дилеров в Калифорнии. «Хреново, что я просрал свои 200 миллионов долларов», – он не стеснялся в выражениях в своем недавнем интервью. А еще он искренне гордится, что его десятилетняя дочь участвует в движении «Скажи наркотикам “нет!”». Янг часто вспоминает своего бывшего партнера. «Я знаю, что он меня все равно достанет. Хоть он и в тюрьме, но у него есть деньги, а значит, и возможность убрать кого угодно».

Даг Драйвер, ведущий следователь по делу Карлоса Ледера в УБН, достиг высшего уровня поощрения от Министерства юстиции – получил награду Генерального прокурора за исключительную службу. Во время церемонии в Вашингтоне в августе 1988 года Генеральный прокурор Эдвин Миз похвалил сорокалетнего агента за «беспощадную борьбу против Медельинского картеля на всех фронтах». Расследование Драйвера, которое в конечном итоге привело к Ледеру, заняло десять лет.

Стэнфорд Бардвелл подал в отставку с поста прокурора Среднего округа Луизианы всего через несколько месяцев после убийства Барри Сила и стал заместителем главного юрисконсульта в Министерстве энергетики в Вашингтоне. Как утверждал Бардвелл, его уход никак не связан с обстоятельствами дела Сила.

Фрэнк Полозола остался на службе в федеральном окружном суде в Батон-Руж. Он ни разу публично не высказался по делу Сила и всегда отказывался от комментариев для СМИ.

…

Джон Кэмп, репортер, который снял документальный фильм «Ты нужен дяде Сэму» о Силе, получил премию «Сигма Дельта Хи» за выдающиеся заслуги – вторую по значимости в журналистике после Пулитцеровской премии. В следующем году Кэмп получил вторую награду за репортаж о способностях правоохранителей штата Луизиана улаживать судебные иски на миллионы долларов. Он по-прежнему убежден, что Барри Сил действительно изменился и больше не был причастен к наркобизнесу после того, как стал информатором.

5 октября 1986 года, через восемь месяцев после убийства Барри Сила, грузовой самолет «Си-123 Кей», на котором он возил кокаин из Никарагуа, был сбит. На борту было оружие для «контрас». Сандинисты захватили в плен единственного выжившего – пилота Юджина Хазенфуса. Через несколько месяцев выяснилось, что полет проходил под контролем ЦРУ. Миссия по пополнению запасов оружия осуществлялась с нарушением запретов Конгресса. Это был один из эпизодов целой серии разоблачений, кульминацией которых стало заявление Генерального прокурора Миза в ноябре 1986 года о том, что на деньги от оружия, проданного иранцам, осуществлялось финансирование никарагуанских «контрас». Вслед за этими неприглядными открытиями и шумихой в СМИ осужденные в Южной Флориде наркоторговцы заявили, что тоже принимали участие в обмене наркотиков на оружие. Но их слова так и не подтвердились. Однако в некоторых кругах появились предположения, что Сил также являлся причастным к этому, а его миссия в Никарагуа была не чем иным, как попыткой ЦРУ подставить сандинистов. До сих пор не появилось никаких доказательств того, что полеты Сила в Никарагуа были чем-то другим. Многие считали, что это было секретной операцией УБН, которая планировала переворот против сандинистов, когда Конгресс обсуждал вопрос о помощи «контрас».

Через год после смерти Сила Джейк Джейкобсен, ведущий агент по его делу, перешел из УБН в Таможенную службу США. Летом 1988 года он давал показания перед Подкомитетом по преступности Судебного комитета Палаты представителей. Чтобы не раскрывать свою личность, он выступал за ширмой. Джейкобсен заявил, что УБН в Майами отказало ЦРУ на запрос о публикации сделанных Силом фотографий Эскобара и никарагуанского чиновника. На этих фото они грузили кокаин в самолет Сила в Никарагуа. «ЦРУ в Лэнгли хотело их обнародовать, – сказал Джейкобсен. – Я не имел права обнародовать детали до завершения расследования. У нас был шанс поймать всех членов картеля сразу». Рон Кэффри, бывший глава отдела УБН по незаконному обороту кокаина, и Фрэнк Монастеро, бывший помощник руководителя УБН, также дали показания. На вопрос, почему в управлении не расследовали утечку информации, которая уничтожила миссию Сила, Монастеро предположил, что решение слить данные было принято на самом верху, в правительстве. «Возможно, было сознательное решение раскрыть эту информацию в прессе. Если все так и было, расследование не имело смысла», – сказал Монастеро. Дьюи Кларридж, сотрудник ЦРУ, которому доложили о миссии Сила, отказался давать показания перед подкомитетом. В то время Кларридж возглавлял оперативную группу ЦРУ по Центральной Америке. Норт, которому предъявили обвинение в заговоре «Иран-контрас», также отказался давать показания.

Боб Мартинес покинул офис прокурора США в Майами в 1986 году и вернулся к частной практике.

Кэрол Купер получила повышение в 1987 году и стала одной из трех женщин-руководителей среди более 2500 агентов УБН.

Несмотря на огромную поддержку со стороны прокуроров, работавших под его началом, в 1988 году Дика Грегори так и не назначили окружным прокурором Майами. Он остался в должности главного помощника.

После показаний на процессе по делу об убийстве Барри Сила Макс Мермельштейн выступил свидетелем в суде над двумя колумбийцами, которых обвиняли в отмывании в Майами 21 миллиона долларов для Медельинского картеля. Хотя Мермельштейн никогда ранее не встречался с ними и не имел никакого отношения к этому делу, он давал показания в качестве эксперта. С указкой в руках, у грифельной доски Мермельштейн объяснял значения цифр и имен в бухгалтерских книгах картеля, которые обнаружили агенты. Подсудимых признали виновными.

Шесть месяцев спустя таможня и ФБР накрыла группу пилотов самолетов и водителей катеров, которые в свое время перевозили кокаин для Мермельштейна. Агенты арестовали четырнадцать человек, в том числе промоутера автогонок Гран-при Палм-Бич. Им предъявили обвинение в ввозе более десяти тонн кокаина для Медельинского картеля. Таможенники назвали действия группы «самыми наглыми методами доставки кокаина в нашей практике».

Мермельштейна и его шестнадцать родственников включили в федеральную программу защиты свидетелей. Он живет под новым именем где-то в США.

Льюис Тамбс стал послом США в Коста-Рике в июле 1985 года. В 1986 году из-за слухов о том, что «контрас» заказали его убийство Медельинскому картелю, в Майами началось расследование. Тамбс в итоге не пострадал. В январе 1987 года он был вынужден уйти в отставку, когда его обвинили в том, что он помог помощнику Совета национальной безопасности США Оливеру Норту организовать незаконную сеть поставок оружия для «контрас» в Коста-Рике. В мае 1987 года Тамбс дал показания перед Конгрессом и заявил, что обо всех действиях сообщал своему боссу, помощнику госсекретаря Эллиоту Абрамсу. Абрамс все отрицал. После дачи показаний Тамбс вернулся к преподаванию истории в Аризонском университете.

Джонни Фелпс около года возглавлял отдел расследований УБН по незаконному обороту кокаина в Вашингтоне. В конце 1985 года его назначили руководителем Управления международных программ по борьбе с наркотиками. Там он пробыл два года, а в начале 1988 года переехал в Майами, где приступил к работе в качестве специального агента УБН. Фелпс и по сей день остается одним из самых выдающихся специалистов управления.

Эррол Чавес уехал из Колумбии в 1983 году и восемь месяцев работал с агентами уличной группировки УБН в Хьюстоне, штат Техас. Затем его повысили до руководителя и перевели в Нью-Йорк. Там Чавес провел два года, расследуя деятельность албанских торговцев героином. В марте 1987 года его назначили в Отдел расследований УБН по незаконному обороту кокаина в Вашингтоне. В 1988 году его работа полностью состояла из сбора и оценки разведданных о Медельинском картеле и разработке дел против его членов.

После закрытия отделения УБН в Медельине Майк Виджил занял пост ответственного агента-резидента в Барранкилье на карибском побережье Колумбии. В октябре 1986 года его перевели в Майами и повысили до руководителя группы. Как и многие его коллеги, он всегда был в курсе событий в Колумбии, узнавая новости от друзей в правоохранительных органах страны по телефону.

После передачи власти Вирхилио Барко в 1986 году Белисарио Бентанкур исчез из публичной жизни. Время от времени он писал статьи для центральных газет Колумбии. Помимо этого, Бетанкур играл активную закулисную роль в социально-консервативной партии. Слово «социальная» добавилось к названию партии в 1987 году. В середине 1988 года он все еще передвигался в бронированном автомобиле с сопровождением, а его скромный дом в северной Боготе круглосуточно охраняли.

Энрике Парехо Гонсалес, менее чем через три недели после того, как убийца, нанятый картелем, выстрелил в него в упор в Будапеште, был избран председателем тридцать второй Комиссии Организации Объединенных Наций по борьбе с наркотиками. Министерство иностранных дел перевело его в Прагу, где он стал послом Колумбии в Чехословакии. Парехо остался сторонником жестких методов как за границей, так и в своей стране. В конце 1987 года он появился в Медельине в сопровождении вооруженной охраны, произнес речь и отбыл.

Через четыре месяца после неудачной попытки похищения Хуана Гомеса Мартинеса редактора медельинской газеты «Эль Коломбиано» избрали мэром самого опасного города Американского континента. Он пообещал, что продолжит искать диалог с торговцами кокаином, но к августу 1988 года признал, что из-за войны картелей в Медельине стало практически невозможно жить. В 1988 году в городе происходило в среднем девять убийств в день.

Майор национальной полиции Колумбии Уильям Лемус покинул страну через десять дней после ареста Карлоса Ледера. Ему присвоили дипломатический статус полицейского атташе и устроили на временную работу за границей. В середине 1988 года стало известно, что Лемус стал испытывать финансовые трудности. Он едва сводил концы с концами из-за скромной зарплаты майора полиции, которую дополняло символическое пособие. Колумбийское правительство не собиралось возвращать его обратно, что Лемуса расстраивало. Вместо славы, продвижения по службе и успеха арест Карлоса Ледера превратил Уильяма Лемуса в заложника.

…

Роберто Суарес Гомес, «Черный лебедь Боливии», совершил ошибку, слишком часто высказывая свои взгляды публично. Боливийская полиция, пресытившись его антиправительственными выступлениями на радио и телевидении, в июле 1988 года отправилась через северо-восточные джунгли Бени, чтобы накрыть Гомеса на его гасиенде. В Ла-Пасе его посадили на пятнадцать лет за незаконный оборот наркотиков.

Генерал Мануэль Антонио Норьега, лучший друг картеля в Панаме, едва не лишился власти в марте 1988 года во время массовых демонстраций, волны забастовок и попытки государственного переворота, которую совершили некоторые его офицеры. Норьега быстро предпринял жесткие действия, чтобы укрепить свою власть в армии, а затем дал отпор постоянным попыткам американских дипломатов договориться о его уходе. В конце 1988 года позиции Норьеги были весьма прочными, но Панама, искалеченная месяцами экономического спада и стагнации, буквально разваливалась. Его конец как политика был неминуем.

Линдена Пиндлинга переизбрали на шестой срок подряд в июле 1987 года, он занимал пост премьер-министра Багамских островов с 1967 года. Пиндлинг и возглавляемая им Прогрессивно-либеральная партия удерживали власть на Багамах с тех пор, как островное государство получило независимость от Великобритании в 1973 году. Летом 1988 года в Орландо под надзором прокуратуры США по Среднему округу Флориды расследование дела Пиндлинга продолжилось под патронатом федерального большого жюри. Но после того как «Майами Геральд» и «Вашингтон Пост» опубликовали материалы о расследовании, Белый дом объявил, что в будущем обвинительные заключения в отношении иностранных лидеров будут утверждаться только президентом. Это существенное изменение процедуры Министерства юстиции, которая применялась к генералу Норьеге. К осени 1988 года, после ухода Боба Меркла, дело Пиндлинга развалилось окончательно.

Благодарность

За три с половиной года исследований, ставших основой этой книги, авторы провели более трехсот интервью. Некоторые интервьюируемые, такие как полковник Хайме Рамирес и Хайме Пардо Леаль, пали жертвами войны с наркоторговцами. Иные скрываются под новыми именами или живут в изгнании. Их и по сей день преследуют наркоторговцы из-за того, что они написали, сказали или о чем свидетельствовали в суде. По просьбе многих наших друзей из Колумбии и США в этой книге мы не называем их имен. Они знают, кто они есть, и понимают, в каком долгу перед ними находится общество.

Авторы выражают благодарность колумбийским новостным агентствам и, в частности, отдельным репортерам. Вашу помощь невозможно переоценить. Вы помогли сделать сложную и опасную историю понятной для непосвященных читателей.

Авторы хотели бы поблагодарить сотрудников редакции «Майами Геральд»: Джеймса Сэвиджа, редактора отдела расследований, который принимал активное участие в разработке и создании серии из десяти частей, которая первоначально появилась в газете и затем легла в основу этой книги; ответственного редактора Джанет Чусмир и главного редактора Пита Вайцеля за предоставление авторам отпуска и права использовать материалы, первоначально опубликованные в «Майами Геральд»; редактора отдела городских новостей Джона Брехера и редактора зарубежного отдела Марка Сейбела, которые любезно снабдили авторов информацией для этого проекта; наконец, Рика Овелмена, главного юрисконсульта издания, за то, что внимательно прочитал нашу рукопись и дал мудрые советы.

Эта книга не могла бы состояться без эффективного сотрудничества с людьми, которые ведут реальную войну с незаконным оборотом наркотиков, особенно тех, кто работает в Управлении по борьбе с наркотиками США. Ваше усердие и усилия в выполнении зачастую неблагодарного труда получают незаслуженно мало внимания. В особенности авторы благодарят администратора УБН Джека Лоуна и нескольких его подчиненных: Уильяма Олдена, Чарли Сесила, Эррола Чавеса, Кэрол Купер, Кона Догерти, Роберта Фелдкампа, Джорджа Франгулли, Ларри Галину, Джека Хука, Джейка Джейкобсена, Джеймса Киббла, Уильяма Моклера, Джонни Фелпса, Майка Виджила и Билли Юта.

Мы не можем назвать всех, кто нам помог, и ниже приведен лишь скромный список. Мы благодарим Сезара Берналя, Джона Кэмпа, Фабио Кастильо, Кэндис Каннингем, Карлсона Дэниела, Лиз Донован, Рути Голден, Дика Грегори, Гонсало Гильена, Карла Хиаасена, Роуз Клейман, Боба Левинсона, Роберто Мартинеса, Линн Медфорд, Гея Немети, Франсиско Рамиреса Гомеса, Карлу Энн Роббинс, Тимоти Росса, Энрике Сантоса Кастильо, Марка Шнаппа, Тома Склафани, Эла Синглтона, Льюиса Тамбс, Грея Томаса, Альфонсо Торреса Роблеса и Рона Уорда.

Примечания

1

Город в Майами, знаменит строгими правилами зонирования. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Орбитальная космическая станция США.

3

Ежедневная газета Майами с 1903 года.

4

Эра Водолея – астрологический период. Здесь подразумевается идея хиппи о достижении эпохи гармонии и счастья, которая стала популярна в таком значении после выхода мюзикла «Волосы» (1967).

5

Касабланка – крупнейший город Марокко. Отсылка к статусу Касабланки во время Второй мировой войны как нейтральной территории и важного транзитного центра.

6

Афродизиак (от греч. «любовный») – вещество, которое стимулирует или усиливает половое влечение, половую активность.

7

Закон регулировал и облагал налогом производство, импорт и распространение наркотиков.

8

Американский писатель и журналист.

9

Роман Джея Макинерни 1984 года, который описывает кокаиновую культуру 1980-х.

10

Роман Брета Истон Эллиса 1985 года.

11

Жена 29-го президента Аргентины Хуана Перона, культовая личность в Латинской Америке

12

Drug Enforcement Administration – Управление по борьбе с наркотиками США.

13

От исп. finca – «поместье».

14

Administrative Department of Security (DAS) – административный департамент безопасности.

15

Берейтор – объездчик верховых лошадей, специалист по обучению верховой езде.

16

Политический скандал в США 1972–1974 годов, закончившийся отставкой президента Ричарда Никсона.

17

Американский предприниматель, инженер, пионер авиации, режиссер, продюсер.

18

Музыкальный фестиваль – символ движения хиппи.

19

День независимости США.

20

В некоторых странах, включая США, анализ крови обязателен для вступления в брак.

21

Карстовая воронка – замкнутая впадина воронкообразной формы от нескольких метров до десятков метров в диаметре.

22

Мегаломания – психическое заболевание, мания величия.

23

Достопочтенный сэр Линден Оскар Пиндлинг – премьер-министр Багамских островов (1973–1992), а также первый чернокожий главный министр колонии.

24

Homeward Bound в исполнении группы Simon & Garfunkel.

25

Массовая эмиграция кубинцев и гаитян из порта Мариэль 15 апреля – 31 октября 1980 года. Беженцы получили название «мариэлитос».

26

Centac – Central Tactical Unit.

27

Специальная операция в Майами, направленная на борьбу с отмыванием денег за наркотики.

28

Racketeer-Influenced and Corrupt Organization (RICO) Act – закон об организациях, подверженных преступной деятельности и коррупции.

29

Transportes Aereos Mercantiles Panamericanos.

30

От исп. bracero – «батрак».

31

Гуавья́ре – распространенное название некоторых равнинных регионов в местах интенсивной испанской колонизации в Америке.

32

На сленге – младотурки; мятежная молодежь, которая действует вопреки принятым в обществе нормам.

33

Эскадроны смерти – вооруженные группы, которые занимаются внесудебными убийствами, пытками и похищениями в политических целях.

34

От исп. campesino – «крестьянин».

35

Muerte a Secuestadores (MAS).

36

От исп. basura – «мусор»; представляет собой высококачественную смесь кокаиновой пасты, кирпичной пыли, вулканического пепла, серной кислоты и керосина или бензина, наносит необратимый ущерб мозгу, сердцу, печени и почкам.

37

Легендарый глава ФБР. Возглавил бюро расследований, переименованное в ФБР, бессменный руководитель с 1924 года до самой смерти в 1972 году.

38

Многонациональное сообщество народов и государств, в которых значительную роль играют испанский язык и сформированная на его основе культура. Традиционно сюда относятся 23 страны, в основном бывшие колонии.

39

Fuerzas Armadas Revolucionarias de Colombia – Ejército del Pueblo (FARC-EP), ФАРК (1960-е) – леворадикальная повстанческая экстремистская группировка.

40

Высокопоставленный член духовенства. От лат. praelatus – «тот, кто стоит выше других».

41

Мариачи – один из самых распространенных жанров мексиканской музыки. Является неотъемлемой частью традиционной мексиканской культуры.

42

Antiogueno – разновидность испанского языка, на котором говорят в северо-западных горных районах Колумбии (Антьокии, Медельине).

43

Метаквалон – седативное и снотворное средство.

44

Сандинисты – пришли к власти после свержения Сомосы в Никарагуа (Даниэль Ортега).

45

Контрас – оппозиция сандинистам.

46

Бронтозавр – род гигантских четвероногих динозавров.

47

Мануэль Антонио Норьега Морено – верховный главнокомандующий Национальной гвардии Панамы. Официально не занимал никаких должностей – имел титул «верховный лидер национального освобождения Панамы».

48

«Демократический альянс М-19» (исп. Alianza Democrática M-19) – колумбийское партизанское движение 19 апреля (исп. Movimiento 19 de Abril, М-19).

49

Стрелок с Дикого Запада.

50

ЭТА (баск. «Страна басков и свобода») – баскская организация сепаратистов, которая выступала за независимость своей страны (региона, расположенного на севере Испании и юго-западе Франции).

51

Оберштурмбаннфюрер СС, преступник холокоста.

52

Национальный праздник США, отмечаемый 11 ноября.

53

Дядя Сэм – персонаж агитационных американских плакатов, в переносном смысле – США как государство, правительство.

54

Nissan S30 – спортивный автомобиль компании Nissan Motors, который производился в Японии (1969–1978). На рынках представлен под названиями Datsun 240z, а затем Datsun 260z и Datsun 280z.

55

См. Рааб С. Пять семей. СПб.: Питер, готовится к печати.

56

The potent CCE, «статут CCE» – федеральный закон США, направленный против наркоторговцев, которые в течение долгого времени ведут преступную деятельность, связанную с наркотиками.

57

См. Рааб С. Пять семей.

58

Криминальный детектив об ирландско-американской преступности в Бостоне, вышел в 1970 году. Экранизирован в 1973 году.

59

Услуга за услугу (лат.).

60

Испытательный срок в США назначается вместо тюремного заключения или в дополнение к домашнему аресту при вынесении приговора.

61

В некоторых источниках встречается написание Кинтер.

62

Коронер – должностное лицо, специально расследующее и определяющее причину смерти, которая имела необычные обстоятельства или произошла внезапно.

63

Население Колумбии в 1986 году составляло примерно 30 миллионов человек.

64

Германская Демократическая Республика.

65

Видимо, имеется в виду Горбачев.

66

11 ноября – национальный праздник, День независимости Картахены.

67

«Мой полковник» (исп.).

68

Представитель своеобразной по культуре и происхождению субэтнической группы французов, представленной в основном в южной части Луизианы.

69

Макиавеллизм – взгляды Никколо Макиавелли, государственная политика, основанная на культе грубой силы и пренебрежении нормами морали.

70

Международный документ, перечисляющий признаки, определяющие правосубъектность государства с точки зрения международного публичного права.

71

Устанавливает правила ареста и привлечения обвиняемого к суду.

72

Мариэльский исход – акт массовой эмиграции из гавани Мариэль на Кубе в Майами. Прошел по соглашению с США с 15 апреля по 31 октября 1980 года.

73

От фр. – громкое судебное разбирательство, вызвавшее ажиотаж.

74

Американский документальный реалити-сериал, который транслировали в 1948–1952 годах.

75

Southern Bell – американская телекоммуникационная компания.

76

От исп. bonanza – «процветание», «обеспеченность».

77

Дело «Иран-контрас» (англ. Iran-Contra affair); «Ирангейт» (англ. Irangate) – крупный политический скандал в США, когда стало известно о том, что отдельные члены администрации организовали тайные поставки вооружения в Иран во второй половине 1980-х годов.

78

Grazing in the Sun Until the Snow Came («Несся на солнце, пока не выпал снег»), на русский язык не переведена.

Content

Гай Гульотта, Джефф Лин
Кокаиновые короли

Предисловие

1. «Дейдленд»

2. Новое племя

3. Мечтатели из Данбери

4. Багамский транзит

5. Король кокаинового транзита

6. Майами 1982

7. Джонни Фелпс

8. Золотой век картеля

9. «Смерть похитителям»

10. Полковник и посол

11. «Грязные деньги»

12. Куда привел эфирный след

13. «Транквиландия»

14. Белый «мерседес»

15. Барри Сил

16. Операция в Никарагуа

17. Суровые времена

18. Покидая Колумбию

19. Испанское правосудие

20. «Ты нужен дяде Сэму»

21. Макс

22. Информаторы

23. «Это надувательство!»

24. Приют

25. Дворец правосудия

26. Закат Бетанкура

27. Заказ на Рамиреса

28. Обвинительное заключение

29. Улыбка Пресвятой Девы

30. Свидетели из ада

31. Крупнейшая победа

32. Гражданин Хорхе Луис Очоа

33. «Кокаиновый Генри Форд»

34. Национальная безопасность

Эпилог

Благодарность

Примечания