Александр Можаев

За чертой

© Можаев А.Н., 2022

© ООО «Издательство «Вече», 2022

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2022

* * *

О новой книге Александра Можаева

Выдающийся современный русский писатель Александр Можаев к своему 65-летию подошёл с новым романом «За чертой», романом итоговым, который, по моему глубокому убеждению, уже стал значительным событием в Русской литературе XXI века.

Тем радостнее, что роман, появившийся на свет совсем недавно, уже замечен, подготовлена к изданию книга (вы её держите в руках), в одном из лучших современных российских издательств – издательстве «Вече».

Сказать, что роман «За чертой» – о воюющем Донбассе, не сказать ничего! Слишком много бравурного, шутовского, даже кощунственного, было написано (и хуже того – премировано в РФ) о братоубийственном конфликте на Юго-Востоке бывшей Украины. Написано людьми, ни разу не бывавшими там или выезжавшими туда только на фотосессию.

Роман Можаева – целиком оттуда. Из-за «черты», которая автору знакома не понаслышке. Слишком много автобиографических черт несёт в себе центральный образ романа, образ Атамана, проводника групп российских добровольцев, идущих тайными тропами в ополчение Донбасса. В обход украинских растяжек и айдаровских[1] засад.

Точное, подробное знание трагических событий весны-лета 2014 года на Луганщине – не скачать из Интернета, оно у Можаева своё, кровяное, изболевшееся внутри.

И здесь очень важно отметить, на мой взгляд, определяющее качество этого произведения, а именно: «За чертой» – это казачий роман. Давно пора уже ввести это определение. И роман Можаева вполне заслуженно и спокойно по праву занял своё место в ряду таких романов, как «Тихий Дон» (о судьбе донского казачества), «Даурия» (о судьбе забайкальского казачества), «Урал – быстра река» (о судьбе оренбургского казачества). Все перечисленные произведения были написаны о Гражданской войне в России начала XX века. Новый казачий роман повествует уже о смуте начала века XXI.

Герои романа – как безвестные хуторяне, казаки (именно казаки, а не «потомки казаков», потому что без колебаний идут защищать свою Родину от пришлой бандеровской нечисти), так и прославленные герои Новороссии – Бэтмен, Мозговой, Болотов… Им выпало жить и умирать на родовых землях Всевеликого войска Донского, поделённого в своё время создателями СССР между двух бывших «братских» республик.

Но онтологический разрыв между этими «братскими» республиками уже заложен заезжими безродными интернационалистами по руслу реки Деркул, именно эта река с началом войны становится для героев романа «чертой», которая резко делит их жизнь на «здесь» и «там».

Здесь – Россия, «Арматы» и «Сарматы», «Калибры» и «Солнцепёки», мощнейшая армия в мире и День Победы, там – кровавый гопак в исполнении уголовников и мародёров, фашистское и полицайское отребье, недобитое после Великой Отечественной войны; нежить, эксгумированная коллективным Западом в 2000-е годы нового столетия против России. И против тех, кто там всё ещё чувствует себя Россией.

«Чертой» становится и сама война на Донбассе, которую автор понимает как суд. Суд за безбожные пятилетки и расказачивание, суд за пьянство и блуд позднесоветских лет и нового времени, за аборты и безверие, соглашательство с комфортной украинизацией и трусость. Недаром у Можаева в романе с началом боевых действий сталкиваются два потока: в первом – бегущие с Донбасса здоровенные молодые лбы из местных (с айфонами и украинской пропиской), во втором – добровольцы из России, зачастую уже в возрасте, идущие навстречу им, умирать за них…

Не стоит ожидать от знакомства с этим романом лёгкого чтения: многолетняя, трагичная, изломанная страсть Кудина и Натахи обрывается за «чертой» – его, израненного, заживо сжигают фашисты из «Айдара»; её, разведчицу, давят БТРом спецы из укровермахта; умирает от рака и Бармалей, съеденный горем изнутри, поставленный на разворованную гуманитарку и раненых, на обмен трупов погибших; сходит с ума, потерявший жену под украинскими бомбами, Носач… Да и сам Атаман тоже оказывается «за чертой» – за чертой памяти и вины, за чертой непреходящей боли и горя.

Неслучайно, что в конце романа его главный герой приходит к ветхозаветному мироощущению Иова, которое автор вынес в эпиграф к своему произведению: «…предамся печали моей; буду говорить в горести души моей» (Книга Иова, Глава 10: 1).

Но при всём при этом, хотел того Александр Можаев или нет, роман исполнен дыхания Нового Завета с неотменимой заповедью Спасителя: ««Нет больше той любви, аще кто положит душу свою за други своя» (Ин. 15: 13). И все русские герои романа «За чертой», живые и мёртвые, всё-таки искупают и свою грешную жизнь, и всё наше нынешнее безвременье, полагая души своя за други своя!

Алексей ШОРОХОВ

«А мы вчерашние, и ничего не знаем,

потому что наши дни на земле тень».

(Книга Иова, Глава 8, 9)

«…предамся печали моей; буду говорить

в горести души моей».

(Книга Иова, Глава 10, 1)

От железнодорожного разъезда до нашего дома семь километров. Но если сойти с дороги и идти напрямик через песчаный карьер – немного ближе. Бабушка всегда ходила ближней дорогой, хоть она и была трудней.

Позарастали стёжки-дорожки, —

утирая широкой ладонью пот с лица и осматривая раскинувшиеся окрест песчаные кучугуры, вздыхала она. – Вася, бывалоча, до войны ходил здесь. Не осталось и следочка… – вспоминала погибшего в войну моего деда.

– До войны здесь был песчаный карьер, – рассказывает бабушка. – Железную ветку сюда подтянули, и нам, чтоб жиром не зарастали, кроме колхозных трудодней повинность придумали: грузить платформы с песком. А мы приноровились, – смеётся она, – и умудрялись накидывать песок так, чтоб он пухло лежал. Нарядчик пройдёт, проверит – всё полно. Тронутся вагоны, покуда до станции дотукают, песок осядет и глядеть уж не на что. Начальство давай ругаться за недогруз, а мы: «Было полно – ветром унесло…»

У бабушки две большие сумки, связанные между собой верёвкой. Она перебрасывает их через плечо, и, не оглядываясь на меня, уверенно идёт одной ей известным маршрутом. Мне не более пяти лет. К моей маленькой сумочке бабушка приладила матерчатую тесёмку. Вдев в неё руку и, на манер бабушки, перекинув поклажу через плечо, послушно иду следом. Самое трудное – перейти Белую Горку. Ноги вязнут в сыпучем песке. Раскалённый на солнце, он засыпается в мои сандалики, жжёт ноги. Я едва достаю их из песка, и они вновь вязнут в нём. Вдруг вместе с песком в мой открытый сандалик вкатывается и впивается в пятку колючка. Я плюхаюсь на горячий песок и с громким плачем сообщаю бабушке о своём несчастье. Оглянувшись и сняв с плеча поклажу, она возвращается.

– Ну, что за беда?

– Гарбузик…

Бабушка достаёт из моей пятки занозу и нарочито строгим голосом приказывает:

– Не кричи! Кишки узнают – вылезут…

И вновь, взвалив на плечо свои сумки и сгорбившись под их тяжестью, она уходит вперёд и я, по-прежнему утопая в песке и видя перед собой лишь её покачивающуюся спину, иду следом. Сумочка моя с каждым шагом становится всё тяжелей, тесёмка растирает до боли плечо, скатывающийся со лба пот выедает глаза. Мне хочется бросить свою сумочку, сесть на этот вяжущий ноги песок и плакать. Я замедляю шаг и уже начинаю подёргивать носом, как вдруг слышу бабушкин голос. Она не оглядывается на меня и разговаривает как бы сама с собой:

– Такую тяжкую дорогу не каждый вытерпит-одолеет, – говорит она. – Другой бы сейчас плюхнулся на жопу, сучил бы ножонками и скуглил бы, как кутёнок. А Сашка – нет. Сашка терпит. Сашка – казак. Казаки не сдаются!

Вдохнув горячий воздух и растерев по лицу грязный от песчаной пыли пот, я сглатываю накативший к горлу ком, склонив вперёд голову и стараясь попасть в бабушкины следы, молча иду вслед за ней.

* * *

Я иду впереди. Поодаль, шагах в десяти от меня, вытянувшись в цепочку и стараясь попасть в мои следы, идут доверившие мне свои жизни люди. Со многими я успел познакомиться, знаю, откуда и чем живут, многих знаю лишь по именам, которые из-за краткости нашего знакомства скоро забудутся. Перед выходом мы оговариваем все условия нашего похода. Полная тишина – всё на языке жестов. Взмах руки – и все послушно двинутся вслед за мной, подниму руку – застынут на месте, дам отмашку в сторону – в нужном направлении уйдут с тропы. Цена ошибки – жизнь.

Я иду впереди. Я знаю: если просмотрю растяжку, она будет моя. Первая пуля снайпера тоже будет моей. Такова моя работа – идти впереди. Я давно свыкся и даже смирился с мыслью, что в случае неудачи буду убит первым. Это уже не пугает, но не перестаёт напрягать другое: что будет с теми людьми, которые идут шаг в шаг за мною. Я, конечно, заранее их инструктирую. Перед переходом рисую на прибрежном песке карты-схемы, рассказываю, как и куда уходить в случае провала. Все согласно кивают, но меня не покидают сомнения: так ли они поняли мои распоряжения. И поэтому, идя впереди, я по-звериному чуток и осторожен. Мне нельзя ошибиться. Я должен одновременно видеть всё, что впереди, с боков, вверху, и даже сзади. Я должен различать каждый звук, который в повседневной жизни невозможно ни услышать, ни распознать.

Вот где-то впереди вскрикнула сойка, встревоженно проскрипела сизоворонка. Я поднимаю руку, и идущие за мной люди замирают на месте. Скорее всего, птицы не поделили добычу. В обыденной жизни я не обратил бы на их голоса внимания, но здесь не будничная жизнь. Идущим за мной людям показываю рукой направо, и мы сходим с тропы.

Многое в этой жизни давалось мне легко и задаром, не по выстраданным каким-то заслугам, а только лишь потому, что в тот момент некому было дать. Так, в девяностом году хуторской сход приговорил меня быть атаманом, а уже на следующий год юртовой круг избрал меня юртовым… Избрали не за какие-либо отличия, не за подвиги и не за красные посулы – не нашли на это дело другого. Вот и сейчас это право идти первым далось мне так же легко. Просто в эти дни некому было идти первым, и я пошёл…

Каждый день в моем доме появляются всё новые и новые люди. Какой-то неведомый мне диспетчер даёт им мой адрес и телефоны, и они съезжаются со всей России, от Камчатки до Калининграда. Есть среди них и бывалые, прошедшие Чечню солдаты, но больше молодых, не «нюхавших пороха», а то и вовсе не служивших в армии парней. Сейчас я переговорю с «другой стороной», которая находится за неведомой «линией», там дадут «добро» и назначат время, и эти пока ещё безоружные люди, видя во мне единственного на данный момент гаранта их жизни, будут идти за мной след в след и выполнять все мои команды. Каждый из них знает, что кто-то из них уже не вернётся назад, хотя каждый и верит, что это будет кто-то иной, но не он. Боятся ли они смерти? Безусловно, боятся. Этот страх я отчётливо читаю на их лицах, как бы они его ни прятали друг от друга. Как бы они перед выходом ни смеялись и ни шутили, в любой браваде читается ложь – глаза не соврут. Больше всего они боятся погибнуть здесь, на моём переходе, безоружными и бесполезными для того дела, ради которого они порвали со своей беззаботной жизнью. А то, что эта жизнь была действительно беззаботной, начинаешь понимать только здесь.

Заметив, как какой-нибудь молодой паренёк в летний зной зябко кутается в защитную куртку, обязательно шепну на ухо:

– Всё будет нормально, я отвечаю…

И это, конечно, обман, я не могу отвечать за то, что зависит не только от меня, но эта ложь сейчас очень нужна ему, да и мне тоже…

Они идут не за деньгами и не за славой, хотя каждый из них втайне от других и мечтает совершить для своей Родины подвиг. Какой он, этот подвиг, они ещё не ведают, как и не ведают того, что, покинув свои уютные квартиры, поборов страх и выйдя на эту тропу, они уже совершили свой подвиг.

Перед выходом я тайно от всех них пью «Найз», Виктория делает мне обезболивающий укол – никто не должен знать, что у меня разрушен коленный сустав и что от боли я не сплю ночами. Никто не должен усомниться во мне. Это нужно не мне – им, идущим за мной.

Я, конечно, тоже боюсь так же, как и они. Боюсь пули снайпера, боюсь просмотреть ловко замаскированную растяжку, боюсь не учуять засады… Но мой страх никто не должен заметить. И я борюсь с ним своими средствами – внушил себе, что меня не так-то легко застать врасплох, ведь я знаю здесь каждое дерево, каждый куст, каждую былинку, я различаю шорохи, я чую опасность, как зверь… И я заставил себя уверовать, что меня нелегко убить. Эти мысли вселяют в меня уверенность, и идущие за мной так же заставляют себя верить в то, что, пока я иду впереди, их никто не убьёт.

Но здесь я должен всё же признаться. Это лишь вам, никогда не ходившими первыми, может показаться, что первому трудней, чем другим. Во-первых, я давно смирился с мыслью о скоротечности жизни и, хотя и не стремлюсь к её неурочному окончанию, всё же успел взрастить в себе понимание того, что в вечном мироздании она лишь миг в независимости от того, сколько он продлится. И ещё, в отличие от других, я чётко знаю маршрут, знаю, куда в случае опасности увести людей; идущие же за мной подобны слепым, следующим за своим поводырём. А главное ещё в том, что в случае рассматриваемых выше неприятностей всё произойдёт на глазах моих товарищей, а это придаёт силы, ведь недаром же ещё далёкие наши предки усвоили бесспорную истину, что на миру и смерть красна.

Другое дело – обратный путь. Я один! Люди, которых я вёл, уже перепоручены другому, и от меня больше не зависит ничья судьба. Я свободен от всех обязательств, которые негласно давал себе. Я весел и раскрепощён. Я уже почти ничего не слышу и ничего не вижу. Поэтому обратный путь, пожалуй, самый опасный, и лишь молитвы близких мне людей не дают мне ещё умереть. Так, на прошлой неделе, сокращая путь, перешёл на другую тропу. Вдруг впереди стайка косуль. Встрепенулись от нежданной встречи, дружно понеслись по тропе. Это вконец успокаивает, если здесь стая косуль, значит, нет никакой засады. Уже не таясь, я весело улюлюкаю, хлопаю в ладоши, и вдруг… Всего лишь в полусотне шагов взрыв. Сработала растяжка. Лисы, косули, зайцы, дикие кабаны ежедневно, спасая мне жизнь, рвутся на этих зарядах.

Иной раз остановишься, удивлённо осмотришься округ. Почему я здесь? И, словно впервые, осознаешь себя в этом мире.

«Дима» и его «музыка»

Первым со своими людьми пришёл Чегевара – атаман Симиреков. У казаков не принято выяснять детали, поэтому я не спрашивал, кто его направил ко мне. Приехали на двух такси. В одном люди, другое до верха загружено тюками с медикаментами.

– Налегке не получилось – казаки гостинцев на дорогу собрали… – кивнув на груз, сказал Чегевара. – Нам на «ту» сторону, атаман. Что скажешь? – спросил он. При этом ответ ему был ясен, и тюки с медикаментами уже выгружались из машин.

– Будем решать… – сказал я.

С Чегеварой было три человека, и четвёртый присоединился к ним в пути.

– Это не мой, – бесцеремонно кивнул он на крепко сложенного парня, который в их компании держался особняком. Мол, если что-то не так, за него я не отвечаю.

– Прибился к нам на подходе… – добавил он.

Вошли в дом. Уже за столом со всеми познакомились ближе.

– Это мои односумы, – представил своих людей Чегевара. – Это Володей, это Мишаня, это Витёк, – кивнул на двухметрового детину. – Мы первыми проторим дорожку. Если получится – там и другие по протоптанному подтянутся, – говорил он. – Как, атаман, нынче перескочим?

– Перескочить-то большого ума не надо… – уклончиво отвечал я.

– А что не так?

– Да оно всё вроде бы так, да только моя задача – вас туда живыми доставить, а там капкан на капкане…

– Мне рекомендовали, что ты с любого «капкана» выйдешь.

– Я ж не один… И груз с нами немалый… – киваю на тюки с медикаментами.

– То так, – соглашается Чегевара. – килограмм по двадцать пять – тридцать на брата будет, не разбегишься…

Звоню Станично-Луганскому атаману Носачу, эзоповым языком объясняю ситуацию:

– К вам на свадьбу правятся гости, с ними много даров. Нужно, чтоб сваты встретили.

– Я понял… Понял, – отвечал Носач. – Жди звонка.

– Будем ждать, – объявляю собравшимся.

– Сколько? – обронил голос Мишаня, которого заметно угнетало долгое ожидание.

Он то и дело вскакивал со своего места, быстро метался по комнате, садился и тут же вновь вскакивал…

– Сколько надо, столько и будем! – тут же осадил его Чегевара. – Нечем заняться? Ко всем тюкам пришить лямки, чтоб легче было нести! – приказал он.

Наконец обращаю внимание на пятого, «прибившегося на подходе». Короткая стрижка, мощная шея, крепкие, не вмещающиеся в коротких рукавах защитной футболки бицепсы. На правом предплечье летучая мышь – знак войсковой разведки.

«Значит, в отставке, – думаю я. – Действующие метить себя не станут».

– Дмитрий, – представился он.

– Служил в ГРУ? – спросил я.

– Всякое довелось… – улыбается Дмитрий.

«Немногословный, несуетливый, взгляд спокойный и твёрдый… Среди них он самый надёжный…» – подумал я. Один только Чегевара поглядывал на Дмитрия с нескрываемым подозрением:

– А чего это ты налегке? – неожиданно спрашивает он. – Ни рюкзака, ни сумки… К тёще, что ль, на блины?..

– А зачем? – улыбается Дмитрий. – Там всё дадут…

Усмехаясь, Чегевара покачивает головой. Не верит ни слову.

Через пару часов мне перезвонили с незнакомого номера.

– Это говорит Бэтмен, – прозвучал из трубки негромкий спокойный голос. Так впервые я услышал это странное имя «Бэтмен».

– Рядом со мной находятся люди, которые верят тебе, – продолжил Бэтмен. – Я верю им, значит, и тебе… – проговорил он. – Сейчас ты будешь вести людей. Навстречу тебе выйдет человек, который знает тебя и которого знаешь ты…

Вот и весь разговор. Мишаня уже успел приладить ко всем тюкам лямки. К самым объёмным и тяжёлым пришил верёвки подлиннее.

– Это для Витька… – пояснил он.

Солнце перевалило за полдень и смотрело нам в лицо. Для меня это худшее время. Нас видно очень хорошо, нам же, ослеплённым солнечными лучами, дальние предметы почти не ясны – всё окутано смутною дымкой.

Было начало апреля, прогретая весенним теплом земля уже оделась молодою травой, но воды в реке всё ещё было много. Совсем недавно сошли полые воды, и прибрежные кусты стояли притопленные. Переход я намечал делать на «Старой мельнице» – месте глухом и безлюдном, но, внимательно осмотрев реку, я понял: с грузом здесь нам сейчас не перейти. Выходило только одно – идти к броду. Брод контролировали наши пограничники, и хотя у меня с ними были прекрасные отношения, как они себя поведут в данном случае, я не знал.

Оставив группу Чегевары в прибрежных зарослях, сам вышел к броду. Так и есть – наряд пограничников. Здороваюсь, отрешённо смотрю на быструю воду.

– Чтой-то ты сегодня больно хмурый, атаман? – весело спрашивает старший наряда, которого знаю как Лёшку-Прапора.

– А вы чего здесь околачиваетесь? – обозлённый неудачей, говорю я.

– Да мало ли чего… Может, кому-то нужно помочь… – загадочно отвечает Прапор.

– Лучшая помощь – это не мешать, – говорю я.

Лёшка-Прапор улыбается и неожиданно для меня даёт команду своим, и все не спеша уходят.

Берег опустел, и мы, взяв свой груз, подходим к броду. Я долго всматриваюсь в противоположный берег. Эти места я исходил тысячи раз, но сегодня они мне кажутся враждебно-чужими.

– Вражеская территория? – оглядывая притихшую рощу и угадав мои мысли, спрашивает Чегевара.

– Много воды… – уводя разговор, говорю я. – Всем идти строго за мной, загребая против течения, иначе стянет. За бродом яма…

– Рубахи снимать?

– Всё снимать…

Ещё раз осматриваю берега, потом собравшихся у воды людей.

– По моим приметам, воды по грудь, – говорю Чегеваре. – Мишаня пойдёт порожняком… Хлипок, не удержится с грузом.

– Витёк, тебе придётся два раза сходить… Вернёшься потом за Мишаниным грузом… – даёт свои распоряжения Чегевара.

Раздеваемся наголо, крепим к тюкам одежду. Витёк прилаживает на одно плечо свой груз, на другое Мишанин.

– Не дури, – говорит Чегевара.

– Да что тут… Там, где вам по грудь, – мне по… пояс… Одним разом управлюсь, – отвечает тот.

– Слышь, Витёк, а давай, я понесу груз, а ты понесёшь меня? – весело предлагает Мишаня.

– Ну-ка! Развеселился… – осаживает его Чегевара.

– С Богом! – входя в воду, говорю я.

Дружно перекрестившись, все идут вслед за мной. Вода обжигает тела своим холодом, плывёт под ногами песок, мы с трудом преодолеваем течение. Вот Мишаню подхватил быстрый поток и понёс прочь. Перед ямой он успел ухватиться за сваленные весенним паводком и торчащие из воды карчи тополя. Фыркая, как котёнок, Мишаня, цепляясь за ветки, стал продираться к суше. Одному Витьку всё было нипочём. Он, подобно катеру, рассекал своим телом быструю воду и, обогнав всех, первым вышел на противоположный берег и, оставив поклажу, пошёл доставать Мишаню. Ухватив его за руку, быстро потянул на себя.

– Тише ты при… – глухо стонет Мишаня. – А то зацеплюсь и оставлю на коряге свои…

– А они тебе надо там?

– Можа, когда и сгодятся…

Наконец все вышли на мокрый песчаный берег.

– Без остановки – бегом в рощу! – командую я. – Одеваться будем там, здесь нас за версту видно…

В роще, спрятавшись от посторонних глаз, оделись, привели себя в порядок.

– Никто ничего не забыл? – спрашивает Чегевара.

– Мишаня на карчах забыл… – кто-то тихо смеётся.

– Володей, опять тебе весело… – сердится Чегевара. – Запамятовал, где мы теперь?.. А ты, грушник долбаный, чего в ухо наушник впихнул? Засыхаешь без музыки?..

– Без музыки – тоска… – улыбается Дмитрий и оставляет наушник на месте.

– Дай им волю, так будут тут ржать по лошадиному… – словно оправдываясь предо мной за свою строгость, говорит Чегевара.

Я понимаю, что «ржать по лошадиному» – это способ убежать от своего страха, но с Чегеварой не спорю; он и сам потому сейчас «строг», что теряется перед неизвестностью.

Обходя украинские заставы чуть приметной звериной тропой, я веду вытянувшихся в цепочку людей туда, где, по моим расчётам, и должна произойти встреча с неведомым мне человеком, «который знает меня и которого должен знать я». Для себя я уже вычислил это место.

«Он прибудет на каком-то транспорте. Транспорт нужно будет на время спрятать. Лучшее место – Солёная балка или лес старого русла Деркула… Но чтоб попасть в старицу Деркула, нужно пересечь открытое поле. Это очень наглядно… Значит – Солёная балка…» – думаю я.

Наконец, вдали просеки, поросшей кустарником и сухими стеблями прошлогоднего донника, мы видим идущего нам навстречу одетого в камуфляж человека. На груди его отчётливо виден автомат.

Сейчас на этой тропе не может быть случайного человека. Здесь может быть либо свой, либо чужой.

– Он?.. – шепчет мне в ухо идущий за мной Чегевара.

Я вглядываюсь в идущего навстречу нам человека, но он очень далеко, и я его не узнаю, поэтому Чегеваре не отвечаю.

«Если это чужой, то навряд ли он шёл бы открыто. Легче всего нас встретить из засады…» – думаю я.

Идущий навстречу поправляет свой автомат, но солнце слепит мне глаза, и я не могу рассмотреть его лица.

– Он? – вновь спрашивает Чегевара.

Молчу. В раздумьях сбавляю шаг, но маршрут не меняю.

Вдруг со мной поравнялся Дмитрий. Вынув из уха наушник, аккуратно положил его в нагрудный карман и неожиданно произнёс:

– Всё, я дальше не иду. Не осуждайте, но безоружными на автомат… Может, кто-то со мной?..

Ему никто не ответил, лишь только один Чегевара презрительно прорычал:

– Уходи…

– А ведь он нас слил, атаман, – глядя вслед уходящему Дмитрию, сказал он. – Он и не собирался с нами идти, даже вещей не брал… И прибился к нам неслучайно… Знать бы ещё, что за «музыку» он слушал…

Идущий навстречу человек ближе, ближе. Вот он подносит к лицу рацию, и я уже слышу его голос:

– Да, всё нормально. Я вижу их…

– Теперь ты узнал его? – спрашивает Чегевара.

Мне очень знаком голос этого человека, но я по-прежнему не узнаю его.

Вот и сблизились.

– Это я, атаман! – смеётся он.

– Жека! – кричу я.

– Ребята, это Жека! Мы с ним…

Жека сгребает меня в объятия, стискивает так, что похрустывают суставы.

– А ты меня не сразу узнал, Санёчек! – смеётся Жека.

– Не сразу… – признаюсь я.

– А я тебя за километр угадал!

– Ты знал, кого угадывать…

Жека снова выходит на связь:

– Всё. Встретились. Подгоняйте машину, – говорит он.

Наконец грузим в «газель» свой груз. Прощаюсь с ребятами.

– Атаман, – шепчет мне Чегевара. – Если вдруг что-то пойдёт не так и мы не доедем, обещай, что отыщешь этого «Диму»…

– Отыщу… – обещаю я, хотя понятия не имею, где его можно будет найти.

Прощаемся с Жекой. Тот отводит меня в сторону, говорит тихо:

– Меня к тебе Бэтмен прислал… Лучше тебя и меня здешних мест не знает никто. Будем работать?..

– Уже работаем!.. – обнимаю его на прощанье.

А «Дима» меня отыскал сам. Летом, когда засады на нас устраивались чаще и чаще, ко мне подъехала «контора». «Дима» был уже без татуировки, и звали его по-другому… Он достал и развернул подробную карту.

– Знаешь, чей это дом? – остановив карандаш, спросил он.

– Бесхозный. Пустой, заброшенный дом…

– Я так и знал… Отсюда хорошо видно ваш переход… По спутнику засекли звонки…

– Я сопровожу вас к этому дому, – говорю «Диме».

– Нет! – строго воскликнул тот. – И вообще, нас у тебя не было, и ты нас не знаешь…

Только тогда я и понял, что в тот первый свой переход не я вёл людей, а именно он, «случайно прибившийся» к казачьей ватаге. Вёл и опекал до поры. И «музыка» его мне стала понятной.

Жека, Кудин, Носач и другие…

У моего друга Кудинова было древнее имя Влас. Назвали его по деду, известному в наших краях атаману. Влас – имя взрослое, а называть Кудинова Власиком, ни у кого язык не поворачивался, поэтому все его звали просто Кудином. С этим так свыклись, что по-другому уже и не мыслили. Даже его мать, тётка Полина, с этим смирилась и вслед за нами называла своего Власа Кудином.

В передней, самой большой, комнате, которую тётка Полина называла «зала», в левом восточном углу висела большая икона Спасителя. Там в праздничные дни всегда засвечивалась лампадка. В сумерках её свет нежно трепетал на Лике Христа. На стене, в потемневшей от времени рамке, портрет атамана Власа. Папаха сбита набекрень, твёрдый, проницательный холодный взор, но в то же время в губах шевелится едва уловимая усмешка. «Это, верно, он усмехается, глядючи на нас», – догадывался я.

– Как, похож? – вздёрнув нос, и взглядом указывая на портрет, спрашивает младший Кудин.

– Не-а… – качаю я головой.

Кудин достаёт дедовскую папаху, пытается, как и он, сбить её набекрень, но голова вместе с ушами утопает в ней.

– А так? – спрашивает он.

– Не-а… – честно говорю я.

Озираясь, чтоб не видел отец, Кудин лезет в святая святых – древний сундук. С минуту разгребает в нём старые вещи и наконец достаёт со дна дедовскую шашку. Затаив дыхание, вынимаем её из ножен. Заворожённо смотрим на тускло поблёскивающую сталь. Но его отец – дядька Митька Кудин, тут как тут. Недолго раздумывая, отвешивает подзатыльники.

– Без дела не вынимай, без славы – не вкладывай! – с назиданием говорит он.

– Мы казаки! – протестуя, вопим мы.

– Кизяки… – передразнивает дядька Митька. – Деды были казаки! Мы – сыны казачьи! А вы – хвосты собачьи…

Отца Кудина, Митрия Власыча, знали в хуторе как большого шутника. Правда, шуточки его были с подвохом, и хотя об этом все помнили, всё равно попадались. Как-то под Пасху очень захотелось Митрию выпить. Полина до праздника всё попрятала, а купить в сельповской лавке, где работает соседка Зойка, – денег нет.

«Ладно, попробую упросить…» – думает Митрий, и идёт к Зойке.

– Выручай, Зоя, гости пришли – на стол нечего поставить, – на ходу придумывает причину.

– Что ж, Полина ещё бражку не перегнала?

– Так закисла бражка, пропала… У тебя «Солнцедар» есть?

– Есть.

– Дай мне «огнетушитель».

«Огнетушителем» Митрий называл восемьсотграммовую бутылку.

– Деньги есть?

– За деньги, Зоя, и дурак купит… Ты мне «под тады» дай.

– Под какое ещё «тады»?

– Ну, как деньги заведутся, «тады» и отдам.

– Вот заведутся, «тады» и приходи, – убирая под прилавок бутылку, говорит Зойка. – Тут и без тебя в такой убыток попала, что не рассчитаться…

– Что за убыток?

– Бочка кильки пропала… Сами просроченную привезли, а виновата я. Сказали, не распродам – весь убыток с меня…

– Так-так-так… – почёсывает затылок Митрий. – А если я пособлю распродать?

– Да кому она надо! Воняет, к бочке не подойти…

– Ну а всё-таки, если?..

– Два «огнетушителя» без всяких «тады» подарю, – смеётся Зойка, не веря в свою удачу.

А Митрий идёт сразу к стойлу, где хуторские бабы собираются на обеденную дойку.

– Девки, займить мене сотню, пока у меня в магазине товар не перехватили, – обращается ко всем сразу.

– Ого, губу раскатал – «сотню»…

– Так я через два дня сто десять отдам!

– Ого! А что за товар ценный?

– Бочку кильки нужно забрать.

– Тю на тебя! Ты чи сказился… Она ж уже ржавая – в рот не возьмёшь… Да ещё бочку…

– Для меня – самое то… Вы ж телевизор не глядите, – там агрономы такие дела открыли…

– Какие дела?

– Какие… Вам скажи…

– Не скажешь – не займём!

– Ладно, чего там… Всё равно завтра сами узнаете… Картошку когда сажаешь, в каждую лунку нужно по две кильки кидать, и чтоб килька была не дюже свежая…

– Это ещё зачем?

– Вот же дурные бабы! В ней же все минералы! Там тебе и фосфор, и железо, и чёрт знает что… Картошка потом так прёт, что выше подсолнухов!

– А тебе зачем стоко? У тебя что, гектары картошки?

– Так завтра все кинутся в сельпо за килькой, а она вся у меня! И на посадку хватит, и деньги верну, ещё и сверх наварю. Монополия… Ну так что, займёте денег?

Денег никто не занял, зато через полчаса в сельпо была уже давка.

– Зоя, а ты себе хоть успела откласть? – спрашивают бабы.

– Нашто мне её откладывать?.. – грубо отвечает та.

«Значит, отложила, – понимают бабы. – И небось немало… Своя рука – владыка. Кто ей помешает…»

– Зоя, больше трёх кил в руки не давай! – кричат задние. – А то он передние дорвались – гребут вёдрами…

Через час Зойка уже выскребала со дна. А когда лавку покинули последние покупатели, торжественно зашёл Митрий.

Не теряйте время даром —

Похмеляйтесь «Солнцедаром!» —

провозгласил он.

– Так, где тут мой улов?

– Ох, Митрий, побьют тебя бабы… – доставая из-под прилавка два «огнетушителя», говорит Зойка.

– За что?! – искренне удивляется Митрий. – Я их что, под пистолетом принудил?

Уже осенью, когда все маленько поостыли, ему всё-таки выговаривали:

– Какое ж ты брехло, Митрий!

– Чего это я брехло?! – обижался он так натурально, что человек, плохо знающий его, мог и устыдиться своих слов.

– Да то, что килька твоя вонючая ничем не пособила картошке!

– А вы как кидали её?

– Да так и кидали… По две штуки в кажную лунку.

– Её нужно строго вниз головой тыкать, чтоб хвост наружу торчал.

– Тебя б туда самого тыкнуть вместе с хвостом… У самого чего ж не уродило, когда умный такой?..

– Так мне ж не досталось – всю вы расхватали!..

* * *

На Святки, перед тем как идти христославить, первым делом мы собирались у Кудина, а уж потом всей гурьбой шли к Натахе. Без Натахи, как и без Кудина, колядки не ладились. Тётка Васятка, мать Натахи, всегда нарочито строга.

– Опять побираться идёте?.. – ворчит она.

– Вот же придумала, ма, «побираться»… Христославить идём! – наряжаясь, отзывается из своей комнаты Натаха.

Отца своего Натаха не помнит. Когда она была маленькой, он уехал куда-то на Север на заработки, да так и затерялся невесть где. Погоревав какое-то время, мать Васятка принялась устраивать свою жизнь. Со своего двора уходить она не хотела, с пришедшими в примы не церемонилась и от этого успела побывать замужем раз десять, а то и больше. Бывало, приходит время сажать картошку – приведёт мужика, а на копку, гляди, у ней уже новый… С годами Васятка растеряла свою былую бабью красу, и любителей «копать картошку» становилось всё меньше, потом и вовсе перевелись.

Взятыми из печки углями мы подрисовываем Натахе усы. Она подпоясывает оставшимся от отца ремнём тулуп, Кудин нахлобучивает ей на глаза свою старую папаху. Натаха смотрится в зеркало, лихо сбивает папаху на левое ухо.

– Ну как, ма? – гордо вскинув голову, спрашивает она.

Осмотрев её, тётка Васятка только вздыхает:

– На Махна похожа, – говорит она. – В таком наряде, да с вашим концертом – не христославить, а только разбойничать… Ладно уж, поняйте с Богом да глядите: у старых бабок ворота не сносите…

– А у молодых бабок можно? – смеётся Кудин.

– Молодые ещё надбают, а старых не обижайте.

Входя в дома, чтоб обозначить цель своего прихода, пели:

– Мы пришли Христа прославить,

И вас с праздником поздравить.

А чтоб задобрить хозяев, обязательно добавляли:

– Дай бог тому, кто в этом дому.

Доброго здоровья и маслица коровья.

Но верно говорит тётка Васятка: колядок, прославляющих младенца Христа, в нашем репертуаре было не густо, зато:

Колядую-колядую

Запах водки носом чую.

Наливайте по сто грамм —

Будет добре нам и вам!

Или: «Кто не даст лепёшки – завалим окошки», «Кто не даст пирога – сведём корову за рога!»

И таких разбойничьих колядок у нас в арсенале было множество.

Саня Барменов, которого все мы зовём Бармалеем, оправдывая своё громкое имя, надевал вывернутый наизнанку тулуп, на голову напяливал самодельный парик из конской гривы; когда он им тряс – был особенно страшен. Петь колядки Бармалей не умел. Там, где нужно было высоко поддишкантить – ревел, как медведь.

Людку, дочь нашего колхозного бригадира Петра Иваныча Зынченко, в которую ещё с пятого класса безумно влюблён Бармалей, мы всегда наряжали козой. Дело это было нетрудным. У Людки была шубка из козьего меха и маска козы. Нам оставалось всего лишь на валенках и варежках дорисовать копытца да приладить ей небольшой хвост. Коза была гвоздём нашей программы. В любой дом козу заводили на верёвке первой.

– Мы не сами идём, мы козу ведём! – ревел Бармалей.

– Идёт коза рогатая, идёт коза поддатая! – вопреки сценарию добавлял Кудин.

– Где коза ходит – там пшеница родит! – вступает Натаха. – А нашей козе немного и надо: решето овса, поверх него колбаса да три куска сала, чтоб коза не пала!

– Дайте сала-колбасы да деньжаток на трусы! – исполняю я свою партию.

– Это вашей козе трусы нужно справить? – смеются хозяева.

– Мне на трусы! – кричит Кудин. – Козу Бармалей и без трусов любит!

Обойдя свой хутор и собрав приличный куш, мы шли к Деркулу. Там за мостом старые казачьи хутора Нижний и Верхний, по недоразумению приписанные к Украине. Нижний хутор сразу за мостом, у Деркула. Верхний – на горе. Школы в Нижнем и Верхнем только начальные, поэтому все старшие классы учатся уже у нас, во Власовке. Николай Носач, Жека и Володька Кубанцев, которого все знали, как Кубане́ц, уже обошли Нижний хутор и поджидали нас, чтоб вместе двинуть на Верхний. Здесь всем заправлял Носач. Один он знал все колядки, прославляющие Христа, поэтому строго распределял, кому и что нужно пропеть.

А в Ерусалиме рано зазвонили, – всегда начинал он сам, при этом «Бом, бом, бом» доверялось исполнять только Кудину и Кубанцу́. Натаха с Людкой-козой замечательно исполняли своё: «Динь-динь, динь-динь». Жеке, мне и Бармалею надлежало помалкивать, так как мы «бомкали» невпопад и портили песню.

Особо Носач любил исполнять:

Ночь тиха над Палестиной

Спит усталая земля.

В этой колядке было более двадцати куплетов, и если б мы позволяли Носачу исполнять их все, то Верхний хутор нам до утра не пройти. Поэтому, вопреки его наказу молчать, мы с Жекой подхватывали на свой манер:

Горы рощи и долины —

Скрыла всё ночная мгла.

Колядка начинала походить на всем известную «Белорусскую партизанскую» песню. А когда к нам подсоединялся ещё и Бармалей, Носач, тяжело вздохнув, замолкал. Воспользовавшись моментом, мы резко меняли репертуар:

Коляда-коляда

Накануне Рождества

Хоть рубль, хоть пятак —

Не уйдём мы просто так! —

дружно орали мы.

А за цю колядку

Дайте чоколадку! —

тоненько пищала по-украински Людка-коза.

Носач разочарованно отворачивается, а Бармалей восхищённо смотрит на Людку своими безумными глазами.

– Эх, если б вы знали, до чего я люблю хохлушек! – восклицал Кудин и, чтобы позлить Бармалея, обнимал Людку.

Следующий, к кому непременно заходим, – Павел Николаевич, Жекин дядька. К этому дню он готовится основательно. На столе дожидаются гостей пироги с капустой, с яичной и рисовой начинкой, пироги с рыбой. Во главе стола стоит противень с печёным гусем, в коридоре дожидаются своего часа глубокие тарелки с приправленным хреном холодцом.

– Чьи будете?! – делая вид, что никого не признал, строго спрашивает Павел Николаевич.

– Та не здешние мы, приблудились с других краёв… – подыгрывая ему, отвечаем мы.

– А каких вы, приблудные, будете годков? – продолжает допрос Жекин дядька. – Это я к тому: можно ли вам наливать, или конфетами обойдётесь?

– Конфетами не откупишься! – за всех отвечает Жека.

– Ну, раз так, садитесь к столу! Только загодя нужно знать моё правило: пока не будет всё съедено и выпито, с места никто не встаёт!

Павел Николаевич наливает всем по гранёной стопке. Не пьёт у нас одна Людка.

– Я не буду, – отодвигая от себя стопку, – говорит она. – Мне нельзя.

– Опаньки! Уже «нельзя»?! – глядя на Бармалея, ревёт Жека.

– У меня гены плохие, – мудрёными словами поясняет Людка.

– Какие ещё Гены?! Бармалей, ты куда смотришь?! – не унимается Жека.

– Гены плохие, а Бармалей хороший? – смеюсь я.

– Бармалей хороший.

– Ну, слава богу, хоть с одним повезло! – После выпитой стопки Павел Николаевич достаёт из-под лавки гармонь.

– Праздник без музыки – пьянка, – назидательно говорит он и распахивает меха:

Не успеет луна появиться в небе,

Когда пьяный ворочусь я домой,

Ты не вей свои тёмные кудри, Дуня,

Над моёю больной головой! —

покачивая в такт сивым чубом, зычным голосом ведёт он свою песню.

Мы выпиваем и по второй, и по третьей, лихо расправляемся с холодцами и с гусем, а Павел Николаевич уже со слезами на глазах выводит свои куплеты:

Вот наступит печальное утро, Дуня,

Дождик частый начнёт моросить,

Ты услышишь протяжное пенье, Дуня,

То меня понесут хоронить.

Тут-то и приходит домой жена Павла Николаевича – наша школьная учительница Евдокия Александровна. По праздникам она всегда ездит навещать своих престарелых родителей, поэтому возвращается поздно, ночным поездом. Охнув, она всплёскивает руками:

– Это что ещё такое?! – хорошо поставленным учительским тоном, спрашивает мужа. – С детьми пьёшь?..

– Это где ж ты детей увидала? – откладывая гармонь, оправдывается Павел Николаевич. – Ты только глянь на эти бандитские рожи! Не дай бог с такими «детьми» повстречаться в проулке в неясное время суток…

Евдокия Александровна внимательно всматривается в наши до неузнаваемости загримированные лица, пытается выявить своих учеников. Опознаёт лишь Людку Зынченко, которая по беспечности сняла свою козью маску.

– Люда, ты же хорошая девочка… – начинает она подыскивать правильные слова.

– А мы не пьём, Евдокия Александровна, – говорит Людка и, поднявшись, смело дышит в лицо учительнице.

Та теряется и, озирая стол, останавливается взглядом на опустевшем графине.

– И это всё что же, он сам выпил? – невесть кому задаёт она свой вопрос.

– Может, и сам, может, и помогал кто, – басит Бармалей. – Кто знает, сколько тут до нас побывало…

– А сколько мы тут баб захватили!.. – хватается за голову Кудин.

– Так что, Евдокия Александровна, вы поосторожней-то отлучайтесь, – советует Кубане́ц.

– А это кто? – вытянув руку, спрашивает Евдокия Александровна.

– Это Бармалей… – тихо пропищала Людка.

– О господи… Бармалей… Людочка, ты среди ночи в такой компании…

– Он хороший, Евдокия Александровна… Скажи, Бармалей.

Бармалей рычит что-то несуразное и согласно кивает своей гривой.

Один Жека молчит; тётя по голосу его враз опознает. Нахлобучив на глаза шапку, он с деланно обиженным видом первый правится к выходу.

Наконец мы вырываемся от Павла Николаевича на морозный воздух. Верхний хутор пройден, пора возвращаться домой.

– А теперь мы идём к Бандере! – после выпитого торжественно объявлял Носач.

И мы, уже неровной походкой, идём к высокому дому с мансардой, обнесённому высоким сплошным забором, где проживает председатель местного колхоза Блажей. Блажея много лет назад прислали на его должность с Западной Украины, а для Носача каждый выходец с этого края обязательно был «Бандерой».

Долго стучим в огромные зелёные ворота. Наконец в окнах зажигается свет, и на крыльцо выходит Блажей.

– Хто тут?! – кричит в темноту.

– Колядовальщики! – отвечаем из-за ворот.

– Чего треба?

– Вот же хрен моржовый, недопонимает, «чего треба», – ворчит Жека.

– Колядовать пришли! – громко кричит Носач.

– Идить геть, а то я вам щас наколядую… – грозится Блажей.

Мы давно готовы к такому сценарию.

– Кто не даст хлеба – уведём деда! – дружно орём мы. – Кто не даст ветчины – тем расколем чугуны!

– Я вам щас «расколю»! – Олэна, дай-ко мою рушницу! Вот ввалю вам в срацю сили, до травня ни отмочите…

Ещё какое-то время, вспоминая самые страшные колядки-пожелания, кричим их Блажею:

Кол да могилу,

Ободранну кобылу!

В брюхо червей,

А на двор чертей!

Наконец Носач, прижимая палец к губам, даёт команду молчать, и мы тихонько уходим в соседний заброшенный двор, прячемся за плетнём. Не спеша возвращаться в дом, Блажей, похрустывая снегом, бродит по своему двору, проверяет запоры. Через время калитка отворяется. Высунув наружу голову, он осматривает опустевшую улицу.

– У-у, козаки проклятущи… – ворчит он и, закрыв на засовы калитку, уходит в дом.

Мы, дождавшись, когда в окнах его погаснет свет, тихонько возвращаемся. Подсунув под ворота длинные, взятые из «костра» жерди, поднатужившись, снимаем их с петель.

– Понесём в Нижний хутор, поставим бабке Махоре, – командует Носач.

Лишь к утру, справив всё задуманное, идём к Жеке. Там, в тёплой кухнянке, при свете керосиновой лампы, раскладываем всю свою добычу и, разделив поровну, только сейчас расходимся по домам.

На Старый Новый год, тем же составом и тем же маршрутом ходим посевать. Здесь нам хватает одной лишь колядки, которую напела Натахина мамка – тётка Васятка. Эту колядку мы разбивали по ролям, и выходило очень убедительно.

Ходил Илья на Василия

Обронился, обмочился,

Еле в поле волочился! —

начинали всегда Натаха с Людкой, в Нижнем хуторе к ним присоединялся Носач.

А в том поле плужок ходит,

За тем плужком Божья Матерь

Обедать носит, —

вступали Кудин с Кубанцо́м, и уже вместе с Натахой, Людкой и Носачом продолжали:

Уроди, Господи, жито-пшеницу

И всякую пашаницу!

Вот тут приходит черёд и за мной с Жекой и Бармалеем:

А мы сеем-посеваем,

С Новым годом поздравляем! —

орём мы во всю глотку и разбрасываем по углам горсти пшеницы.

Но вот уже пройдены почти все дворы, уже спели с Павлом Николаевичем «Дуню» – пора возвращаться и делить заработанный куш, но тут Носач сообщает нам новость:

– А Блажей-то новые ворота поставил, – как бы между прочим, говорит он.

Вино, которым во всех дворах щедро нас угощали, веселит душу, и мы, свернув с дороги, вновь идём к Блажею.

– Хозяев беспокоить не будем, – говорит Носач. – Пущай отдыхают…

С этим не согласен один Кудин, ему хочется побузить.

– Нечестно, может, Блажей ждёт, чтоб ему посеяли, а мы…

– Ага, заждался тебя, бедолажный. Уже и патроны с лизунцом приготовил, – соглашаясь с Носачом, возражаем мы Кудину. – Только время потеряем…

Кудин недовольно сопит, но подчиняется общей воле.

Заготовленными жердями пробуем приподнять новые ворота, но, как мы ни налегаем, те не поддаются. Подсаживаем Кубанца́, тот перелазит во двор и отворяет ворота изнутри. Осматриваем. Петли так закованы, что ворота с них уж не снять.

– В такую даль телепали – и без добычи… – ворчит недовольный Кудин. – Ну-ка, глянем, что там у него в сарае…

Налыгав за рога корову, Кудин выводит её со двора.

– Махоре… – шепчет Носач.

– Хватит вашей Махоре ворот, – возражаю я. – Корову ведём к себе в хутор, бабке Аксютке подарим…

Отойдя на приличное расстояние от Блажея, мы уже не таимся, и Кудин с Жекой во всё горло орут частушки:

А мы по хутору пройдём

Шухеру наделаем,

Кому корову уведём,

Кому ребёнка сделаем!

А на следующий день баба Аксютка в своих рваных калошах сама пришлёпала в сельский совет.

– Ко мне в сарай чьяся корова приблудилась, а мне её кормить нечем… – жаловалась она.

* * *

Зимой, когда столбик термометра опускался ниже 30 градусов, местный радиоузел делал долгожданное для нас объявление: «В связи с низкой температурой занятия в школе отменяются». И тогда мы с Кудином хватали свои коньки и бежали к Деркулу на Малашкину яму. Здесь река была широкой, и чистый с прозеленью лёд прочный. Жека с Кубанцо́м уже были на месте, размеряли хоккейное поле. Кубане́ц, сделав топориком отметку на льду, ступнями ног отмерял будущие ворота.

– Давай я отмерю, – говорит Жека.

Взглянув на Жекины ноги, Кубане́ц усмехается:

– Ты если своими кочергами отмеришь – ворота ширше Деркула будут.

В течение получаса с обоих сторон собирались команды человек по пятнадцать, а то и по двадцать в каждой. В прибрежных зарослях вырубали клюшки. Особенно ценились клюшки из черноклёна, неплохие были из ясеня, хотя и тяжеловаты. Шайбу делали из мятой консервной банки. Отсед

Скоро подтягивались и болельщики – девчата и младшая детвора как с нашей, так и с другой стороны. Даже Павел Николаевич, шмурыгая по льду своими огромными валенками, приходил поболеть. Чтоб в азарте сражения никого не пришибить, болельщиков со льда провожали, и они располагались на оставленных весенним половодьем тополиных бревнах либо на свисающем к реке толстом стволе вербы.

Обычно играли в два тайма без смен. Первый тайм длился часа три-четыре, после чего перед сменой ворот делали небольшой перерыв на водопой. Ниже Малашкиной ямы, под самым яром, на быстром течении была небольшая промоина с дымившейся на морозе водой. К ней взмокшие от пота и сползались с обеих сторон. От ледяной воды немели губы и горло, но это всё равно было лучше, чем просто жевать снег.

– Жека, ты, как бык, глыкаешь – другим не останется, – говорил я с серьёзным видом.

– Ничего… – отдуваясь, отвечал тот и добавлял ободряюще: – Сверху ещё прибудет, всем хватит…

Второй тайм длился до самых сумерек, когда уже трудно было различить на льду шайбу.

У нас на воротах стоял Бармалей. Вратарь из него был не бог весть какой, но он так лихо сучил перед собой своей огромной клюшкой, что близко подступиться к нему решался не каждый. Носач защищал противоположные ворота и, хотя он так же был неповоротлив и неуклюж, своим широким, облачённым в полушубок телом он закрывал большую часть ворот, по этой причине и его пробить было непросто.

Вратарских масок в те времена не было, поэтому к концу матча у Носача на лбу вырастали порядочные шишки.

– Ты, Саня, специально мне в лоб целишь, – потирая рукавицей лиловую гулю, с искренней обидой говорил он.

– Нет, не специально, – оправдывался я. – Я всегда по воротам целю, но там каждый раз твоя харя!.. Я ж не виноват, что у тебя морда шире ворот!

Тактика игры у обеих команд была одна: все в защите, и все в нападении, поэтому сутолока вокруг шайбы была плотной. Из наших лучшим был, пожалуй, Кудин – быстрый и вёрткий. Он лихо уходил от столкновений, ловко перепрыгивал через подставленные противником клюшки, поэтому уверенно достигал своей цели.

– Ку-дин, Ку-дин!.. – без устали кричала Натаха.

– Шай-бу, шай-бу!..

– Есть плюха! – ликуют болельщики.

Жека своей манерой напоминал известного в те годы Фила Экспозито. Он, не утруждая себя манёврами, словно таран, прошибал толпу. Ему даже клюшками под ноги ширять опасались – сломает клюшку. Встречаться у него на пути никому не хотелось, и только я, извечный его соперник, бросался наперерез. На полном ходу мы так звонко бились с ним лбами, что искры вышибало из глаз. Потом оба мотали головами и ослеплённо шарили по льду руками в поисках шапок.

– Хорошо хоть мозгов нет, – комментировал с брёвнышка Павел Николаевич. – А то б хана обоим…

Он хоть и болел за своих, но умел искренне радоваться каждой заброшенной шайбе, неважно, в какие ворота она влетела.

– Гол! – восторженно кричал Павел Николаевич. – Го-о-о-л!

– Ты чего орёшь? – злился на него Жека. – Это нам забили…

– Зато как ловко-то всадили! – смеялся Павел Николаевич.

– Ку-дин, Ку-дин!

– Же-ка, Же-ка!

– Са-ня!.. – с обеих сторон скандируют «трибуны».

– Кубане́ц, Кубане́ц!.. Эх, Кубане́ц-Кубане́ц… Слабак в коленках…

В какой-то момент со звонким треском ухал оседающий лёд, так, что вода выплёскивалась из промоины. Звук, похожий на ломку сухих деревьев, катился далеко по реке и стихал лишь за поворотом, под самой горой.

Судил матчи однорукий Вовка Дьяков, – по-уличному – Дикий. Когда мы с Кудином были в пятом классе, нам посчастливилось найти под соломенной стрехой сарая гранату. Мы уж принялись её курочить, но, на ту беду, нас за этим делом застукал Дикий. Был он на пять лет старше нас, поэтому легко накостылял нам подзатыльников и гранату конфисковал. Дикому удалось выкрутить из неё запал, но даже его хватило, чтоб оторвать ему кисть руки и вышибить глаз.

Дикий всегда судил честно, хоть и был с нашей стороны, но проигравшая сторона свою неудачу всё равно сваливала на него.

К нарушениям с обеих сторон Дикий был либерально-терпим, пока это не переходило дозволенную грань, но, если кому-то вздумывалось бузить – не церемонился. Своей могучей рукой брал буяна за шиворот и, выкатив на край поля, швырял к зрителям, при этом говорил без всякой злобы, даже ласково:

– Охолонь тут маленько…

Счёт матчей обычно имел трёхзначные цифры: 105 на 103 или 119 на 117 в нашу или в противную сторону. Это как кому повезёт. Расходились уже в полных сумерках.

– Завтра матч-реванш! – грозила проигравшая сторона.

– Приходите – ещё накидаем, – обещали победители.

Но фортуна – дама переменчивая, и на другой день уже вчерашние победители грозились реваншем.

* * *

Хуторская детвора начинала работать с начальной школы. Дружной гурьбой ходили мы на ток разгружать машины с зерном. Самосвалы в ту пору были редкостью, в основном бортовые ГАЗ-51. Подъедет водитель к бурту с зерном, откроет задний борт и скомандует:

– Саранча, налетай!

И мы в один миг саранчой взлетаем наверх и деревянными лопатами в считанные минуты освобождаем кузов. Платили за эту работу сущие копейки, но это были уже свои копейки, которыми можно гордиться. Помнится, купил с этих денег своей бабушке белый платочек, и она, расстелив его на коленях, долго разглаживала своей большой шершавой рукой. И я не понимал тогда, почему она плачет.

А уже в старших классах, на летних каникулах, нам дозволялось идти штурвальными на комбайны. В ту пору – это элита среди шпаны! Комбайнёры придирчиво, как на аукционе, рассматривали нас и брали себе в помощники не каждого. А мы, прошедшие конкурс, были невероятно горды своим положением и лезли из кожи, чтоб оправдать оказанное доверие и угодить своим благодетелям-комбайнёрам. Натаха и Людка тоже работали – развозили обед по тракторным бригадам.

С хутором Нижним, несмотря на то что административно это была Украина, у нас была и общая школа, и общая работа (Жека и Кубане́ц работали с нами, так как до Верхнего хутора, там, где находилась их бригада, было значительно дальше, чем до нас). И улица, где мы собирались вечерами, тоже была общая. И откуда только силы брались! День на комбайнах, ночь, чуть не до зари, с девчатами на улице!

Мне повезло, меня взял в штурвальные дядька Мишка, наш сосед, один из лучших комбайнёров района. Мой заработок – от его заработка. Дядька Мишка никогда не бранится, может лишь незло пошучивать.

Утром, до того как поднимется солнце и подсушит росу, мы, не успев ещё до конца проснуться, набивали «шприцы» солидолом и накачивали им до сотни тавотниц. Солнце выше, выше, звонче голоса жаворонков, ветерок прогоняет росу.

– Пора! – командует бригадир Зынченко.

На краю полевого стана, на взгорке, голубеют поляны полынка. Сорвав махровые его стебли, насухо вытираем измазанные солидолом руки и заводим моторы.

Ближе к обеду кабины комбайнов разогреваются и напоминают раскалённые духовки. Когда идём под ветер, – пыльное облако накрывает комбайн. Мелкие, перемолоченные остья соломы и половы выедают глаза, впиваются в ноздри и губы. Вместе с тем недосып давал о себе знать, и мы начинаем клевать носами. Жалеючи нас, комбайнёры дают команду:

– Так, штурманá, мы тут пока без вас по кругу пройдём, а вы дуйте в посадку, «придавите на массу».

Едва войдя в тень деревьев, падаем в траву и тут же засыпаем. Кажется, только закрыли глаза, а уже новый крик над нами:

– Штурмана-а-а! Хватит муравейники топтать. Вылезай!

Продирая глаза, бредём к комбайнам, лезем по лесенкам вверх.

– Что, уже по кругу прошли?..

– Уже по десять прошли, пока вы мух кормили! – смеются комбайнёры.

Солнце уже не столь злое, но пыль ещё гуще, чем была до обеда.

Вот на моём комбайне задымил вариатор, забуксовали ремни. Всё, стал среди поля. Дядька Мишка, почёсывая затылок, подходит к комбайну. Осмотрев механизмы, плюёт на посиневший подшипник.

– Чегой-то он?.. – спрашиваю я.

– «Чегой-то»… – усмехаясь, передразнивает дядька Мишка. – От обильной смазки… Мазал?

– Вроде мазал… – неуверенно говорю я.

– Да-а, вижу, как ты мазал… Поднять подняли, а разбудить забыли… Ну, коль мазал, давай снимай.

Отпускаю натяжные ремни, откручиваю вариатор. Вот только сил маловато снять и установить новый. У дядьки Мишки надорвана спина, поэтому все тяжести приходится поднимать самому. Хорошо хоть Кудин с Жекой пришли помочь.

– Железяку на пупяку раз-два – взяли! – командует дядька Мишка.

Ставим на место новый вариатор. Сопим, молча натягиваем ремни.

– Везёт тебе с дядькой Мишкой, – шепчет Кудин. – Мой Григорьевич за такой косяк позавчора по мне молотком запустил…

– Попал?..

– Если б попал, я бы сейчас тебе не пособлял… Мимо просвистел. Потом еле нашли в стерне…

А вечером, едва смыв с себя мазут, мы бежали на улицу. Собиралась «улица» у двора Людки Зынченко. Там вот уже много лет как ветром свалило огромный тополь. На нём и рассаживались парами. Играли в «Садовника». Каждый выбирал для себя имя цветка. Натаха была ромашкой, Людка – незабудкой, Бармалей – тюльпаном… Были у нас и семицветик, и роза, и сирень, и жасмин… Только мы с Кудином выбрали себе самые отвратительные растения. Я был чертополохом, Кудин – репяхом, но это нисколько не мешало нам.

– Я садовником родился, не на шутку рассердился, – поочерёдно тыча пальцем в сидящих, декламирует свою считалку Кубане́ц.

– Буду резать, буду бить, с кем останешься дружить? – Палец Кубанца́ останавливается на Натахе.

– Ромашка!

– Ой!

– Что с тобой?

– Влюблена.

– В кого?

– В чертополоха!

Я понимаю, Натаха специально выбирает меня, чтобы позлить Кудина. Кудин же в свою очередь, чтоб позлить Натаху и Бармалея, всегда выбирает Людку-незабудку.

Натаха сидит рядом со мной. От её распущенных волос действительно исходит запах ромашки и чабреца. Я на расстоянии чувствую теплоту её тела. Затаив дыхание, касаюсь плечом её плеча. Собравшись с духом, осторожно, чтоб никто не заметил, кладу свою руку на её тёплую спину, легонько сжимаю пальцы. Натаха не убирает моей руки, напротив, как мне казалось, плотней прижимается ко мне. У меня останавливается дыхание. Но вдруг, совершенно неожиданно для меня, говорит так, чтобы слышали все, и в первую очередь Кудин:

– Ой, Сань, не бери меня за здесь, не делай мне приятно!

Как ошпаренный, я отдёргиваю руку и даже отклоняюсь от Натахи.

«Вот же зараза! – в сердцах думаю я о ней. – Я и дотронуться не успел до «за здесь», а она уже объявила всем…»

Хорошо ночь и никто не видит, как у меня от стыда покраснели уши. Кудин же от стыда никогда не краснеет. На время, отпустив Людку, он с другой стороны придвигается к Натахе, сгребая её в объятия, крепко прижимает к себе.

А ты ромашка белая

Лепесточки нежные…

– Дай-ка, Натаха, я прикогтюсь «за здесь»! – никого не таясь, говорит он.

– Ой, Кудин, ты, куда свои лапища-то запустил?.. – слабо сопротивляясь, стонет Натаха.

– Туда, куда ты Санька не пустила…

– А кто тебе сказал, что я его не пустила? – вновь подзадоривает его Натаха.

А утром, чуть свет, не успеешь как следует и заснуть, бригадир Зынченко, которого за глаза все звали Дрыком, хлопает уже своей плетью в ставни.

– Протягалися до утра, спыте, сукины диты? Он, солнце уж в жопу препикае… Швыдко одягайтесь, машина вже чикае…

Пеночки-конфетки

Это было давно, когда моя покойная мама была ещё молодой и красивой… Конфеты в моём детстве были великой редкостью. Вволю наесться ими можно было лишь на Новый год, Рождество и на Пасху. В иные дни длинную в полосатой обёртке конфету давал мне мой двоюродный дядька Сашка-Герой, когда тёмными вечерами мы с матерью ходили к нему «посумерничать».

– Пойдем проведаем братку, – говорила она. – Посумерничаем.

Света вечерами в хуторе не было, зимой смеркалось рано, заняться было нечем; единственное развлечение – разговоры о былом. Дядька Сашка-Герой был инвалидом Советской Армии, пенсию получал неплохую, поэтому «на всяк случай» у него всегда имелись конфеты, но и их он просто так не раздаривал. Конфеты у дядьки Сашки нужно было ещё заработать, а это уже нелегко.

– Так, Санько, ты чего судомишься на лавке, как будто у тебя шило в жопе? – строго спрашивал он и тут же выставлял свои условия:

– Видишь стрелку на ходиках? Вот покуда она отсюда и туда вон дотикает – будет пять минут. Выдержишь, чтоб не ёрзать по лавке и не болтать ногами – дам конфету.

Попробуй тут высиди эти пять минут, стрелка на часах, кажется, забыла о своём ходе, а предательская нога, вопреки всем командам, выходит из подчинения и сама по себе начинает дёргаться.

О своих геройских подвигах дядька Сашка-Герой никогда не рассказывал. Когда кто-то пытался расспрашивать его о минувших передрягах, в которых тот побывал, он грозно сводил брови и отвечал очень строго:

– Это военная тайна, я на сто лет вперёд подписку дал. Выйдет срок – расскажу…

Мать же моя никаких подписок не давала, поэтому в который уж раз рассказывала печальную историю про свои красные сапожки:

– Папка, прежде чем уйти на фронт, справил мне красные юфтевые сапожки, – всегда начинала она свой рассказ с этой фразы. – Какая радость была! Таких сапожек ни у кого в хуторе и на показ не сыскать. Полька, подруга моя, так мне завидовала! Бывало, придёт в гости и просит:

«Достань сапожки».

Я достаю.

«Дай я потрогаю их».

Даю.

В сорок первом мы уже взрослые были – по четырнадцать лет. И вот вызывает нас председатель и говорит:

«Вот что, девоньки, сейчас мы все солдаты – отцы на фронте, матери – окопы копают… И вы тоже наши солдаты. Вам достаётся задание особой важности. Завтра седлаете коней, собираете весь колхозный скот и гоните его строго на восток. Восток знаете где?»

«Там, где солнце встаёт…»

«Молодцы, соображаете… На восход, значит… Там, через сто вёрст, может, чуть боле – «Совхоз Ильича». Будете спрашивать – подскажут. Его все знают. Директор там Дрюков. Скотину сдадите ему, а он вам бумажку напишет… Харчи на дорогу выдадим…»

А ещё сказал председатель, что дорога тяжёлая и чтоб обувку мы брали добрую, потому что назад нам уже пеши идти. А у меня из обувки одни лишь красные сапожки и есть… На другой день сели с Полиной на коней да и погнали колхозное стадо. Пыль до самого неба, того и гляди затеряешься в ней; где гурт, где погонщики – всё перемешалось. День гоним, два… Люди дорогу подсказывают… На четвёртый день стало кругом грохотать. И сзади грохочет, и спереди, и, куда ни глянь, везде земля ходуном ходит. Наконец добрались мы до этого совхоза, а там пусто, и людей почти никого. У какой-то старушки спросили:

«Где Дрюкова найти?»

«Ой, милые, нигде вы его не найдёте. Два дня как сбежали все и Дрюк попереди всех».

«Что ж нам делать теперь?»

«И вы дальше бегите, может, приткнётесь где…»

Кто знает, куда бечь дальше, но бегим, гоним своё стадо куда глаза глядят.

Харчишки, которыми нас снаряжали, уже покончались. Стали в какой-то балочке на отдых, пустили коней попастись, а сами давай коровок доить – больше есть нечего. Тут самолёты. Кинули бомбы, да с пулемётов… Как полыхнули наши коровки по степи да по балке, и конь мой невесть куда убежал. А к луке седла сапожки мои красные были приторочены. Вот мы с Полиной мечемся по степи, да по балке. Ни коров, ни коней догнать не можем. Выбились из сил, сели тогда и плачем во весь рот. Тут останавливается машина. Выходит военный:

«Кто такие?» – спрашивает.

«Солдаты…» – отвечаем, как научил председатель.

«Откуда ж вы такие «солдаты»?»

Отвечаем, откуда.

«Что ж вы, «солдаты», плачете?»

«Коровы убегли».

А тот и говорит:

«Я как старший по воинскому званию приказываю вам возвращаться домой. Здесь сейчас война будет».

А я ему:

«Никуда я возвращаться не буду».

«Почему?»

«Там с конём ускакали мои красные сапожки. Что я мамке скажу? Пока не найду – возвращаться не буду».

Тот опять говорит:

«Я тебе честное солдатское слово даю: как только закончится война, приеду к тебе, и привезу тебе красные сапожки».

Я всю войну за него молилась, а он так и не приехал… – вздыхала мать.

* * *

Высоко в небе, едва различимы, паря над Логачовой левадой, верещат кобчики. Задрав головы и щуря на солнце глаза, мы с Кудином вопим во всё горло свою дразнилку:

– Коба «Пи-пи-пи»! Коба «Пи-пи-пи»!

– Ну, чего вы его зазываете?! – нарочито строго ворчит тётка Полина. – Давно он курчат таскал?..

Летом смеркалось поздно, дел по дому было много, поэтому «сумерничать» до дядьки Сашки-Героя мы уже не ходили. Мать завязывала у меня на поясе фартук, подтягивая края, делала из него вместимое лукошко и отсылала рвать вишни, которые мы сушили на пологой крыше веранды. У Кудинов крыша дома была крутой, вишни сушить было негде, поэтому тётка Полина заготовляла варенье.

– Санька, Санька!.. – задыхаясь, вбегал к нам малолетний Кудин. – Айда к нам! – кричал он. – Мамка из вишника варенье варит – вся пенка наша!

В кудиновом дворе, в тени старой тютины, стояла под небольшим, крытым совковой черепицей навесом, древняя грубка. На грубке, в огромном закопчённом медном тазу, побулькивало варенье. Тётка Полина помешивала его большой деревянной ложкой и в отдельную миску аккуратно собирала с него пенку. Наша с Кудином задача было предельно проста: подтаскивать из соседней левады сухие дрова и подбрасывать их в огонь. Мы хорошо усвоили простую истину: чем жарче под тазом, тем больше поднимается пенки.

– Куда вы кочегарите, черти?! – бранится на нас тётка Полина. – Это вам паровоз, что ли?.. Пригорит таз, кто потом отдирать будет?..

Пригоревший таз, как и пенки, – законная наша добыча. Сначала, пока тётка Полина разливает по банкам варенье и укупоривает его стеклянными крышками, мы лихо расправляемся с пенками, а когда освобождается таз, начинаем отдирать и поедать все пригарки, пока не спохватится тётка Полина.

– Хватит! – строго говорит она. – Дай вам волю – вы его насквозь прогрызёте!..

Конфеты дядьки Сашки-Героя, пеночки и пригарки тётки Полины – самое сладкое, что было в моём детстве.

Батюшка Никодим

Познакомил нас всех с отцом Никодимом Носач, когда после долгих лет безбожного запустения тот приехал по-новому освещать и обживать полуразрушенный храм в Нижнем хуторе.

– Мы с ним как-то нашу речушку переходили, он, чтоб не замочиться, и приподнял рясу, а там в яловые сапоги шаровары с лампасами заправлены, – делился с нами Носач. – Наш батюшка! Плоть от плоти – наш.

Особое доверие к Никодиму пришло тогда, когда он, по просьбе Носача, пришёл гнать с его сенокоса кротов. Поначалу, когда батюшка, читая какие-то подобающие к этому случаю молитвы и кропя святою водой, обходил сенокос Носача, мы с Жекой наблюдали за этой церемонией с насмешкой.

– И куда ж они теперь денутся? – смеялись мы.

– Должно быть, к вам побегут… – виновато вздыхал Никодим. – Хотите, и от вас отвадим?

Мы в это действо не очень верили, происходящее воспринимали с усмешкой и оттого просчитались. Сенокос Носача был зелен и чист, наши ж луга были до безобразия изрыты кротами.

Так батюшка Никодим стал прочно входить в нашу жизнь. Он и крестил, и венчал, и отпевал, и казачьи «круги» освящал. К нему бежали за советом по всем житейским вопросам. Там, где Никодим ответить не мог, он умел так повернуть заданный ему вопрос, что вопрошавший сам находил на него ответ.

Я уж не помню, кто первым прокричал моё имя, когда, возвращая былые традиции, выбирали хуторского атамана. Может, это был Кудин, может, Бармалей, может, дядька Мишка, у которого я когда-то был в штурвальных, а может, все разом, но других кандидатов никто не предложил.

– Любо! – ревел зал, когда, раскланиваясь перед всеми, я вышел на сцену.

– Ну-ка, подведите его ко мне! – командует Никодим.

Жека и Кудин берут меня под руки и ведут к Никодиму.

– В Господа нашего Иисуса Христа веруешь? – спрашивает тот.

– Верую, – склонив голову, отвечаю я.

– Расстегните ему рубаху, – приказывает Никодим. – Щас глянем, что ты за христианин. А то, может, хуторяне, не разобравшись, татарина себе в атаманы выбрали.

В губах Никодима шевелится едва заметная улыбка.

– Наш! Наш!.. – не поняв иронии Никодима, кто-то орёт из зала.

– Я его как облупленного ещё безпортошным помню! – угадываю я голос своего двоюродного дядьки Сашки-Героя, который намекает на то, что знает меня с тех давних пор, когда на мне и штанов ещё не было.

Рубаха расстёгнута. На груди тускло мерцает позеленевший с наружной стороны медный крестик.

– Похоже, не ошиблись! – уже широко улыбается Никодим. – Читай присягу!

– На Христовом Животворящем Кресте, на Священном Писании присягаю: «Служить верно, не щадя головы…»

Зачитываю текст Присяги, целую Крест, Евангелие и икону.

– Теперь можете и ногайку вручить! – приняв присягу, разрешает Никодим.

Дядька Сашка-Герой, кряхтя, поднимается с ногайкой на сцену. Не успел я протянуть к нему руку, как он отводит ногайку в сторону.

– Погодь, сначала на себе спробуй, – строго говорит он, словно и забыв о нашем с ним кровном родстве.

– Дай-ка, я стегану! – тянется за плетью Кудин.

– Сопли подбери, стегальщик… – Дядька Сашка-Герой даже не взглянул на Кудина.

«Ну, этот сейчас влупит, – думаю я. – Припомнит все мои бедокурства…»

– Заголи спину, чтоб рубаху не попортить, – словно оправдывая мои догадки, говорит дядька Сашка. – И наклонись, чтоб плеть не соскользнула…

– Герой, ты там не дюже усердствуй! – кричат из зала. – А то до смерти засечёшь, а нам морока – нового избирай…

Дядька Сашка хоть и нагнал страху, разминая своё плечо, шлёпал всё же не очень больно.

– Это чтоб помнил: откуда пришёл и куда уйдёшь! – после третьего хлопка, вручая ногайку, говорил он.

– А скажи, атаман, давно ли ты причащался Святых Таин? – едва закончился Круг, спрашивает меня Никодим.

– Да уж и не помню, когда… – честно признаюсь я.

Батюшка Никодим, призывая к вниманию, поднял руку. Зал стих.

– Завтра у нас в Нижнем хуторе праздничная служба – Рождество Христово. Всем казакам следовать за атаманом на исповедь и причастие, – объявил он, как о деле уже решённом.

Пока собрались, пока добрались до хутора Нижнего, в церкви уже пели «Верую».

– Хорошо хоть к трапезе не опоздали… – допев «Чаю воскресения мертвых», насмешливо шепчет Носач.

Хор пропел псалмы Давида, и Никодим вышел из алтаря принимать исповедь. Чтоб не ошибиться в чём-либо, пропускаем вперёд местных старушек, потом Носача. Наблюдаем, в каком порядке нужно действовать. Носач хитёр, свои грехи он подал в письменном виде, и что там, на тетрадном листке, никому не ведомо.

Первым от нас идёт к Никодиму Кудин. Неуклюже перекрестившись, склоняется над Евангелием. Молчит. Молчит и Никодим, ждёт, когда Кудин вспомнит все свои прегрешения.

– Что ж ты молчишь? – прерывая молчание, первым сдаётся батюшка.

– А чего говорить?

В углу на клиросе старушка монотонно читает молитву к причастию, но это не мешает мне слышать происходящее на исповеди.

– Скажи, что душу тревожит, – подсказывает Никодим.

– Ничего не тревожит, – отвечает Кудин.

– Святой?! А я, грешный, тяну из тебя непотребное…

– Ну, не святой… – наконец близится к покаянному пути Кудин.

– Так что же душу тревожит? – вновь батюшка направляет разговор в нужное русло.

– Ничего не тревожит… – пожимает плечами Кудин.

– Пшеницу с колхоза воровал? А прелюбодеяния?.. – зная слабые места Кудина, подсказывает Никодим.

– Да это разве грех? – искренне удивился Кудин.

– Грех.

– Эх, батюшка, что для тебя грех, для казака – доблесть!

Беседа длится – служба затягивается. Носач уж накрыл в клубе Верхнего хутора столы для праздничной трапезы, а тут никак до причастия не доберёмся. Вот уж народ и роптать начинает, а Кудин никак не сдаётся. Большого труда стоит Никодиму убедить его всё же раскаяться в своих «доблестях». Вот наконец он накрывает Кудина своей епитрахилью, и храм облегчённо выдохнул.

Следующим иду я.

– В чём каешься, атаман? – утирая после тяжёлой беседы с Кудином лоб, спрашивает Никодим.

– Во всех смертных грехах! – чтоб не затягивать исповедь, отвечаю я.

– Неужто убил кого?! – вскидывает голову Никодим.

– Ну, убивать не убивал, а так…

– А говоришь: «во всех смертных»… – слабо улыбается батюшка.

Склонив голову над Святым Писанием, гудит о своих грехах Жека, чем вводит в смущение местных старушек.

После службы Носач поучает его:

– Ты, Жека, на листочек свои грехи записывай. Никодим молча прочтёт – и все дела! А ты трубишь на весь храм, как племенной бугай, о своих похождениях…

– Какой «листочек», Носач! Это мне на каждую службу нужно общую тетрадь заводить и писать мелким почерком…

– А ты лаконично пиши, – научает Носач. – Нечего рассусоливать. Пиши одним словом: «Каюсь в блудном грехе». И ненужно перечислять всех своих ухажёрок, да ещё со всеми подробностями: где, с кем, когда и каким боком…

После Жеки исповедовался Бармалей. Он недавно пришёл с Афгана с орденом Красной Звезды и контузией, отчего слегка заикался.

– И рад бы, да не знаю, в чём и каяться, батюшка, – живу сейчас смирно, скучно, даже похвалиться нечем… – простодушно говорил он.

– Людей убивал?.. – взглянув на орден, тихо спросил Никодим.

– Не знаю… Так, чтобы с глаза на глаз – не приходилось, а там… Пуля далеко летит, не проследишь…

– Вот и облегчи душу… Зачем ей лишний груз?..

– Так и они ж стреляли… – по-детски оправдывается Бармалей.

– Чужими грехами не оправдаешься. В свой час с них тоже спросится. Ты о своей душе думай…

В постные дни отец Никодим всегда находил какой-нибудь веский предлог, чтоб не участвовать в общей трапезе и никого не обидеть своим воздержанием. Если же день был скоромным и тем более праздничным, Никодим был вместе со всеми и никогда ни в чём себе не отказывал.

Едва окончилась служба, Носач подал к храму автобус, все едут на праздничную трапезу. Батюшку Никодима сажают во главе стола, меня и Носача как почётных атаманов по правую и левую руку от него.

Став лицом на восток, батюшка читает молитву «перед вкушением пищи», крестит стол и разрешает всем приступить к обеду.

– Батюшка, а нельзя ли вам стаканчик наполнить вином? – заботливо обращаются к Никодиму окружающие.

– Отчего же нельзя… В сегодняшний праздник можно. Но лучше водочки… – кротко отвечает тот.

Никодим крестит свой стаканчик, тихо шепчет какую-то молитву и аккуратно выпивает свой первый тост «за Рождество Христово». Потом все пьют за батюшку Никодима, за атамана Станично-Луганского юрта, Носача, за меня – атамана Митякинского юрта, снова за Носача – председателя районного Совета, за всех казаков наших, за тех, кто готовил обед, и за всю во Христе братию.

Никодим по-прежнему кротко крестит свой стаканчик и, чтоб никого не обидеть, не пропускает ни единого тоста, но при этом оставаётся трезв и телом, и словом. Он, никого не перебивал, даже если собеседник нёс что-то не то, внимательно выслушивал его, всегда говорил по делу и лишь тогда, когда его хотели услышать. И когда мы едва уж держались на ногах, он, как ни в чём ни бывало, читал благодарственную молитву «после вкушения пищи».

– Благодарим Тя, Христе Боже наш, яко насытил нас земных Твоих благ… – легко и непринуждённо произносит он нараспев, и поклонившись всем, уходит твёрдой походкой.

– Неупиваемый батюшка, – говорил про него наш народ.

– Что-то в этом деле не так… – едва ворочая языком, сомневался Кудин. – Может, он перед трапезой хлебнёт какой-то микстуры, и тогда его ничем уж не свалишь…

– Ты, Кудин, главного не приметил, – возражает ему Носач. – Батюшка Никодим перед тем, как выпить, обязательно стаканчик свой перекрестит.

– И чего?..

– А того. Ты пьёшь её вместе со всеми чертями, вот они тебя и корёжат. А батюшка нечисть прогонит и пьёт, как водичку.

Кудин и Натаха

Если б не армия, то Кудин с Натахой поженились бы, но батя Кудина, Митрий, хлопнув по столу пятернёй, твёрдо сказал:

– Какой с тебя семьянин, когда ты в долгах?! Перво Родине долг отдай, а там уж жанись на своих натахах…

На проводах Натаха плакала пуще матери. Одним махом выпивала очередную стопку и, размазав по лицу сопли, не пела, а кричала:

В путь-дорожку дальнюю

Я тебя отправлю!

Выткнулся за Деркулом

Алый цвет зари…

Вытирая о грудь Кудина мокрые глаза, шептала:

– Я так и знала, так и знала, что ты, гад, сбегишь от меня!..

Снова пила и снова, срывая голос, кричала на свой лад старую песню:

Я на кончик пики привяжу платочек,

Да в твои наглючие посмотрю глаза…

Не успели допить стремянную, тут уж и Носач гаркнул во всю глотку нашу походную:

Ура-ура-ура – Донцы в поход идут,

Через речку Деркул на кониках плывут!

Два года Натаха честно ждала Кудина, но тут вдруг пришла нежданная беда. На последнем месяце службы заработал Кудин увольнение. Два года за забор не выпускали, а тут на тебе – иди куда хочешь. Отлучённые от людского общения, одичавшие, солдатики вышли втроём в город да сдуру сразу на танцплощадку. А там местная «золотая молодёжь» заправляет. В армии никто из них не служил – отмазаны, а над солдатиками, да ещё перед своими девчатами, поиздеваться хочется. Стали цепляться к ним: «Что вы, мол, пришли сюда своими портянками вонять?»

Кто-то из солдат огрызнулся – получил в ухо. Видя численный расклад не в свою пользу, двое тут же сбежало. На этом бы всё и закончилось, если б не было там Кудина. Кудин бегать не захотел. Намотал на руку ремень и давай крушить бляхой налево и направо. Скоро девять человек – деток местных начальничков, увезли с разбитыми головами в больницу. Кудина – в милицию. Всем отделением на него наручники надевали, но и в них тот умудрился расквасить нос начальнику местной милиции.

На суде раскрутили Кудина по полной. Какие-то девчата, коих он и в глаза не видел, свидетельствовали, что драка началась с того, что он приставал к ним. Кто-то даже политику приплёл, вспомнил, что, когда он крушил деток секретарей, приговаривал: «Вот так мой дед Кудин красную сволочь рубал!» А вот это как раз была действительная правда.

В результате вместо дембеля отхватил Кудин два года дизбата.

Тут уж и Натаха пошла вразнос.

– Ну, паразит! Я его тут выглядаю, а он там на танцюльках девкам подолы задирает! – негодовала она.

В это время на уборочную в колхоз были прикомандированы водители из Ростова. Один из них, Паша-Танкист, стал оказывать Натахе особое внимание. Только она на летучке приедет с обедом в поле, Паша-Танкист цветочки ей вручит и обязательно комплимент какой-нибудь скажет.

– Ох, Паша, ты бы поостерёгся ухажёрничать к ней, – предупреждали его.

– Танки грязи не боятся! – легкомысленно посмеиваясь, отвечал тот своей любимой поговоркой.

– Язык без костей – что хошь набрешет! – смеётся Натаха. – А жениться на мне слабо?

Паша шутки не понял да с дурна ума и женился.

* * *

Ответная женитьба Кудина произошла стремительно и совершенно для всех неожиданно. Отбарабанив на «дизеле» от звонка до звонка, он явился домой хмурый и злой.

– Надо б его хоть на время куда-то спровадить, чтоб охолонул, – говорит Жека. – А то хряпнет сейчас бражки и пойдёт Танкисту «траки ломать»…

Тут-то и прозвучало чьё-то предложение: «А не поехать ли нам в Луганск – разогнать тоску…»

На «рабочем» поезде до Луганска чуть больше часа езды. От нас он идёт полупустой, и только на станции Ольховой вагоны заполняются рабочим людом.

– Можно? – кивнув на свободное место, спрашивает девушка.

– Нужно! – за всех отвечает Кудин.

Девушка садится в угол, и, казалось, забыв о нас, грустно смотрит в окно. Ничего примечательного: серые глаза, тонкие губы, рыжая чёлка, носик в конопушках… С Натахой разве сравнишь?!

– А ведь это судьба! – кивнув на девушку, неожиданно говорит Кудин.

– Слушай, красавица, замуж хочешь? – обращаясь к незнакомке, спрашивает он.

– Это вопрос или предложение? – Девушка улыбнулась, и лицо её тот же час преобразилось: оно уж не казалось столь бледным, глаза ожили и вдруг приобрели нежно-голубой цвет.

– Я разве похож на того, кто задаёт дурацкие вопросы? Хотел бы я видеть ту дуру, которая не хотела бы выйти замуж!

– Замуж выйти не напасть, лишь бы замужем не пропасть! – парирует девушка.

– Ну, эти нафталинные сомнения никого ещё не удержали!

Мы наблюдаем за их словесной дуэлью, и нам весело.

– Паспорт с собой? – интересуется Кудин.

– С собой. Зачем он тебе?

– Сейчас станица – там ЗАГС…

– А до Луганска не дотянем? – смеётся девушка.

– До Луганска ещё полчаса – кто-то из нас передумает…

– Боишься включить заднюю? – вновь смеётся она.

– Кудин ничего не боится, даже жениться… – Он берёт девушку за руку и решительно ведёт из вагона.

Нам интересно, чем закончится вся эта комедия, и мы следуем за ними.

– Он сумасшедший? – оглянувшись, растерянно спрашивает она.

– Покажи мне хоть одного женившегося, кто был бы в своём уме! – отвечает за нас Кудин.

Сейчас уже трудно доподлинно узнать причину столь легкомысленного поведения девушки, может быть, фактор переживания какой-либо личной драмы, а может быть, то, что у нас объясняют простым но ёмким выражением – «была дурой». Мы с Жекой склонялись ко второй версии, но, какой бы ни была причина, факт был в том, что она легко согласилась идти с Кудином бог весть куда и бог весть за чем, на что, собственно, никто и не рассчитывал.

– Куда мы идём? – спрашивает девушка.

– Она от счастья вне себя, – объясняет нам Кудин. – В ЗАГС мы идём, в ЗАГС…

– Там с такой «бухты-барахты» даже не разговаривают.

– Какие «барахты»?! Мы уже четверть часа как обо всём договорились!

– А мы разве договорились?

– Вон свидетели!

– Ну ладно, посмотрим, чем закончится этот розыгрыш… – смирившись, вздыхает она и не отнимает от Кудина свою руку. Ей, видимо, тоже интересен финал этой комедии.

Вот и Станичный райисполком. На первом этаже ЗАГС, на втором кабинет Носача.

– В общем, так, – передавая нам руку «невесты», говорит Кудин. – Ждёте меня минуту… Нет, две. Две минуты ждёте. Займите молодую разговорами, чтоб некогда было ей обдумать-передумать…

Кудин легко взбегает по лестнице наверх, и нам слышен встревоженный крик секретарши:

– Вы куда, стойте! Николай Петрович не принимает…

Но, видимо, это звучит уже в пустой след – мы слышим, как за Кудином захлопнулась дверь в кабинет Носача.

– Носач, ты друг или портянка?! – едва влетев в кабинет, заорал Кудин.

Вскочив со своего места, Носач, не таясь присутствующих посторонних людей, бросился обнимать Кудина, которого не видел четыре года.

– Кудин, Кудин, как я рад, что ты наконец… – шептал он в макушку Кудина.

– Носач, у меня осталось меньше двух минут… Если ты друг – позвони в ЗАГС, чтоб меня расписали, а то ты знаешь, у них там эти проволочки бюрократические… – освобождаясь из его объятий, быстро заговорил Кудин.

– Кудин!.. Да ты что?! Что ж ты молчал до сих пор?!

– Вот же и не молчу… Позвони…

– Конечно, дружище, сегодня же позвоню! – обещает Носач.

– Ты не понял, Носач. Сейчас! У меня меньше минуты осталось… Ну! Звони же!..

Ошалевший Носач с переполоха не успел ничего сообразить и совершил редкую глупость – пойдя на поводу Кудина, поднял трубку.

– Так, все на месте? – сбежав вниз, спрашивает Кудин. – Невеста не драпанула?..

– Даже попыток не было, – отвечает «невеста». – Жуть как любопытно, чем закончится этот маскарад.

Элегантно выставив «невесте» свой локоть, «жених» ведёт её к двери ЗАГСА. У входа приостанавливается и, склонившись к своей спутнице, смущённо шепчет:

– Тебя как звать-то? А то это… Чтоб не оконфузиться…

– Света, – тихо отвечает совсем ошалевшая «невеста».

К всеобщему нашему удивлению, не успели мы войти в помещение, как помпезно заиграл марш Мендельсона. Звонок Носача возымел действие. Перевязанная красной торжественной лентой девушка вышла навстречу и, взяв за руки «молодых», повела их к столу.

– Ну и зачем всё это?.. – выйдя из ЗАГСА и, растерянно рассматривая испорченный штампом паспорт, спрашивает Света. – Чтоб завтра прийти развестись?..

– Здесь мои друзья, они слово моё знают, – отвечал ей Кудин. – А слово моё такое: если схочешь, хочь завтра, хочь нынче пойдем разведёмся. А по своей воле не разведусь с тобой никогда! Вот тебе моя рука, как там ещё – сердце и прочие потроха… А теперь едем ко мне. Мамку обрадуем…

– Ну и где же ты отхватил себе такую дуру-то?! – первое, что воскликнула «обрадованная» мамка, когда Кудин ввёл под руку молодую жену.

– Дело сделано! – отрезал Кудин. – Доставай посуду, чего там ещё полагается – свадьбу будем играть!

– Совсем сказился… – шептала тётка Полина. Какая свадьба, когда, кромя борща и мочёных арбузов, на стол и поставить нечего.

– А сало?!

– Ну, сало ещё…

– А говоришь: «нечего»!..

Скоро мы уж звенели стопками, дружно орали: «Горько!», и Кудин делал безуспешные попытки поцеловать молодую жену, которая ловко уворачивалась от его поцелуев.

– Кудин, отпусти меня, пожалуйста, – наконец жалобно попросила она. – Я поеду домой… Там мамка с ума уж сходит…

– Мы поедем! – твёрдо сказал Кудин.

– И что я скажу мамке?..

– Скажешь, что ждала меня всю жизнь!

Мы проводили их до разъезда. Ждали ночного поезда. Накрапывал дождь, и от этого было не понятно, отчего у Светланы мокрые щёки. Наконец она хлюпнула носом и отвернулась. Кудин попытался её обнять, она передёрнула плечами.

Соловей кукушечку

Клюнул у макушечку.

Ты не плачь, кукушечка —

Заживёт макушечка! —

пропел Кудин и поцеловал её в голову.

Она обернулась, обвела нас удивлённым взглядом и неожиданно ткнулась лицом в Кудинову грудь.

Вот и поезд. Не прощаясь, Кудин, подтянувшись на поручнях, легко взлетел в тамбур, опустил свою руку – она покорно протянула свою. Скоро колёса отстучали свою дробь, поезд исчез в ночи, и стало тихо, только где-то в хуторе хрипло перекрикивались ранние петухи.

Веселье окончилось. Домой возвращались молча. Отчего-то нам было очень жаль Кудина, но ещё больше мы жалели эту незнакомую до сего дня девушку Свету, и перед обоими мы чувствовали себя виноватыми.

– Завтра явится… – проворчал Жека, когда мы расходились с ним по домам. – Там его быстро наладят…

Я лишь прокряхтел, не найдя нужных слов.

* * *

На удивление всем, Кудин на другой день не приехал, не вернулся он и через неделю, и через месяц.

«Отбился Кудин от дома, пристал в зятья на станции Ольховой», – говорили о нём в хуторе. Но всё же в народе верно подмечено: «Как волка ни корми, от леса его не отвадишь». Уже через полгода начал он маяться и под предлогом: «Проведать мамку», стал по выходным заезжать в хутор. Нет-нет, как бы нечаянно, да и пройдётся мимо Натахиного двора. Наконец решился, живо вбежав по ступенькам, вошёл в дом.

– Здорово, тёть Васят! – окликнул Натахину мать, стоящую у плиты.

– Чего явился? – не оборачиваясь, отозвалась та.

– Соскучил… по тебе, тёть Васят. – Кудин по-хозяйски придвинул к себе табурет и, не дожидаясь приглашения, сел. – Проведать пришёл…

– Ну, проведал и давай дуй дальше! Вон те Бог и порог…

– Что-то ты, тётка Васятка, недюже ласковая… – нагло улыбнулся Кудин.

– Пусть жена тебя ластит… А тут гляди: Танкист наскочит – приласкает… Чего его шлындаться у чужих плетней?…

– Эх! – Кудин, поднявшись со своего табурета, обнял тётку Васятку, поцеловал в шею.

– Тю на тебя, Кудин!.. – вздёрнув плечи, воскликнула та.

А мимо тёщиного дома

Я без шуток не хожу!.. —

притопывая ногами, весело прокричал Кудин.

– Езжай в свою Ольховую, там шуткуй…

– А ты, тётка Васятка, никак коришь меня за то, что женился?

– Оба добрые… – примиряюще проворчала та.

А вечером, когда пришли с работы Натаха и её муж Пашка-Танкист, Васятка тихонько прошептала на ухо дочери:

– Приходил…

– Ой, ма, – громко, чтоб слышал муж, заговорила Натаха. – Ты знаешь, кто нынче приехал? Людка Зынченко! Век её не видала! Она ж медицинский в Луганске окончила, живёт сейчас со своим Бармалеем в Станице. В больнице работает. А Бармалей в военкомате…

– Он жа с Афгана контуженный… – подыгрывает разговором Васятка.

– И что с того?… Вот его и перевели в военкомат. А и хорошо! А то б судомились по частям… Пойду проведаю Людку…

– Ты ж хоть не до утра там… – робко предостерегает Васятка.

– Может, и до утра… Как разговор сложится… – уходя, отвечала Натаха.

* * *

Каждый отпуск Кудин ехал «на пару недель подсобить мамке», но задерживался на пару месяцев, а то и больше. Только появится дома – уже на другой день, понукая старого хромого мерина Тумана, к нему заезжал на бидарке бригадир Зынченко.

– Здорово, Кудин! – издали кричит он.

– Здорово, хохол! – весело отвечает Кудин, который уже догадывался о цели визита старого бригадира.

– Тут ось яке дило, – вздыхает Зынченко. – Завтра стрижка овиц, а у менэ половина станкив пустуе, никого поставыты.

– Мне-то что до того?

– Кудин, ты ж у нас перший стригаль! До кого ж мени ще бичь, колы ни к тоби?.. Ты ж одын в одын – батько твий!.. Часто Митрия вспоминаю…

Тут как раз Зынченко прав, сравнивая Кудина с отцом. «Яблочко от яблоньки недалеко катится, такой же приколист, как и батя, – говорили про него в хуторе. – Он даже по приколу умудрился жениться». Было, я и сам попадался на его потехи. Как-то ехали вместе из Луганска. Кудину до Ольховой, мне дальше. Вот и Ольховая, иду проводить друга до выхода. Тут Кудин оборачивается:

– Саня, я сумку забыл, ты ближе – подай.

– Какая твоя?

– Да вон она, красная…

Беру сумку, догоняю его в тамбуре, а Кудин уже на перрон выпрыгнул.

– Кудин, сумку возьми!

– На хрена мне чужая сумка? – хохочет.

А в вагоне уже шум-крик: «Сумку украли!» Как теперь перед людьми оправдаться…

– Кудин! – кричу ему вдогонку. – Я тебе морду набью!

– Не набьёшь, ты отходчивый, – скалится тот.

– Ну, так як, пособишь? – не отступает от него Зынченко.

– Я в отпуске, отдыхаю…

– Ось и добре! Копийку заробышь! А мы матери твоий в самый першей черёд по осини огород вспашемо… Выручай, Кудин. Там и друзи твои: Сашка, Женька… Натаху сортировщицей поставлю… – как бы между прочим, добавляет Зынченко.

Ох, и хитрый же бригадир Зынченко! Знает, когда кому и что сказать. Вот, бывало, зайдёт к нему тётка Васятка – Натахина мать, давай плакаться, что замучили её простуды. «Выпиши, Пётр Иванович, хоть четверть медку на лечение». Бригадный мёд давно уж в район отправлен, да меж районным начальством поделен. Но Зынченко об этом не скажет. Обнимет Васятку и расцелует: «Та ты ж моя золота доярка! Та разве ж я откажу тоби? Та на тэбе молытыся треба! Три четверти мёда!» – «Да мне и одной хватит!» – «Я казав три, значит, три! Ось тоби квитанция, иды у склад получай!» Хватает счастливая Васятка квитанцию, бежит в амбары, а Зынченко уже кладовщице звонит: «Зараз к тоби Васятка придэ з моий выпыской на мёд, скажешь ий, што токи вот щас на ний и закинчился…» Приходит Васятка в склад, а там: «Вот только на тебе и закончился мёд. Что ж ты долго ходила?..» Васятка, конечно, расстроится, что мёда ей не хватило, но корит при этом только себя: «Надо было быстрее бечь!» А Зынченко только хвалит. Как же – обнял, расцеловал, золотою дояркой назвал и с мёдом не отказал, – выписал больше, чем и просила…

Если кто-то вздумает по какому-либо вопросу дозвониться до Зынченко, то дело это безнадёжно-пустое. Ещё когда проводили телефон в бригаду, он подъехал на мерине к связистам и выставил магарыч: «Зробыть мени, хлопци, такый телефон, щоб я мог дозвонытися куды захочу, а до мэне щоб ни одна… ни могла дозвонитысь».

– Ну, раз «друзи» там будут – приду, – усмехаясь, соглашается Кудин, которому все «хитрости» Зынченко известны наперёд.

Стрижка овец в колхозе – всегда негласная битва за первенство. И дело даже не в том, что первому вручат потом грамоту с Ильичом и будут чествовать на собрании, тут куда важней меж собой разобраться по рангам. Кудин, скосив глаза, посматривает на меня, я поглядываю на него: как там движется дело.

Кудин работает быстро, легко. Подвешенная на тяжёлом зачехлённом тросе машинка, как невесомая пушинка, летает в его руке.

– Са-ша! – кричит Кудин.

– Чего?

– Саша, не рви понапрасну сердце! – весело кричит он. – Будешь первым, как я помру! Это тебе не сумки по вагонам тырить, тут сноровка нужна.

Перемолчу. Только насмешливо головой покачаю.

Но негоже уступать атаману, даже такому казаку, как и Кудин. И вот уже к вечеру я замечаю, как тяжелеет у Кудина рука, и, чтоб ею передвигать, он налегает на машинку всем своим телом. Всё чаще он утирает пот и, остановив машинку, машет правой рукой. Я работаю с двух рук; поочерёдно перекидываю машинку то в правую, то в левую, поэтому мне легче.

– Куди-и-н! – теперь уж кричу я.

– Чего? – нескоро отзывается он, и голос его не такой уж бодрый, как утром.

– Есть про тебя слух…

– Какой?

– Про тебя какой слух ни возьми – все дурные. Говорят, начал ты помирать…

– Брешут… – нарочито бодро говорит он.

Но уже скоро признаёт своё поражение:

– Доживёшь до моих лет…

Хотя о каких там «летах» речь, всего-то на полгода и старше.

Каждый день, как закон, последнее руно идёт мимо кассы, «на общие нужды». Завернув в какую-нибудь тряпку, его выбрасываем в распахнутое окно овчарни. Там обязательно уже сторожит с заготовленным гостинцем либо баба Нюся, либо баба Мотя… Об этой традиции, выбрасывать в окошко руно знают все, но её не в силах никто побороть.

– Глядите, чтоб Дрык не заметил… – озираясь, предупреждают сортировщицы.

Зынченко давно всё известно, но он делает вид, что не замечает этого безобразия.

На последний день стрижки, чтоб не омрачать светлый праздник «кончины» тяжким трудом, всегда оставляли самую малость овец, так, чтоб часам к десяти-одиннадцати управиться и начинать праздновать.

Ещё не умолкла последняя машинка, ещё девчата сортируют и пакуют по тюкам шерсть, а Зынченко отдаёт долгожданную команду:

– Так, хлопци, рижти барана, будемо кончину праздновать.

Жека с Кудином отбирают самого большого, но нестарого барана, и, пока они разделывают его прямо на шкуре, на разведённом нами костре вскипает огромный котёл.

В тени широко раскинувшей ветви тютины девчата расставляют столы и лавки. Запах дыма, кипящего мяса и приправы дурманит голову.

– Хватит! Подавай к столу! – кричат стригали.

– Хай ще покипыть, – тянет Зынченко. – Ще не зварилось…

– Горячее сырым не бывает… Подавай!

Девчата разливают шурпу по большим алюминиевым чашкам, а Зынченко тем временем достаёт из бидарки ящик водки, торжественно ставит его на стол. Праздник начался! Выпиваем по первой, второй… Не пьёт один бригадир, ему нельзя.

– Пётр Иванович, пригуби с нами! – кричат со всех сторон.

– Ни, не буду, – машет рукой Зынченко. – Довжен же хочь одын в бригади буты при памяти.

Перед каждой стопкой он говорит торжественную речь. Выделяет передовых, но и даже самому последнему стригалю находит доброе, ободряющее слово.

– Пётр Иванович! Соловья баснями не кормят – неси второй ящик! – кричат стригали.

– А нема второго ящику, – неожиданно говорит Зынченко.

– Да ты что, хохол!… – позабыв о субординации, кричит Кудин. – Гляди, народу сколько!..

– Одного ящику хватит, щоб затравытысь, а там – свынья грязи найде…

– Ах, вон как?! – кричит Кудин. – А ну, братва, держи Дрыка!

Дружно наваливаемся на бригадира. Тот из всех сил пытается вырваться, грозит жуткими репрессиями. Тут, главное, в эти минуты не смалодушничать, не поддаться на его угрозы и не отпустить.

– Держите крепче! – командует Кудин и вливает в Зынченко стопку водки.

Тот отчаянно мотает головой, откашливается.

– Не дрыкайся, Дрык, – ласково говорит Кудин, наливая вторую стопку.

Вторая идёт уже легче. А когда дело доходит до третьей стопки, Зынченко перестаёт вырываться и грозить участковым.

– Вы тут сменитесь, хлопци, – уже мирно говорит он. – Нехай один держит, а шестеро заливают!

Всё, теперь он наш! Зынченко уж никто не держит, и он усаживается за общий стол.

– Ну, шо, чего сидим? Наливайте! – командует он.

– Так чего наливать-то? – Ты последнюю всю допил, – говорит Кудин.

– Да вы шо?! Нема ничого? Значит так, там в гурту хромая вивца, вона шо день, вид отары видбивается… Так вот, еи вовки зъилы… Швыдко тягнить еи к Зойке, у ей самогон добрый. Та скажить, что для мене. Ежли обманет – накажу.

Уже в сумерках, взяв под уздцы мерина Тумана, Натаха подводит его поближе к столам. Подняв под руки Зынченко, мы поднимаем его с лавки и с трудом, уже бесчувственного, усаживаем в двуколку. Тот заваливается то вправо, то влево, то клюёт вперёд носом.

– Ой, хочь бы не выпал, не убился дорогой… – переживают за бригадира сортировщицы.

Мы подкладываем под спину Зынченко шкуру зарезанного барана, усаживаем его поудобней, чтоб он не клонился ни в одну из сторон. Трогаем мерина.

– Не выпадет, – уверенно говорит Жека. – Туман дорогу знает – где надо, сбавит шаг…

Пока девчата убирают со столов, мы грузим в летучку тюки с шерстью. Бригадир «болен», и нам её ещё нужно сдать по накладным на склад. Наконец, уже в потёмках, все залезают в кузов и укладываются на мягкие тюки, при этом Натаха умудряется «нечаянно» скатиться под руку Кудина. Через поля и балки машина несётся к хутору, а Жека, уже порядочно охмелевший, заводит песню:

В роще моей пел соловей,

Не давал покоя он тёще моей.

Тут же песню подхватывает Кудин:

Тёща моя, слухай соловья,

Ох, и надоела ж мне дочка твоя!

Особенно любил Кудин припев:

Эх, ёлки-моталки

Просил я у Наталки

Просил я у Наталочки своей! —

во всё горло орал он.

Тут и Натаха не оставалась в долгу, подхватывала:

На тебе, на тебе,

Не сказывай матери,

Ой, да не рассказывай жа отцу!

А чуть свет Зынченко, опухший и синий, едва держась на ногах, стучался к тётке Васятке.

– Васятка, – чуть слышно обессиленно сипел он. – Плясни грамульку, а то помру…

Тётка Васятка, зная его хворь, спешно выносила на крыльцо круглобокий графинчик с тонким горлышком, стопку и солёный огурчик. Жалостливо глядя на бригадира, вставляла в правую его руку полную, до краёв, стопку, в левую вкладывала огурчик.

Зынченко, качнув головой и прикрыв глаза, медленно выпивает, занюхивает огурчиком и, наконец, тяжело выдохнув, возвращает Васятке и порожнюю стопку и нетронутый огурец.

– Спасибо, Васятка, спасла… Теперь не помру, – говорит он ожившим голосом.

– Может, повторить? – предлагает Васятка.

– Ни. Я ж не ради пьянки окаянной. Щоб не помереть…

Из запоя бригадира всегда выводила его жена Любка – наша хуторская казачка. Изо дня в день она сбавляла дозу хмельного, а Зынченко мужественно не перечил ей. Выручала работа – в бригадном колесе не расслабишься. Председатель колхоза Зынченко ценил и прощал ему его слабость. Иногда пробовал воспитывать его парторг Рогов:

– Что за вид, Пётр Иванович?! Мятый, нечёсаный, небритый… На тебя ж люди смотрят! Какой пример ты собой несёшь? – наставлял он. – Бригадир должен быть чисто выбрит и…

– Слегка пьян… – добавлял Зынченко.

Любка, спасая мужа, доводила дозу до минимальной и в заключение разбавляла водку водой так, что от неё оставался лишь запах. В эти дни Зынченко был особенно раздражён и недружелюбен, с одинаковым усердием мог обматерить любого – хоть скотника, хоть парторга. И лишь переболев, он становился прежним привычным для всех ироничным и «хитрым хохлом».

* * *

Только заканчивалась стрижка, Зынченко уже у двора Кудина.

– Что, Иваныч, плеснуть? – предлагает тот.

– Ни, боже упаси… – мотает головой Зынченко. – Я вже оздоровив…

– Грамоту принёс? – насмешливо спрашивает Кудин.

– Нада грамота – нарисуемо и грамоту тоби. Надо мидаль – закажу в кузни мидаль… Тут дело таке, Кудин, завтра вже уборочная у нас…

– Ну и флаг тебе в зубы, хохол!

– У мэне на три комбайна два комбайнёра, Кудин.

– Ну и что мне теперь, комбайнёров тебе настругать? …ь-молотить, но молотить не …ь!

– То так, – соглашается Зынченко и тут же начинает выкладывать свои хитрые уловки:

– Я б, Кудин, до другого и не ходив. Твий покойный батька був першим комбайнёром у колхози. Вин зроду николы не отказував, а ты вись в него!

На этом Зынченко не останавливается, обязательно, как бы между прочим, добавит:

– Там уси друзи твои… Натаха кухарить буде на полевом стане…

– У меня завтрашним днём отпуск заканчивается. Хотишь, чтоб с завода меня попёрли?.. – уже не так категорично отвечал Кудин.

– Та кто ж тебэ попре с заводу? Все устроемо. Людка моя тебе больничного лыста на мисяц справить.

– Что ж она нарисует там, на целый месяц?

– Та что хошь нарисуе! Хочь аборт, хочь гонорею, хочь понос, хочь золотуху…

– А «кончину» после уборочной праздновать будем? – уже соглашаясь, смеётся Кудин.

– Ну а як жа без этого!.. Вы токи хлиб убирить – буде вам и венок соломняный на шию, и праздник с гармонью… Но я на сей раз участвовать не стану – мени и прошлого досыть… Распоряжусь дивчатам, шоб всиго наготовили, вскочу на коныка та убигу подали, щоб не сыскали… Так што выручай, Кудин…

И Кудин выручал.

Зынченко такой обходительный только тогда, когда ему уговорить надо. А попал в упряжку, тут он уж никому спуску не даёт. По росе комбайнёры не спешат выезжать, пока штурвальные шприцуют тавотницы, бьются в карты. Тут обязательно Зынченко наскочит, давай разносить всех:

– Шо ж вы, сукины диты, до свинячего полдня тягните?! – кричит он охрипшим голосом.

– Так роса ж, Иваныч! Зажёвывать будет… – оправдываются комбайнёры.

– Роса… А завтра дощи пойдуть, что тоди?!.. Забулы, як батьки в ваши годы?..

Как я був таким, як батька,

Батька був таким, як я,

Мы поймали гарну дивку —

Разок батька, разок я… —

напевая похабные куплеты, смеётся Кудин.

– Ото ж, одна дурь в голови!.. – сплёвывает в сердцах Зынченко. – А ну, кончай «обезьяну водить» – заводь машины!

Все понуро бредут к комбайнам, и только один Кудин успевает подначить бригадира:

– У тебя, Дрык, вечно всё навыворот…

– Это ж чому?

– «Чому»… – хмыкает он. – Дождь идёт, а мы скирдуем, дождь пройдёт – домой…

* * *

Вечером Натаха пришла к Кудину радостная, нарядная – в новом платье и с алой ленточкой в волосах. Пришла не садами и огородами, как прежде, а, не таясь, прямо с улицы. Легко влетела в распахнутую калитку, не придерживая платья, закружилась перед Кудином.

– Ну, как тебе моя праздничная обновка?! – всё ещё продолжая кружить, воскликнула она.

– Трусы новые надела?

– Кудин, ну какой же ты всё-таки гад! Я перед тобой тут, а ты… – переводя дыхание, негодует Натаха.

– Ну, что успел разглядеть, то и… – оправдывается Кудин.

– У тебя глазищи только одно и видят… – подвигая Кудина, Натаха садится рядом с ним на лавочку. – У меня сегодня радость большая, Кудин, – шепчет ему на ухо.

– Коза окотилась? – опять в глазах Кудина усмешка.

– Кудин, я сегодня Танкиста выпроводила. Я свободна! – радостно объявляет Натаха.

– Ну, поздравляю… – без видимых эмоций отвечает тот.

– Кудин, ты что, не рад?! – восклицает Натаха.

– А мне какая с этого радость? – пожимает Кудин плечами. – Это, может, у тебя с ним какие заморочки были, а мне он и так не мешал.

Ошарашенная Натаха долго не может найти слов.

– Кудин… – наконец произносит она. – Ну, наделали в своё время глупостей… Давай теперь с нуля…

– Это, Натаха, у тебя с нуля. Светка – не Танкист. Выпроводит – уйду. Сам обижать не стану…

– Ты же её не любишь… – изумлённо шепчет Натаха.

– Я слово дал…

– Какое слово, Кудин?..

– Железное, Натаха.

– Кудин, я детей от тебя хочу… – плачет Натаха.

– Всего и делов-то?! – обнимая Натаху, смеётся Кудин. – Да здесь я готов помогать тебе день и ночь!

Они надолго уходят в ночной сад, измяв там травы, усталые и счастливые, возвращаются на свою лавочку. Положив голову Кудина себе на колени, Натаха долго перебирает его волосы.

– Вшей ищешь? – насмешливо спрашивает Кудин.

– Кудин! Ну… – вскрикивает она. – У тебя так красиво волосы вьются…

У Натахи тоже вьющиеся волосы и она, по-видимому, ждёт от Кудина ответного комплимента.

А кудри вьются, кудри вьются,

Кудри вьются у б…

Да почему ж они не вьются

У порядочных людей?! —

усмехнувшись, пропел Кудин.

– Кудин!.. – уже возмущённо вскрикивает Натаха и, не церемонясь, сбрасывает с колен его голову. – Как ты умеешь всё опошлить… – приняв частушку на свой счёт, обижается она.

Потирая затылок, которым треснулся о лавку, Кудин садится, пытается обнять Натаху.

– Ты чего? Это ж известная истина… Из песни слов не выкинешь… – оправдывается он.

* * *

После уборочной Кудин первым делом едет в Станицу к Людке Зынченко. Приходит прямо домой. От отца Людка уже знает, что Кудину нужен больничный, но, чтоб попугать его, делает вид, что не понимает, зачем он пришёл.

– Ты чего, Кудин? – спрашивает она.

Нашла, кого пугать – Кудина!

– Бармалей дома? – неожиданно спрашивает Кудин.

– А что?.. – теряется Людка.

– Понятно, Бармалея нет… А у меня, Люд, такая проблема… Одна лишь ты и можешь помочь…

«Ага! Сейчас будет просить больничный, а я скажу, что ничего не знаю…» – торжествует Людка.

– Чем же я тебе помогу? – всё ещё вредничает она.

– Эх, если б кто знал, до чего ж я хохлушек люблю! – Кудин хватает за бока Людку, кружит по комнате, затем крепко прижимает к себе.

– Кудин! Ты совсем одурел?! Пусти! – озираясь, кричит та. – Сейчас Бармалей придёт…

– Бармалей с работы с пистолетом приходит? – всё ещё удерживая Людку, спрашивает Кудин.

– С пулемётом… Пусти, дурак! Выпишу я тебе больничный… – сдаётся Людка.

– Пулемёт – это серьёзно, – отпуская её, говорит Кудин. – От пистолета б я ещё увернулся, а вот пулемёт…

Наконец, поправив причёску, Людка достаёт бланк больничного листа и садится за стол.

– На сорок два дня нарисуй… – напоминает Кудин.

– Вы там с батьком моим совсем с ума посходили… Что я напишу на сорок два дня?..

– Напиши, что беременный от тебя, – подсказывает Кудин.

Быстрым непонятным почерком Людка заполняет больничный лист.

– Что ты тут накарякала? – пытаясь разгадать диагноз, спрашивает Кудин.

– А тебе не всё равно?..

– Вдруг какая дурная болезнь… Меня тёща со двора сгонит…

– Не показывай тёще…

– Как же. Тёще в первый черёд показывать надо.

– Ничего, Натаха тебя и с этой болезнью примет, – язвит Людка.

– Натаха – да… – соглашается Кудин. – Так что ты тут сочинила мне?

– Написала, что ты беременный от батькиного мерина, – шутит Людка.

– А-а, ну это пойдёт…

* * *

С горбачёвской «перестройкой» колхозы развалились, и хуторяне по обе стороны Деркула остались без работы. Единственное спасение – рынок на станции Ольховой. На «Мухе» – трёхвагонном составчике, везли сюда всё, на что ещё были богаты. Жека вязал сибирьковые мётлы, нужда научила его из краснотала плести корзины. Их он выстраивал в ряд по рангу – от больших к малым. Натаха везла молоко, я – мёд со своей пасеки… Рынок – это и место встречи, и распространение самых невероятных новостей, о коих не узнаешь в газетах, и какая-никакая копейка…

Павлу Николаичу торговать было нечем, но он всегда приезжал на рынок со своею гармонью. Развлекая народ, пел частушки своего сочинения на все беспокойные темы, начиная с куплетов «Про Ольховских зятьёв», в которых хорошо угадывался Кудин, и заканчивая большой политикой, где главными героями были «Мишка Меченный» и «Борька Куцый». Обязательно под заказ сыграет «Дуню».

Пусть сегодня больной и угрюмый, Дуня,

Ты меня приласкай, приголубь.

Положи свои белые груди, Дуня,

На мою раскудрявую грудь! —

лихо тряся своим чубом, орал он любимую песню.

Денег за свои концерты Павел Николаевич не требовал, но и без того ему накидывали мелочишки на столько, что он мог позволить купить на обратный путь не только винчишка, но и кой-какой закуси.

Неспешной походкой, вразвалочку, ни столько затем, чтоб купить что-то, как повидаться с земляками, шагает по рынку Кудин.

– Как там Танкист твой? – спрашиваю Натаху.

– Ой, Сань, ты от жизни совсем отстал! – громко, чтоб слышал Кудин, отвечает та. – Я после Танкиста уже троих сменила! А сейчас у меня в соседях поселился дяденька – военный. Не даёт прохода – замуж кличет!

– У военных пенсия ого-го! – подсказывает баба Маня с Верхних Кобелей. – Даже и не раздумывай, Натаха!

– Да ему, баб Мань, уже восемьдесят годов! – нарочито показывая своё сожаление, вздыхает Натаха. – Я нет-нет, да и призадумаюсь: то ли дяденька больно боек, то ли я настолько уж выгляжу.

– И что с того? – напирает баба Маня. – С лица воду не пить! Ты видала, какой у его виноградник – полгектара плетей! Он по тонне вина кажен год в лучшие рестораны продаёт. Не прогадаешь, Натаха!

– Это он щас продаёт, а женится на Натахе – будет ещё по тонне докупать! – смеётся Жека.

– Это, что ль, полкан Лёва?

– Ну а то кто ж… Лёва! Я уже не знаю, как от него и отбиться. «У меня, – говорю, – дядь Лёва, слабинка есть. Как Кудина увижу – отказать не могу». А он и на это согласен, лишь бы замуж за него шла.

– Вот же паразит! – скалится Жека. – Как жениться, так сам, а как работать, так пусть Кудин…

– Ой, Натаха, ты там гляди поосторожней. Человек он в годах, загонишь до смерти, – потешается рынок. – Пусть сначала хату с виноградником отпишет, потом уж подпускай.

– И сама, гляди, не просчитайся, – вступает в разговор Кудин. – Хрен их знает, этих армейских дядечек. На лёгкое понадеешься, а он до смерти защекочет.

– Ты гляди, щекатун выискался! – опять вступает в разговор баба Маня. – Не слухай его, Натаха! Ни одну ещё до смерти не защекотали!

– Да я ж не о себе, баб Мань. С меня известное дело, щекатун некудышний. А от таких, как Лёва, что хошь можно ждать…

– Кудин, и так торговля не идёт, так ещё ты явился покупцов своими страхами отваживать!

– Сейчас все сбегутся! – обещает Кудин.

– Бабоньки, вот у Жеки последнее достижение науки и техники – летающие аппараты в виде метлы, а к ним вместо ступы прилагаются корзины на любой размер, – указывая рукой на Жекин товар, рекламирует Кудин. – Покупайте! Всё для вас, прекрасные дамы!

От Жеки Кудин переходит к Натахе.

– Хлопцы! Где хлопцы?! – громко зазывает он. – У Натахи молоко высококалорийное! Укрепляет органы, возбуждает добрые намерения и фантазии! Пейте, хлопцы, молоко, чтоб на девок волокло!

– Девчата! Где девчата?! Покупайте, у атамана мёд особенный, противозачаточный!

– А инструкция к нему есть, как пользоваться? – смеётся Натаха.

– Инструкция здесь нехитрая, – говорит Кудин и объясняет, как пользоваться мёдом, чтоб не забеременеть.

– Ну и дурак же ты, Кудин! – в сердцах говорит Натаха. – У тебя, видать, Светка пользуется этим средством, коль десятый год не может забеременеть…

– Ну и дура ж ты, Натаха!.. – Кудин сплёвывает и уходит.

Вот и повидались, поговорили…

Настоящая торговля на Ольховском привокзальном рынке начинается лишь в последние минуты перед отправлением «Мухи». Самые выдержанные покупатели терпеливо ждут этого часа. Чтоб не везти назад нераспроданное, продавцы в такие минуты всегда уступают цену.

Машинист «Мухи» хорошо знает все эти тонкости, поэтому, прежде чем тронуться, даёт, как в театре, три предупредительных гудка. Первый, короткий, оповещает, что семафор уж открыт. Через время второй, подлиней. Собственно, после второго и начинается самая бойкая торговля. Третий, длинный, прерывистый, оповещает о начале движения. Лишь скрипнут стронувшиеся вагоны, народ закидывает в тамбур свои опустевшие корзины и лезет вовнутрь.

Свадьба Носача

Из нашей компании Носач женился последним. К этому времени Кубане́ц успел уже развестись, а Жека в третий раз жениться.

– У тебя последняя Людка Морозова? – путаясь в его жёнах, спрашивал народ.

– Не последняя – крайняя… – по предрассудку, присущему всем десантникам, поправлял Жека.

Носач работал в райисполкоме, имел в Станице своё жильё, из станишан была и невеста Маша, но свадьбу было решено отгулять в Нижнем хуторе, в родительском доме. Пока Носач занимался свадебными приготовлениями, договаривался с батюшкой Никодимом о венчании, Жека с Кубанцо́м успели на просторном его дворе соорудить шатёр, и свести со всего хутора столы и лавки. Дружковать на свадьбе было поручено Кудину. Единственно, кого не хватало, это Натахи. Натаху от греха подальше Носач не пригласил, да и она, зная, что Кудин не один, сама б не пошла. Хотя кто его знает…

В обед, после венчания, со стороны Станицы в хутор въехал поезд разукрашенных лентами машин. Всё станичное руководство, начиная с главы администрации, приехало поздравлять Носача. Заслышав сигналы машин, стали подтягиваться к свадебному шатру и местные хуторяне.

Встречая молодых, в воротах стояли родители Носача. Располневшая с годами Анна Дмитриевна стояла с образом Спасителя, которым много лет назад благословляла её на счастливое жительство ещё бабка Сюнька; отец Пётр Николаевич на вытянутых руках держал перед собой вышитое цветами полотенце, на котором был каравай хлеба, посыпанный горкой соли.

Молодые целуют икону, кланяются родителям и, отщипнув по кусочку хлеба, входят во двор.

Пока они шли до шатра, бабка Сюнька щедро посыпала их хмелем, конфетами и монетками. Набежавшая детвора, путаясь в ногах и опрокидывая друг друга, выхватывала всё, что попадалось под руку.

Какая свадьба без гармони? Павла Николаевича сажают на самое удобное для него место, так, чтоб мог и меха без помех растянуть, и до стола доставал. Евдокия Александровна нарочно села от него подальше, на другой конец столов, чтоб не быть причастной к тем куплетам, которые мог выдать её суженый.

– Драку заказывали?! – вваливаясь в шатёр, ревёт Жека.

– Нет, нет!.. – кричат приезжие женщины, которые Жеку ещё не знают. – Не надо нам драки!..

– Ничего не знаю – оплачено!

– Павел Николаевич, врежь «Дуню»! – кричат с разных сторон.

– Ишо не время. До «Дуни» ещё созреть нужно… – степенно произносит Павел Николаевич и делает проигрыш из «Мендельсона».

Столы поставлены буквой «П». Рассаживаются все по чину. Жених с невестой стоят во главе столов. По правую сторону – родня жениха, по левую – невесты. Остальные – кому где понравится.

Носач высок и широк не только в груди. Невеста Маша рядом с ним смотрится маленькой девочкой, которую нарядили в фату. Задрав подбородок, она, не отрывая взгляда, смотрит снизу вверх своими большими карими глазами на своего Колю, и в этом взгляде читается всё её обожание. Носач наклоняет голову и время от времени целует её в фату даже тогда, когда и не кричат «горько».

Вот Кудин, перевязанный цветным полотенцем, прошёлся между столами и, призывая всех к тишине, подняв высоко руки, хлопнул ладонями. Я вижу, как, затаив дыхание, Светлана смотрин на него любовно-восторженным взглядом.

– Сыр-каравай принимай, молодых наделяй рублём-полтинником, серебряным гривенником, – начинает он свою речь. – Ну а кто, может, и поросёнка припрёт – не откажемся.

Рядом с Кудином со стороны невесты «свашка» – высокая деваха с красною розой в волосах, подбадривает гостей:

– Пей-ка, пей-ка, на дне копейка! А всё допьёшь – и грош найдёшь!

– Ой, не могу – горька! Ой, подсластите, хоть чуть… Горька! Горька!..

Носач и рад подсластить – безотказно раз за разом целует свою суженую.

Первыми отдариваются станичные начальники, чтоб никто не знал об их щедрости, деньги дарят в конвертах.

Дошла очередь до своих.

– Баб Сюнь, есть про вас слух, что вы с дедом решили свою молодым телушку подарить, – объявляет Кудин.

– Та нашто она им – мордоваться с ней… Она, знаешь, какая холера вредная – одна морока. Когда им за ней лётать… Мы с Прохором Ильичом набор кастрюль молодым подарим. То верней!

– Правильно! – кричат за столами. – Жениху – деньги, невесте – кастрюли!

– Это чегой-то так? Всё невесте и капитал, и кастрюли – нехай руководит! А то ишь, подсказчики…

– Невеста завтра в этих кастрюлях ухи наварит, будет свадьбу кормить!

Павел Николаевич делает проигрыш и, не сговариваясь с Жекой, запевают в два голоса:

Уху я, уху я, уху я варила,

Сваху я, сваху я, сваху я кормила!..

– Цыц! – машет на них руками тётка Зойка. – Гляди, чего затянули…

– Не понял, – искренне недоумевает Павел Николаевич. – Вы что, уху не любите? У нас, у казаков, принято на другой день с ухи начинать.

– Уху любим, песня ваша не нравится.

– А что в ней не так? Про уху да про сваху…

– Слова нехорошие выглядают…

– Это вы, бабоньки, мало ишо выпили, вот вам и мерещится невесть что… Ну-ка, дружно подняли за молодых!

– Горько, горько, когда друг пропадает! – мотает головой Кубане́ц.

– Горько-горько! – подхватывают со всех сторон.

Носач бережно, словно боясь ненароком повредить, обнимает Машу, целует её в губы, в нос, в голову…

– Ма… Ма-а… Мария… – взяв слово, с трудом произносит Жека, который уже порядком хлебнул. – Маша, помни, что хорошая жена должна обращаться с мужем, как с собакой… Пардон – с кобелём. Вовремя кормить и не забывать отпускать погулять…

– Всё на себе постиг, – смеются вокруг.

Кабы знал бы – утопился,

Чем так рано я жанился,

Мальчик бедной, эх, мальчик бедной…

Лихо хрипит гармонь.

Босота, не торопися,

Как попало не жанися —

Пропадёте, ох пропадёте!..

– Павел Николаевич! – прерывая песню, объявляет Кудин.

– Ась? – складывая гармонь, отзывается тот.

– Есть про вас слух.

– И чего ж там слыхать?

– Слыхать, что вы с Евдокией Александровной решили подарить молодым гармонь.

– Я – за! – радостно вскрикивает Евдокия Александровна.

– Гармонь не отдам! – на полном серьёзе парирует Павел Николаевич. – Нашто она им, для гарнитуру?.. Я откуплюсь деньгами.

Комкая деньги, Павел Николаевич поочерёдно выгребает их из разных карманов, складывает кучей на блюдо. Хоть мелкими купюрами, но много.

– Сколько их у тебя?

– А я почём знаю?..

– Вон, ещё из того кармана забыл выгорнуть, – подсказывают со стороны.

– Где ж ты таких мятых набрал, небось по вагонам «Дуню» играл? – смеются вокруг.

– Это ишо не всё… – освободив карманы, говорит Павел Николаевич. – Ишо дарю молодым козу…

– Павел Николаевич, где ж мы возьмём козу ту? – всплёскивает руками Евдокия Александровна.

Но тот лишь отмахивается от неё.

– Не спорь! – говорит он жене.

– Дарю вам, дорогие, козу!.. На чужом базу… Будет нужда – заберёте…

К ночи Жека дошёл до кондиции.

– Ну-ка, дядя, врежь «Сабачиху»! – кричит Павлу Николаевичу.

И едва лишь тот развернул меха, пошёл в пляс, да так, что лавки стали улетать под столы.

Туман яром при долине,

Туман яром при долине, —

раскачивая чубом, ревёт Павел Николаевич.

С диким посвистом Жека выкидывает на присядках свои ножищи 47-го размера. Не стой рядом – зашибёт!

На широкой на горе,

На широкой на горе…

Снова за стол, снова «горько».

– Саня… – бодает меня головой Жека. – Не нравятся мне эти… в галстуках… – кивает на работников районной администрации. – Пора пятаки им чистить…

– И за что ж ты собрался им начищать пятаки?

– Долго, что ли, причину найти?.. Вон тот, рыжий, с моей Людкой любезничал…

– И что с твоей Людкой сталось?

– Да с ей, конечно, ничего не станется. И мне её не дюже жалко, но с чего-то ж надо начать… – приподнимаясь, говорит Жека.

– Жека, не дури!.. – крепко сжимаю его локоть.

– Ну как хочешь… – машет тот свободной рукой. – Ах, какой случай упускаем – карточки им подровнять… Когда ещё так посчастливит… Ну всё, всё, атаман, понял… Что ты меня щупаешь, как бабу… Пусти, давай выпьем за несбывшиеся мечты…

– Это другое дело – наливай!

На следующее утро распахнутые ворота загораживают столом. На столе закуска, у стола ряженые. Светлана Кудинова надела разноцветную юбку, подвязала волосы цветастой косынкой, напомадила щёки, выделила тушью брови, лихо кружит перед подходившими гостями.

– Вам чего, люди добрые? – гудит нарядившийся цыганом Бармалей.

Одна беда – цыган из него никудышний, плясать не умеет, топчется, как медведь, только Светлане мешает.

– Нам бы здоровье поправить, – говорят гости.

– Это можно, – отвечает «цыган». – Вон и доктор с микстурой, – кивает на Людмилу, которая с трудом удерживает полный графин.

Людмила надела свой старый больничный халат, на голову повязала белую косынку, и, чтоб никто не усомнился, что она «доктор», прицепила на руку повязку, на которой губной помадой был жирно нарисован красный крест.

– Ну, так плесни микстурки!

– Сейчас медицина платная.

– Сколько?

– Рубль!

– Вот рубль – наливайте.

– Куда наливать? Стопку с собой взяли?

– Так у вас же вон стопка стоит.

– Рубль!

– А закусить?

– Рубль!.. Да без разницы, хоть огурец, хоть курица – рубль!

– А можно вилочку?..

– Рубль!

– Там по хутору натуральные цыгане ходят, глядите не перепутайтесь с ними, а то не поймём, где кто есть – наладим всех скопом!..

«Этих не перепутаешь…» – Кудин, не скрывая усмешки, смотрит на ряженых, как те, изображая цыган, неуклюже отплясывают у ворот. – «Эх, нет тут Натахи, а то б она всех этих цыганей за пояс заткнула…» – с горечью думает он, но вслух произносит лишь мало кому понятное:

– Эх…

Пока гости пробивались к шатру, ряженые для молодых капитал сколотили.

Начали с ухи. Горячая, с перцем, так и просится к ней водочка! Налили, выпили. Ожили, засветились глаза. Только тут заметили, что молодых-то нет за столом.

– А где ж наши суженые? Не пора ли будить их?

– Беда с сужеными… – трагическим голосом объявляет Кудин. – Не будет сегодня молодых…

– И что ж с ними сталось? – щурится в усмешке Павел Николаевич.

– А сталось такое дело: гостей, как видите, много собралось, ночевали все в тесноте, а молодым место на печи досталось, у боровка… Измазались они сажей. Утром кинулись умываться, а мыла в доме нет… Так что, гости дорогие, выручим молодых, скинемся на мыло, а кто подушевней – может и на полотенце кинуть.

Идёт Кудин меж столов, падает со звоном в его блюдо мелочь, пока до края дошёл, насыпали и на «мыло» и на добрый рукомойник.

Наконец все в сборе, – и молодые умытые, и гости счастливые.

– А мы глянули – нет. Думали, с утра пораньше кто-то невесту украл, – смеется тётка Зойка.

– Вот же придумала!.. – гудит Павел Николаевич. – Кому ж она после ночи нужна? Раньше уводить надо было!

Вдруг у столов настоящий цыганёнок появился – мальчонка лет пяти-шести. Цыганки испытывать судьбу не стали, остались у ворот – малого прислали.

– Дяденьки-тётеньки, дайте на пропитание, – просит малец.

– Э-э, так дело не пойдёт! – говорит Кудин. – Что значит «дайте-подайте» – заработать надо!

– Я заработаю.

– А что ты умеешь?

– Могу петь, могу танцевать и на жопе, и на пузе…

– Это дело! А какой гонорар?

– Картуз яиц насыпете?

– Свахи, что у нас с яйцами?

– Пусть даёт номер – расплатимся, – обещают свахи.

– Тогда пляши! – Кудин даёт добро.

Цыганёнок лихо крутанулся на месте и давай выдавать кренделя, да так, что пыль выше шатра и уже не понять, где у него голова, где ноги… С диким гиком несётся вдоль столов. Не забывает и о припевках:

Эх, Наташа-Наточка, не ходи на улицу,

Оторвали тебе сиськи, оторвут и курицу!..

Пришло время расплачиваться. Стали класть в его картуз яйца, сколько не кладут – не наполняется. Как гармошка, под весом растягивается подкладка – в аккурат ведро яиц и вместилось.

– Договор был, дяденька, – на всякий случай напоминает цыганенок.

– Договор – дороже денег, никуда не денешься… – качает головой Кудин и тут же торжественно смотрит на свою Светлану.

– Поняла? Это тебе не юбкой цветной вертеть!

Ах, наливайте, ах, наливайте

Стаканы полные вина,

Сегодня свадьба, сегодня свадьба,

Сегодня свадьба у меня! —

подбадривает гостей Павел Николаевич. Он, было, завёл и свою хуторянскую, известную своими ядрёными оборотами, но Евдокия Александровна показала ему кулак.

Лучше не ругай ты меня, подружка,

А не то укушу тебя за ушко… —

подмигивая жене, меняет он песню.

Время перевалило за полдень, многие устали сидеть за столом, – самое время ноги размять.

– Не пора ли нам свах покатать, добрым людям показать? – спрашивает Кудин.

– Тачка всего одна, и та не смазана…

– Эх, хозяин-хозяин… Загодя колёса не смазал. Придётся с «музыкой» ехать…

– Так коней нет…

– Тут кони! – в один голос орут Кубане́ц с Жекой.

Выкатили тачку, запрягли «коней». Грозно молотят те «копытами».

– Ой, страшно! – сокрушается тёща, которая благоразумно успела переодеться в будничное.

– Не бойся, – влезает к ней в тачку сваха, – со мной они не шибко повзбрыкивают – полтора центнера тянуть – не три пуда… Поедем, как барыни!

Барыня-барыня, сударыня-барыня!

А барыня употела – много сахару поела.

Барыня-барыня, сударыня-барыня…

Не умолкает гармонь в руках Павла Николаевича.

– Но! Пошли!

– Какой «но»? – Кони не поены…

Вынесли графин, «коней» напоили, и те резво затрусили рысцой, так, что пешие едва поспевали за ними. Центральной улицей доскакали до магазина, где было много народа. На полном скаку лихо развернулись – свахи едва не улетели в кювет.

– Тпру, нечистая сила!

– О бабы окаянные – загонят!.. Поите «коней», пока не пали…

«Коней» напоили, и те враз преобразились, зафыркали, игогокнули и понесли, только уж не этой, другой улицей, мимо дома.

– Стой!.. Куда?.. Тпру-у!..

Закусили удила, несутся так, что свист в ушах. Свернули в проулок и под уклон к Деркулу. У самого берега «кони» «оборвали постромки» да в разные стороны, а тачка со свахами со всего маху в камыши. Барахтаются те в грязи, клянут «коней»:

– Куда же вас черти занесли?!.

– Куда вы правили, туда и несли!..

Подошёл народ, вытянули свах, пошли обмывать их на чистое место, заодно и сами скупались. Эх, хорошо после свежей водички – самое время за стол!

– Садитесь в тачку, свашеньки, домой повезём, – предлагают «кони».

– Нет уж, хватит, пеши пойдём, а то вы ещё где-либо выватлаете нас.

К вечеру второго дня районное начальство и все станишанские гости разъехались по домам, остались лишь свои хуторяне. За столами стало просторней, и народ, разбившись на небольшие ватаги, в разных краях стола тянул свою песню. Вот и тётка Полина всхлипывает:

Напилася я пьяной, не дойду я до дому,

Довела меня тропка дальняя до вишнёвого сада.

Тут и другие бабоньки подхватили

жалостливыми голосами:

Там кукушка кукует, моё сердце волнует,

Ты скажи-ка мне, расскажи-ка мне,

где мой милый ночует.

Другая группа, затянув не менее жалостливую, перекричала первых:

По Дону гуляет, по Дону гуляет,

По Дону гуляет казак молодой!

А в дальнем углу шатра Павел Николаевич собрал свою компанию и у него здесь свой репертуар:

У меня в саду шпиёны

Оборвали все пиёны

И на… в сапоги.

Сталин прав – кругом враги!

И тётка Зойка, позабыв, как в первый день отчитывала за «Уху» Павла Николаевича, уже делится своим сокровенным:

Как была я молода да была я резва

Через хату по канату сама … лезла!

Носач с Машей, сменив свадебные наряды на повседневную одежду, подсели к нам. Маша приклонила голову к его руке и, скосив глаза, всё так же восторженно смотрела на мужа.

– Ну, как свадьба? – наконец, позволив себе выпить, спросил Носач.

– Разве это свадьба… – кисло морщась, махнул рукой Жека.

– Что не так? – взволновался Носач.

– Тарелки все целые, никому рубаху не порвали, никто не ушёл с букетом под глазом… Разве это свадьба…

На третий день, когда в доме Носача перемывали посуду, из шатра выносили столы и лавки, подготавливая их к развозке по адресам, во двор вошли трое: Кубане́ц, Жека и Павел Николаевич.

– Самые стойкие пришли, – смеётся тёща Носача.

– Самые ответственные, – поправляет Жека и тут же обращается к Носачу:

– Что, Носач, думаешь, свадьбу справил – и дело в шляпе?

– А что же ещё? – усмехается Носач, который знает, зачем пришли.

– Свадьбу нужно чопиком завершать, чтоб потом уж не возвращаться к этому делу, – со знанием дела говорит Жека. – У меня на свадьбе как не забили чопик, так и пошло-покатилось, до сих пор мордует. Четвёртый раз женюсь…

– Ты ж говорил, пятый?..

– Может, и пятый, – соглашается Жека. – Немудрено сбиться с счёту. Дурное дело – нехитро… Ну, так что, на самотёк пустим или по науке?..

– Нет, ну если надо, так надо… – смеётся Носач. – Только сумеете ль…

– Сейчас глянешь… – грозно произносит Павел Николаевич.

Принесли заранее затесанный кол, воткнули в землю. Вокруг кола Носач выкопал канавку, залил её водой. Это, мол, чтоб чоп легче шёл, но сам на всякий случай отошёл подальше.

Первым на удар вышел Павел Николаевич, взглядом бывалого бойца смерил расстояние до кола. Ему завязали глаза, и, как ни кружили, он точно стал напротив чопа. Вот молот взлетает над его головой, и хотя удар был не очень точен, лишь по краю чопа, всё-таки тот на несколько сантиметров ушёл в землю.

– Ну?! – скинув повязку с глаз, победно взглянул на Носача Павел Николаевич.

– Разве ж это удар? – распаляет бойцов тот, – Эдак вы и до ночи не забьёте.

– А нам спешить некуда – наливай!

Вторым подошёл Кубане́ц. И хоть его и кружили не шибко, влупил молотом прямо в канавку с водой, при этом обдал всех грязью. Кубанцу́ решили не наливать. Жека ж, на удивление был точен и так долбанул, что чоп на добрую пятерню вошёл в землю. Били по очереди, за промахи больше не штрафовали – наливали всем. Через несколько часов, грязные, но гордые проделанной работой, шли по домам. Чоп забит по самую землю, долг исполнен, – свадьба не повторится.

Мэр Данилов

Луганск всего на сорок километров южнее от нас, а весна здесь всегда опережает на несколько дней. Здесь и солнце жарче, и скворцы голосистей. На старых тополях в парке, рядом с мастерской моего отца, гортанно перекрикиваясь меж собой, грачи уже чинят прошлогодние гнёзда.

Дверь в мастерскую отца распахнута, внутри полно народа – художники, архитекторы, казаки, депутаты… Все толпятся возле рабочей модели памятника Екатерине. Идёт жаркий спор.

– О-о, Александр! – обнимая, радостно кричит Носач.

– Вот он сейчас и рассудит!..

– О чём спор? – спрашиваю я.

– Да вот, никак казаки не решат, где Екатерину ставить, – смеётся отец.

– А какие предложения?

– Одно – на площади у ДК железнодорожников, – говорит Носач. – Второе…

– А что, у ДК замечательное место! – говорю я. – Отсюда, собственно, и начинался Луганск.

– Наша берёт! – торжествуя, кричит Носач.

– А ты где хотел? – спрашиваю отца.

– Как казаки решат, так и будет! – усмехается тот. – Место уже подыскали, а городской голова ещё «добро» не давал…

Тут толпившиеся у входа казаки расступились, и в мастерскую вошёл какой-то взъерошенный детина в красном бостоновом пиджаке. То, что это большая шишка, было понятно по услужливо следующей за ним, многочисленной свите.

– Вот, Алексей Мячеславович, казаки Луганщины вышли с инициативой поставить памятник Екатирине… А это проект… – объясняли ему.

Где-то я уже видел эту детину. Напрягаю память и всё не могу вспомнить…

Тем временем, «красный пиджак» пощёлкивая языком, обошёл рабочую модель памятника, даже попытался заглянуть под одеяние императрицы, но, не найдя там ничего примечательного, пожал плечами и неожиданно произнёс:

– Что-то она не очень… Не похожа…

Все растерянно переглянулись, но промолчали.

– Я на фотографии её видел… – продолжил он свои размышления. – Нет, что-то, конечно, есть…

– Тогда не было фотографий… – робко заметил кто-то из задних рядов.

– То есть как не было?.. Это ж Екатерина – здравствующая королева Англии?..

– Королева Великобритании – Елизавета II, – терпеливо объясняет ему его свита. – А это Екатерина II – императрица российская…

– Так, так… Как интересно… А зачем нам ставить императрицу российскую? Мы ж от них отделились…

– По её указу был основан Луганск… – наконец подал голос Носач.

– Вон как?! Как интересно… Ну, тогда конечно… Это другое дело… Мы посоветуемся с Валерием Юрьевичем Доброславским – он у нас меценат…

И только тут я вспомнил его. Несколько лет назад он уже был в мастерской моего отца, приходил сделать заказ. «У Доброслава день рождения, – говорил он, – мы хотим преподнести ему подарок…» – «И что я должен сделать?» – спрашивал отец. – «О, это прикольный подарок! Нужно сделать голую бабу, прилепим её к рукомойнику. Между ног у бабы известная дырочка, – сунешь туда палец, нажмёшь на кнопочку – и вода пошла!..» – весело поблёскивая глазами, объяснял он суть дела. Тогда отец выпер его из мастерской, а вот теперь он, как видно, уже решает судьбу памятника Екатерине Великой…

Сколь разных чудных людей довелось мне повидать в мастерской своего отца! Помнится, секретарь Ростовского обкома Иван Афанасьевич Бондаренко задался целью поставить на Вёшенских буграх взлетающего молодого орла, который бы олицетворял юного Шолохова. Отцу поручили сделать памятник. Он тут же приступил к делу, но работа вдруг не заладилась. Сроки поджимали, а отец один за другим браковал свои эскизы. Приехал Иван Афанасьевич:

– Ну, что такое, Николай Васильевич?! Сроки ведь, сроки…

– Мне нужно показать не просто орла, а первый взлёт молодого орлика в момент его отрыва от земли, – говорил отец. – Вот этот момент и не могу я поймать…

Иван Афанасьевич был человек увлечённый и искренний.

– Да как же так, Николай Васильевич? – восклицал он. – Всё просто!

Забыв о своём высоком положении и своих почтенных годах, он, изображая орлика, широко раскидывал руки и, лихо подпрыгивая, выписывал круги по мастерской.

– Вот так! Вот так!..

Выход всё же был найден: просмотрели видео, где был запечатлён момент первого взлёта молодого орла, и памятник был поставлен. Когда на пресс-конференциях отцу задавали вопрос, как ему удалось так точно изобразить взлёт молодого орлика, он отвечал, посмеиваясь:

– Всё просто! Мне секретарь обкома позировал!..

Сейчас же, глядя вслед удаляющемуся «красному пиджаку», я грустно усмехнулся:

– Ну и что это за шутник, вырядившийся в петуха?

– Мэр Данилов, – засмеялся отец. – Насчёт петуха точно! Как был петухом, петухом и остался…

– А самое смешное, – добавил Носач, – что он и не шутил… Вот такие у нас сейчас мэры… Вчера ещё на рынке шарик стаканами гонял и знал лишь одну присказку: «Кручу-верчу – обмануть хочу…» А теперь мэр. Воровской авторитет Доброслав и поставил его на это место, чтоб свои вопросы решать. Что скажет, то «мэр» и сделает…

– Так может, нужно было с Доброславом и решать этот вопрос?..

– С Доброславом и решили… Думаешь, чего этот петух прискакал?.. Так и живём… – с грустью проговорил Носач, и добавил: – Чудеса твои, Господи…

Наконец с местом определились. Члены художественного совета, почёсывая затылки, начинают давать ценные указания по проекту. Причём, каждый последующий совет исключает все предыдущие. Казаки понуро стоят в стороне. К полудню худсовет окончен, все начинают расходиться.

– Николай Васильевич, ну что они тут несли такое несусветное?!. – возмущается Носач.

– Ну а как ты хотел? – усмехается отец. – Работа у них такая…

И, успокаивая казаков, добавляет свою любимую поговорку:

– Умных людей послушаем, но сделаем так, как надо!

Забегая вперёд, должен сказать, что криминальный авторитет Доброслав, управлявший в те годы Луганском, вскоре был убит в бандитских разборках. Установку памятника Екатерине Великой заморозили, а сам Данилов, как только началась Русская Весна, бежал из Луганска в Киев, где нашёл себе достойное применение в Совете безопасности бандеровской Украины.

– Дурак-дураком, а здесь мигом сообразил, что в Народной республике ему портфель уже не дадут, – смеялся Носач.

Но и там, в Киеве, вознесшись на вершину власти, он оставался верен себе и мало чем отличался от прежнего напёрсточника, каким его помнили в Луганске.

Приходила в Деркул полая вода…

«А поедем-ка короткой дорогой!» – о, сколько весёлых и не очень весёлых приключений начинается с этой фразы!

Ранним мартовским утром иду на «зоревой» автобус. На автобус мне гораздо ближе, чем к поезду, да и дорога лучше – пески. Ночной дождик подъел на полях снег, и где-то в балке шумит вода.

– Сань… – окликает из-за своей калитки Натаха. – В Луганск, к отцу, едешь? – спрашивает она.

– К отцу… – отвечаю я.

– Решил короткой дорогой?..

– Ну да – сюда ближе…

– К Носачу заедешь?… – задаёт Натаха свой окольный вопрос.

– Собирался. Если успею…

– Вчера по Луганскому телевидению его показывали… Важный такой, со значком… В гору попёр…

Я вижу, ей хочется спросить совсем о другом, только к этому «другому» она никак не может подобраться.

– Что Кудину сказать? – напрямую спрашиваю я.

Натаха вздыхает, и, махнув рукой, молча, уходит во двор.

– Понятно!.. Передам! – весело кричу вслед.

Переходя Деркул, на минуту задерживаюсь на мосту, смотрю на быстрое течение. Вода в реке помутилась, но всё ещё в своих берегах.

«Значит, можно и на обратном пути возвращаться этой же дорогой» – думаю я. Поездом мы ездим только во время разлива.

На автостанции Кудина не было, он подсел на заводской остановке.

– Что там в хуторе? Все живые?.. – задаёт он свой обычный вопрос.

– Кто как… – отвечаю шутливо. – Кто жив, кто чуть жив…

– И кто ж там доходит?

– Да есть одна особа… Ещё не померла, но… Спасать надо…

– Давно видел?

– Давно. Утром, как шёл к автобусу.

– Чего сказала?

– Ничего не сказала… Глянула в сторону Ольховой, да и захрипела при смерти… Может, к отпеванию и успею сейчас…

Кудин никак не оценил моих шуток. О чём-то раздумывая, он долго молча смотрел в окно.

– Скоро Ольховая, не проспи… – говорю я.

– А поеду-ка я проведаю мамку! – наконец, обернувшись, весело произносит он. – Сёдни пятница, два выходных впереди…

На остановке у станишанской больницы стоит Людка. У них с Бармалеем трое детей – все пацаны, живут в хуторе у дедов-бабок. Людка на каждый выходной ездит их проведывать. Бармалей ездит редко – служба…

Неуверенно взойдя на первую ступеньку, Людка заглянула внутрь автобуса. Заметив нас, приветливо машет рукой.

– Как там Деркул? Мост не закрыло? – всё ещё не решаясь зайти в салон, спрашивает она.

– Утром был в своих берегах, – отвечаю я.

– Тогда еду!

По салону Людка проходит к нам.

– Целую неделю «бармалят» не видела… – говорит она. – Еле дождалась выходных…

– А Бармалей увольнительную подписал? – строго спрашивает Кудин.

– А как же – подписал!

– Ну, тогда ты пропала, Людка!

– С чего это я вдруг пропала?!

– Людка, ты меня давно знаешь, хохлушки – моя слабость! – хватая за бока Людку, хохочет Кудин.

– Кудин! Совсем одурел?! Вот же дуралей!.. – отбивается от него Людка. – Люди смотрят…

– Люди – не Бармалей, чего их бояться… – смеётся Кудин.

Усадив Людку на колени, он неожиданно произнёс:

– Меня, Люд, всё время одолевают маниакальные мысли: хоть один из твоих бармалят на меня похож?

– Это с чего ж им быть на тебя похожими?.. – оторопев, оборачивается к нему Людка.

– Ну а как же! Столько лет возле тебя трусь, и всё даром?

– Ты б лучше почаще у Светки тёрся, – неожиданно жёстко отвечает она.

Причина бездетности Светки ей известна, но о ней она никому не рассказывает, даже Кудину.

После её слов Кудин приуныл, поскучнел и, оставив свои пошлые шуточки, помалкивал.

Солнце зашло за тучи, вдруг звонко забарабанил по стёклам дождь. Не отрывая взгляда от окна, наблюдаю, как в ближних балках, вскипая и пенясь, несётся под уклон полая вода.

– Деркул точно на месте? – переспрашивает Людка.

– На месте… – уже не столь уверенно отвечаю я. – Деркул так быстро не расшатаешь…

Вот и приехали. Это последний рейс, автобус назад пойдёт только со следующей зарёй, а на месте моста – бурлящий поток.

– О, Господи!.. Влипли, так влипли!.. – причитает Людка. – Вот и повидала бармалят… Я так и знала!..

Где-то далеко, на другом берегу, машет рукой Натаха.

– Ты смотри, живая ещё! – толкая в плечо Кудина, весело говорю я.

Но Кудин уже не слышит меня: он весь там, за полой водой.

– Что будем делать? – спрашивает Людка. – Можно пойти заночевать к моей тётке в Верхний хутор. Или вы к Жеке?..

– Слышь, Сань, а мост-то видно… – не слыша Людки, неожиданно произносит Кудин. – Вон, глянь, вода бугрится. Это перила – там мост…

– Не морочь дурака, – говорю я.

– Сколько той жизни, Сань… – разуваясь и снимая брюки, отвечает Кудин. – Там не выше пояса…

В выплеснувшейся на дорогу тёмной воде он обмакнул босые пальцы ног, тут же отдёрнул, словно ошпарил в кипятке. Оглянулся, подмигнул мне и решительно вошёл в воду.

– Ва-х, – передёргивая плечами, крякнул он. – Давно я на пляжах не кувыркался!..

– Кудин, не ходи! Кудин, не надо!.. – срывая голос, орёт Натаха.

Спешно раздеваюсь. Брюки штанинами завязываю на шее, связав шнурками ботинки, перебрасываю через плечо. Шагаю вслед за Кудином; ноги немеют от холода, голова пылает от жара.

– Саня, верни его! – кричит Натаха.

Приходила в Деркул полая вода

Заливала все крутые берега,

Заливала все дороги, все пути,

До тебя мне не доехать, не дойти, —

не сводя глаз с Натахи, заикаясь от холода, вопит Кудин старую песню. Попробуй теперь верни его.

– Кудин! Кудин!.. – кричит Людка. – Ну, смотри, Кудин, если не утонешь – придёшь ко мне гланды лечить… – грозится она.

– Ой, Люд, знала б ты, что у меня сейчас вместо гланд… – смеётся Кудин. – Будешь драть – не перепутай!..

Наконец догоняю Кудина. Теперь уже отступать поздно – где-то впереди мост.

– Что, Санёчек, испытаем судьбу на прочность? – кривится тот в улыбе.

– Держим на верхнюю перилу, – говорю я. – Если стянет – задержимся на нижней…

Кудин согласно кивает и берёт левее от центра моста. Каждый шаг даётся всё трудней и трудней, но мы уже босыми ногами ощупываем стальной настил моста; половина пути пройдена, и это придаёт силы.

Выше по течению угрожающе трещит и покачивается затор из льдин. Наползая одна на другую, хрипло скрежещут грязно-синие крыги. У меня от предчувствия беды всегда начинают неметь виски.

«Сейчас они обрушатся, и нам хана – в клочья разорвёт о перила…» – успеваю подумать я, и в это время раздаётся протяжный треск. Мы слышим шум, подобный гулу надвигающегося поезда, слышим истошный визг Натахи…

Застыв в ужасе, я вижу, как ледяной затор, круша на своём пути прибрежные тополя, надвигается на нас с диким скрежетом.

– Прыгаем за перила! – орёт Кудин.

Вслед за Кудином переваливаюсь через стальные брусья и тут же проваливаюсь в чёрную, влекущую за собой бездну. Несомый потоком, каким-то чудом выкарабкиваюсь на поверхность воды уже метрах в тридцати от моста. Огромные крыги успели снесли стальные перила и стремительно приближаются.

– Живой?.. – где-то сбоку я слышу голос Кудина.

– Кажется, потерял ботинки…

Кудин то ли рассмеялся, то ли закашлялся.

Мы уворачиваемся от небольших догнавших нас крыг, но стылая вода отнимает последние силы, а огромная серая льдина, от которой уже не увернуться, продолжает уверенно приближаться.

«Сейчас она ударит нам в спины, подомнёт под себя, и всё…» – успеваю подумать я.

– Саня!.. Саня!.. – приводит в чувства крик Кудина. – Ложись на спину!.. Только настигнет – цепляемся за неё…

Где-то сзади нас верещит в ужасе Людка. Мы уже не видим ни её, ни Натаху – только обломки льда, да на секунду серое рыхлое небо; мутный студёный поток ещё не до конца поглотил нас, но сопротивляться ему с каждой секундой трудней и трудней.

Невесть как нам всё же счастливится ухватиться за края льдины. Окоченевшие пальцы рук уже не слушаются команд. Из последних сил отжимаемся на локтях, взваливаем полтуловища на льдину, на большее уже не хватает сил. Судорожно хватаем ртом воздух; даже на разговоры нет уже сил. Скосив глаза, замечаю, что льдину несёт к повороту, там обрывистая круча.

– Кудин!.. – на последнем издыхании хриплю я. – Задирай ноги – обрубит об яр…

Собрав последние силы, нам удаётся вырвать из воды ноги лишь за миг, как льдина, корёжа и срезая деревья, с треском врезается в обрывистый берег. На какие-то мгновения она застывает на месте, затем её начинает медленно разворачивать. Единственное спасение – тут же выбраться на берег, но нет уж мочи – едва шевелимся. Подобно слепым, обречённым на гибель щенкам, мы, не чувствуя уже ни рук, ни ног, цепляясь за какие-то ветки, хватаясь за торчащие из яра оголённые корни деревьев, в невероятных конвульсиях скребёмся вверх. Сейчас льдина уже отошла от берега – оборвёмся, и из этой тёмной, кипящей под нами бездны нам уже не выбраться никогда.

И когда не осталось уже почти никаких надежд выкарабкаться на яр, чья-то крепкая рука хватает меня за воротник куртки и втаскивает наверх. Там, распластавшись на бурой прошлогодней траве, уже смотрит в небо безжизненно-стеклянными глазами Кудин.

– Дураки! Какие дураки!.. – слышу над собой всхлипы Натахи.

– Конечно, дураки! – шевельнулся Кудин. – Нас Людка на ночь оставляла, а мы попёрлись хрен знает куда…

«Шутит, значит, живой».

Натаха срывает с моей шеи мокрые брюки, хлещет ими без разбора и меня, и Кудина.

– Дураки! Дураки! Дураки!.. – сквозь слёзы кричит она. – И ты, Сашка, такой же дурак…

– Правильно, Натаха! Саня дурак! И меня ведь сманул…

– А ты вообще идиот! – стегая мокрыми штанинами Кудина, кричит Натаха. – Хорошо, что я замуж за тебя не пошла! За Людкой горюешь? Греби к своей Людке! Вон, голосит на том берегу…

– Натаха, не дерись… – оживая, начинает неуклюже заслоняться от Натахиных шлепков Кудин. – Не пойду я сегодня до Людки – у меня все жизненно важные органы отпали. И ты, Натаха, зря тянула меня… Кирдык – к отцу Никодиму буду теперь с лёгкой душой на исповедь приходить…

Кубане́ц

– Кубане́ц, дрыхнешь всё? – ревёт Жека.

– Отвали, Жека… Я только с суток… – натягивая одеяло на голову, слабо отбивается Кубане́ц.

– То-то я вижу, ты уже на дом работу берёшь…

– Умеешь же ты задрать…

Жека «задрать» умеет. Вот и меня сегодня поднял он ни свет ни заря. По первому молодому льду переполз через Деркул.

– Собирайся!

– Куда?

– На войну!

– Наполеон на подходе?

– «Наполеон…» Кабаны вон… С осени мамке картоху выбрали, а щас твои сенокосы копают. Собирайся… Идём на кабана.

– Это вопрос, предложение или приказ? – Лазить по зимним карчам мне неохота, и я отшучиваюсь.

– Сейчас день короткий. Не тяни кота за… – торопит Жека.

С того времени, как отделилась Украина, российские земли на правом берегу Деркула никто не контролировал. Старое русло Деркула, где проходила условная граница, заросло непролазным лесом. Его многие годы никто не чистил. Украинцы побаивались влезать теперь уже в чужую державу, а россиянам не с руки было возить лес через реку. Охотники давно не заходили сюда ни с той, ни с другой стороны. И в этих буреломах расплодившееся стадо диких кабанов чувствовало себя вольготно и в безопасности.

– Живьём брать будем или стрелять? – вновь смеюсь я.

– На месте разберёмся… Каких постреляем, каких в плен возьмём, – уловив мою иронию, подыгрывает Жека.

– Это ж браконьерство, Жека.

– А картошку у мамки выбрать не браконьерство? А сенокос твой перебуровить?.. – парирует тот. – И кому платить? Кабаны-то тут ничейные, без прописки. Сегодня здесь, завтра там…

Вышли к реке. По тонкому льду переползли на другую сторону. Был небольшой мороз; неяркое белесое солнце едва просвечивалось сквозь серую пелену, затянувшую небо, и укутавший землю снег не слепил – холодно синел в далёких буераках горы.

– Вдвоём нам не управиться, – прерывая молчание, говорю я. – По тропе с двух сторон будем гнать, чтоб не сошли. Нужен третий в засаде…

Морща нос, Жека некоторое время обдумывает моё предложение.

– Кубане́ц! – наконец, восклицает он. – Пошли за Кубанцо́м!

Таким образом, оказываемся у Кубанца́, и Жека четверть часа пытается поставить его на ноги. В конце концов, взлохмаченный, с красными то ли с недосыпа, то ли с перепоя глазами Кубане́ц садится в постели.

– Живо одевайся! – торопит Жека.

Кубане́ц некоторое время раздумывает и, качнув своей нечёсаной башкой, повторяет упрямо:

– Нет, не пойду… Я с суток пришёл – в голове рой… Не пойду…

– Как это не пойдёшь? Не видишь – за тобой атаман пришёл! – кивая на меня, кричит Жека.

– А-а, Саня… – приоткрыв опухшие глаза, наконец замечает меня Кубане́ц и протягивает руку.

– Он атаман Кудину… У меня Носач атаман, – говорит Жеке.

– Сейчас он Носачу прозвонит, тот тебе быстро плетюгана пропишет за непочитание старших.

– Кто, Носач? Мне?.. Да я…

– Слушай, Кубане́ц, – видя, что дело заходит в тупик, оттесняю Жеку. – Тебе и делать почти ничего не нужно. Поставим тебя на тропе с двустволкой, а сами с Жекой обойдём старое русло и шуганём на тебя… Как только на тебя выйдут – знай только постреливай…

– Главное – не засни до нашего прихода, а то ещё затопчут тебя, – предупреждает Жека.

– Что? Затопчут меня?!. – как породистый жеребец вскидывает Кубане́ц свою взлохмаченную голову.

– Я бы и сам на тропе стал, но ты лучше стреляешь… – добавляю я.

Последняя моя фраза преобразила Кубанца́, и он стал одеваться.

– На Новый год с мясом будем! – подбадривает Жека.

Вышли в заросшее камышом и осокой старое русло. Утренний заморозок сменила стремительная оттепель. Иней, ещё недавно рядивший в свою бахрому деревья и метёлки поникшей травы, растаял и на кончиках веток повисли хрустальные капли воды. Подтаявший снег громко порыпывал и попискивал под ногами. Отыскали тропу, выбрали подходящее место.

– Хорошо – ветер от свиней дует. Не учуют… – говорю я.

– Если завалю хряка – мясо брать не буду, – предупреждает Кубане́ц. – Хрячатину ешьте с атаманом сами. Я заберу шкуру…

– Ага, заберёшь… – усмехается Жека. – Курочка в гнезде, а яичечко в… Сначала завали, потом шкуру поделим…

Кубане́ц сел на пеньке, ружьё прислонил к дереву. Достав из-за пазухи двухлитровую бутылку вина, поставил перед собой.

– Чтоб не замёрзнуть, пока вы ходить будете… – пояснил он.

– Ты смотри, снайпер, в нас только не влупи, – предупреждает Жека.

– Ну, если только будете хрюкать… – отпивая из бутылки вино, говорит Кубане́ц и машет рукой, чтоб мы уходили.

– Я чувствую, пока мы загоним, ты тут сам хрюкать будешь, – ворчит Жека и советует Кубанцу́ сойти с тропы и занять позицию в стороне.

– Кабана лучше бить в бочину, в рыло его не взять…

– Отойду… – обещает Кубане́ц и вновь отхлёбывает вино.

Удаляемся. Далеко обходим тропу. Расходимся в разные стороны.

– Гей! Гей! Гей! – стуча по деревьям палкой, кричит вдалеке Жека.

– Гоп! Гоп! Гоп!.. – откликаюсь я и, продираясь сквозь буреломы, двигаюсь в сторону Кубанца́.

– Пошли! Пошли!.. – кричит Жека. – Напирай!..

Мне слышен топот идущего на Кубанца́ кабаньего стада. Сжимая с двух сторон тропу, мы бежим вслед за стадом.

– Гей! Гоп! Гей! Гоп!.. – орём, задыхаясь.

Стадо уже где-то рядом с Кубанцóм. Мы ждём выстрелов, но он почему-то медлит. Бежим, спотыкаемся, падаем.

– Что же он?.. – где-то рядом хрипит Жека. – И вправду, что ли, заснул?..

Наконец невдалеке гремит выстрел. Выходим на поляну, издали машем Кубанцу́.

– Кубане́ц, это мы! – шумит ему Жека. – Гляди не влупи по нам.

Издали видим на снегу красные пятна.

– Хоть одного завалил… – видя забрызганный кровью снег, ещё не отдышавшись, радостно захлёбываясь воздухом, выдыхает Жека. – Не зря гнали…

Подошли к Кубанцу́.

– Где кабан?

– Не попал… – виновато вздыхает тот.

– А кровь?..

– То не кровь – вино… Через кусты ломанулся, сволочь. Не достал.

– Какие кусты?! – орёт Жека. – Он прямо перед тобой был!

– Все они, твари, тут были… – говорит обозлённо Кубане́ц и начинает рассказывать про свои злоключения:

– Сижу на пеньку, бутылёк перед собой поставил, потягиваю… Жду, когда вы напрёте. Тут летит на меня… Здоровый, как паровоз… Я только за ружьём потянулся, а он, сволочь, бутылку копытом хрясь…

– Ну и чего ж не стрелял?!

– Какой стрелять – вино-то уходит. Пока поднял, поставил на место, а его уже нет. Я ещё головы повернуть не успел, а тут следующий. И как специально, тварь, в бутылку целит. Только я её подниму, за этим другой… И так всё стадо. Я ставлю – они сбивают. Ставлю – сбивают… До дна бутылку выплескали… Убил бы гадов… Только и успел последнему вдогон стрельнуть, да там уж кусты…

– Вот не зря тебя в менты взяли! – обозлясь, сплёвывает Жека. – В ментах только такие и нужны…

Граница

В былые времена никакой Украины рядом не было, границ никто не знал. Деркул делил лишь земли Митякинского и Станично-Луганского юрта области Войска Донского. А служили казаки в одном 10-м полку.

Если хорошо копнёшь в своей родословной, то и с одной, и с другой стороны Деркула обязательно отыщешь родню. Моя прабабка Наташка и прабабка Кубанца́, Уляшка, – родные сёстры. Наташку взял замуж мой прадед Тихон, а Уляшку забрал на другой берег Деркула Фёдор Кубанцев с Нижнего хутора. Фёдор казак был покладистый, незабурунный, как его правнук. Жалел Уляшку. А вот свёкр Антон Аристархович, тот – сохрани и помилуй… Чуть что не по нём, не успеют бабы проштрафиться – тут уж и кнут в руках, давай на базу строить. Одно спасение: потерял на германской Антон Аристархович ногу, а на деревянной за бабами не угнаться, но и без того расслабиться он никому не давал, и если прищучит где-то в углу – держись!

Фёдор свою Уляшку берёг и жалел, в обиду не давал, иной раз и собой от кнута заслонит. А уедет в степь – тут уж батя порядком правит. Вот дело молодое, проспала Уляшка зорьку; стадо ушло, а она ещё доит. Антон Аристархович для назидания и стеганул невестку кнутом. Та юбку задрала и бегом вброд через Деркул. Только на порог, а отец с матерью:

– Ты чего заявилась?

– Свёкр кнутом деранул…

– Ты, девка, может, сама «попросила»?

– У него легко выпросить… Не пойду назад…

– Как это не пойдёшь?! Мужняя жена, к мужу должна прилипать, а не бегать туды-сюды…

Тут, глядишь, следом за Уляшкой свекровь Параскева ковыляет, обмочилась в Деркуле – юбку не по годам задирать.

– Ну что ты, дурёха, с дому сбегла?

– Папенька кнутом дерётся…

– Тю на тебя! Разе ж это дерётся? Вот Аристарх покойный, тот действительно драл! Мог и куделю на руку намотать. И не убегишь от него – на двух ногах! А этот так, абы для порядка, чтоб не забывали, кто во двору хозяин. Он, бывалоча, и меня в молодые годы воспитывал. Схватит кнут. А я хитрющая была – прикинусь, что испужалась, он тут же и охолонет. Ходим, Уляшка, до дому, он уже и позабыл про утро… Ходим, Федя со степи явится, а мы ещё и не приступали к готовке… Опять штраф…

С тем и бредут через Деркул назад.

* * *

О том, что условно по Деркулу проходит граница, народ узнал лишь в 1991 году, когда Украина вдруг стала «незалежной». Условно, потому что на некоторых участках она отходила от реки и петляла по старому руслу. Когда-то здесь были огороды российского колхоза «Ленинский путь», когда с развалом Союза развалился и колхоз, землю отдали мне на паи. Земля-то была российской, но, чтобы попасть на неё, нужно было уже пересекать украинскую границу, потому что дорога на мою землю шла через мост. И хотя пограничной службы на той стороне ещё не было, к декульскому мосту притянули вагончик и поручили дежурить станично-луганской милиции. Ко времени всеобщего раздрая цены на различные товары стали значительно отличаться. Так, на Украине были дешевле водка и табак, в России – бензин и солярка. В обе стороны двинулись караваны машин. Носач к тому времени был уже председателем райсовета, наведываясь на границу, накручивал хвоста своим подопечным.

– Глядите у меня, сукины дети! Будете людей забижать – разгоню, к чёртовой матери! – грозил он.

Нужно отдать должное украинской милиции, в то время ко всем они относились с вниманием и сочувствием – никого «не забижали», поэтому движение не прекращалось ни днём, ни ночью.

На своей земле за Деркулом растил я бахчу и косаркой валил сено. По магистралям, где раньше пускали на полив огородов воду, сено самое лучшее, но косилкой туда не влезешь, поэтому магистрали я отдал Жеке, который косил вручную.

Стоит только подъехать к мосту, Кубане́ц, лишь завидев меня, закрывает перед моим трактором шлагбаум.

– Атаман! – властно указывает он рукой на вагончик. – К тебе есть вопросы…

– Кубане́ц, мне некогда… – обречённо вздыхаю я.

– Ничего не знаю! «Обязательная процедура дактилоскопии», – говорит он и открывает передо мной дверь.

Длинный деревянный стол на полвагончика уже накрыт. Здесь и вино, и пиво, и водка, и коньяк домашнего приготовления – на любой привередливый вкус. В больших чашках ещё дымится горячая картошка, домашняя колбаса, жареные гуси, сало, густо посыпанное молотым перцем, вяленая рыба, огурцы, помидоры, зелёные перья лука – всё, чем делится заботливый народ со своими государственными стражами.

– Кубане́ц, мне ещё сено валить…

– Не обижай, атаман, докосишь ты своё сено. Тебе там не косою махать, а косилке пофик – она не потеет…

Но было и такое: подъезжаю к таможне – шлагбаум распахнут и никакого шевеления. Возвращаюсь с поля – то же самое.

– Вы тут не вымерли?! – кричу.

Никто не отзывается. Захожу в вагончик – перегарный дух шибает в нос. Вся команда дружно похрапывает. Кто-то уронил голову на стол, иные вообще под столом. Здесь же, на столе, среди недоеденной закуси и недопитой водки лежат автоматы.

Пробую разбудить – никто не поддаётся.

«Вот же паразиты! – обозлясь, думаю я. – Зайдёт кто-то посторонний – быть беде».

Собрал автоматы, отнёс в дальний угол вагончика, завалил их старыми бушлатами и каким-то хламом. Уехал. На другое утро вновь еду на своё поле – «таможенники» сидят под вагончиком, никто меня не приветствует, даже голов не поднимают.

– Чего морды уронили? – весело окликаю я. – Через час пересменка – радоваться должны, а вы как кисличек объелись.

– ЧП у нас, атаман… – отвечает за всех Кубане́ц.

– Что, водка закончилась?

– Водка-то есть… ЧП…

– Ну?..

– Такое дело… Вчера знойно было – решили ополоснуться в Деркуле. Не брать же с собой автоматы… Оставили. Тут всего двадцать метров, чего их таскать… Окунулись, через три минуты приходим – нет…

– Водки, что ль?

– Водка на месте. Автоматы спёрли. Что ты лыбишься, атаман, тюрьма ведь…

– Тюрьма, – соглашаюсь я. – Я не с этого… Мне версия про октябрьский зной понравилась. Сам придумал или коллективное творчество?..

– Атаман, ехай куда ехал…

– А вы, стало быть, будете ждать расстрела?

– Ну, типа того…

– Кубане́ц, а вы после вчерашнего «купания» глаза хоть разлупливали? Может, автоматы ваши лежат на привычном месте – промеж бутылок.

– Не лежат…

– Сейчас покажу фокус, – обещаю я и иду в вагончик.

Через полминуты выношу за ремни автоматы.

– Эти?

– Где ты их нашёл?!

– На обычном месте, среди стаканов. Нет, вы точно «перекупались» вчера.

Вскакивают, едва не сшибив меня с ног, расхватывают автоматы, размахивая ими, как ошалелые, скачут вокруг меня. Всё, расстрел отменяется.

– Ну, ну, ну!.. – кричу я. – Что за щенячье ликование? Пустите, а то ещё пристрелите на радостях…

Вырвавшись из объятий, отзываю в сторону Кубанца́.

– Всё, хватит дурковать, – говорю ему. – Это последний звоночек. Следующий раз «фокус» может и не получиться. Бросай, на хрен, эту таможню.

– Брошу! – прижимая руки к груди, обещает тот. – Здоровье, чай, нежелезное. В такой борозде и лошадь не выдержит… Я уж и сам себе нынче зарок дал… Гибель тут. Брошу. Уйду в участковые…

* * *

Лиха беда – начало, есть дыра, будет и прореха! Вот и дождались! Взамен пьяных украинских ментов на охрану границы заступили пьяные украинские пограничники. Колхоз в Верхнем хуторе к этому времени развалился. Старый Блажей, проработавший председателем без малого пятьдесят лет, ушёл на пенсию, но успел устроить начальником местного погранперехода своего придурковатого сынка.

Блажеёнок, важно раздувая ноздри, вальяжно похаживает у своего вагончика. Дураков принято бояться. Все, пересекающие границу, робко заглядывают ему в глаза. Блажеёнок упивается своей властью. Всё в его воле: может смилостивиться и, взяв положенную мзду, пропустить человека с какой-то поклажей, но на другой день вдруг захочет быть принципиальным – заберёт паспорт, объявит его контрабандистом, конфискует «неположенную» ношу и составит протокол, по которому «злочинец» заплатит штраф.

У меня здесь особый статус, проезжая на свою землю, я лишь формально на несколько метров пересекаю границу, на самом же деле езжу из России в Россию. Носач накрутил пограничникам хвоста, чтоб меня пропускали без досмотра, и это больше всего злит Блажеёнка.

В летний зной, когда воды в Деркуле мало, я не пользуюсь мостом и вообще не заезжаю на таможню – езжу напрямую через брод. Но даже сюда, на Российскую землю, заходит бдительный Блажеёнок, чтоб подловить тех, кто, не желая с ним лишний раз повстречаться на мосту, ходит округ таможни через мою землю.

В полдень обычно иду через брод собирать скошенное сено. Жека к этому времени своё сено уже скопнил и, фыркая, как медведь, купается чуть поодаль на Малашкиной яме. На другой стороне по высокому бугру, гордо вскинув голову, прохаживается Блажеёнок.

– Ваш доку́мент? – строго говорит он с таким видом, как будто меня и не знает.

«Послать его, что ли…» – думаю я. Но порочное воспитание не позволяет мне этого сделать.

– Вот доку́мент! – подношу к его роже вилы и иду к своим скошенным валкам.

Наконец Блажеёнок замечает Жеку. Жека его одноклассник, но это делу не мешает.

– Грамодянин, ваш доку́мент? – окликает он Жеку.

«Вот придурок! – сам себе усмехаюсь я. – Какие могут быть документы у купающегося в реке человека В зубах он должен держать их?..»

У Жеки с воспитанием никаких изъянов нет. Приподнявшись в воде, он, отчеканивая каждое слово, громко кричит:

– Блажеёнок, пошёл на…

– Добре, ще повидаемось… Ще проситысь у менэ будете, – грозит тот и отходит в сторону.

Звонит своему начальству, и мне слышны обрывки его разговора:

– Вы казали контролюваты российский брод… Як тут поконтролюешь… Атаман вылами в пыку тыче… Да, той самый, за которого Носач хлопотал, земля у него тут… Возгордився и балакать з нами не хоче… А другый, теж из козакив, той и вовсе на… посылае. А стриляты вы не дозволяете. Тогда для чего рушницы выдалы?.. Одного-другого стрильнув бы и порядок був бы…

– Блажеёнок, я тебе гляди стрелялку в ж… засуну, – выйдя из воды и слыша его разговор, обещает Жека.

– …О, и зараз погрожуе… Ни, ни атаман, – другий…

Когда в Деркуле после июльских дождей вода прибывает, с сеном через брод не проехать, приходится возить через таможню.

– Дэржавный кардон Украины! – выходя из вагончика, торжественно объявляет Блажеёнок. – Шо везете? – кивает на загруженную сеном телегу.

– А ты что не видишь? Ракетную установку!

– Дайкось вылы, – просит Блажеёнок.

– Зачем они тебе? У меня четырёхзубые – не трезубец… Хочешь на автомат поменять? – смеюсь я, но вилы даю.

Блажеёнок обходит вокруг телеги и что есть силы ширяет вилами в сено.

– Ай-яй-яй! – кричу я. – Что же ты натворил?!

Блажеёнок испуганно выдёргивает вилы, лупает ошарашенными глазами.

– Я себе потаённо хохлушку перевозил, а ты ей глаз выдолбил. Нахрен мне кривая хохлушка, забирай её себе!..

Смеюсь я, смеются другие таможенники, работающие в подчинении у Блажеёнка.

– Похохочешь ще у мэне… – открывая шлагбаум, сопит Блажеёнок.

Еду на другой день на своём тракторе.

– Дэржавный кардон Украины! Наркотики, валюта, оружие е?

– Блажеёнок, не валяй дурака, – отвечаю устало. – Если б у меня было оружие, то ты бы сейчас сидел под мостом…

Однажды ранним утром шли мы с Бармалеем на луганский автобус. В это время на таможне посетителей мало. Какая-то светлоликая дама средних лет уже прошла паспортный контроль, но её всё ещё не отпускал Блажеёнок. Было видно, как он шепчет ей какие-то комплименты. Дама напряжённо улыбается, ищет мирный повод, как вернуть свой паспорт и отцепиться от назойливого кавалера.

– Можно я пойду? – говорит смущённо. – Вон люди подходят…

– Де ты бачишь людей? Хиба це люды? – насмешливо кивая на нас, говорит тот. – Це не люды – голодьба… От давай, я зараз зминюсь – поидэмо ко мни. Побачишь, як люды живут!..

После недолгого размышления добавляет, как о самом великом своём достижении:

– Я богато живу…

– Живэ вин богато и все в нёго е, одно только горе – никто не дае, – смеётся Бармалей.

Наконец отпустив светлоликую даму, насупившись, Блажеёнок идёт к нам.

– Державный кардон… – объявляет он. – Приготовьте доку́менты.

– Они тебе нужны, наши доку́менты? – всё ещё изголяется над ним Бармалей. – Читать-то ты так и не научился… Ну нешто только понюхать…

Одно время Бармалей прихварывал болезнью своего тестя Зынченко, но потом, с Божьей и Людмилиной помощью, одолел свой недуг.

– Хреново, что я пить бросил… – отходя от таможни, говорил он.

– Что ж тут хренового? Людка вон, не нарадуется!..

– То так… Только когда я пил, ещё с горы не успею спуститься, километра за три, лишь завидят мою машину, Блажеёнок со всей командой шлагбаум распахнут, и кто куда – в дерезу, под мост… Абы не повстречаться со мной. Подъеду, посигналю: «А ну, выползайте, тараканы!» Тихо. А как пить бросил – выходят такие вальяжные: «Ваш доку́мент. Шо везете?..»

* * *

Поле моё вытянулось вдоль реки с севера на юг. Здесь у меня большая бахча, кукуруза на корм скоту и ближе к старому руслу, где не умолкает лягушиное пение, тихо посвистывают камышовки и корольки, звонко перекрикиваются иволги и слышится трубный голос выпи – там раскинулись сенокосы. С моего поля хорошо видно украинскую таможню, видно, как в урочный час проходят колонны бензовозов и крытых брезентом фур. На таможне они не задерживаются, там давно всё договорено и оплачено.

Иногда приезжает ко мне Носач. У моего шалаша разводим костерок, печём картошку и пойманную в самолов рыбу. Выпиваем сотку-другую…

– Всё равно переборем бандерву! – горячась, говорит он. – У них своё, а у нас своё! Мы как были Войском Донским, так и остались им, и этого из нас не вытравить! Под себя народ не переделают… И на таможне порядок наведём!..

Я понимаю, в такие минуты он больше убеждает не меня, а самого себя, но дипломатично молчу, не спорю.

Озираясь по сторонам, он вдруг переходит на шёпот, словно боится, что нас могут подслушать здесь:

– Саня, вот фотоаппарат… Не смотри, что маленький – качество… Мне из Германии привезли… Нужны фото всей контрабанды. Кроме тебя, никто не сделает – ты на острие…

– Хочешь кинуть Блажеёнка отсюда?

– Да ну… Пустое дело. Что такое Блажеёнок – тьху и растёр. Наладишь его – завтра такого ж пришлют…людям легче не станет. Мне, Сань, удавка нужна, чтоб держать их на жёстком поводке. У меня люди толпами идут с жалобами, а я помочь ничем не могу…

* * *

В распахнутой голубой рубахе, босиком по тёплой предвечерней траве, вразвалку шагает ко мне через поле отец. Я узнаю его издали по светлой кепке, по неспешной походке, по голубой рубахе… Возвращаясь из Луганска в хутор, он всегда заходит ко мне. Подойдя, ставит у шалаша сумку, рядом бросает снятые туфли со вставленными вовнутрь носками. Рубаху вешает на ветку растущего у шалаша вяза.

– Эх, так бы босиком ходил и ходил! – обнимая меня, говорит отец.

– Есть будешь? – предлагаю я.

– Кто ж на бахчу ходит есть?! – смеётся отец. – Выкатывай «рябого»!

Из кучи, прикрытой от солнечного зноя ворохом свежей травы, выкатываю самый здоровый арбуз. Лезвие ножа лишь касается его рябого бока, арбуз, звонко хрустнув, лопается.

– Вот это другое дело! – разламывая надвое здоровую скибку, говорит отец и, осмотрев округ всё моё поле, начинает неспешный рассказ:

– Помнится, в сорок третьем на этом же месте была бахча. Только немца прогнали – колхоз в руинах, на коровах пахали. Председателем был Черенков Михаил Устинович, комиссованный по ранению. Ранило его под Лисичанском. Голень раздробило на части. Повезли в санитарном поезде в тыловой госпиталь, а в Чеботовке состав на долгое время застрял – с Миллерово пропускали военные эшелоны. Выглянул Михаил в окно. Видит: хуторяне на мельницу приехали. Кричит им: «Передайте Мане, пусть прибегит. Попрощаемся, а то, может, уж и не свидимся больше». Маня хватает коляску, на какой сено таскала, и бегом в Чеботовку. Сразу к начальнику медсанбата: «Отдайте мне мужа, я его сама выхожу». – «У него ранение серьёзное, специалисты нужны». – «У нас в школе госпиталь организовали – есть специалисты. А я его подкармливать буду – быстрее на ноги вскочит». Уговорила, – отдали. Притянула Маня его на коляске домой, а какие тут у нас «специалисты» – только зелёнкой помазать да перевязать. Кое-как срослась у Михаила нога, а ступня на сторону вывернулась, да так и осталась. Комиссовали. Поставили председателем колхоза. А тут, куда ни кинь, везде клин – разруха… А был председатель с хитринкой. Именно здесь, где единственная дорога с Луганска на Миллерово, и посадил он с дальним прицелом бахчу. Нам с Митрием Власовичем было тогда по пятнадцать лет, но в колхозе уже работали. Вызвал нас председатель к себе и говорит:

«Поручаю вам самую ответственную работу – бахчу сторожить».

Вот, думаем, нашёл «ответственную» работу, – лежи день и ночь вверх пузом и знай лишь арбузы уминай. А он говорит дальше:

«Заметите идущую машину, спрячьтесь и не высовывайтесь, как будто и нет вас. Дождитесь, когда подзагрузится – накрывайте и сигнал из ружей давайте. А дальше моё уж дело…»

А потом добавит мало тогда понятное нам:

«Глядите не проспите – одна надежда на вас… Да с переполоха не застрелите. Мне стреляные не нужны».

Всё как наказано, так и действуем. Затаились в травах, ждём. Вот едет полуторка. Притормозила. Вылез водитель. Здоровенный дядька. Стал на подножку, смотрит округ – нет никого. Соскочил и давай арбузы в кузов кидать. Только загрузился – в кабину, а там уж два хлопца сидят:

«Всё, дядя, приехал!»

Глянул водитель, а пацанам-то всего по пятнадцать лет.

«А ну, шпана, кыш из машины, а то я вам!..»

А «шпана» двухстволочки ко лбу его подводят:

«Не балуйся, дядя. Присядь тихонечко на подножку и сиди смирненько, чтоб мы тебя не попортили. Ты нам целехонький нужен».

Влезает Митрий Власович на кабину, чтоб лучше слыхать было, – бахает пару раз. Председатель выстрелы услышал – на коня и галопом сюда. Подлетает, не слезая с коня, в кузов заглядывает. Как ахнет кнутом о землю:

«Ах ты, сукин ты сын!.. Народное добро расхищаешь?! Десять лет!.. Десять лет за такое!..»

«Да я… Да простите… Да у меня дети…» – не скрывая слёз, плачется водитель.

«У тебя дети?.. А колхозные дети тебе не дети?.. Они хлеб для тебя растят, а сами макуху едят, и то не кажен день… Десять лет!.. Десять лет расхитителю…»

Плачет водитель во весь рот, молит его простить. Покричит-покричит Михаил Устинович, но смягчит своё сердце, уступит:

«Ладно, детей твоих жалко, не стану губить твою жизнь. Неделю будешь с тока на элеватор зерно возить. Отработаешь – мы тебе справку выдадим, что ты обломался и на ремонте у нас стоял…»

Радостный, что так всё счастливо обошлось, возит тот день и ночь зерно на элеватор. А через неделю, как и было договорено, выдаёт ему председатель нужную справку, жмёт на прощанье руку:

«Будешь ехать через бахчу – притормози. Там ребята для тебя уже рябеньких подсобрали, накидают в кузов, повезёшь, детишек порадуешь».

А нам прежнее задание – отловить нового шалопая. И скоро опять:

«Ах ты, сукин сын! Народное добро расхищаешь?!.. Да я тебя…Десять лет! Десять лет расхитителю народного добра!..»

Бывало, наш колхоз первым по району завершал сдачу зерна.

* * *

Каждое утро, едва сходила с травы роса, с Верхнего хутора приходил моложавый старик Захарыч. Захарыча знаю давно, он наш хуторской. Лет пять тому овдовел, зиму погоревал, а с весны Валька Сычёва, соседка Павла Николаевича, нестареющая весёлая баба, наняла его посадить картошку, так и прижился он с тех пор в примах на другой стороне границы.

– Атаман! – сиплым голосом окликает Захарыч.

Выхожу из шалаша, киваю головой.

– Атаман, я у тебя травок нарву.

– Рви, – усмехаюсь я.

– Я ж предупреждаю – не подумай, что вор… – словно оправдываясь, говорит Захарыч. – А то глянешь – шастает кто-то без спросу…

– Шастай, – смеюсь я.

Собрав целебные травы и рассортировав их по разным сумочкам, старик подходит к моему шалашу.

– Ну, что там, в родных краях, все живы?

И не дожидаясь, пока я буду вспоминать покойников, добавляет:

– Хата там моя ещё цела, не растянули?

– В отступление собрался? – улыбаюсь ему.

– Ну-у. Казаки не сдаются… – хорохорится Захарыч, но за родовой курень душа всё же болит.

– Что лечить собрался, Захарыч? – кивая на пакеты с травами, меняю я разговор.

– Я вот, атаман, медицины не признаю! – неожиданно заявляет Захарыч. – Сейчас химией лечат. Одно лечат, другое калечат…

Согласно киваю.

– А травки, они мягко действуют. Я болезни не жду – зогодя пью.

– Смотря какие травки… – сомневаюсь я. – Это вот что за трава?..

– Душица. Хохлы её материнкой зовут, – поясняет он и тут же перечисляет длинный список её полезных свойств. – А это вот корень солодки, – продолжает меня просвещать. – Возьми. От кашля первейшее дело!..

Захарыч откладывает мне сочные корни солодки, добавляет к ним пучок зверобоя.

– Зверобой, так тот вообще у меня не выводится. Я его вместо чаю пью, – говорит он.

– Ты, Захарыч, поосторожней со зверобоем…

– А чего осторожничать?

– На Сычиху смотреть не захочешь. Всякое доброе намерение отобьёт. Выпроводит – придётся назад в свою хату бечь…

– А-а-а, это всё басни, – машет рукой Захарыч. – Это как, знаешь, встретились два ветерана Второй мировой. «Егор, а ты помнишь, нам командир в чай порошок добавлял, чтоб мы до девок не бегали?» – «И что с того?» – «Чувствую: начинает действовать…» А ты говоришь зверобой…

Захарыч лихо мотнул головой, пошёл, усмехаясь.

– А ты куда правишься? – окликаю его. – Тебе ж через таможню ближче…

Захарыч возвращается и, как великую тайну, сообщает тихим, потаённым голосом:

– Есть тут у меня окружная стёжка… Я этих всех блажеят на дух не терплю. Шагу не ступи – найдут до чего прицепиться… Вот и хожу круголя… Дожили, на своей земле…

– Вон чего… А я думал, ты там новую бабку себе приглядел…

– Куда мне новую, хочь бы со старой управиться…

Захарыч, опасливо озираясь, переходит на шёпот:

– А ты знаешь, атаман, что война будет?

– С кем? – спрашиваю с усмешкой.

– С энтими и будет… – кивает в сторону таможни. – Их, знаешь, сейчас скоко поразвелось по всей Украине?.. Свидомых-пересвидомых… Они ведь не уймутся, пока нас не изведут всех под корень…

– Не уймутся… – соглашаюсь я.

– Вы как в плен их подгорнёте, первым делом – пороть! Пороть, пока не об… а потом добавить за то, что обо…

– Так и сделаем, – улыбаюсь я.

– Ну, побег я…

– Сычихе поклон, – говорю вслед.

– Передам… – обещает тот.

– Павла Николаевича видишь? И ему передай…

– Его попробуй не заметь, Павла Николаевича… Вижу, конечно… – уже отходя, смеётся Захарыч.

* * *

В обеденный зной, отложив все дела, иду к реке. С высокого яра на пятиметровой глубине хорошо просматривается дно. Стаи голавля лениво прогуливаются у свисающей к воде карчи, ждут, когда оттуда свалится какая-нибудь насекомая живность. На другой стороне, из зарослей прибрежного камыша, гнусаво покрякивая, выплыла тёмно-бурая уточка чирка; ища себе пропитание, переворачивается, барахтается на мелководье. Где-то из гущины прибрежных зарослей звонким свистом окликнул её селезень, но на простор так и не выплыл, остался охранять гнездо.

«Тах-тих, тах-тих…» – приближается мерный звук «тяжёлого» мотоцикла. Это Кубане́ц. Вот уже несколько лет он работает участковым в своих хуторах. От всяческих передряг и неприятностей ищет уединения у меня.

– Саня, можно я у тебя порыбалю?.. – задаёт он свой дурацкий вопрос, вроде я ему могу сказать: «Нет, нельзя».

– У тебя здесь тихо, ни души. Устал от людского гомона – отведу душу… – говорит он.

Из коляски мотоцикла Кубане́ц достаёт удочку, банку с заготовленными червями; идёт вдоль берега, подальше забрасывая леску.

– Куда ты кидаешь? – окликаю его. – Рыба вся здесь, у карчи, под берегом…

Но, похоже, рыба его интересует меньше всего.

– А-а… – не оглядываясь, машет рукой и идёт дальше.

Жара набирает силу, даже птицы – и те затихают в это время, прячутся где-то в зарослях, один лишь коршун, высматривая добычу, висит высоко в небе. Кубане́ц вначале распахивает гимнастёрку, через время бросает её на поникший от зноя куст бересклета, туда же летит и форменная фуражка. Продвигаясь понемногу по течению реки, постепенно раздевается до трусов: бросает в траву портупею с пистолетом, затем, пройдя какое-то расстояние – брюки и, наконец, туфли с носками. Уходит дальше, дальше и скоро вовсе скрывается за поворотом. Здесь редко кто ходит, но, от греха подальше, портупею с пистолетом подбираю и отношу в свой домик-шалаш. Предвкушаю забаву, как Кубане́ц будет ползать по траве в поисках своего пистолета. Я, конечно, не подам вида, что причастен к его пропаже, и даже вместе с ним поползаю по земле, поучаствую в поисках. Покуражусь немного, но потом верну, порадую «находкой». С нетерпением жду рыбака, а того всё нет и нет.

Появляется Кубане́ц лишь через пару часов; в одной руке удочка с оборванной леской, в другой – небольшой кулёчек с рыбой да баночка с оставшимися червями. По пути он постепенно одевается: брюки, гимнастёрка, фуражка, туфли. Я наблюдаю за ним. Особого волнения по поводу портупеи и пистолета Кубане́ц не выказывает. Подходит к мотоциклу, кидает в люльку удочку, на седушку бросает банку с червями и пакетик с рыбой. Втыкает ключ зажигания.

– Кубане́ц, – окликаю я. – Как улов?

– Да-а… Кот будет рад…

– Значит, не зря ты тут удочку гнул – хоть кто-то порадуется.

Занимаю его пустыми разговорами, с надеждой, что он наконец вспомнит о своей пропаже. Кубане́ц начинает заводить мотоцикл, – благо что тот не заводится у него с одного толчка.

– Кубане́ц, – вновь окликаю я. – Ты ничего не забыл?..

Тот заглядывает в люльку – удочка, рыба, черви на месте. Вновь «дыркает» заводным рычагом, подсасывает бензин в карбюратор.

– Кубане́ц, ты хорошо глянул?..

– Да не, всё на месте… – ещё заглянув в люльку, говорит он.

Наконец мотоцикл заводится, Кубане́ц на прощанье машет рукой.

«Сейчас дёрнет отсюда, и буду я невесть сколько охранять его пистолет!» – в сердцах думаю я и выдёргиваю из зажигания ключ.

– Кубане́ц, куда ты торопишься? Пошли ко мне в избушку, выпьем грамм по несколько, поговорим…

Сощурившись и прикидывая, какой сейчас час, Кубане́ц смотрит на солнце. Оно ещё высоко – вечер нескоро.

– А у тебя что там?.. Казёнку я не пью.

– Правильно делаешь! От казёнки прицел сбивается… Нет, у меня своя…

– Пошли! – соглашается Кубане́ц.

В домике моём распахнуты настежь дверь и окно; лёгкий сквознячок прогоняет зной, которым наполнен воздух. Портупею с пистолетом сдвигаю на край стола, ставлю на свободное место стопки и нехитрую закусь: хлеб, сало, огурцы, помидоры. Разрезаю арбуз. Выпили по первой и по второй. Кубане́ц вздыхает, кряхтит. В разговоре немногословен. Я вижу: у него неприятности по работе, но с расспросами не лезу. Захочет – сам расскажет.

– Хорошо тебе здесь, – наконец произносит он.

Я не знаю, что он имеет в виду под словом «хорошо», поэтому лишь молча улыбаюсь в ответ.

– Задолбали меня все эти бандеровские трезубцы, – говорит он уже поконкретней. – Говорят, на войне в Чечне Путин контрактникам гражданство в течение года даёт. Слышал об этом?

– Нет, не слышал, – честно признаюсь я.

– А я на любую войну пошёл бы, лишь бы трезубец на орла поменять…

– Кубане́ц, там ведь и убить могут…

– А тут разве жизнь?..

– Слушай, Кубане́ц, – меняю я разговор. – Ты видишь, что я сюда на тракторе мотаюсь?..

– Ну? А чего не на машине?..

– В машину инвентарь не кинешь, а вхолостую гонять, смысла нет. Нужен прицеп. Ты по хуторам гоняешь, может, продаёт кто? На новый денег нет, а с рук бы я взял… Поспрашиваешь?..

– Поспрашиваю… – обещает тот.

За разговором допили водку. Кубане́ц смотрит в дверной проём: одетое в алую дымку солнце клонилось к горе. В старом русле вновь проревела выпь, запели водяные быки.

– О, водяной бык протрубил. Пора… – заключает он и тянется за своей портупеей.

– Э-э, Кубане́ц, а пистолет-то зачем хватаешь? Твой, что ли?..

Кубане́ц достаёт из кобуры «макаров», смотрит на номер.

– …863, – читает последние цифры. – Мой…

– Нет, ну если номер совпал – другое дело! Забирай, – соглашаюсь я.

* * *

Летом, отслужив в десантных войсках, вернулся домой сын Никита. На встречу собралась вся родня. Посидели за столом, скупались в реке. Во второй половине племяшка моя Наталья засобиралась ехать домой, в Луганск. Никита повёл провожать её к автобусу. Чтоб сократить путь, решили идти не через таможню, а напрямик, через мою землю. Только по тропинке пересекли старое русло – вот он украинский пограничный патруль во главе с Блажеёнком, – видимо план, по задержаниям подгорал.

– Доку́менты! – потребовал Блажеёнок.

У племяшки документы всегда с собой, показала и пошла дальше, а провожатый в одних шортах и полосатой майке – какие там документы…

– Да нам тут двадцать метров до автобуса… Сразу же и назад. Не брал документы…

– Ты на дисять мэтрив пересик державный кордон Украины, незаконно вторгся на еи территорию. Зрештованный злочинец! – объявляет Блажеёнок. – Пройдемо составляты протокол.

Тысячу раз до армии Никита беспрепятственно ходил по этой тропк, е и вот на тебе – стал «злочинцем». Пожал недоумённо плечами, пошёл с нарядом к таможне.

После звонка племяшки я еду к таможне, захожу в вагончик.

– Слушай, Блажеёнок, не валяй дурочку, отпусти парня, – говорю по-хорошему.

Блажеёнок, важно раздувая щёки, с довольным видом сидит за столом, сочиняет протокол.

– Громадянин, выйдить из службового помищинья, не мишайти проводить процессуальны дии, – не отрываясь от бумаги, важно произносит он.

Умственная работа (а составление протокола – для Блажеёнка непосильный труд) забрала у него все силы. Он вспотел, и даже дыхание его стало тяжёлым, как у тянущей воз лошади. Наконец, закончив писать, он откинулся в кресле и прерывисто выдохнул. Отдал протокол Никите. Тот начал зачитывать перечень своих «злочинств». Такого-то числа в 17 годын 12 хвылын по киевскому часу, такой-то и такой-то грамадянин России вторгся в пределы незалэжной Украины на десять метрив и бул зрештован…

– Нет, я этого подписывать не буду, – отложив бумагу, говорит Никита.

– Это ж чему?

– А кто замерял эти десять метров? Может, там не десять, а восемь метров… Нет, не буду подписывать!

– Добре, напишемо восимь метров. Подписуй.

– А вдруг там не восемь, а одиннадцать метров? Нет, это дело серьёзное, здесь с потолка не прокатит. А вы хотите на глазок… Нужно выезжать на место, перемерять…

– Я бачу, ты як батько твий – любишь мозги полоскаты. Пишему: «От подписи отказався» и везем в Станицу на суд.

Начинаю звонить Носачу, но у того совещание, и телефон отключен.

Потомственный казак станицы Луганской судья Белоусов сидит за широким столом, вертит в руках переданный Блажеёнком протокол. За подобные «преступления» на Украине положен штраф в размере средней месячной заработной платы либо арест до 15 суток.

– Это что за м…трепие? – откинув протокол в сторону, спрашивает Блажеёнка.

– Це исть протокол задержання.

Судья ничего не сказал, лишь с рыком выдохнул, перевёл взгляд на Никиту.

– Сын атамана?..

– Сын…

– Дед твой известный на весь свет скульптор…

– Да…

Сложную задачу нужно решить судье Белоусову. С одной стороны – знает меня и моего отца, с другой… Этот официальный протокол, на который ему как человеку государственному, нужно реагировать по закону. Смотрит Белоусов на Никиту с нескрываемым раздражением, видя в нём причину своего затруднительного положения.

– Что ж ты родителей позоришь, десантник?.. – На слово «десантник» Белоусов делает особый нажим, так, что оно приобретает негативно-насмешливое значение.

– Никого я не позорю…

– А что ж ты не мог этим м… – кивает на присутствующих пограничников. – Не мог хлебальники начистить?

– Мог…

– Чего ж не начистил?..

– Да неудобно, так с ничего…

– Убежал бы. Там десять метров – и Россия. Не мог убежать? А?..

– Мог. Но как-то неудобно русскому десантнику бегать…

– Неудобно ему… А мне перед твоим отцом и дедом удобно тебя засобачить? – зло ворчит Белоусов. – Что пожимаешь плечами?… Деньги на автобус есть? Понятно… Я сейчас тебя на сутки оформлю. Переночуешь у меня в кабинете на диване. Утром приду, дам денег на билет, и на следующий раз помни, что я тебе говорил…

Наконец перезвонил мне Носач. Объясняю ему суть дела. Тот выругался невесть на что, бросил коротко:

– Жди, скоро будет дома…

Не успел Белоусов склониться над письмом «Постановления суда» – звонит Носач:

– Погранцы с десантником ещё у тебя?

– Здесь…

– Живо их всех ко мне!

Носач просмотрел протокол и пренебрежительно швырнул его в сторону так, что тот скатился на пол.

– Десантника отвести до границы и извиниться, – коротко приказал он.

– А вы, пан председатель Совиту, нам не указуйте, шо робыты, – поднимая с пола свалившийся протокол, с вызовом просопел Блажеёнок. – Якось без вас разберемся, що нам робыты… Мы державный кардон оберегаемо…

– Державный кардон оберегаете?.. – рычащим шёпотом повторил Носач так, что от этого «шёпота» всем сделалось жутко.

Рывком выдернул из стола ящик с документами, без разбора сгрёб рукой фото, на каких были запечатлены моменты контрабанды, швырнул их перед Блажеёнком.

– Вот это ваш «захист» державы?! – гаркнул так, что во всём этаже жалобно звякнули стёкла.

– Це вже давно було… – меняясь в лице, понурив голову, пробормотал Блажеёнок.

– Було давно, да вот всплыло!

– Думаете, я сам, самочинно?.. В менэ начальство е, кое все це и завело…

– Я ничего не думаю, я знаю точно – когда я всё это передам в прокуратуру, начальство твоё о тебе, как о моли, не вспомнит…

– Шо теперь?.. – в замешательстве бормочет Блажеёнок.

– Я уже сказал, «шо теперь» – десантника до границы и извиниться!..

– А з нами шо буде?..

– Посмотрим… – неопределённо сказал Носач.

Глядя под ноги, Блажеёнок побрёл к выходу, у дверей замялся и, неуверенно оглянувшись, спросил:

– А з протоколом шо теперь робыты?.. Вин номерной…

– Засунь его себе в… – посоветовал Носач.

Словно соглашаясь с этим, Блажеёнок кивнул несколько раз и прикрыл за собой дверь.

Уже обратной дорогой он стал приходить в себя и до самой таможни, скрежеща зубами, повторял сам себе одно и то же:

– Прокляти козаки… Засилы москаляки по всим кабинетам. Ничого, выкорчуемо… Гиляк на усих хвате. Чисто буде…

* * *

Поздней осенью, когда уже начались морозы, и я позабыл о своей просьбе, мне позвонил Кубане́ц:

– Нашёл я тебе прицеп! – сообщил мне торжественным тоном. – Совершенно новый и по смешной цене.

– За сколько?

– Дед-хохол с Валуйского хутора его двадцать лет назад покупал, по той прежней цене и продаёт.

– Ничего себе «новый»…

– Так он ни разу его не цеплял. Как купил, так в сарае и стоит. Бабка говорит: «Застром от него», заставила деда продать. За ним одна лишь беда: дед за давностью лет документы на него утерял.

– А как же я с ним буду ехать? Меня ж на первом углу повяжут.

– Не повяжут. Я с тобой буду ехать, меня все станишанские гаишники знают. Через Блажеёнка соваться не будем. Поедем к Югановской таможне, там у Кудина корешок знакомый, Миха, они когда-то вместе на заводе работали… Сговоримся за пару литров. Ну а дома, по месту, зачем тебе документы?..

Так и порешили. Воскресным морозным днём, захватив Кудина и взяв за компанию Жеку как «главного механика по прицепам» выехали с Кубанцо́м на хутор Валуйский. Во второй половине дня разыскали деда, хозяина прицепа. Жека тут же стал торговаться:

– Ты, дед, не много ли заломил? – строго спрашивал он.

– Так вин у мэне новый. За что взяв, за то и виддаю, – оправдывался старик.

– Какой же он, в чертях, новый, когда он ещё в СССР делался?..

– Так я на нём ни разу ни издив.

– Зачем тогда брал?

– А так… На всяк случай… Шоб було…

– Ладно, пошли смотреть.

В сарае с трудом раскопали заваленный всевозможным хламом прицеп. Жека долго придирчиво осматривал его, но как ни ворочал, никаких изъянов в нём не нашёл.

– Хороша тележёнка, – заключил он. – Нужно брать.

Расплатились, прицепили прицеп к машине, собрались ехать.

– О-о, ни! Так дило не робыться, – сказал дед. – Нужно его взбрызнуть. Ходимо за стол!..

С этим не поспоришь, пришлось подчиниться. Соблюдая неписаный закон, засиделись у деда до позднего вечера, пока его старуха, утратив своё терпение, не начала нас выпроваживать:

– Хватит вам мого деда поить, он мне живой пригодится, – говорила она таким тоном, словно дед её был у нас в гостях, а не мы у него.

Наконец расстались. Двинулись к Югановской таможне. Не доезжая до места, оставили машину с прицепом, послали Кудина договариваться.

Миха-погранец, старый его знакомец, вышел с вагончика перепуганный; озираясь на дверь, зашептал чуть слышно:

– У нас тут аврал. Блажеёнок настучал, что мы пускаем всех подряд. Сейчас проверяющий здесь сидит…

И тут же, чтоб было слышно в вагончике, произнёс в полный голос:

– Нет, товарищи, нельзя! Тут вам таможня, а не проходной двор!..

– Ну, что будем делать? – сев в машину, спросил Кудин, и все, не сговариваясь, повернулись в сторону Кубанца́.

– А чего сразу Кубане́ц, – возмутился тот. – Кудин, твой корешок на таможне?..

– Тут один выход – брод, – задумчиво произнёс Кудин.

– Какой брод?! – возмутился Кубане́ц. – Ты знаешь, сколько сейчас воды? «Москвичу» – выше окон!

– А кто тебе сказал, что мы будем на «Москвиче» через брод ехать? – парирует Кудин. – До брода доедем, отцепимся и перепрём вручную, оставим прицеп на берегу. Вернёмся, сядем в машину и порожняком через таможню к этому ж броду, с другой стороны. Всех-то делов!..

Уже ночью подъехали к броду. Притормаживая задним бортом, спустили прицеп к реке. Разделись наголо. Чтоб не порезаться, обломали окрайки льда.

– Я на ту сторону не пойду, – глядя на чёрную воду и зябко передёргивая плечами, неожиданно говорит Кубане́ц.

– Это как же ты не пойдёшь?! – злится Жека. – Затеял дело, а теперь прицеп мы сами переть будем?…

– Брод – не моя идея… К тому ж это здесь я хозяин, а туда мне нельзя, – кивая на российскую сторону, упрямится Кубане́ц. – Если вас там, у атамана, повяжут, – с вас что с гуся вода, а я человек государственный и имею право пересекать границу лишь на таможне…

– Да ты её уже пересёк! Земля-то здесь атаманова, российская. Так что не юли, – забыв об осторожности, орёт Жека.

– Не боись, «государственный человек», тебя не сдадим, – посмеивается Кудин и подталкивает Кубанца́ к воде.

Дружно подхватив прицеп, быстро, не раздумывая, ступили в воду. Воды было много, по грудь. Спасало одно: прицеп не набрался водой, поэтому плыл легко, как огромное корыто.

– А-а-а-а-а-а… – на одной ноте вопил Кубане́ц.

– Тише ты… – зачерпывая свободной рукой воду, окатывал его Жека. – Визжишь, как резаный поросёнок – на таможне слыхать. Подумают: топим кого-то…

Наконец колёса коснулись земли. На рысях выперли прицеп на другой берег.

– Теперь назад! И погнали! – радостно кричит Жека.

– Я назад не пойду! – неожиданно заявил Кубане́ц. – Буду здесь ждать!

– Не дури, Кубане́ц, пойдём… – уговаривает Кудин. – То он сюда не хотел, теперь отсюда не выгонишь. Пойдём, а то вдруг хапанут тебя, «государственного человека», пока нас не будет пропадёт Украина!..

– Не пойду! Вы с атаманом привыкли в крыгах купаться, а я не могу. Я лучше здесь пять минут, на морозе, попрыгаю, пока вы объедете, чем назад через Деркул лезть…

– Хрен с ним, пусть пляшет… Давайте назад, пока не заколели, – торопит Жека.

Перебрались через реку, оделись. Садясь в машину, махнули рукой Кубанцу́:

– Держись, Кубане́ц! Через пять минут будем…

Не спеша открывать шлагбаум, Блажеёнок, вертя в руках наши документы, вальяжно прохаживается вокруг машины.

– А шо мы везем? – задаёт он любимый вопрос.

– Блажеёнок, сала у нас нет, так что с «наркотой» ты пролетаешь, – не тая раздражения, говорит Жека.

– Виткройте багажник.

– На, смотри, там ничего нет, – говорю с раздражением.

– А що вы таки нервны? Щось случилось? Вот це шо? – тычет он пальцем в свёрнутую комком одежду Кубанца́.

– Был тут один клиент, задавал много вопросов, – так мы его в Деркуле утопили… – наконец прорывает и Кудина.

– Т-а-а-к, будэмо разбыраться…

Отойдя в сторону, Блажеёнок начинает куда-то звонить:

– Тут у мэне подозритильны типы. Подозривуются в совиршини вбывства… Крики о помощи слыхали… Ну вот, задержали… Дали уже признательные показаня…да, признались в убийстве… Тело спрятали в рику… Так… Так… Щас доставимо…

– Вот идиот… – прорычал Жека, и было не понятно, кого он имеет в виду, – Блажеёнка или Кудина, с его дурацкой шуткой.

– Так, приказано доставиты вас в отдил милиции Станицы…

– Блажеёнок, ты охренел?! Хватит гнать дуру! – выйдя из машины, заорал Кудин. – Давай сюда документы и открывай свой светофор!

Отпрянув от Кудина, Блажеёнок передёрнул затвор автомата.

– Всим систь в машину! Вы пидозриваютесь в тяжком злочинстве! У мэне приказ!.. Доставыти вас в милицию. Все! Шаг вливо, вправо – стреляю!..

– Во влипли… – выдыхаю я.

– Лучше подчинитесь… – шепчет за спиной подчинённый Блажеёнку пограничник. – Вы ж его, дурака, знаете…

– Что дальше? – уже смиряясь, спрашиваю я.

– А дали вы едите попереди, я за вами, до самого райотдилу. Передам вас им – хай разбираются.

– В чём разбираться?

– Переночуете в обизьяннику, завтра утром приде слидач, вин расскаже… Поихалы. И ни вздумайте вильнуть куды-либо, – враз зрешечу!

Несёмся к станице Луганской, так, что Блажеёнок едва поспевает за нами. Остановились у райотдела милиции, начинаю звонить Носачу. Дело к полуночи, видимо, спит, трубку поднял нескоро. Спешно объясняю ему суть нашего положения.

– Так скажите в милиции, что с вами Кубане́ц, – сонно зевая, отвечает Носач.

– Носач, ты всё ещё не проснулся?! – злюсь я. – Кубане́ц сейчас на российской территории, без документов и голый. Хочешь, чтоб его с работы попёрли?.. Если, конечно, он ещё жив…

– Ладно, сейчас позвоню… – обещает Носач.

– Жинки сухарив заказав? – видя в моих руках телефон, спрашивает подъехавший Блажеёнок. – Слидуйте за мной…

– От, доставив вам голубкив, – кивая на нас, говорит дежурному милиционеру. – Подозриваются в убийстви. Я звоныв…

– И что мне с ними делать? – вздыхает лейтенант.

– А дилай шо хошь. Хошь – прям здись растриляй, хошь оставь – нехай завтра слидаки их пытают…

– Значит так… Подходим по одному, – командует дежурный. – Фамилия, имя, отчество… Все данные – где родился, с кем женился… Будем составлять протокол…

– Да ты что?! Какой протокол?!.. – орёт Кудин. – Я думал, тут один Блажеёнок больной… У вас что, эпидемия?..

Я, оттеснив Кудина, становлюсь напротив лейтенанта. У того наконец звонит телефон, но он не спешит его брать.

– Будете много разговаривать – сейчас наряд вызову… – Почему-то он грозит конкретно мне.

– Вам звонят, – вежливо напоминаю ему.

– Слушаю! Дежурный… Да. Да. Да… – меняя голос, поднимается с места. – Да, понял, разберёмся… Прямо сейчас…

Повесив трубку, мечет озлобленный взгляд в сторону Блажеёнка. И, уже сменив тон, предлагает миролюбиво:

– Осмотрим машину?

– Осмотрим… – пожимая плечами, соглашаюсь я.

Дежурный, включив в телефоне фонарик, осмотрел салон, заглянул в багажник.

– Что за одежда?

– Моя одежда, – уверенно говорю я. – Я всегда в запасе вожу. Вдруг поломка – переодеваюсь…

– Понятно… Свободны. И больше так не шутите…

– Ты что, отпускаешь их?! – заорал Блажеёнок.

– А мне на основании твоего «ля-ля» задерживать их?

– А если завтра труп всплывёт?

– Ну как всплывёт, тогда и поговорим…

Вырываем из рук Блажеёнка документы, на всех парах несёмся назад.

– Слышь, Кудин, вот будет потеха, если завтра и правда какой-нибудь жмурик всплывёт, – уже весело говорит Жека.

– Он уже всплыл… – отвечает Кудин. – Вот подъедем, а Кубане́ц – жмурик…

Ещё не доезжая таможни, высунувшись в окно, Жека орёт во всю глотку:

– Отрывай! Открывай!..

– А где наш начальник?

– О… ваш Блажеёнок штаны меняет. Открывай!

Пограничники звонят Блажеёнку, тот долго им что-то объясняет. Наконец шлагбаум открыт, и мы, перескочив через мост, не чуя колдобин, летим к броду. Кубане́ц уже не бегает и не скачет, но, на удивление, всё ещё жив. Едва держась на ногах, он мерно покачивался на одном месте. Втаскиваем в салон уже негнущееся тело.

– Самогон! – бешенно ревёт Жека.

Открываем бутылку, растираем Кубанца́ с головы до пят. Постепенно тело его мягчает и начинает приобретать розоватый оттенок.

– Внутрях всё застыло… Плесни, чтоб оттаяло… – произносит он слабым голосом.

– Будет жить! – смеётся Жека и вливает в приоткрытый рот Кубанца́ стопку самогона. – Как карась: не успел со льда вытаять – уже хвостом бьёт!

Кубане́ц начинает дышать ровней, но процедура реанимации продолжается до четвёртой стопки. Пятую Кубане́ц уже самостоятельно твёрдо держал в руке.

– Что ж ты ко мне не пришёл?! – ругал его я. – До меня триста метров, а ты чуть не околел здесь.

– Ну как бы я пришёл к тебе?.. – оправдывался Кубане́ц. – Вот так бы пришёл к тебе, – показывая свою наготу, разводил руками. – Пришёл бы и: «Здравствуй, Вика, я погреться…»

Всю ту зиму я, Жека и Кудин проболели, а Кубанца́ как-то пронесло, даже насморка не было.

* * *

Тем, кто бывал в Крыму, в Коктебеле, хорошо известен бронзовый памятник у дома Максимилиана Волошина. Но мало кто знает его историю.

Мой хороший приятель, ростовский предприниматель Володя Бабушкин, был известен как большой почитатель и покровитель местных поэтов. Много книг, принесших авторам успех и славу, были изданы за его счёт. Очень любил Володя поэта серебряного века Максимилиана Волошина. И вот однажды задался он целью поставить в Коктебеле бронзовый его памятник. Вскоре фигура поэта была отлита в бронзе и оставалось всего лишь, перевезти её в Крым и установить на положенном месте. Тут-то и начались все злоключения. Оказалось, что сделать и отлить скульптуру в дорогом металле – это сущая мелочь по сравнению с тем, что нужно добыть уйму разрешительных документов на перевозку его через границу. Целый год скитались между Москвой и Киевом всевозможные ходатайства, но все они без удовлетворения застревали в бюрократических кабинетах, и конца этой канители не было видно. Знал бы русский поэт Волошин, как, преобразившись в бронзу, трудно добраться из России во вдруг ставший нерусским Крым!

И тогда Володя Бабушкин стал искать последнее средство вернуть поэта к его же родному дому. С этим он и приехал ко мне.

– Мне не оставили выбора, – жаловался он. – Одна надежда – переправить контрабандой.

И стал обрисовывать свой план. Памятник он перегружает в мою тракторную телегу, сам порожняком пересекает границу, ждёт меня где-то в украинской степи, ну а я какими-нибудь тайными тропами должен перевезти его к нему.

– План интересный, – отвечал я ему, – но трудноосуществимый. Во-первых, в полузамёрзшем Деркуле много воды, и брод переехать почти невозможно, и все известные дороги Украина перекопала на выходе экскаваторами.

– А если через таможню?

– Там одна беда – Блажеёнок, – говорю я и коротко характеризую «хозяина» таможни.

– Я им хорошо заплачу, – обещает Бабушкин.

– А что есть «хорошо» или «мало»? – усмехаюсь я.

– Ну а ты сам как считаешь?

– Да я ничего не считаю. Это Блажеёнок считает. А для него самое страшное – непонятки. Вот идёт «корова» с солярой – Блажеёнок знает, что там столько-то тонн. С каждой тонны предприниматель, перегоняющий «корову», имеет столько-то. Блажеёнок с этой суммы отстёгивает свой процент – и будь здоров! Ты сколько имеешь с этого памятника?

Бабушкин засмеялся.

– Вот и скажи ему, что у тебя с этого никакой прибыли – лишь убытки. Да у него же взрыв мозга произойдёт! Это для тебя и меня он Волошин, а для Блажеёнка – болванка цветмета. Нет, заморачиваться с этим он не будет. Ему легче в этом деле оформить задержание и получить за него почётную грамоту от начальства. А те, такие же «блаженята», как и он, отправят его на переплавку.

– Значит, и здесь облом?.. – разочарованно вздыхает Бабушкин.

– Может, облом, а может, и прорвёмся… – сам с собой размышляю я. – Сложный тип этот Блажеёнок, непредсказуемый. С ним по-другому надо… Может быть, самый простой номер проскочит…

Идя на риск, Бабушкин лебёдкой перегрузил скульптуру из своего крытого «форда» в мою тракторную телегу, сам порожняком поехал через таможню. Договорились, что будет ждать на той стороне, на степной дороге. В это время мы с Кудином, засыпав бронзового Волошина, загрузили с горой телегу дровами. Легенда была простой: везём кудиновой бабке дрова.

Здесь нужно сказать, что украинская таможня в ту зиму начала мёрзнуть. Раньше пограничники обогревались электричеством и не знали никаких хлопот, но, так как за него не платили, Носач распорядился отрезать провода. Вокруг этого дела разгорелся скандал, Носача обвинили в подрыве боеспособности украинских погранвойск, но он от своего не отступил. «Коль вы такие радетели боеспособности державных погранвойск, платите за них, а у меня в бюджете денег на это нет, не всё ж время у бабушек отнимать…», – парировал он. Пока вопрос оплаты решался в больших киевских кабинетах, таможня обогревалась дровами, которые сама и добывала. Блажеёнок уже на полном серьёзе подумывал ввести на таможне правило, чтоб гражданин, пересекающий её, мог предъявить не только паспорт, но и хотя бы одно полено. Тут-то и подъехали мы со своими дровами «для бабки Кудина».

– Так, шо везем? – У Блажеёнка заблестели глаза.

– А то ты не видишь? Дрова, – отвечает Кудин. – Бабка замерзает, нужно спасать.

– Яка така бабка? У тэбе нема тут бабки.

– Жены моей, Светки, бабка…

– Як хвамилия бабки?

– Что тебе даст «хвамилия»? Ну, скажем Писюренчиха, – смеётся Кудин.

– Я таку не знаю.

– Ну, ты ж самогон не пьёшь – почём тебе знать. Пропусти, замерзает старуха, – просит Кудин.

– Мы те ж замерзаем. Так вот, хотите ихать – половину дров сгружаемо тут.

Если сгрузить ему половину дров – обнаружится бронзовый Волошин. Начинаю торговаться:

– Зачем «половину»? Эту телегу отвозим бабке Кудина, следующую вам. Какой нам смысл по полтелеги возить…

– Знаемо ваше «следующую». Отвезете своий бабци и потим ищи-свищи вас, а в мене люди мерзнут…

– Блажеёнок, я тебе слово даю – следующая телега твоя.

– Знаемо ваше слово… – Ухватив крайнее полено, Блажеёнок тащит его в вагончик.

– Ты совсем охренел, что ли?! – искренне негодует Кудин. – Тебе атаман слово дал, а ты кочеврыжешься!.. Если на то пошло, то и хрен с ней, с бабкой, пусть колеет, но и тебе тот же хрен! Разворачиваемся!

Такого оборота даже Блажеёнок не ждал.

– А колы нам привезете? – уже смягчаясь, говорит он.

– Как только, так сразу… – смеётся Кудин.

– Сегодня. Сегодня же привезу, – обещаю я.

– Провиримо, что у атамана за слово, – окончательно сдаётся Блажеёнок и открывает шлагбаум.

Уже через час на пустынной степной дороге перегрузили статую Волошина в бабушкинскую машину. Распрощались. С теми ж дровами возвращаюсь назад.

– О, дывы, – вернулись! А як же бабуся?

– «Як-як…» – передразнивает Кудин. – Околела бабка, пока вы здесь мозги полоскали. Выгружайте себе – у атамана слово твёрдое…

Когда будете в Коктебеле у бронзовой статуи Максимилиану Волошину, обязательно вспомните эту непридуманную историю и улыбнётесь.

* * *

Так и проходила жизнь в приграничных хуторах – ни шатко ни валко. Люди постепенно привыкли ко всяческим неудобствам и даже считали их неотъемлемой частью своего бытия. Заступившие на дежурство российские пограничники разогнали контрабанду, и через мост уже не шли караваны бензовозов и фур. В ответ Украина в одностороннем порядке ввела ограничения на ряд товаров и продуктов, дав тем самым толчок на расцвет «сумочной» контрабанде. И, навъючившись сумками, потянулся народ в поисках своей выгоды к таможне.

– Куда ж вы всё это прёте? – спрашивали на российской таможне, где запреты не действовали. – Вас же на украинской не пропустят…

– Пропустят… Договоримся как-либо с Блажеёнком…

И договаривались.

Эту обыденную одичавшую замшелую жизнь оживила лишь одна новость: в свои «под пятьдесят» Натаха неожиданно родила мальчика. Это событие всколыхнуло дремавшие души, и хутор зашумел.

– Ну, ты даёшь, Натаха! – окликали её.

– Лиха беда – начало! – смеялась та. – Я и на этом не остановлюсь, через год ещё рожу!

– Да ты что?!

– Ну а как же, а то в хуторе уже и побрехать не о чем. Совсем закисать начали.

– А на кого похож, Натаха?

– На твоего мужа.

– А чего это на моего?..

– Ну, уж не знаю, так повезло.

– Ничего, подрастёт – сами угадаем породу…

* * *

Однажды в поезде я повстречал Светку Кудинову. Она всегда мне казалась недоступно-странной. Увидев меня, обрадовалась, села напротив. Некоторое время разговаривали о всяческих мелочах: то о погоде, то о работе, даже о тёрне, который уродил по Верхне-Ольховским балкам.

– На прошлой неделе ходили с мамкой туда, по два ведра нарвали. Еле донесли, – хвалилась она. – Кудину всё некогда – сами… Кудин, только лишь выходные, летит матери помогать… Меня не берёт, говорит: «Сам управлюсь…»

– Да, помогает… – зачем-то подтверждаю я.

– Я уж привыкла… – говорила она, и в её речи не было уж былого задора.

Глаза её поблекли, в щеках проступала восковая бледность, как бывает при долгой, изнуряющей болезни, в белесых губах проступала синева. Заметив мой взгляд, она потёрла руками щёки.

– Плохо выгляжу? – слабо улыбаясь, спросила Светка.

– Да нет… – в замешательстве, словно был уличён в чём-то постыдном, пробормотал я. – Нормально выглядишь…

– Ну да… – горько усмехнулась она.

– Может, ему плетюгана приписать? – полушутя говорю я.

– Что ты!.. – не поняв шутки, воскликнула Светка. – Да и не виноват он ни в чём…

С недоумением смотрю на неё.

– Да-да, сама виновата… – повторяет, как заклинание, скорее не для меня – для себя. – И Кудина не вините. Я его не виню, а другим и подавно не стоит…

– В чём же ты виновата?

– Виновата… Видела, как он мается, а от себя не пускала…

– Чужая семья – потёмки… – всего и нашёл что сказать.

– Потёмки, потёмки… – кивая, прошептала она.

Вижу, ей очень хочется о чём-то сказать, выплеснуть то, что таилось в ней многие годы. Я не тороплю её, молча смотрю в грустные серые глаза.

– Сама виновата… – вновь прошептала она. – Ты помнишь, как мы женились, весь этот дурацкий цирк?.. Приехали ко мне. «Папа, мама, – это мой муж…» Можешь представить себе такое?.. А на третий день вместе легли. Как ни вертись – жена, и Кудин со двора не уходит… – грустно усмехнулась Светка. – Потом, когда обнаружилось… забеременела, испугалась. Побежала в больницу, чтоб избавиться… Это я уж потом его полюбила и детей от него захотела, а тогда… В больницу, а там Людка Бармалеева – главврач. Запретила делать аборт. Часа два в кабинете мозги мне вставляла… Да какие тогда мозги… Я потом с одной тётенькой-гинекологом договорилась. Денег ей дала… А на другой день Людка узнала… Ты хоть раз в жизни слышал, чтоб Людка материлась? Материлась…

Некоторое время ехали молча. Мне хотелось отвлечь её от мрачных мыслей, но не мог отыскать темы для разговора – всё казалось легковесным, пустым.

– Натаха родила? – неожиданно спросила она.

На щеках её впервые проступил румянец, а в глазах промелькнули весёлые искорки.

– Родила, – смутившись, словно это дело касалось лично меня, ответил я.

И после неловкого молчания, желая перевести всё в шутку, добавил:

– От меня…

– Ну да… – улыбнулась она.

После некоторого молчания добавила:

– Я на неё не в обиде… Даже рада… Искренне. Не веришь?..

Я вновь не нашёл что ответить. Скрипнули тормоза, и поезд остановился. Скосив глаза, посмотрел в окно.

– Кондрашовка, – сказала она, и в глазах её впервые блеснули слёзы. – Помнишь, тогда мы встали здесь и пошли в Станицу?..

– Теперь жалеешь?

– У, у… – утерев слёзы, мотнула она головой и засмеялась так искренне, что я вновь пришёл в замешательство. – Всё хорошо!..

* * *

«Рабочий» поезд – место всех встреч. «Рабочим» Кудин на завод ездит, я навещаю в Луганске отца и мать, здесь же можно встретить и нашего бригадира Зынченко…

– Ось иду унуков провидать, – говорит он. – Им жа николы наведаться – приходится самому… Як махонькими булы – вси у мэне, а подрослы – николы…

– Как там колхоз? – весело спрашивает Кудин.

– Эх, Кудин-Кудин… – сокрушённо вздыхает Зынченко. – Ушол той час… Никому ничего не треба… Здох колгосп…

– Что так?..

– Як вильную колгоспам дали – народ побиг кто куда – ни удержишь. Погибло крестьянство…

– Что ж его – на уздечке держать?

– Токи так! – соглашается Зынченко. – Зануздать, як в прежнее время, и шоб никуда не рухался… От Путин зараз асфальт проложив, газ протянув, а не для кого – уси поразбиглись… Вспомню прежние года, аж плачу. Вы от робылы, так робылы! Зараз уж нема такых… На посивну не могу никого собрать. Гроши плачу за кожен день, годую – ишь вволю скики зъишь, на работу прямо с дому забираю, з работы ко двору привожу – нихто не идэ! Пьют водку, а робыть не хотят. Нема твёрдой руки, шоб заставить, а за совисть никто не иде…

– Ты ж, хохол, прижимистый, платишь, наверное, мало – вот никто и не идёт, – смеётся Кудин.

– Эх, Кудин, кабы так, то и ладно б… Нехай я мало плачу… Вон у Красновци Газпром тепличный комплекс поставив – овощив выращуют бильш, чем уси прежние колгоспы доразу. Гроши плотют як у Москви. Ну, думаю, уж туда побигут – хоть народ сохранится. Иде там!.. Молодежь, было, кинулась, а там задарма не плотют – робыть треба. День-другой и разбиглысь – водку-то глыкать легче… Только одни бабы, коим за пятьдесят всё выдюживают. Ти робют, остальных и рублём не заманишь. Живут на пособия и байдюжи им…

– Сашка, – обращается он ко мне. – Що це творится? Сдохло крестьянство. Тилько крепостными та из-под палки и робылы, а вильну дали – нема никого… Ранише ты знаешь, у кажного хозяйства полон двор. Я глаза прикрою, як и не бачу – тягнут помаленьку и крупицу и макушинку, и зернецо… Коров, бывалоча, в хуторе четыре стада по полсотни голов… Зараз хутор оббижи – молока купить ни у кого – всё поперевели, з магазину порошковое пьют… Та шо там худоба – огород уже нихто сажаты не хоче. Вон голанску картоплю на базар завезут – вси и купляют… Ни вкусу в ней, ни навару – одна химия, а свою сажать не хотят… Вот и Людка моя своих бармалят с мальства в кадетский корпус определила, – разе ж они вернутся к земле?.. Ранише молодежь армию отслужили – бегом к батькам, а нынешние после срочной там и остаются. А чего – хлопай каблуками по плацу да гроши получай. Абы войны не було… Э-хе-хе-хе-хе – здох крестьянин… – вздыхая, бесконечно сокрушается Зынченко.

* * *

Перед выборами Януковича Носач объездил все хутора района. Побывал почти в каждом доме. «Изберём – будем вместе с Россией, – убеждал он. – Это последний наш шанс». Его слушали, и каждый верил: стоит только избрать Януковича, всё враз изменится. На выборы шли семьями. Заболевшие звонили в избирком, требуя выехать на дом. Чуя свою победу, народ ликовал.

– Всё, Блажеёнок, – последние часы твоей халявы. Скоро таможен не будет! – не таясь, говорили при переходе границы.

Да и сам Блажеёнок, поверив в скорый свой крах, уже не объявлял проходящим: «Державный кардон Украины» и, слыша весёлые выкрики в свой адрес, понуро молчал.

Но уже скоро всеобщая эйфория сменилась недоумением. Вместо ожидаемого сближения с Россией, новый президент начал рвать даже старые связи. Закрылась железная дорога Луганск – Миллерово, а на границе ужесточился пропускной режим.

– Обманул Янык, – роптали в донбасских посёлках.

– Видали такого придурка – сам под собой сук пилит…

Только один Носач не терял оптимизма.

– Ничего, ничего… – бормотал он при встрече. – Это тактика такая – замылить глаза бандерве. Шаг назад, потом десять вперёд!.. Подождём. Всё наладится…

Но эти надежды скоро покинули и самого Носача. Уже накануне «майдана», желая умилостивить своих оппонентов, новый президент сменил на Луганщине всех глав и председателей Советов городов и посёлков на прозападных чужаков. Не усидел в своём кресле и Носач.

– Ничего, Носач, это тактика такая! – хлопая его по плечу, смеялся Жека. – Как там?.. Галопом назад и раком вперёд?! Подождём. Скоро наладится!..

Непонятное наступало время – Донбасс, как и прежде, работал, а Киев, в ожидании европейской халявы, скакал и жёг на площадях покрышки.

На Крещение Носач объявил своим казакам сбор. Позвонил мне:

– Приедем к Деркулу на крещенские купания, – сообщил он. – И ты со своими подтягивайся. Дело нешуточное затевается… Окунёмся, согреемся, обсудим, как дальше жить…

Утро было промозглым и ветреным. К реке с обоих сторон стали подъезжать машины. Многие шли пешком. Приехал от станицы Луганской и отец Никодим.

– Батюшка, благословишь на омовение? – сыпалось со всех сторон.

– И благословлю и первым войду, – обещал тот.

С нашей стороны подошла Натаха. Долго смотрела на парящую на морозе воду, потом медленно стала раздеваться до нижней рубашки. После родов она немного располнела, но эта полнота не портила её фигуры, напротив, ярче проявляла позднюю бабью красу.

Не отрывая взгляда, Кудин заворожённо смотрел в её сторону. Перехватив его взгляд, Носач качнул головой.

– Эх, Кудин-Кудин… – выдохнул он.

– Что, «Кудин-Кудин»? – встрепенулся тот.

– Хорошая у тебя, Кудин, жена Светка, да только дура…

– Ну не всем же иметь умных жён, – кому-то должно и повезти… – всё ещё не отрывая глаз с Натахи, отвечал тот.

Никодим, перед тем как войти в воду, провёл краткий молебен.

– Приидите мысленно на Иордан, ведение велие в нём узрим: Христос ко Крещению грядёт. Христос ко Иордану приходит. Христос наши в воде погребает грехи… – сочным басом гудел он. – «Сего Божественного таинства воспоминание празднующе, усердно молимся Тебе Человечелюбче Господи: сподоби нам, жаждущим по Гласу Твоему приити к Тебе, Источнику присноживотныя воды, да почерпнём воду благодати Твоя и оставления грехов наших…»

Зябко кутаясь в поднятый воротник, подошёл Блажеёнок. Во время «майдана» он воспрянул духом, преобразился; в голосе его зазвучали прежние властные нотки:

– Дале середины не заплываты. Заборонено! – объявил он.

– Ах ты, ушлёпок бандеровский! – ринулся на него Кудин. – Будешь мне указывать, докуда мне плыть в моей речке?!.

Чтоб не доводить дело до греха, Носач преградил ему путь. Жека, обхватив Кудина своими могучими руками, с трудом удерживал его.

– Блажеёнок, вали на… отседова! – кричал он. – Руки, чай, нежелезные Кудина держать. Щас упущу – и поплывёшь под мостом – куда вынесет…

Благоразумие взяло верх, и Блажеёнок скрылся в своём вагончике.

– Иди-иди, – провожает его Кубане́ц. – Это тебе не бабок на мосту тормошить. Тут и отхватить несложно…

Первым, продолжая петь древние псалмы, вошёл в воду батюшка Никодим, за ним, спешно сбрасывая с себя рубахи, дружно ринулся в ледяную воду и весь прибывший народ. Кто-то окунулся и тут же выскочил на берег. Самые стойкие поплыли на стремнину реки. Фыркая, как добрый жеребец, настиг меня на середине реки Жека, выкинув свою лапу, попытался окунуть мою голову.

– Атаман, у тебя грехи по лысине скачут, дай-ка, я притоплю их, – смеялся он.

– Ты лучше бы свои всполоснул, – тянусь до него рукой, но он ловко уворачивается.

– Что, свои грехи прижеливаешь? Ну-ка, ныряй!

Перекрестясь, осторожно вошла в воду Натаха, передёрнув плечами, решительно окунулась. Намокшая рубашка, прилипая к телу, стала просвечиваться, обозначая все части её красивого тела.

– Натаха, сними рубаху, и так всё видно!.. – кричит Кубане́ц.

– Ну, коль видно, чего и снимать?.. – выходя на сушу, смеётся Натаха.

– Ох, хорошо! Ай, хорошо!.. – подпрыгивая и подёргивая плечами, бежит к своей одежде Носач.

Выскочив на берег, порыкивает и по-собачьи отряхивает с себя студёную воду Павел Николаевич.

Накинув на плечи бушлаты, собираемся у машин, расставляем на капотах стаканы и нехитрую закусь: хлеб, отварных кур, сало, соления – всё, что каждый прихватил из дому.

– Батюшка Никодим, иди к нам, раздели трапезу, – зовём своего священника.

– Во имя сала и луку, и самогонного духу… – начинает свой тост Кудин, но, получив затрещину от Носача, замолкает.

– Давно тебя не видал, атаман… – здороваясь, обращается ко мне Никодим.

– Да, батюшка, жизнь такая…

– Какая? Что и в церкву зайти некогда? А на тебя казаки твои смотрят…

– Зайти несложно, а вот отстоять службу… У меня ж ты знаешь, с ногой беда… – ищу оправдания.

– А ламашка сейчас ничего давал, аж Деркул из берегов выскакивал!..

– Так то ж в воде, а стоять не могу…

– Там лавочки есть, можно присесть.

– Ну да, буду с калечными бабками в одном ряду сидеть…

– Лучше сидеть и думать о Боге, чем стоять и думать о ноге.

– На следующую службу придёт, – обещает за меня Носач. – Все придём!

– Время, ребята, видите, какое… Кому как повёзёт… Иные и причаститься не успеют…

– Батюшка, водочки плеснуть?

– Можно и водочки… Нет, вы по своим мензуркам себе разливайте, у вас беседа долгая, а мне в тот стаканчик, по поясок… Выше? Можно и выше. Лишь бы не расплескать…

Прочитав молитву и, по обыкновению, перекрестив свой стакан, батюшка Никодим аккуратно выпивает его, и, раскланявшись, садится в свою машину. Едет домой.

Приплясывая, идёт круг машин Павел Николаевич, лихо перебирает кнопочки на гармони.

Ей-ей, живо-живо, даёшь пару пива

И парочку девчат, чтобы было с кем зачать!

Трясёт своим мокрым чубом.

– Дуня, «сабачиху» давай! – доносится чей-то знакомый голос. – Врежь! Врежь!.. А то кровь застоялась – разогнать нужно…

Только гармонь заиграла плясовую, как вмешался Носач:

– Павел Николаевич! – качнув головой, укоризненно глянул он на гармониста, строгим взглядом обвёл собравшихся. – Тут не свадьба – разговор серьёзный.

– Понял, – сворачивая гармонь, кивнул тот. – Наливай!

После выпитого все гомонили вразнобой. Призывая всех ко вниманию, Носач звякнул стаканом о бутылку.

– Я чего собрал вас здесь… – заговорил он громким, призывным голосом. – Не только для того, чтоб Крещенье Господне отметить… Все знаете, что сейчас в Киеве…

– Чертобесие, – послышался смех.

– Не сегодня-завтра Янык разгонит…

– Ага, разгонит… Он уже и наших всех с антимайдана завернул. Янык сейчас о мошне своей думает… – вразнобой загалдели со всех сторон.

– Может, ещё рассосётся…

– У тебя в штанах скорей рассосётся! Не для того пиндосы затеяли эти скачки, чтоб они рассосались.

– Киев – это цветочки. Ягодки придут к нам… – вновь заговорил Носач. – Поэтому уже сейчас нужно думать, что будем делать с этими «ягодками»… Это всё Господь попустил по грехам нашим, – добавил он.

С детства воспитанный в вере, в последние дни Носач вовсе стал жить церковной жизнью. Не было ни одной службы, чтоб он не исповедался и не причастился. И разговоры его стали наполнены библейскими изречениями. «Страж у дверей, а мы всё грешим в своей суете, – говорил он. – А завтра отвечать…»

– По грехам нашим… – грустно повторил он. – Где-то смалодушничали, где-то перемолчали, и вот…

– Не по «нашим», а по «вашим», – выпив и занюхивая солёным огурцом, поправляет Носача Кудин.

– Да это понятно, что по моим, – безропотно согласился тот. – Ты, Кудин, в этом деле безгрешен, почти праведник, лязгаешь и где надо, и где не надо, а мне действительно приходилось и лицемерить…

Выпив со всеми и склонившись ко мне, Носач говорил уже тише:

– Я чего тебя кликнул, Николаич, – поддержать надо…

– Поддержим…

– Может, так станет, что жён-детей на вашу сторону переправлять будем…

– Примем… А что Бармалея не видно здесь?

– Болеет…

– Что с ним? Тестева хворь?

– Да нет, посерьёзней, – отвечает Носач. – От него не добьёшься, а Людку спрашивать…

Начали запись в дружину самообороны. После третьей все наконец согрелись, и далёкий «майдан» уже никого не страшил.

– Это им не ментов цепками охаживать. Пусть только сунутся!.. Тут им не там… – потряхивая своей рыжей бородой, шумел Пашка Конь.

– С такими мужиками разве пропадём?! – улыбается мне Носач.

– Э-э, с какими ещё мужиками?! Казаками! – пьяно ревёт Пашка Конь. – Пиши в ополчение! Первого меня пиши!

– И меня пиши!..

– Все поднимемся! Всех пиши!..

Один лишь Кудин не вступал ни в какие разговоры, потупив взор, отрешённо смотрел на дно стакана.

– Кудин! – окликнут Носач.

Кудин, взглянул на него исподлобья.

– Чего молчишь?

– А чего кричать?

– В дружину писать?

– А без писульки меня не примут?.. – усмехнулся и качнул головой.

Павел Николаевич Дуня

Жекиного дядю, Павла Николаевича Сапельникова, памятуя его любимую песню, дразнили на хуторе Дуней. В былые годы работал он в Верхнем хуторе плотником, но даже тогда находил время позабавить народ своими песнями. На каждое торжество все окрестные хутора звали его к себе, и он как человек добрый и отзывчивый не отказывал никому. Без Павла Николаевича и свадьба не свадьба – пьянка. С собой он приносил свою потрёпанную гармонь, и его всегда сажали на самое почётное место. Знал Павел Николаевич бессчётное количество песен, а если какую и не знал, то как природный «слухач» мог наиграть её с одного лишь намёка. Когда ж гости порядком поднабирались, приходило то замечательное время, из-за которого он, собственно, и приходил на праздник. Павел Николаевич торжественным взглядом окидывал собравшихся и, распахнув меха, играл уже исключительно свои песни. В них доставалось на орехи всем обитателям окрестных хуторов, и каждый мог легко угадать себя. Все людские пороки по собственному опыту были хорошо известны самому Павлу Николаевичу, поэтому его песни были жизненно достоверны.

– Дуня, сыграй об ольховских зятьях! – кричали бабы.

Но лишь затихал последний аккорд песни о весёлой и трудной доле «ольховских зятьёв», как шёл новый заказ:

– Ну-ка, двинь про наших тёщ! А то они чтой-то развеселились…

Жена Павла Николаевича, Евдокия Александровна, преподавала в нашей школе математику и за глаза её звали Константой. Как человек, занимающийся точной наукой, была она маленько пришиблена цифрами и по этой причине улыбалась редко, разве только в дни отпуска, когда математические термины давали ей небольшой роздых. Во всех жизненных проявлениях своего сурового характера Евдокия Александровна была полной противоположностью Павлу Николаевичу. Если Павел Николаевич мог лишь по самой малой причине безудержно радоваться, любой мелочи, пусть то прилёту скворцов или первому снегу, был импульсивен и быстро менялся в зависимости от всяческих передряг, то все поступки Евдокии Александровны были осознанно выверены, предсказуемы и мало изменялись под давлением тех или иных жизненных обстоятельств. Поэтому для многих оставалось загадкой: как эти два антипода не только уживались под общей крышей, но ещё и умудрились родить и поднять двоих детей, один из которых стал геофизиком, а другой музыкантом.

Как человек страстный Павел Николаевич жил ожиданием каких-то фантастических чудес. Однажды он внушил себе мысль об исключительности своих творений. Эта мысль возбуждала в нём самолюбивые мечтания и лишала покоя всех, кто имел неосторожность приобщиться к его творчеству. Часто он представлял себя то великим композитором-песенником, то певцом, то поэтом. Вдруг ему вздумалось увековечить свои поэтические опусы в печатном виде. Но то, что лихо прокатывало на хуторской свадьбе, никак не могло ужиться на страницах нашей районной газеты, имевшей славное советское прошлое и носившей в былые дни громкое название: «Путь к коммунизму».

Своими песнями Павел Николаевич давно вынес мозги не только жене и соседям, но и всему Верхнему хутору. Тут-то его соседка Валентина Сычёва и дала ему дельный совет:

– Ты, Дуня, сутками нам докучаешь, а толку от этого никакого. Что мы тебе присоветовать можем?.. Иди через Деркул к атаману, он хочь и не такой известный писатель, как ты, но советом поможет лучше нашего.

С этого дня Павел Николаевич и наладился приходить ко мне. Лишь утро, он уже на дворе. Если вовремя замечу его – успею спрятаться, тогда вынуждена слушать его Виктория. Она человек деликатный, терпеливый, дослушает до конца, ещё и похвалит. Ну а если спрятаться не успею, то, как говорится в детской считалке: «Кто не схоронился – я не виноват».

Павел Николаевич достаёт из-под руки гармонь, при этом его мало интересует: есть у меня время на его концерты или нет.

– Слухай! – приказывает он и разворачивает меха.

Часа полтора он, безжалостно терзая гармошку, сыплет куплетами, от которых следовало б беречь детское ухо.

– Ну? – наконец спрашивал он.

– Хорошо… – обречённо хвалю я, с надеждой, что Павел Николаевич уже утолил свой душевный жар и сейчас, распрощавшись, пойдёт вброд через Деркул домой. Но моя сдержанная похвала, напротив, вдохновляет его.

– Тогда слухай дальше! – распахивая гармонь, торжественно произносит он.

Выдав пару сотен куплетов, он наконец утирает пот.

– Хочу напечатать, – говорит он.

– Флаг тебе в руки, Павел Николаевич! Под лежачий камень вода не течёт – отошли в нашу районку… – советую я.

– Уже отсылал…

– Ну и?..

– Молчат, – с грустью говорит Павел Николаевич.

Вдруг глаза его оживают, и в них вспыхивает огонёк надежды.

– Слухай, атаман, тебя ж скрось все знают, звякни главному редактору Заверюхе… Скажи ему, что так, мол, и так… Что он там думает?..

– Хорошо, звякну… – обещаю я.

– Прямь щас звякни, – не доверяя моим обещаниям, настаивает Павел Николаевич. – Звякни – Заверюха тебя послухает.

В надежде, что главреда Заверюхи сейчас в редакции нет, набираю номер. На беду, Заверюха на месте.

– Николай Павлович, здравствуй! Узнал?

– Здравствуй, дорогой! Конечно, узнал! – бодро отвечает Заверюха и начинает расспрашивать о моём житье-бытье.

– Да тут, собственно, не обо мне речь, – говорю я. – У меня в гостях Павел Николаевич…

Трубка тяжело вздыхает.

– Александр Николаевич, ну как я могу напечатать всё это?! – в сердцах восклицает Заверюха. – Меня же завтра с работы уволят…

– Да ну… – слабо возражаю я. – Сейчас народное творчество поощряется…

– Там же в каждой строке матюки…

– Подредактировать…

– Как их подредактируешь, когда они сами наружу лезут…

– Попробуй, Николай Павлович, – прошу я без всякой надежды на успех.

– Пробовал… Убери из текста матерные слова – весь смысл потеряется… Да и бесполезное дело – там его матюки сами меж строк скачут…

– Ну, что он там прогоготал? – лишь закончил я разговор, спрашивает Павел Николаевич.

– «Что-что…» На бумаге это дело не сразу пройдёт… Ты бы, Павел Николаевич, сел бы завтра с утречка на автобус да съездил бы к нему с гармоней… – предлагаю я с надеждой, что хоть завтра буду от него свободен.

– Да я уж думал об этом, – почёсывая затылок, признаётся тот.

Утром следующего дня, едва Заверюха закончил планёрку, в его кабинет вошёл Павел Николаевич. Осмотрелся, поставил стул так, чтоб при случае Заверюха не мог свободно покинуть своё место, сел и отстегнул ремешок гармони.

– Слухай – пригодится, – уверенно произнёс он, делая первый проигрыш.

Припёртый Павлом Николаевичем, сидит Заверюха в своём кожаном кресле, как в капкане, третий час кряду, слушает его куплеты. Звонит телефон, Заверюха, перекрикивая гармонь, отвечает кому-то. Павла Николаевича это нисколько не смущало, он продолжал петь.

– Я на минутку… – словно извиняясь, говорит Заверюха и, с трудом просочившись между столом и Павлом Николаевичем, выскальзывает из кабинета.

Осмотревшись и не заметив преследования, он трусцой выбежал на улицу.

Бегство Заверюхи Павла Николаевича не смутило, он по-прежнему продолжал петь.

Приходит на следующее утро Заверюха в свою редакцию, а из его кабинета всё та же гармонь и бодрый голос Павла Николаевича. На третий день, чтоб избежать плена, звонит своим в редакцию: «Как там у нас дела? Ушёл Павел Николаевич?..»

– Всё ещё поёт, – отвечают ему. – Ни разу не повторился.

Звонит Заверюха мне – злой, как дюжина чертей в одном стакане:

– Александр Николаевич, я что тебе плохого сделал?!.

– А что случилось? – деланно удивляюсь я.

– Твой долбаный протеже редакцию захватил, – четвёртые сутки на работу попасть не могу! Хоть ОМОН вызывай…

– А что он поёт? – спрашиваю. – К «Дуне» ещё не приступил? «Дуня» у него всегда напоследок… – пытаюсь обнадёжить Заверюху.

– Нет, к «Дуне» ещё не подошёл, – обречённо произносит главный редактор и вешает трубку.

И всё же в этой драматической истории я бы обозначил ничью.

На пятый день Заверюха на своей служебной «Ниве» подкатил к типографии и, передавая кипу бумаг, сказал:

– Срочно! В одном экземпляре… Нет, лучше в трёх, вдруг потребует три… В трёх экземплярах «Праздничный выпуск» – всё, что здесь есть…

Скоро он уже уверенно входил в свой кабинет; небрежно бросил на стол перед Павлом Николаевичем газеты. Тот свернул гармонь, перелистал густо заполненные его стихами страницы. Зачем-то поднёс к лицу и понюхал.

– Не боись! – переходя на жаргон Павла Николаевича, заверил Заверюха. – Настоящие!

– Всё напечатал?

– Всё не вместилось – избранные.

– Ладно… – благосклонно простил его Павел Николаевич, сгрёб и кинул газеты за пазуху и только потом грянул на прощание «Дуню».

Бывало, поспорим за что-то с Жекой, я и скажу шутейно:

– Вот позвоню вашему атаману Носачу, он тебе плетюгана припишет…

Жека оскалится своей широкой улыбкой, да тут же и пообещает в ответ:

– А я к тебе дядю с гармоней пришлю!

На том и спору конец.

* * *

С началом войны границу закрыли, и Павел Николаевич уже не приходил ко мне со своей гармонью, и больше мы с ним не виделись.

Недавно я повстречал Валентину Сычёву – соседку его. Приехала она к нам в хутор со своим Захарычем, проведать его подворье.

– Как там Павел Николаевич? – весело спросил я.

– Ох… – выдохнула она. – Да ты ничего не знаешь?!

– А что должно знать?

– Так нет уж его давно, нашего Дуни… Пятый год, как отпели…

И только тут, от Сычихи, я узнал о последних днях Павла Николаевича.

– Как только наши ушли за Донец, – рассказывает она, – тут на другой день и заходит «Айдар». Первый день им не до нас было – машины делили, которые побросали беженцы. Потом, когда с этим делом уладили, государственными делами занялись. Захватили администрацию, флаг свой чёрно-красный повесили. Говорят главе:

«Быстро давай список сепаратистов».

«Нет у нас таких…»

Тут Блажеёнок заходит:

«Поехали, покажу…»

Давай колесить с ними по хутору – сепаратистов искать. Многие успели через Деркул перескочить, но пятерых молодых ребят, – вся и вина их, что ленточки георгиевские надевали да на митинги в Луганск ездили – похватали и увезли. До сих пор след их простыл. Куда только матери ни писали – везде один ответ: «Среди зрештованных нет». А Витька Клык, ты, Атаман, должен его знать – фермер с Югановки, тот такое рассказывал…

Валентина опасливо озирается и переходит на шёпот:

– Говорил Витька своим: «Пахал ночью поле, тут подходит крытый брезентом КамАЗ. Вытянули меня с трактора, мешок на голову натянули, посадили на жопу под колесо. «Сиди, – говорят, – тихо – ещё поживёшь…» А сами тут же посерёд поля стали яму копать. Испугался, думал, что мне… По голосу угадал одного – Блажеёнок. Выкопали и что-то кидают туда. По звуку мягкое, как будто тела человеческие… Закопали. Потом запхнули меня в трактор. «Паши. Чтоб всё сплошь чёрным было. На другой же день озимку посеешь. Проверим. А вякнешь – сам туда же пойдёшь…» Сел и пашу. До утра пахал, пока поле не кончил. Всё боялся, что теперь и за меня возьмутся. Огляделся, а КамАЗа уже и нет…»

Все попритихли в хуторе, спрятались, боятся из-за занавесок высунуться. А Павлу Николаичу и байдюжи. Сел у двора на лавочку, развернул гармонь и во всё горло «Прощание Славянки». Голову скособочил, так, что чуб до носа свалился, и так громко выкрикивает… А глотка у него сам знаешь какая – на одном конце хутора запоёт – на другом слухают… «И зовёт нас на подвиг Россия, веет ветер от шага полков». Как специально дратует их…

Вот на это летит Блажеёнок:

«Гимн оккупантов играешь… Щас я тебя зарештую!»

А тому хоть бы хны, усмехается в усы и дальше себе играет. Блажеёнок потурсучил-потурсучил его, а сам одолеть не может.

«Ладно, – говорит. – Сёдни ж к вечеру будешь сидеть у подвали, поки мхом не покроешься…»

С тем и ушёл. Мы с Евдокией Александровной всполошились, втянули его домой; с нами-то он не шибко поспорит… Втянули, ругаем его – лишь ухмыляется. Ждали вечера, но у Блажеёнка что-то там не заладилось – не явился… «Обошлось», – думаем. Утром вижу: Евдокия Александровна в школу свою потопала. Только ушла, вот и они идут вчетвером. Попереде Блажеёнок – ведёт, значит. И трое не наши… Вот уж в проулок, к нам повернули. Я бегом к Павлу Николаичу. Влетела, кричу:

«Беги, дядя Паша! Беги… Идуть за тобой!..»

А тот одетый по-будничному – в одних трусах. Заметался по комнате, то рубаху ухватит, то штаны, а одеваться некогда, те уже вот они – близко. Бросил он и штаны, и рубаху, схватил самое дорогое – гармонь, да как есть, в трусах, и побег огородами. Те увидали – следом. Он к леваде, они к леваде. «Хоть бы, – думаю, – успел до Деркула добежать. Перескочит – там уж Россия». Вижу: отпустили его, не бегут уж за ним. Стали на пригорочке, закурили. Тут как ахнет – лист с деревьев посыпался. У меня аж под ложечкой заскребло. А те потоптались ещё с минуту, огарочки свои бросили, да как ни в чём не бывало и пошли назад. Тут и Евдокия Александровна прилетела. Расхрыстанная вся, держится рукою за душу. Видать, сердце неладное подсказало. В хату – нет Павла Николаича.

«Где он?»

Я ей сказала всё как есть. Села она на стул, да как закричит… Сроду не голосила, а тут… Стою и не знаю, что и делать с ней. А она собрала себя в кулак, встала, сопли по щекам растёрла.

«Пойду», – говорит.

«Куда ж ты пойдёшь? Ты и не знаешь, куда искать. Сейчас Захарыч мой тебя отведёт».

К Захарычу, а тот скукожился, голову в плечи вобрал, молчит и только ладошкой перед собой машет.

«Давай, Александровна, я с тобой. Я видала, куда он нырнул…»

Пошли. Вот и пригорок, за ним стёжка к леваде. За нею уже Деркул, граница. Тут и я заробела, стала.

«Не пойду дальше – страшно…»

«Я сама», – говорит и пошла.

Догоняю её, уцепилась сзади за кофту, не отстаю. Расступились деревья – поляна. Когда-то сена здесь косили. На краю левады лежит Павел Николаич – одну руку откинул, другой гармошку к себе подгорнул. Ног нет, кишки с живота растекаются и над ними уже мухи зудят, а личико белое-белое… Ветерочек волосики на голове шевелит, рот приоткрыт, будто бы песню играет, белёсыми глазами на солнышко смотрит… Села Евдокия Александровна рядышком на почерневшую травку, сняла с себя кофтёнку, прикрыла ему живот и уже не кричит, не голосит. Я её за плечо трогаю:

«Пойду, – говорю, – за людьми».

А она не замечает меня. Гладит его по лицу, волосики поправляет, что-то шепчет и сама себе головой кивает.

Последний герой

– Ну что, Санько, пойдём завтра к Кердону на мельницу? – торжественно спрашивал дядька Сашка Герой. – Будешь мне пособлять.

Конечно, в помощниках, особенно таких, как я, дядька Сашка не нуждался, но это была единственная возможность показать мне мельницу. Детвору и праздных зевак Кердон к себе не пускал.

На бегущей через хутор речушке Токмачовке старый Кердон у своего дома сделал запруду. Соорудил большое деревянное колесо с лопастями, сочинил какие-то диковинные механизмы, приводящие в движения жернова. Регулируя их, Кердон мог на своей мельничке рушить просо и гречку, делать дерть и даже молоть муку. Мука на кердоновой мельнице из-за несовершенной очистки получалась грязновато-серого цвета, но так как обходилась она дёшево, её всё равно нахваливали.

Воды в речке было немного. Кердон с вечера перекрывал заслонку. За ночь собиралось небольшое озеро, которое при работе быстро уходило, поэтому, чтоб намолоть муки, к Кердону приходили пораньше, пока не израсходовалась вода, и механизмы попискивали весело, без натуги.

Чуть свет, сбивая ногами росу, я спешу с Героем на кердонову мельницу. Крепко ухватившись за поручень тачки, при неровной дороге повисая на нём и путаясь в ногах у дяди, я изо всех сил изображаю полезного помощника.

Сложен Герой был несуразно. Все части его тела были скроены неряшливо, вопреки всем анатомическим нормам. Огромная башка его, водружаясь на мощной короткой шее, всё время забегала вперёд туловища и, кажется, жила сама по себе, отдельно от остального тела. Ступни ног были несообразно велики и поэтому, чтоб не споткнуться, он при ходьбе выбрасывал их в разные стороны, от этого всё время покачивался и издали походил на медведя. Мощные руки его свисали чуть ли ни до колен, а пятернёй он легко мог обхватить трёхлитровую банку. Черты его лица были грубы, словно вылепил их не заботливый скульптор, а какой-то беспечный плотник по пьянке вытесал топором: квадратная, выступающая вперёд челюсть, большой, едва ни квадратный, рот, несоразмерно толстые губы; при этом нижняя губа под своей тяжестью заметно отвисала. Герой ничего не мог с ней поделать, рот его был постоянно полуоткрыт, от этого казалось, что он всё время усмехается или пытается что-то сказать.

«Неужели, когда вырасту, буду похож на него?..» – косясь на дядю, с ужасом думаю я.

– Я в матушку свою, Матрёну Ивановну, уродился. Она к вашей породе отношения не имеет, – словно угадывая мои мысли, успокаивает Герой.

На дворе у Кердона ещё никого нет. Сам хозяин занят зарядкой. Лёжа на деревянном настиле, покряхтывая, он толкает от груди двухпудовые гири.

– А чего он, лёжа?.. – шепчу я дяде.

– Лодырь, – не таясь, в полный голос объясняет Герой.

– А-а, Герой?.. – наконец закончив зарядку и опустив в стороны гири, тяжко выдыхает Кердон.

Сев на настил, он неспешно подтягивает ремни на деревянном протезе правой ноги.

– С чем пришёл?

– Муки смолим?..

– Смолим, – управившись с протезом, не торопясь поднимается на здоровую ногу Кердон. – Куда ж мы денемся…

Плоской деревянной лопаткой на длинной ручке он достаёт из старого закопчённого чугуна пожелтевший от времени свиной жир и щедро смазывает им дубовый подшипник на колесе и шестерни передаточного механизма.

– Щас запустим… – говорит не столько нам, как самому себе.

Из привезённого нами мешка пшеницы Кердон отбирает положенную за работу меру, относит её под навес и ссыпает в приготовленную для этого случая бочку, остальное одной рукой легко вкидывает в стоящий на высоких сваях деревянный ящик. Вытряхивает из мешка зерно. Выход из ящика перекрыт заслонкой, похожей на те, которыми перекрывают хода в дымоходе. Из-под ящика спускается к жерновам до блеска отполированный зерном деревянный жёлоб.

– А это что ещё такое?.. – наконец, заметив меня, строго спрашивал он.

– Племяш, пособлять пришёл… – отвечал Герой.

– Гляди, чтоб этого пособляльщика в жернова не затянуло, – ворчит Кердон, но меня не гонит.

Вот Кердон пускает воду – колесо начинает вращаться и приводит в движение все валы. Несмотря на обильную смазку, дубовый подшипник жалобно попискивает, а шестерни мерно клацают.

– Гляди, Санько, гляди!.. – наставляет Герой. – Подохнет Кердон – боле не встренешь такого…

Тут нужно сказать, что и сам Герой был не дурным мастером, и руки у него были прилажены там, где надо. По семейному наследию занимался он кузнечным делом. Для этого имел домашнюю кузню.

Отец Героя, Иван Тихонович, был старшим братом моего деда Василия. С давних времён мечтал Иван Тихонович открыть свою кузню, но до этого дела руки не доходили: три года германской войны, только домой явился, думал хозяйство поднять, тут ревкомы нагрянули в хутор, а он, по своей дурости, не захотел снять ни пагоны, ни «Георгии». Да ещё гонорился при этом: «Мне срамиться нечего – я Отечество сберегал!» Чего с таким нянчиться? Два латыша и китаец вывели смутьяна за хутор да и расстреляли в кучугурах. Но живуч оказался Иван Тихонович, приполз ночью домой. Выходили. И понеслось! С весны 1918 года в Донской армии. Опять не до хозяйства. И случилось так, что ехал его полк через родные края. Остановился состав на станции Чеботовка – до дома рукой подать. А ехать нельзя – впереди дорога разобрана. Когда починят никому не известно… И стало его от этой домашней близости так ломать, что и места себе не найдёт; залезет на крышу вагона, ищет глазами родные вербы. Наконец не утерпел, подошёл к есаулу Кудину.

– Ваш благородь, дозволь до дома сбегать, а то там уже и позабыли, какой я есть, не вгадают.

– Беги, – разрешает Кудин. – Только туда, и утром чтоб здесь.

А как домой без гостинца? Хоть чем-то, а нужно порадовать. А была в эшелоне, в одном из вагонов, походная кузня. Иван Тихонович частенько отводил там душу: то сбрую починит, то коней подкуёт. Знал он, что в этой кузне лежит без дела заваленная хламом запасная наковальня. За неё уж никто и не помнит. Разгрёб её и, чтоб не было наглядно, завернул в мешковину. Взял под руку, прикинул на вес, а там всего-навсего – центнер.

Идёт Иван Тихонович по перрону вальяжно, вразвалочку, как на прогулке, чтоб никто не заподозрил, что тяжесть он прёт – даже не кривится; есаулу Кудину при встрече честь отмахнул.

«Не заметил», – подумал Иван Тихонович.

«Всё-таки что-то спёр», – догадался Кудин, но тоже не подал вида о своей догадке – сам из таких…

Хорошо хоть до дома недалеко, всего девять вёрст – дотопал Иван Тихонович по-молодецки. Так и прижилась в доме та наковальня.

Докатила гражданская война Иван Тихоновича аж до Новороссийска. Мог бы и дальше катиться, да дома наковальня ждала. Остался. Получил лагерный срок за свои геройства, но через пять лет вышел по амнистии. Приехал домой и наконец-то взялся за дело. Бывало, кто-нибудь спросит: «За что отбывал срок, Иван Тихонович?» А он честно ответит: «За неподчинение решению ревкома. Те приговорили мне сдохнуть, а я не схотел…» Скоро отстроил он кузню, только наладилась жизнь – коллективизация. Вот и уполномоченные на пороге.

– За что ж вы меня кулачите?

– Буржуй – кузницу имеешь.

– Какой же, в чертях, я буржуй, если в своей кузне на весь хутор батрачу?

– Вступай вместе с кузней в колхоз, а то отправим, куда Макар телят не гонял!

Там, где «Макар телят не гонял», он уже побывал. Кому ж охота за Урал путешествовать. Вступил. С тех пор и работал за трудодни в своей кузне. Герой с малечку был при нём, всё ремесло постиг.

* * *

Мой двоюродный дядька Сашка – последний выживший из экипажа печально известной атомной подлодки К-19, которую он по старой памяти называл «Хиросимой», видимо, поэтому и прилипло к нему новое имя: «Последний Герой». В чём, собственно, его геройство – никто в хуторе не знал. В одно время я пытался его разговорить, но дядя в таких случаях привычно поправлял бескозырку, хмурился и веско повторял известную фразу:

– Военная тайна. Я подписку дал на сто лет. Вот через сто лет явишься – я тебе всё как есть выложу.

После тяжёлой контузии был он заметно странен или, как говорили в хуторе, чудаковат. Чудинка его с годами становилась всё явственней. И однажды жена его, тётка Наташка, собрав в узел вещи и, забрав их единственную дочь Светку, с которой мы крепко дружили в детстве, съехала с ней в станицу Луганскую к своим престарелым родителя. Герой остался один, но бодрости духа не терял и даже вёл кой-какое хозяйство. Всякой живности, обитающей в его дворе, он, не тая своих политических пристрастий, давал соответствующие имена. Так, поросёнка он звал Жириком, а кобеля называл Звиганом. Сложнее было с коровой, которая досталась ему в наследство от матери. Пока корова была резва и норовиста, он в память о своём боевом корабле звал её Хиросимой, а когда она постарела, охромела, потеряла рог и две дойки, Герой нежно стал называть её Хакомадой.

Иван Тихонович умер еще тогда, когда Герой служил на своей «Херосиме», и колхозная кузня с тех пор стояла пустой. Зынченко не раз кликал вернувшегося Героя принять кузню, но у того вдруг проснулась единоличная жилка. В своём сарае слепил он горн, из телячьей шкуры сшил меха и на манер покойного бати спёр из колхозной кузни известную наковальню.

Скоро дядя разжёг горн, и когда он мехами раздувал угли, из трубы неровными струями стал подпригивать дымок, а над хутором поплыли всеми забытые звуки:

– «Тум-динь, тум-динь-дзинь».

Бегу путаться у него под ногами.

«Тум», – бьёт молоток по раскалённому мягкому железу. «Дзинь», – опускается на наковальню. «Тум-тум…» – и железо на глазах приобретает новые формы.

Пошло у Героя дело не хуже, чем у Кердона.

Зынченко знал, кто упёр наковальню, но репрессировать Героя не стал, у него на такой случай свой подход к людям:

– Здорово, Герой! – подъехав на мерине, окликал он.

– Здорово… – ожидая быть уличённым в краже, напряжённо отвечает тот.

– Я от дывлюсь, ты вись в батьку, железо тебе слухается… – разглядывая наковальню, заходит издалека Зынченко.

– Ну… – довольно пыхтит Герой.

– Треба клевци на бороны оттянуть. А я пшенички тоби подкину…

– Оттяну, – обещает Герой и тут же берётся за работу.

И снова: «Тум-дзинь, тум-дзинь-динь…»

– Учись, Санько, покуда живой, – наставляет Герой. – Подохну – некому будет в хуторе ни навесы к воротам приладить, ни кочергу сделать, ни бороны наладить…

* * *

– Так, атаман, завтрева с утра идёшь со мной… – как о деле решённом и не подлежащем обсуждению, сообщил мне Герой.

– И куда ж это мы с тобой двинем? – привычный к его чудачествам, усмехаюсь в ответ.

– Не скалься – дело серьёзное.

Герой строго смотрит в моё лицо.

– К Васятке идём, свататься… – наконец сообщает он.

– Свататься – это дело! А ты у самой Васятки хоть спрашивал?..

– А чего у ей спрашивать, – не её ж будем сватать…

– Кого?.. – начинаю теряться я.

– Понятно – Натаху!..

С минуту я внимательно осматриваю Героя.

– Што не так?

– Когда твоя «Хиросима» на дно падала, ты случаем не на самом реакторе сидел?

Не церемонясь, снимаю с Героя его затёртую бескозырку; внутри расплывшаяся от времени запись химическим карандашом: «4-й отсек…»

– Четвёртый отсек далеко от реактора?

– Это военная тайна, тебе её знать не положено… – забрав бескозырку и лихо водрузив её на затылок, знакомо отвечает Герой.

– Стало быть, не далеко – крепко тебя тряхануло…

– Ну, так што, идёшь со мной? – грозно уточняет Герой.

– Иду. Куда ж деваться… А то там бабы ещё отлупасят тебя…

Чтоб не случилось конфуза, вечером я сбегал к Натахе, предупредил её и Васятку:

– Завтра с утра запирайтесь и никому не открывайте.

– А что за переполох? Мамай, что ль, придёт? – спрашивает тётка Васятка.

– Хуже. Мой Герой надумал идти свататься к вам.

– Тю-ю – напужал! Нужно ворота настежь раскинуть, чтоб мимо не проскочил, – смеётся та.

– Да он не тебя сватать будет!

– Кого ж? Натаху, что ль?

– Натаху.

– Ну и нехай забирает дуру – хлебнёт лиха! «Хиросима» за праздник ему покажется.

– Я согласная, Сань! Хоть по нём породнимся с тобой. Из глаз Натахи сыплются черти. – Буду тебе тётенькой…

– Как знаете – можете хихикать. Я вас предупредил… – угрюмо говорю я. – Завтра приду с Героем, чтоб он не учудил здесь чего…

– Это верно, сопроводи, – смеётся тётка Васятка. – В наш коллектив ему одному небезопасно…

Утром идём с Героем к Натахе. К этому делу он принарядился, выстирал вылинявшую тельняшку, отчистил от многолетних посторонних наслоений бескозырку и порядочно поношенный бушлат; в два ряда сияют начищенные до блеска пуговицы с якорями; даже туфли подчернил мазутом.

– Ну, как я?! – подёрнув плечами, спрашивает Герой.

– От твоего бушлата за гектар гарью прёт… – морщась, говорю я.

– Это чтоб моль не брала, – усмехается тот.

– В кузне на трубу, что ль, вывешиваешь?

– Зачем на тубу?..

– «Чтоб моль не жрала…» – передразниваю я. – Идёшь свататься, а от самого, как от цыгана, дымом несёт.

– У меня печь поддымливает…

– «Поддымливает…» Гляди, угоришь…

Я уже не рад, что ввязался в эту авантюру, ищу повод, чтоб разругаться с Героем и умотать к дому.

– Не угорю… – нескоро отвечает Герой. – Я привычный. Принюхался – меня этим не уморишь…

Подойдя к Натахиному дому, озираюсь по сторонам, неохота, чтоб кто-то нас видел – будут потом смеяться. Хорошо хоть туман – издали нас не рассмотришь. Ворота у тётки Васятки и в самом деле распахнуты. Ещё раз осмотревшись, не заметив никого постороннего, закрываю за собой ворота и все калитки, следую за Героем.

– Все живы-здоровы? – войдя в дом, интересуется он.

– Слава богу! – радушно отзывается Васятка.

– Я вот чего… – Раздумывая, Герой замялся и начал покручивать на башке бескозырку.

– Да ты присаживайся к столу, – выручает Васятка. – Чего его в проходе топтаться.

– То верно… – соглашается Герой и садится сбоку стола, так, чтоб видеть всю комнату и присутствующих.

– А ты, Саня, чего толчёшься, в дверях застрял? – Живо к столу! – командует тётка Васятка.

– Я тут постою…

– Нечего в проходе огинаться! У меня девка на выдаче – никто не возьмёт!..

– Возьму! – наконец, осмелев, рявкает Герой.

– Надоть нам выпить, – неожиданно предлагает тётка Васятка. – А то для такого сурьёзного разговору мы дюже тверёзые.

Тут же на столе появляется известный с давних времён пузатый графинчик, Натаха ставит тарелку с загодя нарезанным салом, подвигает чашку с помидорами и огурцами; достаёт из холодильника солёные грибы и празднично пахнущий печёными грушами узвар. Самогон разлили по стопкам, выпили не чокаясь, молча, как на поминах.

– Непорядок, – сказала Васятка и тут же налила по второй. – По одной пить – одному жить, – пояснила она.

С этим Герой согласился и, уже благостно раскланиваясь, выпил. Не успели закусить – Васятка наливает по третьей.

– Бог любит троицу, – сказала она, подвигая Герою стопку.

Чтоб не обидеть хозяев, Герой выпил и даже впервые занюхал кусочком сала. Выдохнув, он, было, собрался развить свою прежнюю мысль, но Васятка уже наливала очередную.

– Чтоб нечистая сила с пути не сбила! – провозгласила она, и четвёртую выпила первой, что с ней случалось крайне редко.

«Вот это верно! – думаю я. – Ещё пару стопок, и он забудет, зачем приходил».

Но Герой оказался крепок. Четвёртая его не только не сломила, но и придала уверенности в заданной цели.

– К делу! – окончательно осмелев, твёрдо произнёс он и перевернул вверх дном порожнюю стопку. – С этим попожжа…

– Натаха, пойдёшь за меня? – грозно спросил Герой.

Не успела Натаха согласиться, как вмешалась Васятка:

– Может, меня возьмёшь? – предложила она. – Я ишо хочь куда!..

– Нет! – твёрдо отвечал Герой. – Натаху возьму!

– Нашто она тебе, баломошная, – меня бери. Я покладистая – сладимся, – не унимается Васятка.

– Натаху! – сжав в кулак чёрные, потрескавшиеся от работы пальцы, Герой, как конским копытом бьёт по столу так, что, подпрыгнув, жалобно задребезжал пузатый графинчик, и из эмалированной чашки дружно прянули и поскакали в разные стороны помидоры, а перевёрнутая до этого стопка стала донышком вниз. – Натаху! Она наследника мне родит, я ему хату отпишу.

– Тю на тебя, Герой! У тебя ж Светка наследник – ей отписуй.

– Светка замуж ушла, фамилию потеряла, какой с ей наследник. Мне фамилию сохранить нужно.

– Что ж ты свою Наташку-то отпустил, она б тебе и накашляла наследников.

– Наташка бракованная, – неожиданно заявляет Герой. – От ей одни девки родятся. Она уже после меня, от другого, двоих родила – все девки.

– Ах, вон оно что! Тогда всё верно, – соглашается с ним Васятка. – Тогда дело за Натахой. Вместе с домом Хакомаду отдашь? – уточнила она.

– Для Натахи ничего не пожалею. И дом, и Хакомаду – всё отпишу.

– Соглашайся, Натаха! – войдя в игру, весело подмигиваю я.

– За тобой слово! – смотрит на Натаху Герой.

– Дядь Сань, – наконец вступает в разговор и Натаха. – Ты ж меня знаешь, мне замуж давно невтерпёж, готова хоть кажен день… Но обманывать тебя не хочу. Ты вот добрый, дядь Сань, и Хакомаду, и хату отписать готов. А кому она достанется хата твоя, когда я третий день как беременна?

– Как, беременна?!. – привставая, воскликнул, не ожидавший такого поворота, Герой.

– Кабы загодя знать, что хата, Хакомада… А так… Не удержалась…

– От кого?! – грозно, как на жену, посмотрел Герой на Натаху и зачем-то размял свои пальцы.

Натаха, не дожидаясь общего тоста, налила себе стопку, выпила, замотала головой так, что кудри свалились на глаза.

– Саня вон наседает и наседает, – неожиданно кивает она на меня. – А я ж не железная… Он вот и вчера тут был… Спроси у него.

– Был-был, – подтверждает Васятка. – Еле выпроводила!

Такого оборота даже я, способный на всякие шутки-каверзы, не ожидал и оттого, поперхнувшись огурцом, кашлял до слёз.

Герой поднялся со своего места, с минуту грозно смотрел на меня, потом на Натаху и вновь на меня. Не прощаясь, он твёрдо протопал к выходу и, прежде чем уйти, ещё раз окинул меня долгим суровым взглядом.

Прокашлявшись и утерев слёзы, только теперь замечаю, как трясётся в хохоте Натаха, весело мотает головой тётка Васятка.

– Ну и дура ж ты, Натаха!.. Я ж вас вчера предупредил, чтоб запирались, а вы… Ржёте теперь, как лошади… – в сердцах говорю я, и тоже, не прощаясь, иду вслед за Героем.

После этого случая дядя так на меня осерчал, что не здоровался со мной целый день. И даже утром следующего дня, когда я пришёл к нему по какому-то делу, хоть и здоровался, но уже не так приветливо, как прежде.

После неудачного сватовства жизнь Героя стала утрачивать свой прежний сокровенный смысл. Потерявшая его фамилию дочь Светлана звала его к себе, в станицу Луганскую, и он всё чаще склонялся к мысли: «Пора прибиваться к берегу».

Жирика он продал, Звиган, сорвавшись с цепи, прибился к собачьей свадьбе. Домой пришёл через неделю, погрызенный другими собаками, отказался от еды, слёг и вскоре подох. Держала Героя одна Хакомада.

– Определил бы ты, дядя, куда-либо свою коровёнку, – советую я. – Молока от неё всё равно какой уж год не видишь.

– Какое ж с неё молоко, когда у ей одна дойка осталась.

– Куда ж остальные делись?

– Сглазили… – просто объясняет Герой.

– Сдал бы ты её на мясо, и все дела…

Сдвинув брови, Герой смотрит на меня долгим тяжёлым взглядом.

– Живодёрам не отдам, – твёрдо говорит он. – Это память по матушке. Как жанился – дарила.

– А матушке Матрёне Ивановне, на её свадьбу небось Параскева дарила… – вспоминаю свою прабабку.

– Не отдам живодёрам! Скоко хошь смейся…

После минуты раздумий Герой вдруг оживает:

– Слухай, племяха, забирай Хакомаду за литру, – предлагает он.

– Да ну, зачем она мне, – машу я рукой.

– Ну, даром бери, коль литра для дяди жалко.

– И даром не надо.

– А давай, я тебе литру поставлю – и забирай!

– Да не нужна мне твоя Хакомада! – начинаю я злиться.

Герой обиженно вздыхает и молча уходит к себе.

Звоню знакомым мясникам, объясняю ситуацию.

– Да видели мы её, – отвечают. – Там ведь и мяса нет – одни мослы.

– Это понятно, – соглашаюсь я. – Дядя вам за копейки её отдаст. Только есть одно препятствие – он у меня маленько чудноватый, на убой не продаст. Говорите, что берёте на племя…

* * *

Осенью четырнадцатого года приехал ко мне по ранению мой старый товарищ Андрей, которого весной я переводил через линию в ополчение. Усевшись на затянутой виноградом веранде, мы пили водку, вспоминали Новосветловку, Луганск и Станицу. Вдруг я услышал по двору знакомые шаги.

– Это дядя, – уверенно сообщил я своему товарищу.

И верно. Покряхтывая, на веранду взошёл Герой. Из карманов бушлата одну за другой достал две бутылки.

– Так, закуси тут хватит… – осмотрев стол и двигая к себе стул, произнёс он.

– Сегодня праздник какой?

– Отчаливаю завтра. Попрощаться пришёл.

– Хакомаду в дом престарелых определил?

– В хорошие руки отдал… – произнёс он довольно и, не дожидаясь, пока предложат, по-хозяйски налил полстакана.

– К Светке?

– Давно выглядает… – выпил, мотает головой.

Подсовываю закуску.

– Весь день не жрамши… – говорит Герой и налегает на подтаявший холодец.

– Завтра чуть свет переведу тебя по своим тропам, – обещаю я.

Герой аж поперхнулся от такого предложения.

– Переводильщик… – презрительно мотает он головой. – Я за полвека до тебя натоптал те тропы. Не заблудюсь…

– Там, дядь Сань, бандерва блокпостов понаставила… – оправдываясь, говорю я. – Нужно по балке Солёным ручьём идти…

– Напужал… – разливая по стопкам, уже примиряюще произносит Герой.

– Да смотри там… – начинаю осторожно подбирать слова. – Не шибко там бузи, на хохляндии…

– Что?! – взрывается тут же Герой. – На какой ещё там «хохляндии»? Ты, сопляк, и досе не знаешь, что станица Луганская испокон века войско Донское?.. А ишо атаман…

Ополченец Андрей, не ведая, что подобный тон Героя – обычная дружеская беседа, попытался пошутить на эту тему, но я его быстро остановил.

– Лучше помалкивай, Андрюха, – посоветовал я. – Дядя у меня – человек простой, в тонкостях твоих острот разбираться не станет, врежет по уху, и твои прежние ранения покажутся шуткой.

– У меня в двору два костра караичевых жердей, – сухие, как звон. Забери, – приказывает Герой.

– На что они мне? У меня газ…

– Забери! Газ у него… – Герой недовольно сопит. – Кончится газ, что тогда? Там дров на две зимы…

– Заберу, – чтоб не припираться, обещаю я.

– Наковальню забери, – даёт он следующее распоряжение. – Завтра ж забери, а то упрут…

– Да кому она?.. И на что?..

– Положить – не положат, а упереть найдут на чего. Сдадут на чермет – и прощай…

– Заберу… – обнадёживаю его.

В сумерках, когда вечерняя заря уже, догорая, бледнела и таяла за Деркульской горой, заметно отяжелевший после выпитого Герой, словно брёвна, положил нам на плечи свои руки и, подобно призывно трубящему в ночи быку, взревел свою давнюю песню, так, что, поджавши хвосты, с ужасом залаяли собаки на другом берегу:

Последний нонешний денёчек

Гуляю с вами я, друзья,

А завтра утром, чуть светочек,

Заплачет вся моя родня…

– К Пасхе заявлюсь, – пообещал он, прощаясь. – Могилки своим поправим. Жди…

На Пасху Герой не пришёл, не появился он и на Радоницу. Лишь через год узнал я от своих знакомых, уехавших из Станицы, что уже в первый же день своего пребывания там он подрался с отморозками из нацбатов.

– Он же чудной, сам прицепился к ним, – говорили знакомые. – Стал им рассказывать, что есть станица Луганская и кто они на этой земле…

Молодые здоровые пьяные полудурки четверть часа молотили Героя ногами так, что, когда привезли в больницу, Людка Зынченко с трудом опознала его, но помочь уж ничем не могла.

Смутные дни

Митинги в Луганске шли с января четырнадцатого года. У памятника Шевченко митинговали сторонники киевского «майдана», а напротив, через дорогу, у памятника Жертвам УПА проходили немногочисленные выступления тех, кто ратовал за русский язык и за союз с Россией. Митинги проходили в основном мирно, в лучшем случае старались лишь перекричать друг друга, что с переменным успехам удавалось и тем, и другим. Страсти стали накаляться лишь в феврале, а когда в Киеве произошёл вооружённый переворот, Луганск наконец проснулся и вывалил на площади. Все склонялись к тому, что Донбассу нудно жить на Украине в составе федерации со своим языком и своим местным самоуправлением.

22 февраля, на другой день после киевского переворота, в Харькове собрался съезд, который был призван объединить одной общей идеей все регионы Юго-Востока Украины и Крыма. А идея у всех была одна: провозгласить федеративную республику и тем самым отгородить себя от пробандеровского Запада. День выдался солнечным и по-весеннему тёплым. На съезд съехалось три с половиной тысячи делегатов от всех областей. Такое количество смогли разместить лишь во Дворце спорта. На сцене поставили длинную трибуну для президиума, которую опоясывало полотнище в виде георгиевской ленты. За президиумом во всю стену красное полотнище, на котором было написано: «Съезд депутатов всех уровней Юго-Востока Украины, АР Крым и Севастополя». От России на съезд прибыли представители четырёх граничащих областей, а также депутат Государственной думы Алексей Пушков и сенатор Михаил Маргелов.

Делегация от Луганска, в которую входил Носач, прибыла одной из первых, поэтому заняла места поближе к президиуму. Носач, надеясь выступить, набросал на листке тезисы своей речи, но съездом заправляли губернатор Харькова Добкин и мэр Кернес, они уже заранее знали: кто выступит и что скажет.

Со съезда Носач прибыл и ободрённый и вместе с тем несколько растерянный. Бодрило его то, что съезд не признал киевских путчистов и объявил, что власть на местах переходит к органам самоуправления, им же переподчинялась милиция. Нравился ему намеченный курс на сближение с Россией и ещё один пункт, в котором говорилось: «Рекомендуем населению самоорганизоваться для взаимодействия с правоохранительными органами на местах».

– Это что ж, мы теперь все под ментов ляжем? – гудел Жека.

– Нет, ровно наоборот, – терпеливо разъяснял Носач. – Милиция переходит в подчинение самоуправления, то есть нам, и мы с ней взаимодействуем. По этому пункту все наши дружины самообороны теперь приобретают легальный статус.

Смущало Носача лишь то, что съезд был скоротечен, скомкан, галопом проскакал за два часа и главный вопрос, который был на устах всех делегатов – объявление федеративной республики Юго-Востока, так и не был принят.

Уже по окончании съезда Носачу удалось пробиться к Добкину и на ходу задать вопрос о федерализации.

– Начало положено! – обнадёжил тот. – Остальное доработаем. Всему своё время… – спеша к выходу, говорил он.

– Нашли, кому дело доверить, – слушая рассказ Носача о съезде, морщился Кудин.

– Что не так? – хмурился Носач.

– Жиды… – находит простой аргумент Кудин.

– Ты, Кудин, брось эти антисемитские замашки! Нам сейчас только и осталось поделиться на русаков, хохлов, казаков да евреев… Тут у нас, на Донбассе, сто национальностей корни пустили, а ты предлагаешь всех разделить?..

– Да я разве делю кого… – смутился Кудин. – Для меня все равны. Я конкретно о харьковских добкиных-гопкиных… Сольют они нас…

– Поглядим… – сухо сказал Носач.

Всё впечатление от минувшего съезда было испорчено, и продолжать рассказ ему уже не хотелось.

Разочарование к Носачу пришло скоро, уже в следующие дни. Говорили, что сразу после съезда Добкин и Кернес поехали на поклон к олигарху Коломойскому. Вернувшись от него, Кернес тут же растерял свой воинственный запал и запел всем известную песенку: «Ребята, давайте жить дружно», а Добкин и вовсе подал в отставку.

– Купил Беня эту шалупонь с потрохами, – разочарованно вздыхал Носач, при этом почему-то вспоминал Кудина.

Уже скоро Добкин прибыл в Луганск, призвал народ разойтись по домам и признать киевскую власть. И здесь Носач, к дальнейшему своему стыду, потерял присущее ему самообладание и повёл себя подобно Кудину или Жеке. Он обозвал бывшего соратника неприличным словом и в подтверждение сказанному повесил ему на ухо порванный презерватив. Надежды решить всё законным путём рушились на глазах.

В Донецке и Луганске главы администраций, получив из Киева указания, уже забыли о выполнении решений харьковского съезда, часть областных депутатов разбежались, и принять какое-то легитимное решение стало невозможно.

Один лишь Крым не поддался ничьим посулам – держал свою линию.

Третьего марта весь день митинговали, а уже к вечеру пришли к общему мнению, что нужно избрать инициативную группу из пяти человек по подготовке к референдуму о федерации в составе Украины. Тут же на митинге, чтоб исправить положение, спешно избирали недостающих «народных депутатов». А пятого марта избрали «народного губернатора». Им стал Александр Харитонов, возглавлявший «Луганскую гвардию», но уже тринадцатого марта «народного губернатора» выкрала и вывезла в Киев СБУ.

Тридцатого марта намеченный референдум всё-таки состоялся. Свыше девяноста шести процентов опрошенных высказались за федеративное устройство. Признай это в Киеве – не было б никакой войны, и Донбасс остался б в составе Украины. Но вместо этого на Луганщину двинулись эшелоны с войсками. Народ забурлил пуще прежнего, и теперь уже, обновленный «народными депутатами», Областной Совет провозгласил Луганскую Народную Республику и призвал на референдум о выходе из Украины. В Луганске наметилось двоевластие: Областной Совет и подчиняющаяся Киеву администрация.

* * *

Весна две тысячи четырнадцатого года на Луганщине затягивалась – днём, несмотря на растущее солнце, всё ещё было зябко – дул холодный восточный ветер, по утрам, кроя прошлогоднюю стерню густой изморозью, стояли морозы, но на заре у реки уже дружно шумели кочующие на север свиристели. «Сви-ри-ри!.. Сви-ри-ри!..» – заглушая все звуки, верещали они. А днём опять солнце и ветер… Такая погода издавна зовётся у нас «мартовскими качелями». В эту пору, в ожидании близкого тепла, люди, выискивая добрые приметы, отмечают звонкий писк синиц под окнами, бойкое чивканье воробьёв под стрехами домов и чаще поглядывают в ярко заголубевшие небеса.

– Союзу ежей и ужей наше приветствие! – притормаживая у Каменнобродского блокпоста, весело кричит Жека.

Блокпост представлял собой баррикаду – уродливое сооружение, состоящее из беспорядочного нагромождения мусорных баков, покрышек, корней деревьев и всевозможной рухляди. Наверху развевался Андреевский флаг (другого, по-видимому, не нашлось). С баррикады приветливо машут нам ветхими двустволками Уж и Ёж. Из каких соображений они выбрали себе эти имена – непонятно. Уж небольшого роста, широк в плечах, издали выглядит почти квадратным. Ёж, напротив, худощав и очень высок, под два метра. Всем любопытным, кого интересовало это несоответствие выбранным позывным, объясняют просто: «Чтоб никто не догадался…»

– Я вот всё время думаю: что будет, если скрестить ежа и ужа? – высунувшись из машины, смеётся Жека.

– Дурак… – утратив на лице прежнюю доброжелательную мину, говорит Уж.

– Нет, ну что из этой селекции выйдет дурак – понятное дело… – скалится Жека. – Меня интересует внешний вид этого дурака. Сдаётся, что выглядеть он будет, как два метра колючей проволоки.

– Давай, свисти дальше, – усмехается Ёж. – Досвистелся, пока колесо спустило… Бог не Микишка, ему не подставишь кукишку…

– Бог свистунов метит, – подтверждает Уж. – Запаска хоть есть?..

Правое переднее колесо Жекиной копейки угодило в колдобину; машина заметно накренилась, и Жека на это купился. Запаски у него не было, поэтому, вылезая из машины и предвкушая неприятности, он в матерных выражениях характеризовал местные дороги и всю свою настоящую жизнь. Но уже через минуту, осмотрев колесо и не обнаружив в нём никаких изъянов, успокоился; прежняя весёлость вернулась к нему.

– Слышь, Сань, с ними щас не шути – самостийные Республики! Могут и в сам деле колесо проширнуть…

Днём раньше Камброд и Вергунка, не дожидаясь, чем окончится киевская заварушка, объявили о своём суверенитете и предусмотрительно на главных дорогах поставили баррикады.

– Ёж, верно говорю? Вы ж теперь здесь передовая погранзастава?

– Верно, – отвечал за Ежа Уж. – Сейчас ещё и таможенный сбор с тебя слупим!

– А заяву в ООН подали?

– Сегодня к вечеру примут.

– Тогда придётся платить… – подыгрывая Ужу, соглашается Жека. – А как там: гимн, флаг?..

– И гимн, и флаг, и гроши свои чеканим!

Ужа и Ежа я знаю давно ещё по Тепловозостроительному заводу. Они работали «на изделиях» в одном цеху с Жекой и Кудином. Со смены ходили на одну проходную, они в свой Камброд, мы – на Чеботовский поезд. Помнится, в одно время они были «героями» скандала, когда невесть зачем спёрли с завода железнодорожную рельсу. Как они сумели её унести – неведомо, но нашлись бдительные «товарищи», которые сумели их уличить и о краже донесли куда следует. На следующий день «несунов» вызвали в заводоуправление. Сам директор Сухов взялся за это дело.

– Кто сообщники? – строго спрашивал он.

– Сами несли…

– Рассказывайте мне тут… Сами… Сами вы б её и с места не сдвинули!

– Сдвинули…

– Ну, так вот, если тем же макаром сдвинете эту рельсу и принесёте туда, где лежала, ничего вам не будет, закроем дело…

Пришлось рельсу тащить назад. И из дома, как утверждал Уж, хоть и дорога шла под бугор, работа далась куда тяжелей.

– Всего день полежала дома, а веса набралась вдвое, – говорил он.

Взмокшие и усталые, пришли докладывать директору.

– В самом деле, без помощников припёрли? – обернувшись к начальнику цеха, спрашивал Сухов.

– Сами, – подтвердил тот.

– С таким успехом они и тепловоз укатить могут…

– Нашто нам тепловоз… – неуверенно возражал Ёж. – Тепловоз не рельса, в хозяйстве его не применишь…

– Ёж, а зачем вы с завода рельсу упёрли? – вспоминая тот давний случай, спрашиваю я.

– Так это… В тот день и спереть больше нечего было. А с пустыми руками домой – жены не поймут. Возомнят, что мы и на работе не были, – смеётся тот.

– Рельса для них – пропуск домой, – подмигивает мне Жека.

В этот день в центре Луганска, у областной администрации, «Молодая Гвардия» и «Луганская Гвардия» проводили митинг «За референдум». Из громкоговорителей до окраин Камброда доносились хриплые голоса выступающих.

– Пора… – захлопывая дверцу машины, сказал Жека. – Началось…

– Дуйте, – напутствовал Уж. – А то без вас там всё порешают.

– А вы глядите тут… бандерлогов нам в хвост не подпустите…

– Не боись, у нас не проскочат…

Доехать смогли лишь до Театральной площади, – дальше толпы народа. Расталкивая людей, протискиваемся к администрации.

В парке напротив областной администрации много больших палаток, как зелёных армейских, так и в цветах российского флага. Здесь представителями «Молодой Гвардии» и «Луганской Гвардии» собираются подписи за различные резолюции.

– …Если сегодня не будет провозглашена Луганская Республика, то Станично-Луганский юрт самостоятельно примет решение о выходе из состава Украины… – угадываем голос Носача.

– Товарищи, – хорошо поставленным голосом, какой бывает у административных работников с большим стажем, кричит в громкоговоритель женщина-оратор. – Не нужно решать кавалерийскими наскоками. Нам нужна федерализация. Проведём ещё один референдум, а для этого нужно передать наши требования законной администрации, а те в свою очередь…

– Хватит!.. – перебивая её, гудит толпа. – Уже относили им на подтирки… Пока эта администрация будет мусолить наши требования, бандерва маршем пойдёт по городу!..

– Нас не простят наши дети, если мы не доведём начатое до конца! Только мы можем здесь решать: как нам жить и с кем нам жить!.. – говорит новый оратор.

– Эшелоны с танками к станице Луганской подходят… Пока голосить будем, бандерва нас на траки намотает!..

– Любо Носачу! – вопят казаки. – Исторически мы являемся частью Войска Донского, – с тем и войдём в Россию, пока вы тут чухаться с референдумами будете!.

– Мы не одни, – с нами Донецк, Харьков, Крым… С нами Россия! – кричит представитель «Луганской Гвардии».

– Луганск – Крым – Россия! – подхватывает толпа.

– Россия! Россия! Россия!..

– Даёшь администрацию!..

У памятника Шевченко под лозунгом: «Украина по-над усе» собрался проплаченный проукраинский митинг – около двух сотен «майданщиков», которых охраняли многочисленные оцепления милиции. На него долго никто не обращал внимания, пока там не начали скандировать:

– Луганск – це Украина! Луганск – це Украина». Русские, геть з нашои земли! Слава Украине!..

Подобные кричалки не остались незамеченными. Я вижу, как в направлении «майданного» митинга, разгребая руками толпу, идёт атаман Ерохин; белая его папаха плавно плывёт в заданном направлении. Трибуну здесь заменяет высокий постамент памятника Шевченко. Добравшись до него, Ерохин просит слова, но его никто не замечает. Не дождавшись приглашения, он сам взбирается на «трибуну».

– От казаков Станично-Луганского юрта хочу сказать слово! – призывая к вниманию, кричит он.

– Геть, кремлёвский агент!.. – верещит в толпе какая-то баба.

Два крепких парня, наряженных «под хохлов» в вышиванки, с двух сторон вцепились в гимнастёрку Ерохина и, разодрав её надвое, сумели столкнуть атамана вниз. Кто-то ловко зафутболил упавшую под ноги папаху.

– Казаки-и!.. – падая, успел прокричать Ерохин.

Этого было достаточно. Разборки назревали давно. В один миг толпы народа, словно ожидавшие этот призыв, смели милицейские оцепления, погнали украинских «луганчан» через сквер, развеяли по дворам. Над памятником Шевченко взвился российский триколор.

– Луганск, вставай! Луганск, вставай! – скандировал народ и всё ближе подступал к областной администрации. Всюду российские: георгиевские, андреевские… флаги. Кто-то развернул огромный плакат: «За референдум». Перед входом в администрацию в два ряда стояло милицейское оцепление. Не выдержав людского напора, милиция, не скрывая улыбок, начала уходить.

– Милиция с народом! Милиция с народом! – восторженно скандируют вокруг.

Затрещали входные двери. Но не тут-то было! Внутри, сомкнув щиты, плотно перекрывает все лестничные проходы многочисленный отряд милиции особого назначения.

– Пацаны, уходите! Уходите!.. – кричат им с улицы.

– Вас в Киеве уже кинули, чего вы стоите?!.

Никакого ответа, лишь плотнее смыкаются щиты.

– Товарищи! – на высокой ноте звенит женское сопрано. – Мы не беспредельщики – всё должно быть в рамках закона!..

– Ну да – и власть поменять и законопослушными остаться… – гудят в толпе.

– Хочет и замуж выйти и девственницей остаться…

Кругломордый полковник с отвисшими бульдожьими щеками, в высокой фуражке с трезубом, прячась за рядами ОМОНа, поднёс к губам «матюгальник»:

– Если сию минуту не покинете помещение, прикажу стрелять!

Это лишь подхлестнуло толпу. Людская лава нахлынула на оцепление. Я не знал, где находится Носач, потерял из вида Жеку. Он должен был быть где-то здесь, рядом, но в толпе его не найти.

– Стрелять в народ? Хрен ты отсюда живым уйдёшь!.. – послышался знакомый голос.

В первых рядах началась потасовка с ОМОНом. Вдруг кто-то взлетел над толпой и по плечам ринулся в самую гущу ОМОНа.

– Кудин, не бей пацанов, они не виноваты!.. – угадал я крик Носача, но не было уже сил обернуться на его голос.

– Пацанов не трону… Полкана замочу…

Высокая фуражка с трезубом летит под ноги толпе. Без неё ещё минуту назад бравый полковник становится плешивым потешным толстячком. Один за другим поплыли над людскими головами отнятые щиты. Омоновцы без боя покидают лестничные проёмы, понуро идут на выход.

– Где «полкан»?! Дайте мне его!.. – орёт Кудин.

Но полковник ловко растворился в толпе, и теперь его не найти.

– Молодцы, молодцы! Милиция с народом! – ликует толпа, провожая обезоруженный ОМОН.

Народ растекается по этажам, а мне вдруг обручем стягивает грудь; жадно хватая ртом воздух, вдоль стены пробираюсь к выходу. Свежий весенний ветер наполняет лёгкие, кружит голову. С крыши администрации, под ликующие возгласы людей, падает мне под ноги украинский флаг. Едва не оступившись, поднимаю к синему мартовскому небу лицо – на крыше областной администрации уже взвивается флаг России, из многочисленных окон неизвестные, но вдруг ставшими в одночасье родными мне люди машут российскими триколорами.

– Рос-си-я! Рос-си-я! Рос-си-я! – восторженно скандирует многотысячная толпа.

«Началось!..» – радостно думаю я.

Ноги мои подкосились, и, чтоб не упасть, я сажусь на затоптанные холодные ступени. С обеих сторон меня обегают люди. Кто-то склонился надо мной.

– Вам плохо?

– Нет, теперь уже хорошо… – пытаюсь улыбнуться в ответ.

На невероятно низкой высоте, едва не цепляясь за крыши домов, включив форсаж, над площадью с диким рёвом проходят два украинских истребителя. Всех обдаёт горячим ветром, исходящим от реактивных моторов. От запредельного гула едва не вылетают ушные перепонки. Кто-то в панике шарахается к стене, другие, обхватив руками голову, приседают на месте.

– Что, испугались?! – разглаживая усы, смеётся бравый десантник. – Там такие ж ребята, как и мы – в народ стрелять не будут!

Опомнившись, люди приветственно вскидывают руки заходящим на новый круг истребителям, и никто ещё не знает, что спустя всего лишь пару месяцев эти же «сушки» будут пускать в людскую толпу ракеты, и ступени администрации, на которых они машут сейчас российскими флагами, будут залиты кровью.

* * *

На границе ужесточили режим перехода. Теперь всему мужскому населению России от 16 до 60 лет каким-то решением новой украинской власти проход запрещён. Этот запрет действует лишь для законопослушных граждан, кто по старой привычке готов следовать любому, исходящему от неважно каких властей предписанию. Те же, кому по каким-либо причинам обязательно нужно пройти, проходят. Не останавливает даже крик Блажеёнка:

– Стояты! Стриляты буду!..

– Ну-ну, рискни здоровьем – стрельни… – не оборачиваясь, отвечали ему наши парни, продолжая двигаться в нужном направлении.

С моим передвижением пока никаких проблем. С сыном Василием едем через мост на «девятке». Останавливаемся у шлагбаума, и, опережая Блажеёнка, говорю первым:

– Блажеёнок, ты меня хорошо знаешь?.. Так вот, перед нашим проездом шлагбаум должен быть открыт. Задача понятна? Вздумаешь что-то вякнуть – найдут под мостом…

Сейчас я и сам не знаю, смогу ли я при случае пришибить его, но Блажеёнок почему-то верит в такую для себя перспективу. Он ещё не знает, чем закончатся луганские события. Неведенье пугает его.

– Вы, если шо, тут ни ихалы… – просящим голосом говорит он.

– Если что?! – с вызовом переспрашивает Василий.

– Ну… – озадаченно пожимает тот плечами. – З нас же спрашуют… Ось, обицали плитами перекрыты дорогу у шлагбаума. Назад приидите, а проходу нема…

– Значит, через ваш балаган переедем, – кивая на пограничный модуль, обещает Василий.

На въезде в город от станицы Луганской машина ГАИ; трое офицеров патрульной службы, вальяжно привалившись спиной к машине, ждут свою жертву. Луганская милиция деморализована и на службу давно не выходит – это прикомандированные из западных областей Украины. Едва заметив российские номера, старший лейтенант отрывает зад от патрульной машины и, махая своей палочкой и дуя в свисток, бежит нам наперерез. Остановив машину, Василий приоткрывает окно.

– Приказ №… – скороговоркой говорит офицер. – Машины с российскими номерами, незаконно проникшие на территорию Украины, подлежат…

Ещё, быть может, пару дней назад, мы бы, ссылаясь на какие-нибудь свои непредвиденные обстоятельства, суля солидную мзду, умоляли б гаишника пропустить нас «в последний раз». Сейчас разговор иной:

– Нам ещё один пистолет нужен? – обернувшись ко мне, спрашивает Василь.

– В хозяйстве и пистолет пригодится… Только сдаётся мне, что у него там огурец… – усмехаюсь я.

– Сейчас проверим… – приоткрывая дверь, говорит Василий. – Старлей, хочешь, пистолет заберём?

Тот, озираясь на своих помощников, пятится от нашей машины.

– Сделай фокус, сдрысни с глаз.

– Мы ведь не сами… У нас приказ №… – тоном оправдывающегося школьника, неуверенно бормочет тот.

В один миг куда подевалась накопленная годами ментовская самоуверенность. Потухли глаза, и даже некогда величественная осанка испортилась, голова вошла в плечи, и спина непроизвольно сгорбилась.

– Вот и ладненько. На обратном пути увидите нашу машину, вон за тот ларёчек со своим «приказом» схоронитесь, – уже по-доброму советует Василий. – От греха. А то мало ли в каком настроении будем ехать…

* * *

…Нервы ни к чёрту. Вчера полдня собачились с Носачом. Носач по жизни оптимист, я – реалист…

– Ну и где твои три тысячи казаков, которые записались в ополчение?! – орал я в сердцах. – Не успели под Славинском стрельнуть, – попрятались кто куда. Только на бумаге и остались…

– Труха просеется – зерно останется, – не проявляя обиды, отвечал Носач.

А сегодня утром как ни в чём не бывало звонит, и слышу – голос весёлый:

– Выходи к таможне, я жду тебя!

– Случилось чего?

– Случилось…

– Что?

– Поедем – узнаешь!

Через четверть часа я уже, сидя рядом с Носачом и, наблюдая его загадочную улыбку, трясся на разбитой дороге.

– Куда? – наконец задаю вопрос.

– В Ольховую, на станцию…

– Что там?

– Кудин со своими людьми эшелон с танками блокировали…

* * *

Эшелон стоял на первом пути. Когда-то сюда прибывала известная нам «Муха», и на платформе перед ней шла бойкая торговля. Сейчас платформа обветшала, плиты во многих местах провалились, и из провалов, зараставших бурьяном и молодым клёном, уродливо торчала ржавая арматура.

Я бегло пересчитал платформы эшелона, на которых стояла закреплённая бронетехника, в основном танки и САУ. Их было более тридцати. Посреди эшелона вагон-теплушка для личного состава. Человек сорок солдат и полтора десятка офицеров, зябко горбясь, угрюмо наблюдали, как от эшелона отцепили и угнали невесть куда тепловоз, а около сотни молодых ребят-казаков таскали от старой маслобойни металлолом и им блокировали дальнейший проход эшелона. Какой-то парень, чьё лицо мне было знакомо ещё по тепловозостроительному заводу, пролазил под вагонами и резал тормозные шланги. Солдаты наблюдали за этим с равнодушной отрешённостью. Понурив головы, офицеры курили и не пытались ему помешать. Носач направился к ним.

– Кто старший? – В голосе Носача привычная властность.

Один из офицеров – подполковник, поднял голову, но не ответил.

– Вы знаете, что нынешняя киевская власть нелегитимна? – спросил Носач.

– Армия вне политики… – угрюмо ответил подполковник.

– Так почему же тогда вы подчиняетесь преступным политикам?

– Я не политик… Я выполняю приказ…

– Чей приказ?

Подполковник скомкал и бросил в сторону едва раскуренную сигарету. Шумно выдохнул, но ничего не ответил.

– Вы кому давали присягу? – не отступал от него Носач.

– Народу Украины…

– То есть вы давали присягу вот этим людям, против которых пригнали танки?

Носач обернулся и повёл руками по сторонам.

По привокзальной платформе в заломленной набекрень папахе идёт до боли знакомый мне человек. Я даже не сразу понял, что это Кудин. На какой-то миг мне вдруг почудилось, что это старый атаман Влас, выпрыгнув из древнего портрета, размашисто шагает навстречу мне. Приостановившись у сгрудившихся в кучку офицеров, Влас, грозно отмахивая перед ними своим чёрным от работы указательным пальцем, грозно чеканит каждое слово:

– Не одна б… отсюда не уедет! Даже не рыпайтесь…

Увидев меня, Кудин, словно прогоняя наваждение, тряхнул головой так, что едва не улетела его папаха. Бодро шагая навстречу мне, он со всего маха ткнулся лбом в мою грудь, как стальным обручами, обхватил меня своими руками.

– Саня!.. Санёчек… Атаман… – чуть слышно бухтел он. – Как рад я, что ты сейчас здесь…

Мне показалось, что на глазах Кудина в какой-то миг были слёзы, которые он, мотая головой, вытер о мою грудь. Может, и слёзы – в лицо ему дул пронзительный мартовский ветер.

– Кудин, я тоже рад… – смущённо бормотал я. – Ты уже и пистолетом успел обзавестись?..

– А, это… – поправил он кобуру. – Участковый в «аренду дал…» Сам-то ломанул участвовать… Закончится заваруха – верну… Санёчек… Атаман… Я знал, знал… Россия нас не оставит…

Я тоже обнял его, крепко, до хруста в суставах. Здесь, сейчас, стоя на этой полуразрушившейся платформе, я вдруг осознал, что я теперь для него не просто «Саня, Санёчек, атаман…». Я для него – Россия.

Из-за станционного здания показалась Светлана, огляделась округ, нашла нас глазами, идёт по разбитой платформе.

– Вон, Светлана идёт, несёт тебе что-то… – говорю Кудину.

Подошла, приветливо улыбнулась нам.

– Вот, Кудинушка, возьми телогрейку, озяб ведь… – сказала она, разворачивая свой свёрток.

– Ладно, ладно, иди… – приняв телогрейку, смущённо бормочет тот. – Иди, видишь тут… Иди…

Вздохнув, Светлана перекрестила его, пошла обратной дорогой.

– Хорошая бабочка у тебя… – глядя Светлане вслед, строго сказал Носач, который уже окончил свою беседу с военными.

Кудин кашлянул, ничего не ответил.

– Видишь, как она тебя нежно: «Кудинушка»…

– Ну да, не доставало ещё б добавить: «Змерз, мавпочка?» – смеётся тот.

– Дурак ты, Кудин. Любит она тебя, а ты…

– А что я?.. – с вызовом вскидывает тот голову. – Что я?..

– Ничего – дурак… – просто пояснил Носач.

– «Хорошая бабочка»… Ну, хорошая… Что мне теперь?.. – у Кудина нервно дёрнулась щека, и он сощурился.

– Я тебе вот что… Ты послухай меня, Кудин… Я тебе не как… – не находя подходящих слов, заговорил Носач. – Я тебе, как брату скажу… Сам видишь: не сейчас, так завтра кровь прольётся… Никто своего часу не знает… Нужно готовым быть… Сходи к Никодиму, – исповедуйся, причастись, – советует он.

– Что толку исповедоваться?.. Враньё всё… Ты думаешь, я сам не это?.. Знаю, если и гореть в огне, то только за одну Светку, только перед одной ей и виновен… А Никодим… Что Никодим?… Ну, сбрешу я ему… Тут же Натаху увижу, – и всё – забыл…

– Чужая жена – тесный колодец…

– Это ты про какой «колодец», Носач? – заинтересованно спросил Кудин.

– Из которого не напьёшься…

– Вон чего? А я думал…

– У тебя только от этом и думки…

– Носач, давай без Соломоновых притч. Вон пацаны тепловоз уже угоняют, а мы о бабах… Вы сейчас куда, к Болотову?

– К Болотову, потом к Мозговому, – ответил Носач

– Вот и славно, давай им мозги выноси… – Кудин попытался засмеяться, но на лице отобразилась лишь натужно деланая улыбка.

На прощанье он снова обнял меня, а Носача молча ткнул кулаком в плечо и, на ходу надевая принесённую Светланой телогрейку, вихляющей походкой пошёл от нас к железнодорожной платформе, споткнулся об арматуру, чуть не упал и не потерял папаху. Досадуя, оглянулся, поправил папаху и прокричал:

– Вот Саню я рад видеть! А ты, Носач… Ты меня пуще Никодима донял!..

* * *

В возможность войны не верил никто. Солдаты ВСУ были растеряны, деморализованы. В Марковке ребята из дружины самообороны без особых трудов отняли у прикомандированного полка две установки «Град» и беспрепятственно перегнали их через всю область в Луганск. Шедшие на усмирение мятежного Донбасса танковые колонны останавливали и разворачивали вспять вышедшие на дорогу селяне. Дороги перегораживали своими машинами. Подняв над собой иконы, люди не сходили с места.

– Вы чего сюда прётесь?! – кричали в толпе.

– Вас защищать… – смущённо отвечали военные.

– От кого защищать? От самих себя?!.

– Нас не нужно защищать!.. Валите отсюда на…

Первое время это имело воздействие – колонны прекращали движение. Потом колонны стали объезжать по полям скопление машин и людей. Ожесточение нарастало с каждым днём. Скоро колонны стали ехать через оставленные на дороге машины и наконец, не притормаживая, уже топтали и людей, и иконы.

Все вдруг поняли – это война.

* * *

На майском референдуме Станица дружно голосовала за «Республику». Люди наивно верили: стоит только сказать им своё слово – и Украина тут же оставит их всех в покое, разрешит жить своим сокровенным укладом. Но их никто не услышал, и продвигавшиеся с севера войска ВСУ уже расстреливали из дальнобойных орудий ближние к Станице хутора – Макаров и Валуйский. Народ зароптал. Можно было уже услышать, как какая-нибудь баба, таща по мосту через Донец свои скудные пожитки, всхлипывает:

– И зачем мы только голосовали за эту «Республику»?..

Но ей тут же отвечал рассудительный муж:

– А ты, дура, думаешь, если б не голосовала, то западенские черти сюда б не сунулись?..

Станишане, почуяв близкую опасность, начали свой исход. Те немногие, кто сумел сохранить в своей крови лихость своих дедов, ушли в ополчение, остальные, опасаясь расправы за свой референдум, потянулись кто в Луганск, кто к доступным российским границам, иные, надеясь переждать недобрую годину, хоронились у своих родных в захолустных хуторах.

* * *

По разбитому асфальту машина поднималась на крутую насыпь железнодорожного переезда, которую в станице Луганской издавна называли «Валом». Впереди, катя перед собой тачку, размашистым шагом шёл человек. Когда он с полуоборота оглянулся на нас, Носач, сидевший на переднем сиденье рядом с моим сыном Василием, воскликнул:

– О-о, на ловца и зверь! Это ведь Конь? Конь. Давненько его не видно. Вася, притормози…

Чтобы не останавливаться на крутом склоне, Василий, объехав Коня, поднялся на вал и остановился на железнодорожных путях, поезда здесь давно не ходят.

– Мы с Пашей когда-то в Митякинском «бурситете» учились, – поджидая поднимающегося на вал Коня, рассказывает Василий. – Ещё тогда на правой руке наколол он коня. С тех пор – Конь…

– Что же ты, Паша, запропал? – приоткрыв дверцу машины, спрашивает Носач подошедшего Коня. – Стоишь у меня первым в списке и ни гу-гу…

– А-а, сепараты… – почёсывая бороду, кривится в усмешке Конь. – Мордуетесь?.. Ты там это, Носач… Вычеркни меня, чтоб я не маячил в твоих талмудах… А то мало ли как пойдёт…

Некоторое время Носач с изумлением рассматривает Коня.

– Вы тут судомитесь, а я с февраля теплицы посадил, топил до самого тепла… – продолжал Конь. – Денег на это дело ввалил немерено. А теперь что? Куда это всё?.. Вот, дожился, в тачке к автостанции помидоры качу, хоть копейку выручить… Народ бежит, никому ничего не надо…

– Бандеровцы придут, – будешь их кормить, – ядовито советует Носач.

– А что, и буду! – неожиданно выкрикивает Конь. – Мне что эти, что те… Пофиг! Жить как-то надо…

– Ты не конь, Паша, ты кобыла… – сплёвывая, с презрением произносит Носач, что было для него несвойственно, – обычно в беседе с людьми он выбирал мягкие, деликатные выражения.

– Ну и ладно! – легко соглашается Пашка. – Пусть кобыла… Зато я живой останусь, а вас похреначат на тех буграх… – кивнул он в сторону «Князя Игоря». – Недолго уже до этого…

– Ты, кобылка, не переживай, – вычеркну я тебя из списка – нигде не засветишься, долго жить будешь… – устало произносит Носач и, захлопнув дверцу, оборачивается к Василю:

– Поехали…

– А ты, Васёк, тоже камуфляж нацепил? Не навоевался?.. Мало тебя в Чечне кантануло?.. – кричит вслед нам Пашка. – Ты, Васёк, не дуркуй, а то чего доброго, ещё и убьют… Не рвите понапрасну сердце, – Путин с Обамкой без нас порешают: где нам быть и с кем нам жить…

Долго ехали молча. Уже под Луганском Василий обернулся ко мне, сказал:

– Если б он только один такой «конь» был. Сейчас таких «лошадок» целый табун… Помнишь, ходили с тобой на концерт станичного хора?.. Солист там… Фамилию забыл…

Василий вопросительно смотрит на Носача, ждёт подсказку.

– Забудь ту фамилию… – угрюмо отвечает Носач.

– Шапка на затылке, усы шире плеч… Ручкой помахивал… – продолжает Василий.

Мы, донские казаки,

…России служим

…Ни хрена не тужим…

– Как только тут запахло порохом – в Киев! Теперь: «Украине служим…» и опять ни хрена не тужит…

– Ничего, ничего… – сам себе шепчет Носач. – Полова просеется – зерно останется…

* * *

Утром авиация Украины бомбила станицу Луганскую. Сначала были уничтожены административные здания – райотдел милиции и зачем-то Дом пионеров и школа. Второй заход самолёты сделали уже по другую сторону железной дороги, в Кондрашовке превратили в руины целую улицу.

Когда мы подъехали, там стоял плач, вой и мат. В порванных трубах ещё догорал газ, где-то в пылающем доме громко стрелял шифер. Ещё пышут жаром сгоревшие машины. Тут и там накрытые одеялами тела. Два пожарных расчёта заливали то, что ещё можно было спасти.

– Сюда, сюда лейте!.. – Какой-то мужчина вырывает пожарный шланг, тащит на другую сторону улицы.

– Дай сюда шланг, там уже не помочь… – идёт за ним один из пожарных.

– Там мать, мать… – уворачиваясь от пожарного, льёт тот на догорающие угли былого дома.

Старик в изодранной рубахе, обхватив руками седые всклокоченные волосы, сидит и, покачиваясь у своего полуразрушенного дома, отчуждённо смотрит в пространство. Напротив старика, в нескольких метрах от него, два прикрытые одеялами тела. На щеках старика ни слезинки, в сухих глазах полное отрешение. С каждым покачиванием из груди его вырываются непонятные звуки, поэтому кажется, что старик что-то тихонько поёт.

Вцепившись окровавленными руками в изорванное тельце девочки, протяжно, на одной ноте воет женщина. Пытаясь её оттащить, мужчина который раз берёт её под мышки, отрывает от земли, но каждый раз она выскальзывает из его обессиленных рук.

– Ну, кто-нибудь… – жалобно вскрикивает мужчина. – Кто-нибудь…

Несколько женщин бегут к ним и пытаются тянуть их обоих.

Посредине улицы стоит машина «скорой помощи». Пожилой врач в сером заношенном халате, которого в Станице все по-простецки называли Максимычем, тиская в зубах погасшую сигарету, угрюмо смотрит в пространство.

– Вы почему ничего не делаете? – спросил Носач.

Врач обернулся и, кажется, с удивлением осмотрел его снизу до верха, но ничего не ответил.

– Вам нужна помощь? – снова спросил Носач.

На этот раз Максимыч не обернулся, молча отрицательно покачал головой. Через минуту сказал:

– Чем вы, Николай Петрович, поможете здесь?.. Кто ещё жив, – уже отвезли в больницу. А этим чем поможешь?..

– Может, нужно кому-то вколоть успокоительное?..

– Да, нужно… – согласно кивнул Максимыч, но остался стоять на месте.

– Ему сейчас хоть самому коли успокоительное… – сказал я, когда мы прошли дальше.

У развороченного сгоревшего дома какая-то старуха, неуклюже орудуя палкой, скатывала на целлофановую плёнку остатки человеческих внутренностей.

Губы Василя побелели, он вдруг поперхнулся и его начало рвать.

– Сосед наш, – горестно вздохнула старуха. – Такой славный, работящий парень был… Вот, одни потроха, да рука с конём – всё что осталось.

Я осмотрел усыпанный хламом двор. Единственное, что уцелело каким-то чудом – изодранная осколками теплица. Из её прорех ярко алели гроздья не убранных помидор.

– Вот Обамка и порешал всё… – судорожно вздохнув, перекрестился Носач.

* * *

Вырвавшись из поросшей лесом падины старого русла Деркула, Жека увозит людей подальше от границы; я провожаю их глазами. Вдруг захлопали выстрелы, я выбегаю на поле, пытаюсь понять, откуда стреляют. Наконец выясняю – это небольшая, заросшая черноклёном балочка, кривым аппендиксом прилепившаяся к старому руслу, оттуда хорошо видна дорога, по которой уходит Жека.

Жекина машина резко вильнула. «Кажется, попали…» – догадываюсь я. Снова вильнула, но понеслась ещё быстрее, чем прежде. Скоро будет развилка – одна дорога идёт под горой, она не простреливается, другая круто взмывает в гору – хорошо видна тем, кто в засаде. Если уходить по «безопасной» дороге, то скоро она будет зажата между горой и рекой – наилучшее место для западни.

«Его гонят в “капкан”, из которого уже не вырваться», – догадался я. Но Жека всё просчитал – резко уходит в гору. Если сейчас ему удастся выскользнуть, то на верху его уже не взять, там простор для манёвров. Мне хорошо видно, как, взрывая белую глину, рядом с машиной ложатся пули.

Чтобы отвлечь внимание, стреляю по незримому мне врагу – тупо палю по кустарникам и деревьям, за которыми, должно быть, прячется он. Наконец я замечен, теперь стреляют по мне. До меня не менее пятисот метров, с такого расстояния попасть нелегко, но чвиркающие невдалеке пули гонят меня к Деркульским ярам, под которыми можно укрыться.

Вот Жекина машина перевалила через горб горы и исчезла из вида. Тут же звонит телефон.

– Жека, ушёл?..

– Сваливай! – орёт Жека. – Сваливай на…

Наконец яр. Скатываюсь вниз. И только тут, в полной безопасности, меня начинает бить нервный озноб, и, борясь с ломкой, я громко смеюсь.

* * *

Кольцо сжимается всё сильней и сильней – всё теснее становится на родной сызмальства знакомой земле…

Я знаю, охота на меня открыта давно. За меня и за парней, идущих за мной, украинский олигарх Коломойский обещает большие деньги. Охотников подзаработать полёгкому много. Иной раз они идут за мной по пятам; по-звериному я слышу за много вёрст их спешащие шаги, слышу их тяжёлое, прерывистое дыхание. Осознание этого сродни паранойе.

По наитию я знаю, где расставлены капканы, и в этом моё везение. Я знаю, из какого места и куда тянутся заросшие лесом ерики, знаю, откуда и как можно в них войти и где можно выйти из них незамеченным. Я исходил их задолго, как эти пришлые «охотники» появились на свет, и это помогает мне каждый раз просачиваться меж расставленными ими ловушками.

Всегда, когда мы выходим, кто-то чужой, затаившийся на нашей, российской, стороне, сигналит моим врагам. Они всегда знают, что мы идём. Единственное, чего им не дано знать, какой из сотен, едва различимых звериных троп, я сегодня буду вести людей. Как им разгадать мои петли, если даже и сам я не ведаю, как ляжет дорога. Нет, накануне я, конечно, мысленно прокладываю маршрут, но на месте один лишь встревоженный свист байбака в балке, вскрик птицы или дуновение ветра могут поменять всё. Я давно научился видеть спиной, угадывать в жутком звоне тишины запах смерти и в нужный момент растворяться в травах. Это должно быть не сложно, коль идущие за мной люди легко повторяют мои движения.

«Сколько верёвочке ни виться…» – иногда обречённо думаю я. Наверное, когда-то я ошибусь, но пока кто-то неизменно спасает меня – птица ли, зверь или молитвы моей Виктории, которая каждый раз крестит меня в дорогу.

Одна из дорог ведёт через Мёртвый хутор. Прежнее древнее название хутора давно позабылось, прижилось новое – Мёртвый. Здесь тихо и жутко. Зловеще смотрят на меня глазницы пустых окон полуразрушенных домов. Лет пятнадцать тому назад в хуторе умер последний из его жителей, дед Чекамас, которого в шутку называли «последний комендант хутора», и место стремительно стало дичать. Некогда накатанные полевые дороги и проулки заросли клёном, терновником и дикой маслиной; прежний мостик через ручей, бегущий с Солёного ерика, рухнул, остались лишь почерневшие от времени дубовые сваи. Когда-то через этот мосток ездили колхозные арбы и редкие в те времена машины. Сейчас тут проезда нет, а ходить пешком на далёкие расстояния «охотники» не любят. Иногда они всё же захаживают сюда, я узнаю это по одним лишь мне знакомым приметам. Наверное, от этой мёртвой тишины им тоже бывает жутко, поэтому надолго здесь они не задерживаются. Тут, в одичавших, почти непроходимых садах, мне легко затеряться. Взять меня в этих местах не так просто, хотя на подходе можно настичь выстрелом с высокой горы. Я жду этого выстрела, а его всё нет… Господь для чего-то всё ещё сохраняет меня. Может, лишь для этих вот строк…

Когда-то в этом хуторе жила старшая сестра моей бабушки – баба Феня. В войну она потеряла мужа и всех четырёх сыновей; жила одиноко. Бабушка моя не раз звала её к себе, но та лишь встревоженно махала руками:

– Что ты, что ты! Хведя ведь без вести пропал. Явится, а тут всё мёртво. Буду ждать… – говорила она о своём сгинувшем муже.

– А случится – помрёшь? Будешь потом лежать в пустой хате… – не унимается бабушка.

– Помру – кто-нибудь прикопает. Не оставят смердеть…

Когда я был совсем ещё мал, бабушка брала меня с собой «проведать няню», как называла она старшую сестру. Чтоб сократить путь, ходили напрямик через лес, потом вброд переходили Деркул. Если на реке рыбалил дед Чекамас, сосед бабы Фени, то он перевозил нас на лодке задолго до брода, и это ещё значительно сокращало дорогу. Когда я подрос и мне было лет семь, бабушка «обезножила», и этой дорогой ходил уже сам.

– Сашка, сходи, проведай мою няню, – просила бабушка.

При этом она обязательно собирала сестре какой-нибудь гостинец, будь то завёрнутый в тряпицу кусочек сала или сумочка с печёными грушами.

– У ей в прошлом годе жердёлину ветром свалило, – говорила она, насыпая сушёные абрикосы. – Дорогу не забыл? Гляди в Деркул не скатись с яра… Чекамаса увидишь – проси, он перевезёт… – наставляла она в дорогу.

Долго иду знакомой тропкой, повторяющей все изгибы реки. Замечу Чекамаса – тихо стою на яру, наблюдаю, как он выбирает из сетей рыбу.

– Ну, на энтот берег?

Заметив меня и не дожидаясь ответа на свой оклик, старик находит на моей стороне пологое место, и, причалив, поджидает, пока я спущусь с яра.

– Поплыли?

Молча, киваю в ответ.

Умело управляясь одним веслом, старик направляет лодку в нужное место.

– Так, рассказуй! – нарочито строго говорит он.

Я теряюсь и продолжаю молчать.

– Ты чей?

Путаясь, я неуверенно рассказываю о своём происхождении, которое дед Чекамас знает лучше меня самого.

– Неверно! – выслушав меня, говорит он и научает:

– Когда спросят «Чей?», нужно отвечать: «Бабки Феньки казначей». Усвоил?

Кротко киваю.

– То-то ж! – торжественно произносит Чекамас, и в усах его шевелится улыбка.

На прощанье он достает из лодки пару больших рыбин, нанизывает их через жабры на гибкую таловую хворостину.

– Неси, бабка Фенька юшки сготовит, – приказывает он. – Допрёшь?

Утвердительно киваю в ответ.

Поставив на огонь закопченную кастрюлю, баба Феня чистит на уху рыбу.

– Спасибо, Чекамас – не помрём с голоду, – говорит она, отгоняя ногой котов. – Весь хутор рыбой кормит…

– Брысь! Напали окаянные, спасения от вас нет… – незлобно ворчит на котов.

Уха готовится быстро. Баба Феня, заправив её напоследок укропом, зелёным луком и перцем, снимает с огня. Под старой яблоней, в тени ветвей широкий стол.

– Пополуднуем здесь, чтоб в хату жару не тянуть, – нарезая домашний хлеб, говорит старуха.

Я сажусь на врытую в землю скамью и вижу, как, тяжело ступая, сутулясь под своей ношей, идёт по улочке Чекамас. На одном плече у него смотанные снасти, на другом мешок с рыбой, часть которой он скоро завялит впрок, а остальную раздарит соседям.

– Савельич, – окликает его баба Феня. – Зайди юшки хлебни. Как раз готова…

Словно раздумывая, Чекамас замедляет шаг, наконец сбрасывает с плеча мешок с уловом и аккуратно прислоняет к плетню свои снасти.

– А до юшки есть чего? – тяжело выдохнув, произносит он.

– Заходь, плясну стопочку. Как жа без того…

Сев за стол, Чекамас разминает затёкшие плечи, аккуратно подвигает к себе налитую до краёв стопку, медленно выпивает и, шумно сёрбая, начинает закусывать. От горячей ухи на лице его проступают капельки пота, которые он утирает, пропахшей рыбой и тиной рубахой.

– Возьми полотенце, – предлагает баба Феня. – Рубаха у тебя сомом провонялась…

– То так… – продолжая усердно сёрбать, соглашается Чекамас, но полотенца не трогает.

– Ты, Савельич, секрет какой-то знаешь, – говорит баба Феня. – И разу даром не сходишь – всегда с рыбой…

– Какой там секрет… – не отрываясь от еды, нехотя отвечает старик. – Верти головой да приметы запоминай. Калина зацвела – сазан пошёл, бузина – сом… На молодой месяц можно и не ходить – рыба болеет, с места её не стронешь… Вот и все секреты…

– Ещё пляснуть?

– Хорошая юшка, – не отвечая на вопрос, говорит старик. – Перца только пожалела – можно б больше сыпнуть…

– Ну, так что?.. – кивает на графинчик баба Феня.

– Делов много, не до того… В другой раз… – отодвинув пустую миску, отвечает тот и, вновь покрутив плечами, идёт к своим снастям.

Когда ж в следующий раз на переправе Чекамас, учиняя свой привычный допрос, спрашивал: «Чей?», я, наученный им же, отвечал уже более уверенно:

– Бабки Феньки казначей.

– Ну, это другое дело! – довольно разглаживал усы Чекамас. – Може, когда и мне перепадёт с твоей «казны»…

Каждый раз баба Феня радуется моему приходу до слёз. Разогревая на керогазе обед, она без умолку расспрашивает меня о хуторских новостях, в которых я был не очень силён.

– Волка мого не встречал доро́гой? – накормив, спрашивает она с улыбкой.

Глаза её загораются, и она в который уж раз рассказывает известную историю, как когда-то, ещё в молодости, ходила домой проведать родителей и, когда уже в сумерках «верталась» к своему «Хведе» и детям, на тянувшейся вдоль Деркулького яра просеке «встренулась» с волком.

– Иду себе и иду. Вечор, захмарилось, ветер с горы как дунет – закряхтел лес, деревья сучьями затрещали. Вдруг вижу: по краю яра идёт навстречу мне волк. Спужалась, спряталась за дубочек. А тот идёт понурый такой, думает о каких-то своих волчьих делах, – может неудача какая в жизни, может, дремлет и грезит кого-то съесть. Стою неживая. Ветер от волка дует, не чует меня, идёт себе и идёт… Вот и со мной поравнялся. Я с перепугу как «авкну» на него из-за дубка! Тот как подлетит, да кубарем с яру, не удержался да в воду. Вот, думает, чёртова баба, откуда ты взялась на меня?..

Проходя древней тропкой вдоль Деркульского яра, я долго потом ожидал встречи с волком. В мыслях представлял, как спрячусь за подходящий дубок, как, подпустив его близко, «авкну» страшным, не своим, голосом из засады, и как тот будет в ужасе катиться под яр… Но волк, видимо, всё ещё помятуя встречу с бабой Феней, этой дорогой больше не ходит.

В обратный путь баба Феня собирала ответный гостинец. Прямо с печи доставала румяные пироги с яблоками, тёрном, с капустой или с яйцами. Вручая их, слала поклоны всей нашей родне.

Перекинув через плечо сумочку с гостинцами, узкими улочками правлюсь в обратный путь, и чуть не у каждого дома слышится за спиной:

– Хфенькин пошёл…

Я намеренно удлиняю свой путь. Сделав крюк, выхожу к бегущему из Солёного ерика ручью. Здесь дед Чекамас для ребячьей забавы сделал небольшую запруду и у слива установил колесо с деревянными лопастями, которое день и ночь крутит сбегающая по желобку вода. Я заворожённо смотрю на это вращающееся колесо, на сияющую на солнце воду и часто, теряя время, засиживаюсь допоздна, и тогда обратный путь становится преодолением страхов: перед волком, который прячется за каждым кустом, перед неведомыми таинственными силами, которые проявляли себя скрипом и потрескиванием деревьев, карканьем ворона.

Повзрослев, я осмелел, и детские страхи уже не тревожили мою окрепшую душу. Подходя к реке, сам по-свойски окликал Чекамаса. Былая его ирония теперь уж вжилась во мне.

– Здорово, Чекамас! – с высокого яра кричу старику. – Как там, раки клюют?

Тот, несмотря на годы, всё в той же поре – по-прежнему пляшут в его прищуренных глазах черти, и знакомая усмешка прячется под усами.

– А-а, Казначей?.. – не поднимая от сетей головы, отвечает тот. – У Чекамаса всё, что шевелится – клюёт…

– Казначея переправишь?

– А чем Казначей платить будет? – подгребая к берегу, насмешливо спрашивает тот.

– С бабки Феньки вычтешь.

– Ну, раз такое дело, вычту, конечно…

На самом деле плату за переправу Чекамас ни с кого не берёт, но я обязательно приберегаю для него какой-нибудь нехитрый подарок: то моток капроновых ниток, то челнок для вязки сетей, то свинец на грузила. Всему этому Чекамас радуется, как ребёнок.

Выплакавшись у меня на груди, баба Феня, как прежде, разжигает керогаз и выведывает новости с хутора. Многих, о ком я рассказываю, она уж не знает, поэтому задаёт много уточняющих вопросов:

– Это Хавричихи унук женится?

– Хавричихи…

– А девку берёт Семёна Горца?

– Внучка…

– Вон оно, какое дело!.. Деды, бывало, чуть ни до смерти бились, а внуки поладили… Хаврича до войны посадили, – рассказывает она. – А Маня его заподозрила Горцев, что те донесли, да подпалила тем ночью сарай. А Горцы догадались, чья дель, да как пришла очередь пасти стадо – Хавричовой корове ногу сломали. Говорят, сама с яра прянула. И пошла война… А внуки, стало быть, поладили…

– Баба Феня, давай я тебе газовую печку куплю, сколько можно керогазом коптить…

– Ни-и-и! – испуганно мотает она головой. – Ну её к холерам, ту печку, я уж с керогазом сроднилась. К тому ж я его, куда вздумается туда и притулила, а печке место искать надо.

За обедом, как и в прежние времена, непременно спросит:

– Волка мого не встречал?

– Встречал, – шучу я в ответ. – И до се тебя вспоминает. Каждый раз твоими пирожками от него откупаюсь.

– Ну, слава богу – на дело сгодились, – смеётся старуха.

* * *

Люди, идущие за мной, опасливо озираются на заброшенные дома, на тёмные глазницы пустых окон.

– Вон там шевельнулась занавеска… – Встревоженный шёпот за моею спиной.

Никто не должен знать о моих страхах, поэтому отвечаю уверенно, почти равнодушно:

– Это ветер. Сквозняк… Ветер гуляет в пустых комнатах…

Я знаю: на самом деле всё так и есть, остальное – фантазии нашего страха.

– Видите – ласточка в окно залетела?.. Там никого нет, – успокаиваю я.

Под горой вразброд белеют бугорки у байбачьих нор. Встав на задние лапы и прижав к себе передние, зверьки напоминают своим видом маленьких медведей. Наблюдая за нами, они, не суетясь, рассматривают нас. Но стоило нам приблизиться или резко взмахнуть рукой – байбаки, дружно присвистнув и швырнув задними лапами пыль, мигом ныряют в свои норы. Теперь на свой наблюдательный пункт зверьки выйдут нескоро, и то, что они нас встречали, для меня подтверждение того, что до нас тут никого не было.

У ручья, бегущего из Солёного ерика, останавливаемся; внимательно осматриваю берега, которые могут хранить чужие следы. Чисто. Когда-то на этом месте была запруда и стояла «мельничка» Чекамаса. Вешние воды давно унесли с собой и запруду, и «мельничку», – об их былом существовании напоминали мне лишь позеленевшие ото мхов камни, меж которых струилась вода. Чтоб не обнаружить себя, перехожу на другой берег, осторожно ступая на эти камни, затем на траву. То же самое проделывают и идущие за мной люди. Если кто-то из них оступается, я возвращаюсь, и, черпая пригоршнями воду, замываю следы. Ничто здесь не должно напоминать о нашем былом присутствии.

«Может, и “они” точно так же путают меня?» – думаю я и ещё раз внимательно осматриваю берега, каждую былинку на них. Чисто.

На горе, у самой кручи, стоит пара волков. С высоты, озирая окрестности, внимательно наблюдают за нами. Где-то в непролазных дебрях Солёного ерика у них логово. Сразу вспомнился «задумчивый» волк бабы Фени.

«Нет, этих врасплох не застать», – думаю я, и сия мысль меня успокаивает.

Волков я не боюсь, их присутствие лишь придаёт уверенности – вверху засады нет. Здесь куда страшней «двуногие волки»…

Мы идём на заранее оговоренное с Жекой место. Каждый день у нас разная конечная точка. Названия этих мест не отыщешь ни на какой карте, они известны и понятны лишь нам двоим.

– Буду ждать «у зайца», – говорит Жека.

Мне вспоминается, как много лет назад ходили мы на охоту. Жека выстрелил в зайца и, как видно, не попал, но контузил его. Зайца бросили в сумку и пошли дальше. В Терновой балке решили сделать привал. Только присели и стали готовиться к трапезе, заяц очухался, выпрыгнул из сумки и был таков. Потом, каждый раз проходя мимо этого места, Жека кричал: «За-яц! Привет, заяц! Как поживаешь?!»

В следующий раз, оговаривая место встречи, Жека сообщал:

– Подтягивайтесь к «Столбу». Встретимся у «Столба»…

Когда-то в этих местах одиноко рос пирамидальный тополь – «раина» по-нашему. Раина засохла и многие годы издали выглядела, как столб. Потом её спилили на дрова, но название места мы сохранили в своей памяти.

Сегодня Жека позвонил и сказал:

– Буду ждать, где сука сало съела.

Я улыбаюсь и вспоминаю, как лет десять назад ходили на лис. Кубане́ц прихватил молодую рыжую таксу, чтоб натаскать её на лисьи норы. Лис в тот день мы так и не встретили. Когда, расположившись привалом среди огромных камней «дикаря», стали разводить костерок, такса распотрошила сумку и сожрала в ней всё съестное, оставила нам на закуску лишь пару солёных огурцов и лучину.

* * *

На обратном пути захожу на одиноко стоящий обочь Мёртвого хутора курган. Здесь древнее кладбище, заросшее одичавшей сиренью, акацией и терновником. Очищаю от устаревшего бурьяна могилку бабы Фени, потом недалеко от неё нахожу последнее пристанище Чекамасова Ивана Савельевича. «Чекамасу» поправляю завалившийся набок крест. Куда ни глянь, лежат под крестами одни и те же фамилии что на моём, что на этом берегу. Лобовы, Черенковы, Токмачовы, Власовы… Здесь можно отыскать и мою фамилию… Все казаки одного и того же десятого полка. Что же должно было случиться, чтобы на одной-единой земле войска Донского, среди родных могил, я стал здесь чужим, в страхе озираюсь по сторонам и боюсь пришлого наброда, который объявил эту землю своей?..

Уже в сумерках иду по знакомым улочкам умершего хутора. Вновь в одном из домов шелохнулись полуистлевшие занавески. Тихая жуть вокруг. У меня немеют щёки, и я вновь начинаю ждать выстрела. В доме жалобно плачет сыч. Это успокаивает – там нет никого, кого действительно стоит бояться. Вдруг что-то скрипнуло за моею спиной, послышались чьи-то шаги. Оборачиваюсь – нет никого, лишь покачивается на короткой цепи шест «журавля». Потирая виски, подхожу к известному с детства почерневшему от времени и осевшему на один бок срубу. Долго вглядываюсь в далёкое, покрытое всяческим мусором водяное окошко. Из небольшого тёмного зеркала отрешённо и холодно смотрят на меня равнодушным взглядом чьи-то глаза. С трухлявого сруба падают полуистлевшие части, внизу глухо булькает. Смотревшее на меня лицо качнулось, его обезобразила дикая, пугающая гримаса. Я отшатнулся от сруба.

– Хвенькин пришёл… – чей-то далёкий голос.

Оборачиваюсь – нет никого. Ветер…

Торопливым шагом иду к реке, там, за её потоком, моё спасение, а за плечами всё звучат и звучат с давних пор знакомые мне голоса:

– Хвенькин пришёл… Хвенькин пошёл…

* * *

В мае пришла ко мне Натаха, поставила у порога рюкзак.

– Переведёшь меня на ту сторону… – не спросила, не попросила – сказала, как о деле, давно со мною решённом.

– Натах… – растерялся я.

– Как хочешь… Я и без тебя дорожки помню… Кудину спокойней, если с тобой… – говорит она с деланым равнодушием.

Созвонился с Жекой.

– Да знаю… – выдохнул он. – Куда от неё денешься, придётся переправлять… А то попрётся сама наобум – все укровские мины перетопчет…

Вышли в полдень. Я было подхватил её рюкзак, но Натаха тут же его отняла. Сказала строго:

– На дорогу смотри. Своё бельишко я как-нибудь сама донесу.

– Бельишко, видать, бронированное?.. – возвращая увесистый рюкзак, усмехаюсь я.

– А ты думал!.. Там мамка поесть собрала…

– На весь голодный год?

Натаха промолчала.

Через лес шли молча, каждый думал о чём-то своём. Здесь всегда, даже в летний зной, прохладная сырость. Сладкой прелью пахнет поросшая молодой травой прошлогодняя листва. Пробивающееся сквозь ветви солнце редкой сетью колышется под ногами. Роясь над нашими головами, зудят комары, на высоком сухом вязе, у своего дупла, окликает нас свистом скворец, где-то в глубине леса на заросшей сагою старице гудит мошкара, коротко покрякивают утки, угрюмо стонут водяные быки. У края болотца резные ветви папоротника глушат поляны ландыша, лёгкий ветерок ещё доносит пьянящий их дух, но запоздалые колокольчики цветов уже, утратив белизну, подёрнуты ржавчиной.

В чаще начала свой счёт кукушка.

– Кукушка-кукушка… – только и успела произнести Натаха.

Птицу что-то спугнуло, и она, запнувшись на первом «ку-ку», смолкла.

– Эх… – огорчённо вздохнув, произнесла Натаха.

– А ты надеялась, что она тебе раз сто отсчитает? – усмехаюсь я.

– Надеялась…

– Если б я жил по кукушкиным отсчётам, то помер бы лет двадцать назад, – стараясь казаться беспечным, успокаиваю Натаху.

Та натужно рассмеялась, но было видно, что эта глупая считалка её опечалила.

– Через Мёртвый хутор пойдём? – спрашивает Натаха.

Киваю. В пути я не люблю разговоров.

– А почему через Мёртвый?

– Чтоб ты спросила…

– Понятно… – вздыхает Натаха и до самого брода не произносит ни слова.

Брод в этих местах порожистый, каменистый. Прикрыв глаза, я вслушиваюсь в противоположный берег. Никаких посторонних звуков, только ровное похрипывание перекатывающейся через камни реки.

– Отвернись, – говорит Натаха и, не дожидаясь, когда я отвернусь, начинает раздеваться.

Я не спешу, стараясь не упустить никаких мелочей, внимательно осматриваю окрестность. Ищу присутствие человека. Из Солёного ерика вышла пара косуль, за ними, неуклюже вихляя из стороны в сторону, подпрыгивал на тонких, ещё неокрепших ножках косулёнок. Косули осмотрелись, не торопясь пересекли падину и скрылись в зарослях прибрежной талы. Теперь я уверен: на той стороне нет никого постороннего.

– Ну, долго мне ещё стриптиз тут показывать? – говорит за спиной Натаха.

Подняв над собой одежду, молча шагаю в быстрый поток.

– Сань, а чего у тебя уши покраснели? – тяжело дыша, весело окликает Натаха. – Всё-таки подглядел за мною?..

– Было б там на что подглядывать… – осклизаясь на подводных валунах, злюсь на неё.

– Ах ты, паразит! Это у меня-то не на что подглядывать?! – искренне негодует Натаха. Провоцирует на то, чтоб я всё-таки оглянулся.

– Не резвись… – перейдя реку и всё ещё злясь на Натаху, не скрывая своего раздражения, говорю я. – Здесь тебе не сватовство Героя, – тихо нужно дышать. Поубавь своё сорочиное пение. Нет – заверну назад. Поняла?..

– Поняла… – шепчет сзади Натаха. – Это я так, со страха…

До Мёртвого хутора она, памятуя мою угрозу, молчала, но, взглянув на шевелящиеся в окнах полуистлевшие занавески, прошептала:

– Я всегда со страхом проходила эти места. Всё мне казалось: выскочит кто-то из этих хат, сгребёт в охапку…

– Да, жутковатые места… – соглашаюсь я.

– А с тобой почти не страшно…

Я не ответил. Зачем ей знать про мои страхи…

Жека, спрятав машину за поросшим тернами курганом, ждал нас в верховьях Солёного ерика.

– Принимай бойца! – кивнув на Натаху, весело говорю я.

Жека насмешливо окинул взглядом Натаху, но ничего не сказал. Та забросила на заднее сиденье свой рюкзак, щека её нервно передёрнулась.

– Ну, чего выставился на меня, как на юбилейный рубль? – грубо сказала она. – Поехали, что ли…

– Поехали… – согласно кивнул Жека, но остался стоять на месте.

Вдруг, совершенно неожиданно для меня, Натаха метнулась ко мне, чуть не опрокинув, повисла на шее, заплакала, запричитала, осыпала лицо моё поцелуями, измочила своими слезами.

– Санечка, Саня… Спасибо тебе…

Я лишь смущённо развёл руки. Наконец легонько отстранил её, перекрестил и поцеловал в лоб.

– Ух, нифига себе… – качнул головой Жека. – А меня, Натаха?..

– И тебя, Женечка… Потом, как приедем… Поехали, мой родной… – размазывая по щекам слёзы, шептала она.

* * *

В последних числах мая перед дождём сладко пахнут расцветшие гроздья акации. С запада небо затягивает серовато-синим пологом. Тихо и душно. Но вот в макушках деревьев зашумел верховой ветер, и воздух дохнул запахом скошенной накануне и уже подвявшей травы.

Ребята, которых привёл я сюда, спешно грузят в газельку свои рюкзаки. Глядя на заметавшиеся под ветром ветви акаций, Жека сказал:

– Ну, этот либо нагонит, либо разгонит…

– Нагонит… – говорю я. – Выболтаюсь по уши, пока дойду…

Постояв в раздумьи и глядя на стоящие стеной вдоль дороги, выметавшие колос озимые, Жека, словно и не слыша моих слов, добавил:

– Хочь бы не пронесло… В самый раз на озими, да и маслянка уже попёрла в рост…

Ещё помолчал.

– Кому только достанется… – вздохнул.

Вдали у Ольховских хуторов полыхнула молния, и лишь через минуту протрещал в небесах гром.

На прощанье обнялись.

– Скоро накроет… – глядя на лилово густеющую тучу, – сказал Жека. – Если чё – в Мёртвом хуторе пережди…

– Пережду, – согласно киваю я.

– Зудит… – вглядываясь в небо, говорит Жека.

– Что?.. А, беспилотник?..

– Хорошо, что дождь – потеряет…

Когда я спускался к Мёртвому хутору, дождь усилился. Мокрые штанины липли к ногам, жгли тело. В раздумьи я посмотрел на стоящий в тумане дождя деркульский берег, оглянулся на заброшенный дом бабы Фени.

«Пережду здесь…» – решил я и, разгребая мокрую траву, вошёл во двор. У крыльца огляделся, прислушался. Только звонкий стук капель о позеленевшую от времени черепицу да тяжёлые толчки сердца в груди. Осторожно переступив через подгнившую ступеньку, взошёл на порог. Вновь прислушался и только потом вошёл в заваленный всяческой никому не нужной рухлядью коридор. Одна дверь в дом, другая, распахнутая, в полуразрушившийся чулан. Сбив пыльную паутину, заглянул вовнутрь. Ничего не изменилось – в чулане также стоит у стены широкая лавка, на которой, выстроившись по размеру, чернеют старинные чугуны. На полу из грязного хлама выглядывает ручной сепаратор и знакомый с детства керогаз. Высунувшись из чулана, заглянул в переднюю комнату. Вновь прислушался – только лишь стук капель о черепицу, да скребётся о ставни раскачиваемая ветром ветка яблони.

«В свою хату крадусь, как вор», – подумалось мне.

Поднял и убрал из-под ног лопнувшее деревянное корыто, в котором когда-то баба Феня замешивала на хлеб тесто, прислонил к стене ухваты. «Этот для сковороды, а этот, рогастый, для чугунов…» Рядом поставил большую железную кочергу, которую когда-то отковал в своей кузне дед Чекамас. Ею баба Феня разгребала жар в печи… Вошёл в переднюю. Здесь знакомо зияет своим закопчённым ртом русская печь. Внизу, в глубоком её опечьи, всё ещё хранились дрова и полураспавшиеся кизяки. В доме пахнет сыростью. Из распахнутого сундука истлевшее тряпьё шибает в нос затхлой прелью, а припечек, как и прежде, дышит неистребимым духом былой гари. Морщась от застарелого запаха, осмотрел сундук, но не найдя в нём ничего интересного, прикрыл широкой, почерневшей от времени крышкой. Прошёл в дальнюю, затемнённую прикрытыми ставнями, комнату. Осмотрелся. На стене, в древней раме, тускло мерцает облезлое зеркало. Рядом, перевязанные между собой потемневшей бечевой с давних времён, висят пучки зверобоя. Мелкие листочки давно осыпались, звёздочки цветов побелели. Подтянув их к лицу, пытаюсь уловить прежние степные запахи, но время, как видно, выветрило их, остался лишь запах пыли.

Вдруг какое-то шевеление на кровати. Отшатнувшись в сторону, замер. Сердце загудело под горлом. Кошка… Всего лишь кошка с уже большими котятами. С угрожающим шипом все они метнулись мимо меня в распахнутую дверь. Враз стало спокойно и даже весело, и, уже не таясь, я рассмеялся. Теперь смело и нескрытно ходил я по комнатам, поднимал с пола и рассматривал знакомые, но ненужные вещи. Дождь кончился, рваные тучи катились по небу, где-то в ерике шумела пришедшая с полей вода, а я, осматривая родной уголок, всё медлил с уходом. Видимо, где-то на крыше лопнула черепица, и с потолка по-прежнему бежала тонкой струйкой пахнущая сопревшей глиной вода.

Вдруг послышался странный в этих местах гул. Он нарастал с каждой секундой и, докатившись до ерика, неожиданно смолк.

«БТР?..» – сердце вновь начинает свой пляс. Нужно уходить. Вновь взревел мотор. БТР прошёл вдоль Ерика к Деркулу, там хорошо просматриваемая лощина. Всё. Путь через «ленту» отрезан. Оставалось только одно: проскользнуть в дебри одичавших садов и там на время залечь.

Я уже высунулся на крыльцо, когда увидел идущих по мокрой улице «айдаровцев». Их было трое.

«Пережду, пусть пройдут…» – наблюдая за идущими, думал я.

Неожиданно все трое остановились напротив дома, посовещавшись, двинулись в мою сторону. Я метнулся в дом. Единственные окна на противоположную сторону дома в дальней, обжитой кошкою, комнате. Все они целы и с улицы закрыты ставнями. Без шума не выломать. Вновь метнулся в коридор к выходу, но «айдаровцы» совсем рядом, я слышу их голоса:

– Можа, вин за кардон свалив, а мы тут шукаемо… Став бы вин чекаты нас тут…

– А я кажу – примята трава… Ось подывись: прямёхенько к хате… Васыль, ни видставай, чё ты там телепаешься?..

Вот они уже у порога. Сжимая в руках кочергу, стою за распахнутой в чулан дверью. Бешено трепещет сердце. Стараюсь сдержать дыхание, но оно, кажется, со свистом рвётся из горла.

«Сейчас, сейчас… Первому, кто отодвинет мою дверь, разнесу голову… Автомат… Потом…» – мысли путаются и чёткий единый план действий выстроить не удаётся.

– О, дывы хто натоптав, – кишакив цилый шалман! А ты: «Сепараты, сепараты…»

– Щас глянемо…

– Ну, йды и гляди…

– А чому я? Ты задрочив нас, ты и йды.

Разом пийдемо.

– Комусь надо на вулыце буты…

– Що, Сашко, ссышь, колы страшно?..

– Хто, я ссу? Стийте, сам пиду…

Я слышу приближающиеся шаги. Первая ступенька, вторая…

«Сейчас он отпахнёт мою дверь, и я проломлю ему голову… Автомат… Тут же нужно валить оставшихся, пока не опомнились и не забросали меня гранатами, не расстреляли из автоматов…» – теперь план моих действий начинает становиться более осознанным, хоть и сумбурным.

Третья, подгнившая, ступенька обламывается и под хохот своих спутников, шедший ко мне, катится вниз. Матерится и вновь начинает восхождение.

– Сашко, ты там хочь з предохронителю зняв? – голос у крыльца.

– Та я его и не ставыл на той предохронитель…

– Ты дывы, – гидота яка! «Не ставил вин». Усю дорогу иде позади мэне и на предохронитель не ставе… Ни, вин мене точно колысь убье…

– Ты, Васылику, за тэ дюже не горюй. Я твоей Оксанке жалостливого лыста напишу, шо пав смиртью героя вид рук лютого сепара. Вона до тэбе оберемок квитив притягне. А як плакаты будэ!..

– От скотыняка, ще и смеется – чудно ёму. Щас от падав, миг бы и на курок нажаты… – негодует «Васылик».

– Та у ёго дуло вперед было…

– Мыкола, якой «вперед», колы вин кубарем катився. Мог бы одразу усих постриляты… Я ёго бильш сепаратистив боюсь – не знатымэ, колы убье…

Скрипнула первая тупенька, вторая, переступил через третью… Ближе, ближе… Крепче сжимаю древнюю сталь. Вот Сашко стоит уже в полушаге от меня, и я слышу его дыхание.

«Ну, что же ты медлишь? Отпахни мою дверь…» – я с трудом сдерживаю озноб. Но тот прошёл дальше, и я слышу его шаги уже в доме.

– Ну? – оклик со двора.

– Нема тут никого. Голос из дальней комнаты.

Хлопнула крышка сундука, с грохотом что-то упало на пол.

– Взяты е чого?

– Ага, буде тебе тут чекаты… То, чого можно було взяты, взялы до нас. Тут рокив двадцать нихто не живе…

Шаги возвращаются. Ближе, ближе… Я приподнимаю свою кочергу. В щель рассохшейся двери я вижу «айдаровскую» нашивку, поделённую наискосок на два цвета – чёрный и красный, вижу сталистый трезуб, в основании которого раскинула жёлтые крылья сова с красным клювом, красными когтями и зелёными хищными глазами…

Опершись о мою дверь, Сашко закуривал.

– Комбату хтось насвистив, що тут сепараты, а нам грязь миситы… – пыхнул он сигаретным дымом, от которого я едва не поперхнулся.

– Пишлы до БТРу…

Чужие шаги дальше, дальше, глуше и уже неразборчивы голоса. Тяжёлая кочерга выскальзывает из моих рук и больно бьёт по пальцам ног, но мне нельзя даже вскрикнуть… Через щель в двери я продолжаю смотреть вслед уходящим «айдаровцам».

«Неужели я смог бы убить их?.. – приходя в себя, думаю я. – Этого Сашка, пожалуй, сумел бы, а тех двоих уже б не успел…»

Я живо представил, как после моего удара у этого Сашка расколется черепушка и брызги чёрной крови окропят пол, стены, меня… «Да, его бы, наверно, успел…» – прогоняя нахлынувшую дурноту, сам себе повторяю я.

* * *

Беженцы, заполонившие хутор, приносят самые противоречивые слухи о положении дел на разрозненных фронтах. Здесь можно услышать как самые бравадные: «Ура, мы ломим, гнутся укры…», так и пораженчески-упаднические: «Пипец – всё пропало». Носач – оптимист, его спрашивать бесполезно, звоню Кудину:

– Здорово, братуха! Ну, как вы там?..

Но и от того мало чего добьёшься.

– С переменным успехом… – усмехается Кудин. – То бандерва нас придавит, то мы по балке их оббегим, – с хвоста пужанём…

От «конторы» со мной ежедневно встречается Л… И, хотя он всегда приезжает ко мне в штатском и звание его капитан, про себя я его зову «Майором». «Майора» мало интересует, когда и кого я перевожу на другую сторону. Кажется, он знает это задолго до меня. Он никогда не даёт мне никаких указаний, даже ни о чём не просит. Говорит откровенно:

– К сожалению, мне нельзя переходить на ту сторону. Любая случайность, попал в плен – сразу раздуют международный скандал: «На территории Украины задержан представитель российских спецслужб…»

Потом, как бы между прочим, скажет:

– Было бы очень хорошо, если б кто-то перешёл на ту сторону и в посёлке А… встретился с Б… Нам необходимо с ним наладить контакт…

Не раздумывая, я шёл в указанный посёлок и находил нужного человека.

– Вот его телефоны, – уже на следующий день подавал я своему «Майору» листок с номерами.

«Майор» неспешно складывал листок вчетверо и, спрятав в записной книжке, неожиданно говорил:

– Мне этот телефон не понадобится. Связываться с Б… буду через твой, мне светиться нельзя…

– А мне можно? – говорю с усмешкой.

– Тебе можно. Ты гражданский – какой с тебя спрос… К тому ж твой телефон уже так засвечен-пересвечен – пробы ставить некуда… Сам догадаешься, что на ту сторону брать его нельзя, или мне подсказать?..

– Не дурак – догадаюсь… – говорю я, хотя до этого времени всегда брал его с собой.

Над моим домом день и ночь противно зудит беспилотник. Он то зависает над моим двором, то уходит далеко за Деркул, то стремительно возвращается и теряется где-то за хуторскими кучугурами. Это зудение сродни зубной боли, – раздражает меня. Терзает неведенье: «Чужой или наш…»

– Чей? Наш или их?.. – спрашиваю «Майора».

Тот, сощурившись, долго смотрит на небо, словно беспилотник для него некая новость.

– Это дрон… – уходя от прямого ответа, наконец, говорит он.

– Мне-то какая, на хрен разница – беспилотник, дрон или квадракоптер… Зудит, сволочь, сутками…

– Атаман, с каких пор тебя стали пугать мухи? – усмехается «Майор», вновь уходя от ответа.

– Волк собак не боится, однако не любит, когда они брешут… – говорю я.

Однажды «Майор» сообщил:

– Бэтмен через тебя будет передавать сводки от «Птахи». Записывай. По телефону мне никаких подробностей. Только два слова: «Есть новость». Я тут же подъеду…

Обычно Бэтмен звонит вечером. С ним у меня никаких шифровок – всё напрямую.

– Пиши, – говорит он. – Станция Новоайдар. Эшелон с бронетехникой. Разгрузились 27 БМП. Стоят под разгрузкой 32 танка…

Когда с Луганском нет связи, «Птаха» напрямую мне присылает «шифрованные» СМС, с уникальными координатами, которые вызывают у меня улыбку:

«Посёлок Тёплое. Вдоль речки на север 2 километра, первая посадка на запад 3 километра. Безымянная балка. Здесь “автолавка”. В наличии: утюги 23 штуки, 40 коробочек спичек, 17 упаковок гвоздей, много карандашей…»

Или такая:

«Верховья Киселевой балки, ближе к Чугинке. В лесу много железяк. Близко подойти не могу…»

– Как тебе такие «координаты»? – передавая «Майору» «Птахины» сообщения, смеюсь я. – Особенно мне «шифровка» про «железяки» понравилась!

– Нормальные координаты… – изучая «шифровку», говорит тот. – Нам, главное, знать район поиска, а там беспилотники покажут, что за «железяки»…

* * *

С каждым днём всё ближе и ближе канонада на том берегу Деркула. Всё звонче и звонче после каждого залпа дребезжат стёкла в моём доме. По ночам, шатаясь из двора во двор, хрипло покашливая, бродят отзвуки далёких разрывов.

– По Макаровскому блокпосту лупят, – сообщал Жека.

– Что ж там с него осталось?

– Да блокпосту ничего, а все хаты вокруг него побили. Станично-Луганскую больницу накрыли… Может, спецом – население выкуривают…

Утром позвонил Носач. Начал издалека:

– Слышал, как укры на рассвете утюжили самолётами Макаровский блокпост?

– И слышал, и видел, как заходили…

– Восемь трёхсотых… – сообщил он. – Ты с Василём давно связывался?..

– Он там?..

– Там… Сейчас в станичной больнице. Оперируют… Ты не переживай, я узнавал – нетяжёлый… С Жекой свяжись, нужно вывезти – к вечеру укры будут в Станице. Я сейчас людей через Донец переправляю. Помог бы, но у меня транспорта нет…

Звоню Василию – недоступен. Связался с Жекой.

– Да я уже знаю, мне Носач звонил… – говорит тот. – Мы сейчас с Бэтменом на Должанском, как только вернёмся – сразу лечу к тебе…

Через пару часов Василий сам позвонил мне:

– Па, тут Носач подогнал транспорт, всех развозят с больницы… Меня уже зашили, всё нормально. Скоро буду. Встречай на таможне. Там в крайней хате моя машина, заодно перегоним…

Подходя к посту, замечаю: Блажеёнка на таможне нет. «Значит, можно обойтись и без крови», – думаю я. Несколько украинских пограничников, опершись на автоматы, угрюмо сидят на ступеньках вагончика. Они ещё не знают, чья берёт, поэтому, не проявляя инициативы, тупо смотрят в землю. Один попытался подняться навстречу, но я легонько коснулся его плеча.

– Вольно, – говорю охрипшим чужим голосом. – И давайте без баловства… Чтоб не пришлось никого убивать…

Мне никто не ответил.

Незнакомые ребята подвезли Василя. Его заметно покачивало. Лицо было бледновато-белым, но губы кривились в улыбке. У крайней к таможне хаты беженцами было брошено до полусотни машин. С трудом отыскали свою девятку.

– Там у шлагбаума лежит бетонный блок, не проехать, – говорю Василю. – Потому люди и бросают машины…

– Может, через нашу землю, вброд?

– Воды много…

– Лучше утопим, чем украм оставим…

Объезжаю таможенный вагончик: вправо – дорога на брод, влево – дорогу на мост отгораживает натянутая на сосновые столбики колючка и сетка-рабица. Не задумываясь, иду на таран. Легко ломаются подгнившие столбики; несколько пролётов падает и машина, перескочив через них, выкатывается на освободившуюся дорогу уже за шлагбаумом и бетонными заграждениями. Волоча за собой сетку, проволоку, сломанный столбик, вылетаем к мосту. Мне кажется, что сейчас в спину нам грянут выстрелы. В ожидании этих выстрелов склоняюсь к рулю и что силы давлю на газ. С рёвом машина проскакивает мост, взлетает на бугор. Жду выстрелов, но никто не стреляет.

«Это уже Россия, кто ж сюда будет стрелять», – думаю я, но не оглядываюсь.

– Па, ты б вторую включил… – морщась от боли, смеётся Василий.

От того, что ранения Василя были нетяжёлыми, что не знакомые мне люди привезли его из больницы к границе и что на самой границе так счастливо всё закончилось: благополучно вырвались на свою сторону и при этом никто не стрелял нам в спину, на сердце стало хорошо и радостно, и, переполненный нахлынувшими чувствами, я неожиданно для себя самого рассмеялся. И Василий, преодолевая боль, тоже смеялся без видимых на то причин, и на лице его, сменяя друг друга, плясали чудные гримасы.

У Поклонного креста остановились. Вышли на дорогу, осмотрели машину. Задний бампер вырван. Вместе с оборванной сеткой, колючей проволокой и сломанным столбиком лежит за мостом, на украинской стороне.

Мне вдруг становится жаль потери.

– Сходить, что ли… – раздумываю я.

– Не надо, – коротко машет рукой Василий. – Невелика потеря. Это им мзда за разорённую горожу. Не стрельнули, ну и ладно…

Кособочась и всё ещё морщась, Василий с трудом влезает в машину.

– Обезболивающие уколы вышли… – оправдываясь, кряхтит он.

– Сейчас заскочим домой, переоденешь свой заляпанный кровью камуфляж, и отвезу тебя в больницу, – говорю я.

– В какую больницу?! – вскидывает голову Василий и тут же вновь морщится от боли. – Из меня уже металлолом выпотрошили и зашили. Что там, в больнице делать – домой!

Василий достал из кармана носовой платок, развернул его. В платке тускло блестели два небольших осколка.

– Во, вернули на память о вечной дружбе наших народов… – не без гордости сказал он.

– Всё равно нужно в больницу, там тебе хоть антибиотики вколют, – уговариваю я.

– В Станице тётка Людка Бармалеиха мне уже вколола под лопатку… Болючий!.. Больней, чем само ранение…

– В больнице никого не осталось?

– Почти никого… Носач всех вывез.

– Что значит «почти»?

– Остался один Кудин.

– Кудин?! – вскрикиваю я. – Как оставили?..

– Его оперируют сейчас.

– Тяжёлый?

– Конкретно… Проникающие в грудь, живот… Легче сказать, куда не ранен… Его когда привезли, вообще думали, двухсотый…

– Укры уже в Станице?

– Ещё нет. Но наши уже ушли за Донец. Остался один Чегевара с небольшой группой. Укры на Камышанской развилке застопорились. Чегевара у кладбища два БТРа сжёг, они и стали…

– Чегевара там, у развилки?..

– Да ну… Пальнули и свалили через Ольховские хутора на Малиновку. Укры, кроме трассы, дорог не знают, даже не преследовали. Стоят сейчас репу чешут, как дальше быть. Вроде и трасса пустая, а страшно…

* * *

Выглядывая свою добычу, высоко в небе парит коршун. Его быстрая, несоразмерно большая тень скользит по земле. Я стараюсь проследить за её бегом, но она теряется в зарослях терновника. Когда с новым кругом тень хищника вдруг мелькнёт во дворе, всё живое в нём затихает, куры, сгорбившись, бегут под навес, индюки беспокойно «пулькают» и лишь крохотные ласточки бесстрашно взмывают навстречу врагу.

Жека приехал неожиданно скоро.

– Я уже тут… – пробасил в телефоне его хрипловатый голос.

– Где «тут»?

– У тебя под окном… Переплывай – увидишь…

Такое у нас впервые. Обычно, чтоб не нарваться на стерегущие нас засады, встречаемся в далёких глухих местах, а тут подъехал к самой границе…

Едва ступив на другой берег, напарываюсь на стоящий в зелёнке украинский УАЗ. «СБУ Украины» – начертано на боку белой краской. Я замираю на месте. Оглядываюсь на реку. «Нет, не успеют взять – прыгну в воду… Нужно предупредить Жеку…» – думаю в лихорадке.

Едва потянулся за пазуху, чтоб вытащить телефон, дверь УАЗа отворилась и на землю вывалилась Жекина туша.

– Ты там это… не шмальни с перепуга, – скалится он.

– Предупреждать надо… – переводя дыхание, говорю я.

– Ага, как жа, на весь эфир раструбить, на чём я еду!.. Свежачок. О ней никто ещё и не знает…

– Трофей?

– Подарок… Как тележёнка?!! – Поглаживая дверь, Жека с гордостью смотрит на своё приобретение. – Сегодня с Бэтменом на Должанке прикупили у укров. Драпали в Россию, даже ключи забыли в замке. Поначалу я её сам боялся, а потом за руль сел – как родная! Пока до тебя ехал, засветил все укровские «секреты». На одном даже «честь» отдали! Во как! Сейчас нам до самой Станицы зелёный свет, лишь бы своим в прицел не попасть…

– Свои уже за Донцом…

– А Чегевара?! Жахнет и не перекрестится…

– Потом глянет, кого замочил, жалеть будет…

– Это если после РПГ останется на что глянуть… Погорюет тогда чуток. На войне не принято долго горевать, – смеётся Жека. – Ну так что, поехали за сынякой?

– Сыняка уже дома. Кудин там. За Кудином едем…

Жека выруливает на полевую дорогу, во весь газ несётся меж сгоревших хлебных полей. На весь белый свет костерит Носача:

– Вот же зараза, Носач… – уворачиваясь от колдобин, рычит он. – Ничего ведь не сказал за Кудина…

– Может, он его за Донец отправил… – робко заступаюсь за Носача.

Но Жека не принимает никаких доводов.

– Отправил – сказал бы… А то ни полслова…

– Он и за сыняку моего не сказал тебе ничего. Может, не до того…

– Может… – наконец согласился он.

Клубы чёрного дыма нависли над Макаровым и Станицей. Сквозь расползающуюся серую мглу на нас равнодушно смотрело кровавое солнце.

– Укры по обе стороны дороги лес подожгли… – догадался Жека. – Чегевару выкуривают от шоссе, чтоб не шмальнул из зелёнки. Догорит – будут в Станице… А пока они барыши делят.

– Какие барыши?

– А ты не знаешь?! Беженцы на Россию драпали, а укры блоками на Деркуле все мосты перекрыли… Там сейчас оставленных машин скопилось – тысчи. Пока нацики не поделят их, можно спокойно ехать.

После обстрелов, которые на протяжении месяца вели ВСУ по Макарову и Станице, весь фасад больницы был разбит, на северной стороне не осталось ни одного целого окна. По усыпанным битым кирпичом, бетоном и осколками стекол ступеням поднимаемся наверх. Там, где должна была быть дверь, зиял тёмный проход, над которым, покачиваясь на ветру, слабо поскрипывала оторванная с одного края больничная вывеска. В полумраке взбегаем по внутренней лестнице. Операционная с южной стороны, поэтому не пострадала.

Хирург Максимыч, которого я видел однажды в разбомбленной Кондрашовке, мыл у рукомойника руки. На секунду он оглянулся на нас, но, ничего не сказав, продолжил своё дело. Людка Бармалеиха стояла, прислонившись к подоконнику. Увидев нас, устало стащила с головы белую косынку и маску с лица, но тоже ничего не сказала. Кудина уже сняли с операционного стола и положили на каталку. До подбородка он был укрыт запачканной кровью простынёй. На лице его не было никаких признаков жизни, щёки и уши, казалось, светились восковым мёртвым светом, разгладились, исчезли лучинки у глаз, не кривились в привычной усмешке побелевшие губы, строго сжаты, как у покойника. Но то, что он не был накрыт простынёй полностью, давало надежду, что жив.

– Жив? – тихо спросил Людку.

Та, молча, кивнула.

– Кудин… – позвал я.

Лицо Кудина осталось безмолвно прежним. Ни один мускул не шевельнулся на нём.

– Кудин, братуха!.. – загудел Жека.

– Он вас не слышит, – сказала Людка и отвернулась к окну.

– Зачем приехали? – вытирая застиранным полотенцем руки, строго спросил хирург. – Я ж Носачу сказал, что трогать его нельзя…

«Носач специально за Кудина ничего не сказал, – догадался я. – Чтоб мы не попёрлись за ним…»

– А что нам Носач?!. – с вызовом произнёс Жека. – Сейчас грузим, и на Луганск… Потом в Россию… Там госпиталь…

– Госпиталь – хорошо… У нас даже света нет… – неожиданно согласился Максимыч.

– Какие у него шансы? – всё ещё колебался я.

– Ну… Операцию выдержал… Скажем, пятьдесят один на сорок девять в его пользу.

– Умеешь, Максимыч, обнадёжить… – хмыкнул Жека. – Прям по процентам всё разложил…

– Тогда мы его везём! – ободренно говорю я.

– Куда? На кладбище?

– Но вы же сказали…

– Вы его не довезёте, – не оборачиваясь, тихо сказала Людка.

– Я сказал, что, если его не трогать… хотя бы недельку… – сказал хирург. – Тогда есть шансы… Сейчас вы его даже до машины не донесёте… Ну, может, один к ста…

– Кудин что-нибудь говорил? – спросил Жека.

– Нет, ничего, – ответил Максимыч. – Отдельные фразы… Бредил…

– Натаху звал, – сказала Людка, и губы её дрогнули.

– «Деркул… Полая вода…» – добавил хирург.

Он не договорил, подошёл к окну, от Макарова всё явственней нарастал гул приближающейся техники. Наконец, задрожали стены операционной – рядом по шоссе к станице Луганской шла украинская бронетехника.

– Вы хоть бы сами отсюда выбрались… – не оборачиваясь, произнёс хирург.

Метрах в трёстах от больницы из заброшенного парка хлопнул «шмель» и почти сразу раздался взрыв.

– Есть! – вскрикнул Жека. – Чегевара…

Мы подбежали к окну, но за высокими тополями, кроме поднимавшегося чёрного дыма, не было ничего видно. Спешно затукали «Утёсы».

– Ага, хрен вы его там возьмёте! Он уже на Качеване… – злорадно прокомментировал Жека.

– Ну, что вы тут топчетесь?!.. – нервно вскрикнула Людка. – Уходите же!

Жека метнулся к Кудину. Оглянулся на меня.

– Что? Атаман?… – ждёт моего решения.

Я посмотрел на Людку, инстинктивно ожидая её поддержки, но та, отведя взгляд, смотрела под ноги.

– Атаман?.. – вновь повторил Жека.

Я осторожно обнимаю Кудина, чуть слышно шепчу ему на ухо:

– Кудин, братушка, мы за тобой вернёмся…

Мне показалось, что Кудин слышит всю мою ложь, и тогда от стыда и бессилия что-нибудь изменить я чуть не заплакал.

– Сань, валим… – тронул меня за плечо Жека.

– Люд, присмотри за ним… – попросил я.

– Мог бы и не говорить… – не скрывая обиды, сказала она.

По тёмным пролётам, перепрыгивая через три ступеньки, бежим вниз. На больничный двор пока никто не заехал – рёв моторов уже в Станице.

Ухватившись за руль, Жека остекленевшим взглядом смотрит в пространство, молчит.

– Ну? Жек?.. Поехали?.. – охрипшим голосом говорю я.

Жека завёл мотор.

– В лес?..

– Какой лес… Лес горит… – наконец осознанно произнёс он. – Первая колонна уже в Станице, старый мост отрезан… – сам с собой рассуждает Жека. – Пока не подошла вторая колонна, – рыбхозовская трасса на новый мост свободна… Выскочим у «Игоря»…

– А если занят перекрёсток?..

– Внаглянку… Что нам ещё остаётся…

На полном ходу пересекаем трассу. Перекрёсток свободен! Скосив глаза, я успеваю заметить, как справа от нас догорает взорванный Чегеварой БТР. Несёмся по непривычно пустой дороге к новому мосту. Дым от лесных пожаров заволок знакомые ориентиры, скрывает высокий правый берег Донца, на котором стоит памятник князю Игорю. На какое-то время памятник вырывался из окутавшей его серой пелены, и тогда казалось, что князь Игорь и воинство его плывут в задымлённых небесах. Мы уже где-то рядом с рекой. Ещё три-четыре минуты – и мы на мосту, нас уже не догнать.

«А ведь мы могли его вывезти…» – вспоминаю восковое лицо Кудина и, оглядываясь назад, с тоской думаю я.

– Долбаный айболит!.. – словно угадывая мои мысли и кляня Максимыча, орёт Жека. – Это он нам паморки забил!..

Вдруг дорога под нами вздрогнула, машину подкинуло, и Жека, едва удерживая руль, ударил по тормозам. Впереди, под «Князем Игорем», взметнулся огненный шар, прогрохотал взрыв.

Съехав на обочину, Жека нервно захохотал.

– Жека, что?.. Что?!. – закричал я.

– Наши мост подорвали. Всё… – отрубили… – наконец произнёс он и заглушил мотор.

Некоторое время мы тупо смотрим на задымлённую гору за Донцом. Нам отчётливо слышны и гул подходящей второй колонны, и беспорядочная стрельба у старого моста. Вдруг в самый верх лобового стекла ударила пуля, и мы инстинктивно клюнули головами вниз.

– Наши?.. – изумлённо произнёс я.

– Ну а то чьи ж… – заводя матор, прорычал Жека. – Наши… Сидит там под Игорем какой-нибудь наш Пластун и пристреливает СВДешку…

– Позвонить Носачу?..

– Ага, позвони… Пока будешь звонить, пока Носач передаст, этот «ворошиловский стрелок» нас, как зайку в тире, пришьёт… Хорошо хоть не успели ближе подъехать, а то б жахнули из РПГ, и «прощай, мама»…

Развернув машину, Жека понёсся в обратную сторону.

– Куда?..

Жека не то промычал, не то простонал в ответ что-то нечленораздельное, и я догадался, что он ещё и сам толком не знает «куда».

– Понятно… – стараясь казаться спокойным, говорю я.

– Сейчас свернём на рыбхозные топи… Если успеем… Хрен нас кто там возьмёт!.. – сам себе шепчет он. – На Болотное, Сизое… Если успеем…

«Хочет прорваться к устью Деркула… – догадался я. – Значит, за тем поворотом уходим направо…»

Но едва лишь мы выехали из поворота, как увидели идущий навстречу украинский БТР, который уже отрезал нам поворот.

– Поздно… Вторая колонна… – В предчувствии чего-то страшного у меня немеют щёки и перехватывает дыхание. – Разворачивай!..

– Сейчас только дёрнемся, он из нас дуршлаг сделает… – шепчет Жека и продолжает ехать навстречу БТРу.

– На прорыв?..

Жека неотрывно смотрит на приближающийся БТР, молчит.

Я нагнулся к стоящему между ног автомату, снял с предохранителя, но Жека отрицательно качнул головой.

БТР остановился, и сидящий на броне офицер взмахом ладони приказал нам стать. Жека притормозил, и, когда мы поравнялись, неожиданно высунул из окна руку и уверенным взмахом приказал следовать за нами. Мне даже показалось, что он по-свойски подмигнул офицеру. Сидящие на броне люди недоумённо переглянулись, и я успел увидеть, как офицер отдал какую-то команду. Быть может, надпись на нашей машине и уверенный Жекин жест ввели их в замешательство.

– Жека, они развернулись, идут за нами… – шепчу я.

Он молча кивнул.

– Нахрена ты ему махнул?..

– А ты хотел, чтоб я ему «болт» показал?..

– Жми, Жека!.. Жми!..

– Спокуха, спокуха, не дёргаться… – кажется, сам себе шепчет он.

Жека не торопясь съехал на рыбхозовскую песчаную дорогу и, чтоб не вызвать лишнего подозрения, даже притормозил, поджидая идущий за нами БТР, и снова махнул рукой. Неспешно мы дальше и дальше уходили от трассы, на которой всё нарастал гул подходившей техники. Дорога убегала в низину. Берёзовые колки сменили осиновые рощицы, и вдруг резко запахло ольхой и болотом.

– Жека, они ускоряются… Старший говорит что-то в рацию… – глядя в зеркало заднего вида, сообщаю я.

– Ещё чуть, самую малость… – ободряюще шепчет Жека и вновь машет рукой нашим преследователям.

Вот под колёсами зачавкала болотная жижа, погружаясь в неё, дорога всё чаще петляла меж зарослей ольхи, и на БТРе начали терять нас из вида.

– А теперь прибавим! – орёт Жека, и в глазах его загорается злорадный обнадёживающий огонь.

Что есть силы он давит на газ, и я, не успев ухватиться за поручни, несколько раз к ряду бьюсь головой в потолок. Дорога то выскакивала на зыбкую сушу, то вновь погружалась в тёмную, настоянную на бурых ольховых корнях жижу, и Жека, по одним лишь ему известным приметам, находил её под водой.

На БТРе всё уже поняли; вслед нам не умолкая тукает пулемёт, и срезанные пулями макушки ольхи шлёпают перед нами в воду.

– Поздно, бабушка, о нужде вспомнила!.. – хищно скалится Жека.

Я слышу, как справа от нас нарастает рёв приближающегося БТРа, уже где-то рядом трещат сломанные деревья, с плеском разлетается вода.

– Жека!.. – кричу я. – Они срезают дорогу, идут наперерез…

Но Жекины губы кривятся в усмешке.

– Хорошо!.. Сейчас врюхаются!.. – со спокойной уверенностью произносит он. – Ну-ка, поддайте ещё!..

Я слышу сильный всплеск, рёв мотора сменило странное утробное рычание, но и оно скоро смолкло. Сквозь просвет меж деревьев я успеваю увидеть, как стальная машина медленно погружается в трясину, и люди, ещё минуту назад наводившие на меня животный страх и пытавшиеся убить нас, сейчас барахтаются в чёрной жиже и неожиданно вызывают к себе сострадание.

– Выплывут?.. – произношу я и тут же понимаю, насколько нелеп и глуп мой вопрос.

– Что, может, поможем?.. – смеётся Жека.

Некоторое время едем молча.

– Выплывут, – уверенно говорит Жека. – Проверено – … не тонет.

– Самим бы не утонуть… – озираясь по сторонам, говорю я.

Жека лишь усмехнулся.

– Мы куда сейчас?

– Ероху с Сизого знаешь?..

С атаманом Ерохиным с хутора Сизого я познакомился у Носача лет пятнадцать назад, с тех пор встречались с ним не единожды и на казачьих Кругах, и в луганской мастерской моего отца, где обсуждались многие проекты исторических памятников. Так, место для «Князя Игоря» первым предложил атаман Ерохин.

– Остановимся у Ерохи, а там решим… Если не удастся машинёнку перегнать через Деркул, у Ерохи оставим. Он в своих дебрях её так прихоронит – ни один спутник её не увидит.

– Откуда ты знаешь эту гиблую дорогу? – спрашиваю я.

– Так это… Мы ж с Ерохой в девяностых тут контрабанду перегоняли… – неожиданно признался Жека. – Водку, сигареты перекидывали российским барыгам… Эти места ни один Блажеёнок не контролировал…

– Какие интересные подробности открываются в лихую годину, – взглянув на Жеку, усмехаюсь я.

– А ты думаешь, как мы тогда выживали с Людкой?.. На одних мётлах и корзинках?..

Ещё полчаса езды – и ольховые колки, дававшие хоть какие-то призрачные ориентиры дороги наконец закончились. УАЗ, валя перед собой камыши, всё труднее пробивался вперёд. Несколько раз, сворачивая влево, Жека пытался вырваться на сушу, но каждый раз, наталкиваясь на непроходимые буреломы, возвращался на прежний курс.

– Ну что, контрабандист Сусанин, выберемся мы из этого болота? – задаю назревший вопрос.

Жека прокряхтел, но ничего не ответил.

– Ты и контрабанду гонял таким вот макаром?..

– Когда это было… Тут всё поменялось… – оправдывается Жека. – Где-то слева был выезд…

– Может, мы его проскочили?

Жека не отвечает, сосредоточенно смотрит вперёд.

– Вот! Здесь!.. – сворачивая у кривой, распластавшейся у воды вербы радостно заорал он.

Поначалу действительно пошла отмель, машина ускорила ход, но, не пройдя и двадцати метров, резко клюнула носом в воду, стала.

– Давай, ласточка, давай!.. – пытаясь сдать назад, упрашивает машину Жека. – Ещё чуть. Ещё…

Но чем больше он раскачивал её взад и вперед, чем сильнее давил на газ, тем глубже она погружалась в ил.

«Похоже, в этом болоте сегодня утонет не один только украинский БТР…» – начинаю догадываться я, но, чтоб не огорчать Жеку, не спешу озвучивать эти пораженческие мысли.

– Ну, ласточка, ну… – уговаривает Жека машину.

«Ласточка» глубже клюнула носом. Свечи залило чёрной взбаламученной жижей, и мотор заглох.

– У, шарабан укропский… – хлопнув кулаком по рулю, в сердцах прорычал Жека.

Ступив в грязную воду, осмотрелся.

– Нет, не здесь… – сокрушённо выдохнул он. – И верба такая ж кривая… Не здесь… Там где бэтэр укропский тонул, влево ещё одна дорожка отходила… Нужно б было по ней…

– Вовремя вспомнил…

– Верная мысля приходит опосля…

Не тая своего презрения, Жека плюнул на капот машины.

– Как пришла, так и ушла, – нарочито бодро произнёс он, но, подумав, добавил: – Бэтмен ввалит сегодня…

Озадаченный, я всё ещё оставался сидеть в машине.

– Подай автомат, – просит Жека. – И там в бардачке…

Из бардачка достаю два скрученных изолентой магазина и гранату РДГ-5.

– Гранату оставь себе… – забирая магазины, говорит Жека.

Пока прячу гранату в нагрудном кармане, выслушиваю его бурчание:

– Ты и на предохранитель не ставил?! Ну… атаман…

На «атаман» Жека нажал особенно ядовито, чтоб подчеркнуть свою едкость, но я сделал вид, что его не услышал.

– Кроссовки сними – потеряешь… – уже примиряюще, советует он. – А носки оставь, чтоб ноги не поколоть.

– Куда хоть идти, знаешь? – спрашиваю угрюмо.

– Туда… – взмахнув перед собою рукой, не очень твёрдо произнёс он.

– Понятно… – тоже не особо прячу свою язвительность.

Около часа, разгребая перед собой камыши, ориентируясь на солнце, идём на восток. Наконец вышли на мель, и впереди завиднелась поросшая березняком и ольхою суша.

– Ну вот! – обернувшись, торжественно проговорил Жека. – Справа Болотное, прямо – Сизое… Считай, дошли!

Жека ускорил шаг, и я едва поспевал за ним. Вдруг в правом колене хрустнуло, запекло, в глазах потемнело, и меня повело в сторону.

– Жека… – преодолевая боль, окликнул охрипшим чужим голосом.

Тот оглянулся.

– Не спеши…

– Ты чего?

– Ничего… – оседая на больную ногу, медленно продвигаюсь вперёд. – Не лети… Успеем…

– Опять?.. – зная о моей давней травме, морщится Жека, словно не у меня, а у него самого раздроблен коленный сустав.

Мне тяжело говорить, и я не ответил.

– Давай отдохнём, – выйдя на усыпанную полусгнившим валежником сушу и подавая мне руку, предлагает Жека.

– Пойдём… – тяжело выдохнув, чуть слышно просипел я. – Если остановлюсь – хана… Нужно двигаться… Небыстро…

– Берись за плечо.

Отрицательно мотаю головой.

– Палку…

Жека наваливается на сухую берёзку, выворачивает её с корнем.

– Палку, а не оглоблю…

От боли я задыхаюсь, и меня начинает тошнить.

– Вот, по росту тебе отломал… – подаёт Жека палку. – Дай, гляну… – трогает руками моё колено.

– Чё там глядеть… У Людки своей глядеть будешь…

– М-да… – покачивая головой, мычит Жека. – Я тебя вытащу… – обещает он и успокаивает: – Тут немного осталось…

– Пошли… – опираясь на палку и воротом рубахи утирая выедающий глаза пот, первым ступаю вперёд. – Вытаскиватель… Сам кого хошь вытащу…

– Давай-давай, только не лети шибко, а то потеряюсь… – уходя вперёд, язвит Жека.

Через пару сотен метров мы снова упёрлись в болото.

– Стой здесь, я сейчас влево гляну… – говорит Жека.

Через пять минут он вернулся.

– Нет, не сюда… Туда… – неопределённо взмахнув рукой, пошёл вправо.

Я захромал вслед за ним. Через несколько минут, вернувшись, он вышел навстречу, мотнул головой.

– Куда теперь?.. – тяжело дыша, спросил я.

– Туда… – глядя на болото, виновато выдохнул он.

Наконец мы вылезли из болота и около получаса шли по песчаным, поросшим островками краснотала кучугурам.

– Ну, где твоё Сизое? – нетерпеливо спрашивал я.

Похоже, Жека и сам уж не знал, куда мы выбрели, поэтому, озираясь округ, молча кряхтел. Мы пересекли березняки, растущие вперемешку с редкой сосной, упёрлись в заросшую тополями и вербами низину. От боли меня тошнило, но я хорошо знал: останавливаться нельзя – будет хуже.

– Стой тут, я сбегаю гляну. Вдруг снова болото… – глядя в низину, сказал он.

Оставив меня, Жека сбегает в падину, и уже через минуту я слышу его радостный крик:

– Саня, Донец! К Донцу вышли!..

Продираясь сквозь густые заросли, выхожу к реке. Жека уже подкатил к воде сухой ствол тополя, готовит переправу. Донец в этом месте широк и быстр.

– Хочешь меня утопить? Я не переплыву… – падая на песок, с трудом выдыхаю слова.

– А нахрена тебе плыть? Место угадываешь? – не отрываясь от работы, смеётся Жека. – Вон Новокиевка на той стороне… Тут до устья Деркула раз плюнуть, а там Россия…

Всматриваюсь в противоположный берег, из зелени садов грибными шляпками выглядывают крытые замшелой от времени черепицей крыши редких домов. Там застыла тревожная тишина.

Распластавшись, я лежу на речном песке, смотрю неотрывно в небо, где, преображаясь, мирно плывут быстрые облака. В их очертании я, как в детстве, нахожу то дивных животных, то чудные, неведомые раньше пейзажи. А на северо-западе всё ещё угрюмо висит неподвижный серовато-бурый полог дыма. Жека в стороне перетряхивает свою одежду, и я слышу его бормотание:

– Да где же она, зараза?..

– Граната у меня, – говорю я.

– Да не граната…

У меня нет сил выяснять, что он ищет.

– Есть!.. – наконец радостно кричит он.

Я по-прежнему смотрю вдаль, туда, где за быстрым течением Донца белеет изрытая ериками гора. Где-то там, под Новокиевкой, в 1920 году сразила красноармейская пуля моего прадеда Тихона, и остался он лежать в этой чужой земле. Без отпевания и креста, под обстрелом в спешке прикопали его где-то под теми буграми, с тем чтоб, когда возвернутся после отступа, перенести на родные могилки, положить рядом с матерью и дедами. Да не возвернулись. А те, кто и пришёл через годы, уже не могли в точности указать упокоившее его место.

Когда-то я привозил сюда деда Орла, которому довелось хоронить Тихона. Долго бродил тот в задумчивости меж молодой порослью шиповника и маслины, но так и не отыскал могилку.

– Где-то тут… – обведя широким жестом долину, произнёс он. – Под горой…

– Что ж, никаких примет нет? – спросил я.

– Примета… Приметил, конечно… Камушек ему в головах положил…

Смотрю округ куда ни глянь – камушки.

– Легко помер, – успокаивает Орёл и в подтверждение своих слов добавляет: – Как его пулечка щелканула, вытянулся и не взбрыкнул даже…

Лёгкий ветерок курчавит волну на Донце, ровным негромким шелестом перешёптываются листья на тополях, быстрая скользит по горе тень тучи. Крещусь тяжёлой непослушной рукой, шепчу чуть слышно:

– Упокой, Господи, раба Твоего…

Подойдя и склонившись надо мной, Жека заслоняет собой далёкую гору.

– Ты чего?.. – спрашивает обеспокоенно.

– Прадед мой где-то под теми буграми зарыт, – киваю в сторону Новокиевки.

– Ах, вон чего… А я думал…

Жека не договорил и о чём он думал, я так и не узнал.

– Мои тоже невесть где лежат… – поразмыслив, произнёс он. – Бывало, пойдём с мамкой убирать могилки, а там в основном лишь бабки-прабабки… Казаков по всей земле разбросало… Может, и меня завтра жахнет, а до Нижнего уже не добраться… – Ладно… – как бы подытоживая свои раздумья, произнёс он. – Ты тут пока пращура отпевал, я свои карманы перетряхнул – интересный пакетик нашёл – ампулку со шприцом…

Зажав в своих неуклюжих корявых пальцах маленькую ампулку, Жека неумело наполнил шприц.

– Бэтмен на случай ранения выдавал, – пояснил он. – У тебя как раз этот случай…

– Что это?

– Цианистый калий… Чтоб не мучился… – кривится в улыбке.

– А-а, ну тогда давай…

– Повернись…

– Я сам…

– Ну, давай сам…

Усевшись на сырой песок, не раздумывая, одним махом через штанину вонзаю иглу в бедро повыше колена.

– Да ты прямь доктор! – восхищённо говорит Жека. – Я бы так не сумел…

– Припечёт – сумеешь…

Жека спустил бревно в воду, на высоко торчащий из воды сук, сделав на ремне по кнутовому петли, закрепил автомат.

– Ну?.. – оглянувшись, спросил он. – Уже подскочил?..

– Занемела… Стою, как на протезе, но почти не болит…

– Вот! – радостно орёт Жека. – я ж говорил!.. Сейчас, как сайгак, поскачешь, хрен тебя и танком догонишь… Ну, до связи… – оттолкнув бревно и вместе с ним удаляясь от берега, прокричал он. – Вперёд за «люлями» от Бэтмена…

Я наблюдал, как быстрое течение уносит его дальше и дальше. Держась одной рукой за бревно и загребая другой, он преодолел стремнину реки. Уже на середине Донца оглянулся и прокричал:

– Саня, ты тут долго не околачивайся… Иди… Укол три часа действует… У тебя три часа…

«Три часа… Куда я дойду за три часа?.. Если перейти Деркул и идти строго на север, то километров через двадцать будет мой дом… Нет, даже с этим уколом за три часа я не одолею такой путь…» – опираясь на Жекину палку и хромая по крайней к Деркулу просеке, которая ведёт к железнодорожному мосту, думаю я и умозрительно выстраиваю свой маршрут. Где-то на половине пути будет Святая Криница – родники, бьющие из-под древнего дуба. Об этой Кринице с давних времён ходит в народе красивая легенда, в которой повествуется о том, как пять сотен лет назад казаки, знавшие за собой большие грехи, с тем чтоб их замолить, ходили в Святую землю. Дошли они до Мамврийского дуба – места, где когда-то Аврааму являлся Господь, чтоб наставлять его на праведный путь. Приобщаясь к Богу, долго молились они у этого дуба, просили прощения за свои злодеяния. А в память о своём паломничестве взяли казаки из-под священного дуба жёлудь, и, вернувшись в родные края, посадили его. И как только пошёл в рост сын Мамврийского дуба, забил из-под него источник, вода которого исцеляла как от телесных, так и от душевых хворей. Здесь редко бывает пусто, кто-то с хутора да приедет. «С ними и доберусь…» – утешал я себя надеждой.

Вот он и мост. Его давно никто не охраняет. Небольшая будка-караулка, где когда-то ютились сторожа, разобрана до основания. Ступаю на старый помост, гулко разносятся округ мои одинокие шаги. Далеко в глубь России уходят ржавые рельсы. Когда-то по ним один за другим с Миллерово на Луганск и обратно шли поезда, до Ольховой ходила местная «Муха»… Сейчас все станции и казармы разъездов на всём протяжении пути разобраны, меж шпал тянется в рост молодой лес. С моста я смотрю вниз, на золотистую гладь воды, отражающей нависший над нею лес; тяжёлые облака упрямо плывут против течения. В чистой, просматривающейся до дна воде видны косяки рыб. Мелкая труха с помоста падает в воду и к ней, ожидая добычу, метнулась стая небольших голавлей. Поняв обман, неспешно отходят в сторону. Остановившись и перегнувшись через перила, некоторое время наблюдаю за ними. Вдруг граната выскальзывает из моего кармана. Я пытаюсь её поймать, но успеваю лишь коснуться кончиками пальцев. Глухо булькнув, она, распугав рыбьи косяки, уходит под воду. Когда расплылись круги, я некоторое время вижу её, лежащую на дне, но скоро её заносит плывущим песком.

– Как пришла, так и ушла… – Жекиными словами говорю я и перестаю жалеть о потере.

Тихо, только ветер подвывает в железных проёмах, да где-то далеко, у станции Ольховой, гудят чужие танки.

У Криницы, чуть выше дуба, застряла в сыпучих песках «копейка». Несколько подвыпивших мужиков, браня друг друга последними словами, пытались вытолкать её на дорогу.

– Ну и какая… сюда заехала?..

– Ты ж сам сюда направлял!..

– За рулём должен был сидеть я…

«Это не наши – митякинцы…» – догадываюсь я и, склонившись к роднику, долго пью холодную, настоянную на дубовых корнях воду.

– Мужик, помоги толкнуть… – окликают меня.

У меня нет сил даже поднять к ним голову.

– Не цепляйся к нему. Видишь – контуженый… Сами выпхаем…

С рёвом машина выкарабкалась из песков на прочную дорогу, проурчала за соснами, и скоро стало необычайно тихо. Обессиленный, прислоняюсь к комлю дуба, закрываю глаза. Сон уже смаривает меня, и я ясно вижу операционную, Людку, стоящую у окна, хирурга Максимыча, склонившегося у рукомойника, и Кудина с его мёртвым восковым лицом. Вздрагиваю всем телом, морщусь от возвращающейся боли в колене и долго не могу сообразить, кто я и зачем здесь. Посторонние голоса возвращают меня в сознание. Я вижу, как по лесной тропинке от хутора Маноцкого идут со своими бидончиками высокий худощавый старик и маленькая полная старушонка. Прежде чем склониться к роднику, старуха поклонилась иконе Параскевы Пятницы, пропела:

Великомученица Параскева, моли Бога о нас.

Затем несколько раз спешно перекрестилась и поклонилась стоящему у дуба кресту, мотнув головой, туже завязала косынку, чтоб та не спадала ей на глаза. Её старик, подойдя ко мне и склоняя набок голову, некоторое время с любопытством рассматривал меня.

– Откуда? – по-хозяйски, строго спросил он.

– Оттуда… – улыбнувшись, киваю в сторону Украины.

– А документ какой есть?

– А ты, дед, начальник таможни?

– Начальников без меня хватает… – смутившись, произнёс он. – Время, видишь, какое…

– Нет, дед, документа, – спалил ты меня…

– Плохо… – вздохнул старик, и было непонятно – плохо, что нет документа, или то, что я «спалился» на этом.

– Отчего ж плохо?

– «Без бумажки ты какашка, лишь с бумажкой – человек», – продекламировал он старую истину. – Беженец?

– Беженец, – не стал отрицать я.

– Наши вчерась тоже прибегли. Дочка с зятем… – делится старик своими бедами. – Детей похватали и в чём были – сюда… Бросили в Станице и дом, и всё нажитое… Всё прахом пойдёт… Мосты через Деркул блоками завалили, машину на той стороне бросили… Как думаешь, заберут машину?..

Я не ответил.

– Заберут… – махнул рукою старик. – Наживали-наживали – и всё прахом…

– Ехали б на Луганск, туда ближе… – говорю я. – Вчера проезд был свободен.

– Ближчее, чтоб дальшим не стало… – с назиданием произносит старик. – Кто знает, какая там власть сёдни в Луганске том… Призовут на войну зятя, а там и убить могут…

– Могут… – соглашаюсь я. – На то и война…

– Как думаешь, не удержут Луганск? – спросил старик, и, не дожидаясь моих слов, сам ответил на свой вопрос: – Не удержут. Кому там держать…

Тут же, уже осуждая невесть кого, добавил:

– Драпают кто куда…

Я промолчал.

– Хватит языком лязгать!.. – набрав воду, строго сказала старуха. – Пошли! – приказала она.

Не прощаясь, старик послушно засеменил к ней.

– Ты что ему докладаешь?..

– Да я разе чего сказал?.. – оправдывается старик.

– Лязгаешь языком… Ты знаешь его?.. Можа, он… – слышу отдаляющийся голос старухи и уже не могу разобрать слов старика.

День катился к закату. За высокими деревьями Маноцкой левады уже не видать предвечернего солнца. Какой-то безумный сон всё больше овладевал моими мыслями, моим ослабевшим сознанием. Бескровное прозрачно-восковое лицо Кудина неотступно смотрит на меня его слепыми глазами, и мне некуда укрыться от этого мёртвого взгляда. На какой-то миг я вижу себя с поднебесной высоты, жалкого, беспомощного, одинокого и совершенно потерянного в этом бескрайнем пространстве. Очнулся от возвратившейся боли в ноге.

«Наверное, три часа уж прошло…» – Я открываю глаза и вижу позолоченные последними лучами заходящего солнца облака, и под этими облаками, как и прежде, кружит и кружит надо мной коршун.

«Это моя душа смотрит с высот Царствия Небесного на Кудина, на меня, на этот лес и на эти пески…» – неожиданно догадался я и вновь на время забылся.

Всеми своими силами я прогоняю этот навязчивый кошмарный сон. Вслушиваюсь в окружающий меня мир, в его удивительные, словно доселе не слышанные мной, звуки. Чуть слышно перешёптываются, побулькивают святые источники – справа Параскевы Пятницы и слева Иоанна Предтечи. На песчаных буграх тихо шумит темнеющий сосновый бор. В низине густой зеленью угрюмо чернеет ольховая роща. В кроне дуба робко пискнула вечерняя птица. Потом осмелела и уже уверенно и неспешно выдала с хрипотцой: «Чер-чир, чер-чир…»

«Горихвостка», – угадал я.

«Дюти-фри, дюти-фри…» – в мрачнеющей роще прокричал дрозд. «Чай-пить, чай-пить…» – отозвался ему другой. На далёких озёрах жалобно, словно прощаясь, прокричал в вечереющем небе чибис.

Всё как всегда, как в обыденной жизни, и только вдали, где-то под станицей Луганской, как торжество человеческой немощи, не уставая, били и били орудия.

Лёха Гроза

– Лёха, – представился он, заходя ко мне в дом.

Не Лёша, не Алексей, а именно «Лёха». Лёха приехал из Барнаула. Трое суток в пути… Не успел скинуть рюкзак, уже спрашивает:

– Когда переход?

– Когда на той стороне добро дадут. Умывайся, садись за стол.

– А «на той стороне» могут добро не дать?

Лёха по-детски нетерпелив и наивен.

– Дадут… – улыбаюсь я.

Лёха высок ростом, худощав, немного сутуловат, но это его не портит. Ходит вразвалочку, вроде бы не спеша, но движения выверены и скоры. Губы его постоянно кривятся, так что сразу и не понять: это улыбка или гримаса недовольства, шутит ли он или серьёзен. Но стоит присмотреться к нему, заметить, как в его серых быстрых глазах играет неуёмный задор, и уже не важно – шутит ли он или говорит серьёзные вещи, хочется улыбаться в ответ.

Мы напряжённо ждём звонка с «той стороны», бродим по двору, определяя время, поглядываем на солнце.

– Дядь Сань, хочешь, научу тебя метать ножи? – неожиданно предлагает Лёха.

– А топоры? – усмехаюсь я.

– Ух! Надо попробовать! – восхищённо восклицает он и, достав из колоды топор, начинает сосредоточенно раскручивать его в руке.

– Обожди, Лёха, я отойду подальше, а то не с кем будет тебе идти.

Топор летит в ствол сухого караича и, звякнув, отлетает в сторону.

– Ах! Не встрял… – досадует Лёха, и тут же себя успокаивает: – Но всё равно, если так влупить, можно и обухом пришибить! Верно?!

– Наверняка! – улыбаюсь я.

– Лёха, а семья у тебя есть? – спрашиваю я.

– Мамка…

– Знает, куда подался?

– Да ты чо!.. Сказал, что поехал на заработки…

– Приедешь без денег, что скажешь?..

– А-а… впервой, что ли, без денег возвращаться… – кривятся в усмешке Лёхины губы.

«Добро» дали далеко за полдень. Больше всего не люблю это время – продвигаясь вперёд, смотришь на солнце, щуришь глаза и не всегда замечаешь опасность. Нас же в это время легче всего рассмотреть с вытянувшейся вдоль реки горы. Когда мы вышли из леса и переходили небольшую поляну, с холма нас заметил снайпер и стал стрелять. Расстояние до нас было большое, шли мы быстро, поэтому попасть по нам было нелегко. Но когда в нескольких метрах от нас щёлкнула пуля, Лёха искренне удивился.

– Это по нас, что ли?! – воскликнул он.

– Может быть, и Понас, а может, и Тарас, кто его знает… – отшучиваюсь я и, переходя на бег, увожу Лёху в рощу, где нас уже не заметить.

На опушке леса из высокого раскидистого куста пижмы мелькнув своим рябым оперением, выскочила фазанка, словно приглашая посостязаться с ней, неспешно побежала в сторону. Путаясь в траве, Лёха бросился догонять её. Фазанка ловко увернулась и снова свернула с пути.

– Лёша, не гонись, – смеюсь я. – Она тебя от гнезда уводит.

Осторожно, словно боясь ещё кого-то спугнуть, Лёха крадётся к кусту пижмы, заглядывает внутрь.

– Дядь Сань, тут аж пятнадцать яиц! – восторженным полушепотом восклицает он.

Без улыбки наблюдать за ним невозможно.

– Дядь Сань, а она вернётся?

– Вернётся, – смеюсь я. – Конечно, вернётся!..

Вновь повидаться с Лёхой пришлось уже в Луганске, в расположении ГБР. Увидел его в неподходящий момент. Мы сидели с Жекой на лавке и наблюдали, как один из командиров, по погонам было видно, что ротный, распекал Лёху за то, что он поделился молоком из пакета с приблудившейся дворнягой.

– Люди жизнью рискуют, тягая из России это молоко, а ты его собаке скармливаешь!..

– Ну, я имею право на это молоко? – огрызался Лёха.

– Ты имеешь. Потому тебе и выдали…

– Ну, считай, что я его выпил…

– Ты его не выпил, а собаке скормил!..

Облизываясь и благодарно помахивая хвостом, собака с одинаковой преданностью переводила свой взгляд то на своего благодетеля, то на гонителя.

– Хрен ваше отделение получит в следующий раз, а не молоко… – уходя, пообещал ротный.

Лёха, подождав, когда тот отойдёт подальше, достал из кармана пирожок и разделил на себя и собаку.

– Не ссы, собака, со мной не сдохнешь, – пообещал он.

– Лёха! – наконец окликаю я.

И Лёха, и его псина одновременно вскинули головы.

– Дядь Сань!.. – не скрывая радости, завопил Лёха.

В два прыжка он достиг нашей лавки и, обхватив меня своими длиннющими руками, едва не сшиб на землю.

– А я ещё вчера смотрю – с Бэтменом в штаб идёте… Думал, обознался… Нет!..

– А ты, Лёха, я смотрю, уже обжился здесь, хозяйство завёл, – кивая на собаку, шучу я.

– Да… дядь Сань… Народ с города сдрыснул, собак побрасали… Куда им?… А это умная псина. Я, как на пост заступаю, всегда с собою беру. Она чужого за версту чует, и мне спокойно…

– Мы с Тарзаном на посту, он не ссыт и я не ссу, – смеётся Жека. И, кивая на Лёху, говорит мне: – И учти, он теперь не просто Лёха, а Лёха Гроза!

– Крутой позывной!

– А ты думал! Это тебе не хухры-мухры – гроза танковых колонн! «Гроза» это даже не позывной – звание! – смеётся Жека. – Они, как из-под Вергунки пришли, Бэтмен всех построил и объявляет: «Гроза танковых колонн Лёха, выйти из строя!» Лёха – ать-два! Руки по швам, нос выше крыши… – «Обьявляю благодарность! Молодцы! Стояли на месте и… победили!» Бэтмен он хоть и любит шутить, но не всегда…

– Ну и язва ж ты, Батя… – без обиды говорит Лёха. – Мёда не надо – дай подширнуть…

– Какай «подширнуть»?! Танковую колонну одной «Мухой» сожгли?!.

– Не только «Мухой», у нас ещё и «Шмель» был! – наконец приняв игру, смеётся Лёха.

Жеку вызвали в штаб, и мы с Лёхой остались одни. Я жду от него рассказа, но он кряхтит, вздыхает, треплет за холку собаку, всё не может начать.

– А помнишь, дядь Сань, когда мы переходили, нас чуть снайпер не шлёпнул?.. – зачем-то вспомнил Лёха.

– «Чуть» не считается, – улыбаюсь я. – «Чуть» меня каждый день шлёпают, и ничего… Не каждый тот мужчина, кто когда-то в кого-то стрелял, но каждый, в кого стреляли…

– То так… А я, честно сказать, тогда маленько перетрухнул, – признался Лёха. – Думал: сейчас тюкнут в темечко, и не успею повоевать за Россиюшку…

– Уже повоевал?

– Повоевал… Вон, Батя подначивает… А я что, виноват, что всё так произошло?..

Лёха то хмурится, то сам себе усмехается.

– Так что ж там случилось?

– Дядь Сань, я до сих пор под балдой от того, что видел… – начал свой путаный рассказ Лёха. – Я ж в срочную сержантом был… Кое-что помню… Бэтмен назначил меня командиром отделения – девять человек. Половина в армии не служили, половина успели забыть, как автомат разобрать. Выдвинулись в Верхнюю Вергунку вести наблюдение – по два магазина на автомат, «Муха» с одним выстрелом, и один выстрел «Шмеля»… Расположились на окраине. Рощица маслины. Запах, аж в голове шумит… Солнце… Пчёлы… Так хорошо, мирно… Рядом глубокий овраг, заросший кустарником. «Если прижмут – есть куда нырнуть», – думаю. Залегли в траву. Тихо, птицы поют… В сон клонит… Даже забывать стали, зачем здесь. Вдруг слышим: над головой беспилотник зазудел. До чего противно зудит – так бы и шмальнул по нему, если б увидел. Зудит, гад, а самого не видать… Час зудит, два… Свыклись, стали о нём забывать. Тут слышим гул, и земля под нами зашевелилась. Видим: танковая колонна идёт к Вергунке. Укропские знамёна на башнях… Мы давай связываться со штабом… Рация, телефоны – всё сдохло. Нет связи… А они рядом уж, не более ста метров. Вдруг видим: навстречу колонне выходит милиционер, руку поднял, ноги шире плеч, не сходит с дороги. Стала колонна. Он: я такой-то и такой-то, участковый такого-то отделения… По такому-то закону бронетехника не имеет права входить в населённый пункт… Не успел договорить, застрелили его…

– Имя помнишь?

– Чьё?…

– Ну, участкового этого… Он же представился?…

– Представился… Я тогда своё имя забыл, не то что… Да он и не наш, не с ополчения. Сам по себе… Я со «Шмеля» шмальнул. Промазал. «Муху» хватаю… Попал… Да «Муха» она и есть муха, только искру на броне высекла… Тут они нас заметили, стали из «Утёсов» гасить. Подрываемся и в овраг… Слышим звяк гусениц. Сейчас к оврагу подъедут, зачистят нас… Уже с жизнью прощаемся, как вдруг звук какой-то… Как будто пчелиный рой. Не понять, откуда, вроде как отовсюду, и всё сильней и сильней… Как начало жахать! Высунулись – танки один за другим взрываются!… Что там было!.. Всё горит, башни летят… Уцелевшие укры автоматы побросали, прыгают к нам в овраг, мычат, сказать ничего не могут… Тут связь появилась. Бэтмен звонит: – «Все целы?» – «Все…» – «Молодцы! Победили!… Возвращайтесь в расположение». – «А пленных куда?» – «А вы ещё и пленных взяли?» – «Человек тридцать… Сейчас пересчитаем…»

Лёха умолк, потом, мотнув головой, рассмеялся нервным, без признаков веселья смехом.

– А эти сейчас подкалывают…

– А «Гроза» – неплохой позывной, – обняв его за всё ещё трясущиеся плечи, говорю я.

– Ничего, – пожимает плечами Лёха, и в губах его уже шевелится привычная усмешка.

Когда я уходил, он прокричал мне вслед:

– Дядь Сань, а фазанка вывела фазанят?

По краю опушки, там, где был когда-то пижмовый куст и гнездо фазанки, прошла танковая колонна ВСУ, перепахала траками дёрн, так что и прежнего места уже нельзя было отыскать.

– Вывела… – махнув ему рукой, крикнул я. – Кто ж ей помешает…

Погиб Лёха через два дня под Металлистом. Его тело отбили лишь через сутки. Едва опознали. У него были выколоты глаза и отрезаны уши, и только окровавленные губы на обезображенном лице, казалось, всё ещё кривились в усмешке.

* * *

Осенью мне позвонила незнакомая женщина.

– Я Поспелова Валентина, – представилась она. – Мать Лёши Поспелова. Я разыскиваю его уже полгода… У телефонных операторов взяла распечатку его звонков. Последний звонок был вам… 22 мая…

Я растерялся, не знал, что ей ответить.

– Я догадалась, что он там, в Луганске… – после долгого молчания сказала она. – Вы что-нибудь знаете о нём?

– Нет… – охрипшим голосом соврал я, не зная, как можно сообщить ей всю правду.

– Вы последняя моя надежда… Найдите его… – просит она.

– Найду… – обещаю я.

Прошло уже много времени, а я с трепетом всё жду и жду её нового звонка. Но она не перезванивает. Наверное, уже нашла…

Раб божий Иван Ильич

Дядю Ивана, которого в хуторе уважительно называли по отчеству Иваном Ильичом, помню с раннего детства. Был он троюродным братом моего отца, служил на Северном флоте в каком-то большом звании, и все, знавшие его, пророчили ему адмиральские погоны. Когда он приезжал на побывку, высокий и стройный, в парадном морском кителе с тремя золотыми нашивками на рукавах, – всегда приходил к нам, одаривал меня конфетами и до поздней ночи на открытой веранде просиживал с моим отцом.

Потом дядя попал в какую-то жуткую историю. Говорят, что на подлодке, которой командовал Иван Ильич, случилась страшная авария. Две недели они лежали на дне. Многие из экипажа погибли, и тогда никогда не ходивший в церковь и не знавший ни единой молитвы Иван Ильич начал молиться своими, придуманными молитвами. И дал он в те минуты зарок Господу, что, если спасётся, посвятит Ему всю оставшуюся жизнь. Неведомо, то ли Господь услышал его молитвы, то ли так повезло, но Иван Ильич был один из немногих, кому удалось спастись. Авария не прошла даром, скоро его комиссовали, он вернулся в хутор и поселился в заброшенном дедовском флигельке, через две усадьбы от нас.

Жизнь его круто изменилась, он отрастил бороду, сжёг паспорт и прочие документы, как «сатанинские», чем сразу лишил себя права на пенсию и пособия. Даже внешне он изменился. Куда подевалась его прежняя выправка, в одночасье фигура его стала обыкновенной и даже в чём-то несуразно скроенной. Мне он уже не казался таким высоким и статным, как в былое время. Напрочь исчезли прежде присутствующие на лице волевые, и даже надменные, складки, стал он улыбчивым, и глаза его лучились для каждого добрым, приветливым светом. Идёт Иван Ильич по хутору, шепчет псалмы, кланяется каждому встречному, желает здоровья, а иного и наставляет:

– Вина бойся – лукавое. На своей шкуре познал. Спасибо Господу – уразумил…

«Уехала крыша – пропал человек…» – говорили про него в хуторе.

В то время церкви поблизости не было. Древний Крестовоздвиженский храм, в котором меня крестили, местные начальника разобрали на коровник, и Иван Ильич ездил на велосипеде за двадцать вёрст в Киселеву Балку – ближайшее от нас святое место. Лишь завидев его, я выбегал из двора и, хватаясь за багажник дядиного велосипеда, канючил:

– Дядь Ваня, покатай меня.

– Я далеко еду, – притормаживая, говорил Иван Ильич.

– Покатай далеко.

– «Отче наш» будешь петь – покатаю… – весело лучатся его глаза.

«Отче наш» я выучил быстро, и хотя кое-где ещё спотыкался, пел легко. Вот «Символ веры», с его мудрёными, непонятными мне словами, давался тяжело.

– Буду! – обещаю я.

– Тогда беги отпросись. А то кинутся, а тебя нет – переполоха наделаешь…

С дядей меня всегда отпускали.

Иван Ильич сажал меня на раму, так, что я мог держаться за руль, мы переходили Деркул и долго ехали под горой по пыльной, белесой от мела, дороге. Потом козьими тропками забирались на гору. Там Иван Ильич знал другую, почти неезженую полевую, дорогу. Ехали по знойной степи среди тускло сияющих своими колосьями ячменей. Иван Ильич пел какие-то красивые псалмы, а я, склонив набок голову, неотрывно смотрел, как убегает под колёсами земля, и слушал, как, аккомпанируя ему, звенит в вышине жаворонок.

Но вот и окончен наш путь. Из душной и знойной степи мы спускаемся в Киселеву Балку, поросшую высоким, почти непроглядным лесом, и оказываемся в чудном оазисе, в котором даже воздух иной – густой и прохладный. Два чистых ручья, пока не сольются воедино, бегут параллельно друг другу. В одном вода с кислинкой, в другом солоноватая.

Став на колени и отвешивая поклоны, Иван Ильич долго молится, потом умывается в одном и другом источнике, плещет на меня воду и при этом ликует, как дитя.

– Слышишь, как ангелы поют?! – Глаза Ивана Ильича горят от восторга.

Я слышу лишь шелест листвы, звонкие пощелкивания соловья, тонкое попискивание королька и дребезжащий перезвон крапивника и согласно киваю головой.

Часто у источников мы встречаем других, досель незнакомых мне людей, которые, как мне казалось, удивительным образом были похожи на Ивана Ильича: тот же добрый, радостный взгляд, та же улыбка в губах. И даже внешне, складом своих фигур, несуетливой походкой они походили друг на друга. Иван Ильич кланялся им при встрече, и они так же склоняли пред ним головы.

– А почему тут святое место? – спрашиваю я.

– Матерь Божия посещала его, – просто объясняет Иван Ильич и, поразмыслив с минуту, рассказывает древнюю дивную историю про то, как в одном из здешних хуторов жила бедная семья и была у них слепая девочка.

– Девочка в тягость была им, и решили они от неё избавиться, – продолжал он рассказ. – Поплакали над ней да и отвели её сюда, в эту балку, на смерть. Села девочка у ручья, молится и плачет. День молится и плачет, второй, третий день – всё плачет и молится, и звери не смели трогать её. Услышала её моления Матерь Божия и явилась пред ней. Зачерпнула ладонью воды из ручья, омыла девочке личико и утёрла платом своим. Девочка враз и прозрела. С тех пор вода в ручье, где Матерь Божия омывала девочке слёзы, – солоноватая.

Почему в другом ручье вода кисловатая, Иван Ильич не пояснил.

– А родителей тех Матерь Божия наказала? – спрашивал я.

– Они и без того себя наказали… – непонятно отвечал он.

Перед тем как ехать домой, Иван Ильич приказывает:

– Читай «Христову молитву».

Спотыкаясь на незнакомых словах, читаю «Отче наш».

– Молодец! – хвалит Иван Ильич. – А теперь – «Символ веры».

– «Символ веры» не буду… – упрямлюсь я.

– Тогда оставлю тебя здесь, – грозится Иван Ильич. – Будешь тут кукарекать, пока Божия Матерь не явится за тобой. А без «Символа веры» она навряд ли явится…

– Давай вместе… – прошу я.

Иван Ильич идёт на компромисс: мерно раскачивая головой, читает молитву, а я лишь не в такт подпеваю ему.

Скоро Иван Ильич перебрался в Луганск. Отец Никодим взял его к себе пономарём, поселил в крохотной сторожке при храме и после службы подкармливал его в трапезной. В дни, когда не было служб, Ивана Ильича тянуло в родные края. Придёт на автостанцию, просит водителя:

– Добрый человек, подвези меня до хутора.

На автостанции его давно все знают.

– А деньги есть? – спросит водитель.

– Деньги зло, – кротко отвечает Иван Ильич. – Подвези во Славу Божию.

Иногда его подвозили, но чаще отвечали:

– Во славу Божию иди пешком.

Иван Ильич кланялся и безропотно шёл пешком. Флигелёк его давно развалился, и он приходил ко мне.

– Как же ты, Иван Ильич, ходишь такое расстояние? – удивлялся я. – Тут же пятьдесят вёрст, не меньше.

– Напрямки – ближче, – возражал Иван Ильич. – Это разве расстояние… Люди в прежние времена пеши в лавру ходили. Что там лавра – в Ерусалим! А тут делов-то: утром вышел – к ночи на месте!..

– Так это ж весь день!..

– А куда спешить?..

– Ты вот, Иван Ильич, дурака свалял, – сейчас бы пенсию получал… – укоряю я. – Жил бы себе беззаботно…

– А мне и без того какие заботы?.. Одна забота – Богу служить, – для этого денег не надо.

– Сейчас без денег не проживёшь…

– Нашто они мне? Деньги – зло…

– Зло, не зло, а кушать что-то нужно…

– Мне в церкви просфорочку дадут, и, слава богу – жив, – просто возражает Иван Ильич.

Церковные старушки жалели Ивана Ильича. Зная, на что он обрёк сам себя, приносили ему то пирожки, то хлеб, то ещё какую-нибудь снедь и, чтоб не обидеть его подаянием, обязательно приурочивали свои приношения к памяти своих близких. «Вот тебе, Иван Ильич, – помяни мою маму, сестру, брата…» – тем он и был жив.

К приходу Ивана Ильича мы накрываем стол, зовём его ужинать. Иван Ильич неспешно приглаживает волосы, поклонившись иконам, читает «Отче наш», затем, оборотясь к столу, крестит пищу и поёт:

– Господи Иисусе Христе, Боже наш, благослови нам пищу нашу молитвами Пречистыя Твоея Матери…

Как бы ни был голоден Иван Ильич, просит, чтоб много ему не накладывали, и ест он неспешно. А после ужина обязательно пропоёт с поклонами:

– Благодарим Тя, Христе Боже наш, яко насытил еси нас земных Твоих благ…

Потом робко попросит:

– Ты бы, Сань, отвёз бы меня завтра в Киселеву Балку, хочу на Крещение омыться в купели.

Мне лень заводить по морозу машину, и я начинаю его отговаривать:

– Иван Ильич, зачем тебе переться в ту даль? Сейчас на Крещение все водоёмы освящены. В Деркуле окунёшься…

– Ну, тогда я пеши пойду… – без тени обиды говорит он.

В Киселевой Балке, там, где сливаются воедино святые источники, построена купель. Сейчас здесь всегда многолюдно. Ожидая своей очереди, прежде чем погрузиться в воду, Иван Ильич, не скрывая слёз счастья и отвешивая во все стороны поклоны, громко молится. Войдя в воду, крестится и, в отличие от других, окунается неспешно, словно растягивая удовольствие. Выходит из купели радостный и счастливый и не спешит отереться даже в стужу.

– Окунись и ты, – предлагает мне.

– Нет, Иван Ильич, – поёживаясь, говорю я. – Околею, кто тебя назад повезёт…

– Это ты, Сашка, боишься оттого, что вера твоя слаба… – говорит без укора – с сожалением.

До войны хоть и были на границе препоны, но Иван Ильич всякий раз счастливо обходил их. С началом войны, когда установилась прочная линия фронта, ходить без документов было немыслимо. Пришёл он к отцу Никодиму, начал просить:

– Помоги, батюшка.

– Чем же тебе помочь, Иван Ильич?

– Хочу, батюшка, сходить на престол в хутор, а документа у меня никакого нет. А там война – строго…

– Как же я тебе помогу? Я же не ЗАГС. Мог бы за тебя похлопотать, так и ЗАГСы сейчас не работают…

– Мне ЗАГС не нужен, там сатанинские документы, я их не признаю. Ты мне свой напиши…

– Что же я напишу?

– Ну, подтверди, что я такой и такой – раб Божий…

Вздохнул батюшка Никодим да и выдал чудную справку: «Сей есть раб Божий Иван Ильич…» Свои слова храмовой печатью подкрепил.

Идёт Иван Ильич, у моста через Донец блокпост ополченцев.

– Паспорт, дедушка.

– Вот он, мой «паспорт»… – подаёт, написанную Никодимом бумагу.

Прочитали ребята «документ», смеются.

– Это не паспорт, дедушка.

– А у меня только такой. Другого нет и не будет. Пустите, ради Христа, а то я к престольному дню опоздаю…

– Нам не жалко, дед, мы пропустим, да тебя ж там укры арестуют…

– На всё воля Божия, – кланяется Иван Ильич и идёт дальше.

Только перешёл через Донец – блокпост ВСУ.

– Документы.

– Вот мой документ, – отвечает Иван Ильич и подаёт свою справку.

– Ты что нам суёшь? – выпучив глаза, орёт украинский сержант.

– Документ… Вы ж просили… Отец Никодим выдал.

– Ты нам документ, выданный властями, давай!

– А какая власть выше Бога? – вопросом отвечает Иван Ильич. – Вот. Тут всё про меня сказано…

– Ты, дед, дурак, или прикидываешься?

– Ни на кого я ни кидаюся… Иду в свой родной хутор на престольный праздник. Вот документ…

– Ну что с ним будем делать?.. – спрашивает сержант. – В комендатуру отправим?..

– А там с ним что делать? – говорит старшина. – Дурки сейчас закрыты, вот пациенты и шалаются здесь…

– Дед, мы тебя пропустим, но дальше будут стоять такие хлопцы, что хрен проскочишь. Посадят тебя в подвал, и будешь сидеть, пока не прокиснешь. Так что возвращайся, пока мы добрые…

– На всё воля Божия, – кланяется Иван Ильич и идёт дальше.

Подходит к следующему посту. Тут уже всё пожёстче.

– Кто такой? Куда идёшь?..

– Раб Божий Иван Ильич. Иду на престол…

– Да ты что, скотиняка, смеяться над нами надумал? – И оплеуха Ивану Ильичу в левое ухо.

Поднялся Иван Ильич на ноги, потёр ухо, отряхнул из бороды пыль.

– Ничего я, добрые люди, не смеюсь… Некогда мне смеяться – на престол опаздываю…

– Мы тебя сейчас в каталашку посадим, будет тебе там «престол»!..

– На всё воля Божия, сажайте, – соглашается Иван Ильич.

Посадили его под замок, начальство ждут. Вот приехал к вечеру старший.

– Что тут у вас?

– Да вот, дурака без документов повязали.

– Просится?

– Нет. Псалмы поёт… Задолбал уже… Может, в тюрьму отправим?

– Дед, в тюрьму хочешь?

– На всё воля Божия…

– Тут не Божия воля, а моя!

– Как Господь управит…

– В тюрьме уже сепаров сажать некуда, а мы ещё дурака привезём, – говорит начальник. – Он, может, и прибился сюда, чтоб его кормили. Гоните прочь!

Откланялся Иван Ильич да и пошёл дальше.

– А последний блокпост уже на границе, – рассказывает мне Иван Ильич. – Так я с ними связываться не стал и так упустил время… Обошёл через Логачёву леваду и к Деркулу…

– Так там заминировано всё! – вскрикиваю я.

– Матерь Божия провела… – просто объясняет он.

Но тут же вдруг испугался своих слов, перекрестился и, едва не плача, шептал:

– Прости, Господи, что искушаю Тебя безрассудством своим…

Отстоял Иван Ильич престольную службу. Любят у нас божьих людей, нанесли ему гостинцев кто чего мог. Нагрузили – пуда полтора, не меньше.

– Что ж вы, родненькие, делаете со мной?.. – плачет Иван Ильич. – Чтоб не обидеть, не могу никому отказать… И как же я всё это понесу?..

Уложили ему все приношения в две огромные сумки, перевязали их бечевой да и повесили через плечо. Как я ни отговаривал Ивана Ильича дождаться утра, нет, – ушёл в ночь.

– Мне нужно к завтрашней Вечерней попасть, – оправдываясь, говорил он. – Никодим будет ждать…

А через неделю мне довелось быть в Луганске в штабе Бэтмена. Вечером, пустыми, словно вымершими, улицами Жека отвёз меня к отцу Никодиму.

– Где тут мой Иван Ильич?! – нарочито бодро спрашивал я.

– Так не было его до сих пор… – разводит руками батюшка. – День и ночь молимся за него.

…Пришёл Иван Ильич лишь на десятые сутки. Мы сидим с ним в его крошечной кельице, в которой вмещается лишь узкая кровать с досками вместо сетки, маленький столик и стул. Вся стена увешена иконами, под образом Спасителя не тухнущая лампадка. Иван Ильич крестится на икону и неспешно рассказывает о своих злоключениях:

– Вышел я тогда от тебя, а ночь такая чёрная – ни звёздочки… Всё вокруг запеленала мгла, и стал я как слепой. Мне бы утра дождаться, а я опять искушать Господа… – качает он головой. – Решил сократить путь, вышел в поля, забрёл в подсолнухи, а из них и вовсе ничего не видать. Уморюсь, сяду, посижу, а как встану – перекручусь на месте и вовсе направление потеряю. Иду, куда ноги ведут… Одно подсолнечное поле кончится, в другое воткнусь, и конца-края дороге не видно. Вот уж и рассвело, и солнце взошло, а я не пойму, где я есть. Вдруг вижу: прямо по полю след от БТРа. Ну, по протоптанному-то легче идти – пошёл. А он петляет не приведи как – то на север вильнёт, то на восток, то вовсе на месте крутится. И я следом за ним виляю… Вдруг вижу: прямо в следу женщина, колёсами в землю вмятая. И вроде показалась она мне знакомой, но так как сильно повреждена, не узнал её. Что делать? Не оставлять же на потеху воронью. Стал её с поля тащить. А женщина та кренепенькая, так запросто её и не сдвинешь. Отнесу я свои пожитки вперёд, потом за ней возвращаюсь. Так с Божьей помощью и двигаемся. Спасибо кончилось поле. Крутенький склон в балочку, донник над землёй качается, коршун в небе… Так хорошо, аж плакать хочется! Выбрал приметное место на краю ложбинки: с одного боку куст боярышника, с другого – кусток бересклета. «Хорошее место, – думаю. – Приметное». Нашёл неподалёку две битых бутылки, стал ими землю ковырять, а сам, грешный, пою на память разрешительную молитву ей: «Господи Боже наш, Иисусе Христе, благодатию и щедротами Своего человеколюбия, да простишь ты чадо, имя которой знаешь и отпусти все грехи ея…»

Пока выдолбил ямку, пока схоронил – вот уж солнышко закатилось. Куда в ночь идти?.. Опять заблукаю. Решил остаться до света. Достал из сумочки пирожочки, которые понаклали в дорогу, подкрепил тело, помянул рабу Божию да и заночевал рядом с бугорком. А как солнышко выткнулось, встал, помолился да и пошёл дальше. Вышел на дорогу – машина с солдатами едет. Давай им махать:

«Люди добрые, скажите, иде я есть?»

«А ты кто такой?»

«Раб Божий Иван Ильич…»

Схватили они меня за гриву, да и кинули в кузов. Довезли до какого-то села. Танков там, «Градов» – ступить некуда, и всё погорелое, покорёженное. Завели меня в старый коровник, там у них навроде как штаб. Давай мне допрос учинять. Хватили за бороду, треплют во все стороны:

«Это ты, скотиняка, навёл?!.»

«Жалкие вы мои, да как же я мог навести на вас, ежли никогда не бывал здесь и о вас не слыхивал даже?..»

А те бьют и спрашивают, бьют и спрашивают, кто я и зачем тут. Кто я есть – называюсь, а зачем я здесь – сам не знаю. Опять лупят. Раздели донага, всё барахлишко перетрусили – ничего не нашли. Ладно, дальше треплют. И опять всё сызнова: кто я да зачем шляюсь тут. А я им всё честно и признаюсь, что по недоразумению заблудил в эти края. Не верят. Подходящей тюрьмы для меня не нашлось – кинули в порожнюю навозную яму, стали начальство ждать. День ждут, два – никто не едет по мою душу. Молюсь, славлю Господа. Как спасение своё пою псалмы Давида. Ребята, которые по призыву, те ничего, не замают меня, а были там ещё кто из добробатов, те цеплялись… Особенно трое… Дня не проходит, чтоб они не явились. Выпьют винца – достают меня.

«Давай исповедуйся. Сепар?»

«Раб Божий…»

«Кто тебя послал к нашей базе?»

«Меня, грешного, черти сюда занесли», – признаюсь я.

«А не боишься, что тебя расстреляем сейчас, как шпиона?»

«На всё воля Божия».

«Приятно, когда меня богом считают, – смеётся один. – Как решу, так и будет! Решу расстрелять – расстреляют…»

«Это как Господь тебя надоумит…»

Поколотят они меня, попинают, кинут снова в яму, а на другой день сызнова приходят состязаться со мной. Опять достают, опять треплют…

Вспомнились мне все плачи Давыдовы, взываю к Небесам:

«Услышь меня, Боже, правды моей, дай в тесноте мне простор, помилуй и услышь молитвы мои. Помилуй мя, Господи, ибо я немощен…»

«Что, сепар, под святого косишь?»

И давай колотить. А как уморятся пинать меня, я им говорю:

«Не святой – грешник, такой же, как вы, может, и хуже. Вы не знаете, что грешите, а я знаю и грешу…»

«Что ж ты такого накуролесил, хрен старый?»

«Грех, он разный бывает, – вразумляю их. – Не делом, так мыслью согрешишь… Вашему разуму это недоступно».

«Ах, ты нас за дураков держишь?..» – И опять лупят.

«Мы по-твоему не Богу служим?..»

«Богу служат со страхом и радуются с трепетом».

«Блаженный?»

«Блаженны все, уповающие на Господа своего».

«Ты нам зубы не заговаривай. Считаешь, что там за Донцом все праведники, а мы грешники? Так?»

«Все мы из одного рода и мало чем отличаемся в распутствах своих. Но не они пришли к вам, а вы к ним…»

«Здесь Украина, и мы освобождаем её от москальской мокши!» – кричат.

«Каждый, убивающий брата своего, придумывает себе оправдание. Для тех, кто за Донцом, всё до Днепра и дале – Россия. Что ж теперь, поубивать друг друга?..»

«Точно – сепар! – кричит один. – Проговорился!»

И опять по сопатке мне… А я утрусь и своё им толкую:

«Какой же я «сепар», когда каждую душу оплакиваю?..»

«Ты бы свою оплакал! А ну, пой гимн Украины!»

«Я только Господу гимны пою».

Побили так, что не помню, как в яму упал. Слышу:

«Ну как там, мягко шмякнулся? Господь подстелил соломки?»

– Вот же сволочи!.. – восклицаю я.

– Да нет, они ребята обыкновенные, – неожиданно заступается за своих мучителей Иван Ильич. – Это вино дурное. Выпьют – оно и прёт из них…

– А пьют каждый день…

– Не просыхают, – вздыхает старик. – Беда… Иной раз и не бьют, а лучше б побили… Возьмут какую-то дощечку да и пульнут на голову собачье дерьмо, потом хохочут до слёз. А я:

«Помилуй мя, Господи, воззри на страдание моё, от ненавидящих меня. Помилуй их, Господи, и прости им всю немощь их. Зачем вы тираните меня, добрые люди?»

«Хочешь избавиться от страданий? Тогда одна дорога… Ну, гимн Украины с твоими мозгами не выучить, легче предлагаем: каждый раз, как мы будем идти у ямы, будешь орать: «Слава Украине!» и «Героям слава!» Справишься?»

«Славу только Господу поют», – говорю им.

«Ну, тогда вот тебе твоё избавление». И кидают в яму верёвку.

«Напрасно, – говорю, – искушаете душу мою, ей не тесно в шкуре моей».

«Посмотрим, что ты через пару дней запоёшь! Тут не такие сидели – и гимн пели и «Слава Украине!» орали».

«Иов и Христос не такое терпели, и я с Божьей помощью одолею…»

Неделя прошла, а может, и больше, услышал Господь мои молитвы, и приезжает тот самый начальник, который раньше меня отпускал, когда я только на престол шёл.

«Что тут у вас?»

«Шпиона поймали в полях, недалеко от базы».

«Ну и что он?..»

«Поёт…»

«Катюшу?»

«Поёт: «Послухайте мене: страху Господню научу вас…»

«Во как?!»

Подошёл, глянул.

«Раб Божий?»

А я как обрадуюсь ему! Плачу, кланяюсь и всё соглашаюсь:

«Раб Божий, раб Божий, раб Божий…»

«Не унываешь?»

«А чему унывать – всё слава Богу! Господь прибежище моё во времена скорби».

«Ну и что с тобой делать теперь?»

«Как Господь подскажет…»

Усмехнулся, обернулся к своим:

«Вывезите прочь, чтоб не смердел тут, и расстреляйте», – сказал так и пошёл дальше.

Посадили меня в машину, везут и везут бог весть куда. Со мной двое ребят сидят, те, что по призыву – «гы» да «гы» всю дорогу. А я наставляю их:

«Вы, ребята, не злословьте, бойтесь Господа, ибо он взыскивает за кровь и не забывает вопля угнетённых».

«Ничего себе, дед загинает!» – опять смеются.

«Это не я – Давид пророчествовал… Вы, как дело справите, меня лицом на восток положите, чтоб всё по правилам было…»

Те пуще хохочут, мол, не сомневайся «раб Божий» – расположим как надо.

Смотрю на этих ребят: «Такие молодые и будут из-за меня грех нести». Жалко их стало, шепчу молитвы о спасении душ ихних. А те думают, что я о себе хлопочу – знай, смеются.

Вот угадываю – знакомые места замелькали. Въезжаем в станицу. Стали.

«Вылезай», – говорят.

«Здесь, что ли?..»

«А чем тебе не нравится здесь?» – смеются.

«Да людно…»

Опять хохочут.

«А ты, дед, что, смерти не боишься?»

«А чего её бояться? Обычное дело…»

Посмеялись они, свернули с дороги и уехали Бог весть куда. А я постоял, пождал – нет их. И только тут догадался: тот военный начальник, который избавил меня от плена, хотел меня напугать напоследок расстрелом. «Вот же глупый человек! – в сердцах думаю я. – Бедный и несчастный, всех по себе меряет… Прости его, Господи».

Перекрестился, да и потелепал через Донец – и вот он я…

– Сейчас едем в прокуратуру ЛНР, – говорю я, как о деле уже решённом.

– Зачем? – теряясь, спрашивает Иван Ильич.

– У судмедэксперта задокументируем все твои побои.

– Для чего?

– Для будущего суда!

– Эх, Сашка! – досадуя, вскрикивает Иван Ильич. – Только один праведный Суд – у Господа. А Ему не нужны ни справки, ни ходатайства. У Него и без них всё отмечено, и без наших подсказок Он воздаст каждому, по делам его…

Вдруг, спохватившись, Иван Ильич обнимает меня и зачем-то просит прощения:

– Прости меня, дорогой. Прости, ради бога… Это всё от слабости человеческой выплеснулось…

И тут же, словно забыв обо мне, падает на колени, отвешивая земные поклоны, молит о чём-то Спасителя, и по щекам его катятся детские счастливые слёзы.

Луганск – мёртвый город

В июле пала Станица, и война подкатилась к моему дому. От близких разрывов в окнах лопнули стёкла, я не спешу их менять и только лишь скрепляю скотчем.

За Деркулом, всего лишь в сотне метров, хищно посматривая в нашу сторону, ходят бойцы нацбатальонов. Каждый вечер они подходят к вагончику своих пограничников и из пулемётов расстреливают вагончик нашего погранпоста. Российские пограничники давно окопались и находятся в блиндажах, прикрытых бетонными блоками и мешками с песком. Нацикам очень хочется, чтоб они ответили и расстреляли украинских пограничников, но наши молчат. Под горой, в полукилометре от меня, ВСУшники вкопали три танка, кажется, их стволы смотрят точно в моё окно. Под моим домом небольшой забетонированный погреб. Виктория давно занесла сюда матрас, одеяло, свечи и несколько пятилитровых бутылей воды. В случае обстрела сюда можно будет спуститься с детьми.

– Если успеем… – говорю я.

Отстегнув магазин на десять патронов, тщательно смазываю все механизмы «Сайги».

– Научи меня, – просит Виктория. – если с тобой что-то случится – я должна знать… Это что?

– Это газовый регулятор. Его можешь не трогать, он уже выставлен…

– А это?

– Это предохранитель. При стрельбе переводишь сюда. На, попробуй… Самое сложное – вставить магазин. Сначала вводишь передний зацеп, потом вставляешь… Нет, не так… Смотри…

– А зачем отцепил ремень?

– Мы ж не на охоте. Здесь он будет только мешать…

Виктория терпеливо разбирает и собирает оружие, целится холостыми патронами, нажимает на курок.

Я тяжело вздыхаю.

– Не так?

– Нажимаешь на выдохе и нежно-нежно…

Всё в её руках делается медленно и неуклюже.

– Нет, никуда не годится, – говорю я.

Но она не хочет сдаваться, – раз за разом упрямо вскидывает ствол.

– Сейчас лучше?

– Лучше… Плохая затея.

– Почему? Я могу уже быстро. Вот, посмотри!

– В лучшем случае ты успеешь выстрелить только один раз…

– Но один раз я всё же успею!..

Молчу. Отчётливо понимаю: нет, она не успеет выстрелить. Мы живём вместе почти тридцать лет, и я её слишком хорошо знаю… Это я могу хладнокровно поджидать в засаде врага и в нужный момент молча нажать на спусковой крючок. Она так не сможет – обязательно выйдет навстречу, окликнет, предложит убраться… Нет, она не успеет выстрелить…

– Плохая затея, – повторяю я и забираю из её рук карабин. – Если что, кто-то из нас должен остаться живым… Заберёшь детей и уведёшь по ручью в хутор. По ручью они не пойдут…

…Утром вновь приехал «Майор». Сели под виноградником и какое-то время разговаривали о посторонней ерунде. Это его манера начинать издалека, а то и вовсе говорить о вещах далёких и маловажных. Но я не тороплю события, жду, когда он сам перейдёт к намеченной теме.

– Может, ты в чём-то нуждаешься? – спрашивает он.

Я понимаю, он приехал не за тем, чтоб узнать, в чём я нуждаюсь.

– Может, продуктов подкинуть? – предлагает он.

«Главное, вовремя предлагает… – усмехаюсь я. – Когда в доме было полно народа и нужно было перед переходом всех накормить, молчал. А теперь, когда пала Станица и «окно» моё захлопнуто – вспомнил…»

– Нет, у нас всё есть, – говорю я. – Другая беда…

– Что? – «Майор» заинтересованно вскидывает голову.

– Ты ж видишь, по той стороне «айдаровцы» в открытую шлындают. Что им стоит перейти Деркул… Две минуты – и у моего дома… А у меня патронов на пять минут боя…

– Пять минут боя – много, – говорит «Майор». – Продержись три минуты, и подойдут наши…

«Значит, патронов не даст…» – понимаю я.

– Как думаешь, какие перспективы у Бэтмена? – неожиданно спрашивает «Майор».

– Бэтмен неглупый, твёрдый, волевой, прямой человек… – недоумённо пожав плечами, говорю я.

– «Прямой» и «неглупый» не всегда сочетаются, – усмехнулся «Майор».

Отчего-то этот комментарий «Майора» показался для меня обидным, и я не стал с ним церемониться:

– Ну, это, видимо, в вашей конторе не сочетаются, а там эти слова в ладу, потому и люди за ним идут, – сказал с вызовом, резко.

«Майор» не обиделся, во всяком случае, никаких признаков огорчения не отобразило его лицо.

– Это я так, ради прибамбаса… – улыбнулся он. – На самом деле мы очень заинтересованы задать ему ряд вопросов, но…

«Сейчас расскажет, что выезжать на место, по определённым причинам, ему не положено и было бы очень хорошо, если б…» – угадываю я ход его мыслей.

– Когда выезжать? – прерываю его вопросом.

– Ну, сегодня созвонишься с Бэтменом, предупредишь о приезде… Без всяких деталей… А утром… Вот это письмо с вопросами к нему, – сказал он, подавая незапечатанный конверт.

«Надо ж, какой прозорливый! – внутренне усмехаюсь я. – Заранее догадался, что я соглашусь, и на этот случай даже письмишко приготовил…»

Я хотел запечатать конверт, «Майор» остановил.

– Не надо, – сказал он. – Ознакомься и по возможности запомни вопросы. Там дорога кишит ДРГ. Нарвёшься – постарайся его уничтожить. Секретного в нём ничего нет, но оно может тебя скомпрометировать. Твоё алиби – едешь к матери. Мать ведь в Луганске?..

– В Луганске… Хотя для меня после всего… это уже не алиби…

– Ну, хоть какое-то… В случае необходимости на мой телефон не звони. Вот на этот – Лена.

– Хочешь перед женой скомпрометировать? – пробую шутить я.

– «Лена» девушка целомудренная – не скомпрометирует, – обещает «Майор». – Утром я у тебя. Доставлю до Северного.

– Паспорт?

– Как хочешь… Пропустят тебя без паспорта, а там и без метрик тебя знают и те, и другие… Прямо сейчас прочитай «письмо». Возникнут вопросы – скажешь.

Достаю из конверта лист, на обеих сторонах которого под номерами вопросы, многие из которых меня смутили.

– Ну? – внимательно изучая моё лицо, спросил «Майор».

Я пожал плечами.

– Тут есть такие, на которые я бы не отвечал. Дело Бэтмена… Я передам…

Вечером позвонил Бэтмену:

– Завтра еду к тебе. Надо…

– Хорошо. Пришлю за тобой, – просто сказал он, и мне показалось, что он о моём приезде уже знает.

Жека перезвонил сам:

– Саня, завтра Бэтмен посылает меня за тобой на Северный. Но сначала заедь со своим… «другом» к Бармалею. Его резиденция на турбазе. В Гундоровке переедите мост, второй светофор направо и до Донца. Там не заблудишься… Бармалей очень просил… Будет ждать…

То, что Бармалей находится на турбазе, я знал. Через него шла вся гуманитарка, и он организовывал вывоз и доставку в больницы раненых. Последний раз я видел его год назад, в Станице, и больше мы не пересекались.

В Гундоровке, едва мы переехали мост, «Майор» свернул вправо.

– Этой дорогой на турбазу ближе, – пояснил он.

«Если он знает, что нам нужно к Бармалею, значит, меня «слушают», – досадуя, догадался я.

– Ты ж хотел повидать Бармалея?

– Откуда ты знаешь, чего я хотел?..

– Так мы ж вчера договаривались! – совершенно искренне ответил он.

– А-а-а, ну раз договаривались… – не стал я развивать тему, но гаденький осадок на душе остался.

В своём названии Турбаза имела лишь порядковый номер. На её территории всё было ухожено: чистые асфальтированные дорожки, опрятные, словно вчера выкрашенные, деревянные здания. Ни музыки, ни людских голосов – пусто и тихо. Остановились у самого большого деревянного здания, стоящего на берегу Донца. От реки отделял лишь длинный решётчатый парапет, в промежутках которого были видны сбегающие к воде каменные ступени. У самого здания в тени навеса длинный деревянный стол, вдоль которого стояли добротные лавки с массивными спинками.

Из здания вышел высокий, совершенно седой, болезненно худой человек. Бескровные, землистого цвета щёки, восковой лоб. На сером лице живыми были только его глаза и шевельнувшиеся в улыбке белесые губы. Он решительно шагнул ко мне, обнял, стиснул довольно ещё крепкими руками, и только тут я осознал, что это и есть Бармалей, вернее то, что от него осталось – четверть былого Бармалея.

Отстранившись, Бармалей развёл руки, произнёс виновато:

– Вот так вот… Бывает и хуже, но реже… Хорошо, что приехали. Я ждал…

Жестом руки он пригласил нас к столу.

– Чай? Кофе?..

– Можно и водки! – наконец, приходя в себя, смеюсь я.

– Есть и водка… Но ты ж сейчас к Бэтмену…

– Да это я так… к слову… – смутившись своей глупой шутке, улыбаюсь в ответ. – Сейчас не до водки…

Бармалей принёс кипяток, сахар, заварку. Себе отдельно заварил какие-то травы, от которых исходил отвратительно-приторный запах резеды.

Мы сидим за столом, пьём чай, разговариваем о будничных посторонних вещах.

– Что там в хуторе?

– На прошлой неделе у Мёртвого хутора Чегевара расстрелял колонну с поляками, – рассказываю я. – Только всё стихло – хуторская пацанва лет четырнадцати-пятнадцати – через Деркул и туда. Набрали оружия и домой. На другой день решили испытать в деле свои трофеи. Вышли в лес, расставили мишени и давай молотить. Хорошо грибников не было… За этим их и накрыли, – киваю на «Майора», который до сей поры не произнёс ни слова.

– Спрашиваем: «Откуда оружие?» – наконец вступает и он в разговор. – «Оттуда… У мертвых забрали…» – «И что ж, вам не страшно было?» – «А чего их бояться, они ж мёртвые…» Вот такая сейчас детвора!..

Я хочу узнать о Кудине. «Если он общался с Людмилой, то должен знать…» – думаю я, но Бармалей до сих пор не виделся с ней.

– С Людмилой две недели нет связи, – говорит он. – Значит, ещё в Станице…

Склонившись над горячим чаем, тайком поглядываю на Бармалея. Понимаю: смертельно болен, но спросить об этом считаю бестактным.

– У меня разговор к вам… – подняв на «Майора» взгляд, наконец говорит Бармалей.

– Тет-а-тет? – отодвинув чай, произнёс он.

– Нет, Саня тоже должен всё знать…

Собираясь с мыслями, Бармалей некоторое время молчал, потом заговорил:

– Ну, сфера моей деятельности вам известна… Переправа раненых, двухсотых… Гуманитарка, которая идёт из всей России…

Он вновь замолчал и вновь некоторое время обдумывал, как приступить к главному.

– Мне это всё известно, – сказал «Майор». – Возникли какие-то сложности?

– Возникли… Завёлся тут у нас один жук-короед, подгребает всё под себя. Колыван… Умеет же наш народ прилепить точную кликуху!..

– Я понимаю, о ком речь.

– Знаю, у вас там ему благоволят…

– Я, как ты догадываешься, не влияю на благоволителей. Они там. – «Майор» ткнул пальцем в небо. – А мы тут… – плюнул себе под ноги. – И что у тебя с этим Колываном?

– Гуманитарка, как понимаешь, – золотое дно, – так же перешёл на «ты» Бармалей. – Контроля практически никакого – надежда только на совесть…

– Я понял, – сказал «Майор». – Хочет все гуманитарные потоки переключить на себя. Для этого нужен ты, чтоб, не оприходуя, направлял на него, как целевую… Прессует?

– Не то слово… И мытьём, и катаньем, и лестью, и угрозами…

– Бэтмену говорил?

– Говорил… Тому нужны веские основания. «Соглашайся на все условия, – говорит. – Когда начнёте переправлять – сообщишь. Возьмём с поличным, на том и покончим с этим делом».

– Ну, так в чём дело?

– Дело за тем, что я практически должен отработать в паре с этой гнидой.

– Ну, так Бэтмен всё знает!

– Бэтмена, может, завтра убьют, а мне с этой кляксой на роже жить… может, недолго, и отмыть не успею…

– Тебе б сейчас не об этом думать… – неожиданно произнёс «Майор».

– О чём?! – вскинул голову Бармалей.

Некоторое время «Майор» раздумывал, потом сказал:

– Ты меня извини за прямой вопрос. Почему не лечишься?

– Да вот, как-то… – Бармалей поскучнел и недоговорил.

– Думаешь, незаменимый?

– Да нет, – заменят, конечно… Незаменимых нет…

– Сдавай дела. Я тебя хоть сегодня в ростовский госпиталь пристрою. Сидишь на одних травках тут…

– Да поздно уж… – мрачно произнёс Бармалей. – Людмила меня два года пилила, но у нас, знаешь, две стадии болезни: «фигня» и «фигнец». С «фигнёй» по больницам ездить не принято, а «фигнец» не лечится… Поздно…

Зазвонил телефон.

– Да, Женя, – сказал Бармалей. – Сейчас будет…

– Это Жека, – кивнул мне. – Ждёт на Северном…

Встали, обнялись. Долго, словно прощаясь навсегда, не разнимали рук.

– Саня, ты всё слышал… – возвышаясь надо мной, шептал мне в голову Бармалей. – Скажи Бэтмену, пусть не медлит. Колыван всех под себя подомнёт, по трупам пойдёт…

– Скажу… – отпуская Бармалея, обещаю я.

– По Колывану я доложу, а там… – Словно извиняясь, «Майор» развёл руки.

– Да я не в обиде… – сказал Бармалей, и мы пошли к машине.

* * *

На Северном Жека ждал меня на трофейном УАЗе, с таким же клеймом «СБУ», как и на прежнем, только довольно потрёпанном.

– Как тебе Бэтмен тачаночку подогнал? – смеётся он.

– Бывалая… – с уважением киваю на помятый бок.

– Ну… – напутственно поднимает руку «Майор».

– Я не один… – говорит Жека и кивает на подходящего к нам высокого мужчину лет сорока.

Закинув под мышку автомат, тот обнимает меня, как старого знакомого. На его худощавом лице двухнедельная щетина, сквозь которую проступают грязные потёки давно не смываемого пота. Весело поблёскивающие серые глаза кажутся чужеродными на этом лице.

– Это Абхаз, – представил Жека. – Командир Северного блокпоста.

Было видно, что Абхаз подошёл неспроста, – наверняка имел какие-то вопросы к «Майору».

– Почему не брит, командир? – опережая его, неожиданно спросил «Майор». – Через вас тысячи людей проходят, смотрят на вас. Вы же лицо Республики…

– Да… То нечем, то некогда… – смутился Абхаз.

– Дать свой станок?

– Не надо… Всё есть. Замотался…

– Присядем ко мне в машину – есть разговор, – уже мягче сказал «Майор» и кивнул на свою иномарку.

Прежде чем залезть с Жекой на заднее сиденье, Абхаз смущённо оббил с себя пыль.

Из своей папочки «Майор» достал лист бумаги, подал Абхазу, и я, только лишь взглянув краем глаза, угадал: «Точно такие ж вопросы, как и в моём “письме”».

– Ознакомьтесь. Будет хорошо, если ответите по этим пунктам, – быстро передвигая по листу указательный палец и останавливаясь на нужных местах, сказал он.

Некоторое время Абхаз и Жека, вертя в руках лист, изучали поставленные вопросы.

– Я могу ответить только на этот, этот и этот… – тыча чёрным пальцем в лист, наконец произнёс Абхаз.

Жека промолчал.

– Прекрасно! – сказал «Майор» и подал Абхазу свой блокнот и ручку. – Можете ответить прямо здесь, в моём блокноте.

Абхаз вновь перечитывает вопросы «Майора», долго сосредоточенно обдумывает свой ответ. Наконец, тяжело выдохнув, возвращает и вопросы, и так и не замаранный писаниной блокнот.

– Всё равно Бэтмену отвечать на все… – виновато улыбнувшись, говорит он.

– Замечательно! – принимая назад свои бумаги, воскликнул «Майор», словно другого ответа он и не ждал от Абхаза.

– У вас что-то ко мне?..

– Да… Нет, ничего… – видимо, передумав, ответил тот.

Блокпост Абхаза в двух километрах от погранперехода Северный. Когда-то здесь была украинская таможня. Высокое, выкрашенное в голубой цвет здание. На всю стену розовое полотнище с ликом Спасителя и надпись: «Нет больше той любви, аще кто положит души свои за други своя». Слева от блокпоста старая пожарная вышка, от которой тянется сеть недавно выкопанных окопов. Где-то вдали били миномёты, слышалась беспорядочная стрельба.

– Через Суходол едь, – говорит Абхаз Жеке. – Там дорога, конечно, убитая и длинней, зато поспокойней…

– Ты меня учишь? – усмехается тот.

– Гляди сам… Укропские ДРГ сегодня под Молодогвардейском четыре машины беженцев расстреляли. Так, ни за что – потехи ради. Не напорись…

Какое-то время едем пустой, совершенно разбитой дорогой, тут и там объезжаем сгоревшие машины беженцев. Знойный ветер колышет рассыпанное у обочин тряпьё. Высоко в небе гудит самолёт. Высунувшись в окно и морщась от яркого света, Жека смотрит ввысь.

– Если всё-таки долбанёт, то без шансов… – буднично говорит он.

Самолёт уходит к Краснодону, и мы видим полосы от выпущенных им ракет, слышим близкие взрывы. По крутому склону Жека съезжает с разбитого асфальта. По грунтовке, идущей вдоль сгоревшего хлебного поля, машина бежит быстрей. В конце поля остановились. Жека осмотрелся.

– Здесь… – кивая на ближнюю балку, из которой поднимался негустой чёрный дым, сказал он.

Свернули к балке, едем без всяких дорог по пылящему пеплом полю.

– Куда? – спросил я.

– Щас глянем… – неопределённо ответил Жека. – Вчера укры хотели по этой балке обойти Абхаза и отрезать от границы. Но у наших тут хрен проскочишь… – добавил он.

Машину оставили на краю балки, пешком спустились вниз. В широкой, невидимой от дороги низине, ещё догорала искорёженная огнём и взрывами техника: танки с отброшенными башнями, коробки БТРов, уронившими в землю стволы САУ, остовы «Уралов» и «Градов». Знойный ветер доносит до нас тяжёлый, сладковато-тошнотворный запах сгоревших человеческих тел.

– Поехали… – говорю я.

– Чего ты боишься? Тут живых не осталось… – уходя вперёд, говорит Жека.

– Я знаю… Я не боюсь… Поехали, Жека, – зову я.

Некоторое время едем молча.

– Что, жалко? – насмешливо спросил Жека.

– Жалко у пчёлки… – уклончиво отвечаю я.

– А мне жалко… – неожиданно говорит Жека. – Жалко людей, сгоревших в тех машинах, что видел ты на дороге… И этих дураков, которых понагнали сюда на убой, тоже жалко… Всех по-разному… А ты заметил, как подсуетились наши местные партизаны? – сменив тон на весёлый, спросил он. – По балке не единого ствола – всё подчистили!

Машина бежит по одному лишь Жеке известной пыльной дороге, петляющей по косогорам и выгоревшим ложбинам.

– О Кудине что-нибудь слышно? – спрашиваю я.

Жека отрицательно качает головой.

– Людка всё ещё там… А за Носача знаешь? – спросил он.

– А что с ним?..

– Значит, не знаешь… Марию убили.

С Марией Носач прожил около тридцати лет. Две взрослых дочери выдали замуж. За старшую, Надежду, живущую в Ростове, Носач был доволен, часто упоминал её в разговоре: «За Надюху спокоен, – говорил он. – Надюха за казака вышла! А вот стрекоза Ленка нашла себе винницкого хохла…» Здесь Носач обычно вздыхал: «Она там уже и не Елена, а Олэна… Внучка Оксанка подрастает. В Станице была – балакает так, что не всё от неё поймёшь». – «На всё Божий промысел, – успокаивала Мария. – Как Господь управит – тому и быть». – «Пропала фамилия…» – «Так и моя фамилия в своё время «пропала», – возражала Мария. – Такова доля… «Прилепится жена к мужу, и будет одна плоть» – куда ж от этого деться. У нас сейчас одна забота – молиться о них…»

«Теперь на одну молитвинницу меньше стало», – с горечью думаю я и вспоминаю, как когда-то на свадьбе клала она свою русую головку на руку Носача и при этом умудрялась смотреть в его доброе широкое лицо.

– Поначалу вроде всё нормально было, – рассказывает Жека. – переправил её Носач за Донец, сам занимается эвакуацией станишан, а она вдруг встосковала и, пока суматоха, назад, в Станицу. Кинулся Носач вечером – нет её. Давай звонить, а она дома уже и давай Носачу причины придумывать. Она ведь сколько лет в церковном хоре Станицы пела. Как, мол, я брошу хор. – «У Никодима петь будешь». – «У Никодима есть кому петь, а тут без меня всё рухнет…» Была и другая причина: «Куда в белый свет лететь, нужно кому-то и дом сберегать, – говорила она. – А то “освободители” придут – по кирпичам всё растянут…» – «Ну, раз так, – говорит Носач, – тогда и я сейчас приеду!» Испугалась она за него, тут же наобещала, что утром же придёт. А утром, чуть свет… Первый прилёт сто двадцатой – дом в щебень, – вздохнул Жека. – Веришь, что случайно прилетело?.. Навёл кто-то… Собрала родня в гробик всё, что от неё осталось, несут по старому мосту через Донец, а Носач ничего не знает, встречать выехал. Видит родню. – «А где ж Маша?» – «Да вот же она…» Никодим отпевал… Похоронили в церковной ограде.

– Вот так вот жёнам мужей не слухать… – через время добавил Жека.

– Где он сейчас? – спросил я.

– Там же, у Никодима…

– Нужно проведать его, поддержать…

– Ему сейчас до лампады наше участие, – неожиданно говорит Жека. – Позавчера с Кубанцо́м к нему ездили. Глядим – стоит на коленях посеред храма. Мы к нему подошли, за плечо трогаем: «Носач, Носач…» А он шепчет молитвы, по щекам слёзы бегут… Нас так и не заметил…

Какое-то время едем молча.

– Как думаешь, у Носача «крыша» поехала? – взглянул на меня Жека.

Я промолчал.

У какого-то посёлка вновь выехали на побитый асфальт. «НОВОСВЕТЛОВКА» – прочёл я на указателе, под которым чьей-то рукой было дописано неровными буквами: «Русская земля».

– Тут тоже укропские ДРГ шалаются… – доставая с заднего сиденья бронежилет и подавая мне, говорит Жека. – На дверцу повесь…

– Поможет?..

– Всё ж поспокойней… – пожимает плечами.

– Колонну бронетехники сожгли, а ДРГ отловить не можем… – говорю с грустью.

– Колонна что, вот она вся перед тобой… «Птаха» выпасла, звякнула – и накрыли… А эти на частных машинах ездят. Пойми тут, где беженцы, где они… Здесь побеждает тот, кто первым выстрелит. Вот встретим сейчас их на каком-нибудь драном «москвиче» – у них преимущество.

– Почему?

– Ну, ты ж не будешь стрелять по первой попавшейся машине, может, там беженцы, дети… А они уже знают, кто мы. Для них тут своих нет… Вон в Луганске вторую неделю «хлебовозку» отловить не можем. Раньше б ментов поставили на каждом перекрёстке – и куда б они делись. А сейчас – мёртвый город…

– Что за «хлебовозка»? – спрашиваю я.

– Машина хлебовозка…

– Да это понятно, что не самолёт…

– Сейчас единственный транспорт, который без ограничений ездит – «скорые» и «хлебовозки», – поясняет Жека. – Станут где-нибудь на пустыре, миномёты достали – пару залпов по жилым кварталам и рынкам – и нет их… Омертвел город, мало кто из дому высунется. Да и толку высовываться, когда в магазинах и аптеках пусто. На рынках ещё бывает кой-что, так они ж, гады, по рынкам и бьют. Только отстреляют, ещё и мы до путя ничего не знаем, а по хохлоящику уже передают: «В Луганске русские террористы обстреляли рынок». И ведь многие верят!

Жека вдруг грустно усмехнулся, взглянул на меня.

– Вот на прошлой неделе приходит к Бэтмену старичок, говорит: «Вы, пан командыр, звынить мене… Не могли б написаты распысочку…» – «Какую распысочку?» – «Та на машины…» – «Какие машины?» – «Так вчора ж ваши хлопци вид вашего имени конфисковали у моих сынив…» Бэтмен всё подразделение на уши ставит – никто никаких машин не брал. А вчера под Лутугино новая «конфискация», и опять от нашего имени… И по посёлкам уже шухер идёт: «Ополченцы у людей машины отжимают»… А ты давай бегай, оправдывайся! И это бы еще куда ни шло – войдут под видом ополченцев в какой-нибудь дом, ограбят, мужика скрутят и на его глазах, под крики: «Да здравствует Россия» жену изнасилуют и убьют, а мужика «случайно» живым оставят. Мечется он потом зверем, готов любого из нас убить. Вот такая вот война, Саня… Вот и жалей их… Наши с ног сбились гоняться за ними. Злые, как собаки. Если накроют – в плен брать не будут…

В Луганск въехали со стороны Острой Могилы. Пустая улица – ни машин, ни пешеходов. Только в разбитых витринах былых супермаркетов мелькнёт и тут же исчезнет чья-то фигура.

– Кому война, кому – мать родна, – кивнув на разбитые магазины, говорю я.

– Всяко бывает… – уклончиво отвечает Жека. – Может, для кого, – единственный шанс не сдохнуть с голода.

Вдруг сзади нас с треском шарахнул взрыв.

– Ух, мать!.. – клюнув лицом к рулю, кричит Жека.

Второй разрыв в сотне метров впереди нас. Падают на дорогу срезанные осколками ветки липы.

«Следующий наш?..» – успеваю подумать я и в ожидании взрыва закрываю глаза.

Не притормаживая, на всём ходу Жека уходит с центральной улицы в какой-то проулок. На колдобинах меня подбрасывает, я бьюсь головой в дверь и начинаю приходить в себя.

– ДРГ?.. – схватившись за ушибленную голову, кричу я.

– Какое там ДРГ… С Аэропорта лупят!.. – орёт Жека и среди домишек частного сектора несётся по непонятной мне дороге.

Все прежние мои навыки, моё звериное чутьё, не раз спасавшее меня на переходах, вдруг стали здесь бесполезными, и я, неожиданно быстро смирившись, покорно ждал, когда невесть откуда прилетит и накроет нас мина. Машина несётся по пустым мёртвым улочкам, мелькают поваленные заборы, пробитые осколками ворота, дома с разбитыми крышами, изуродованные деревья… Но взрывы всё реже и реже, наконец вовсе стихли. Жека сбавляет ход и уже старается объезжать попадающиеся на пути ямы.

– Что ты там трёшь? Неужто пуля? – кивая на мой набитый лоб, неожиданно хохочет Жека.

– Гуля… – тру кулаком лоб и тоже не могу удержать рвущийся из меня, нервный смех. – Пуля набила гулю…

Жека вывел машину из частного сектора, и мы выехали на широкую улицу. Я осмотрелся и наконец стал понимать, где мы. Вон вдали здание Машинститута. Сюда прилётов не было. Здесь тихо и мирно, даже небольшая кучка людей стоит у остановки в ожидании редких маршруток.

– А ты говорил «вымерли», – кивая на людей, весело говорю я.

– В «Маше» гуманитарку сегодня давали, – говорит Жека. – Счастливчики – кому досталось…

Сильный взрыв колыхнул землю. Яркая вспышка и чёрный дым скрыли автобусную остановку, Машинститут, улицу… На мгновение, кажется, я ослеп и оглох. Первое, что я увидел – падающие на землю осколки оконных стёкол, и только потом лежащих на асфальте людей. Едва ли не на ходу Жека выскочил из машины.

– Жека, что?!. – растерянно кричу я.

Надеясь найти живых, трогаю тёплые окровавленные тела.

– База, база… – вижу у Жекиных губ рацию. Почти ничего не осознавая, слышу его спокойный и от этого ледяной голос. – База, у «Маши» пять человек – все двухсотые… Хорошо, дождёмся «скорую»…

– Саня, не трогай… Им уже не поможешь… – Жекина рука касается моего плеча.

Зачем-то я поднимаю лежащий у бордюра осколок мины, крепко сжимаю его в ладони. Распрямившись, вижу всех убитых в отдельности: две старухи, молодая женщина, девочка-подросток и хорошо одетый, при галстуке, старичок, рядом с которым очки и кожаный потёртый портфель. Шляпа, должно быть, тоже его, лежала далеко от места взрыва.

«Профессор из Машинститута…» – почему-то подумал я.

Меня бил сильный озноб, я едва удерживался на трясущихся ногах, и мне стоило больших усилий расчехлить фотоаппарат. Я уже навёл его на разбросанных взрывом людей, но почему-то в тот момент мне показалось кощунственным фотографировать их, и я не посмел нажать на спусковую кнопку.

Словно в каком-то жутком сне, я вижу посторонние детали и пытаюсь их соединить воедино. Из разодранных кульков высыпается на грязный асфальт сахар и белые зёрна риса, из пробитой бутылки, побулькивая, тихо вытекает масло. Тонкая его струйка, огибая неровности, упирается в густеющий ручеёк крови и, не смешиваясь с ним, течёт рядом.

Тошнота подступила к моему горлу, и мне стало трудно дышать.

– Саня, поехали… – тянет меня за локоть Жека. – Тут уже без нас…

Только сейчас замечаю стоящую рядом «скорую», людей в грязно-голубых халатах… Старший кому-то даёт команду:

– Документы смотрите… Нет документов – телефоны берите… Опознаем по телефону…

База Бэтмена находилась в пустующем студенческом общежитии, штаб в просторном зале, бывшем когда-то «Красным уголком». У каждой комнаты на полу вместо коврика украинский флаг, на дверях надпись: «У нас вытирают ноги».

Бэтмена на Базе не было, и это меня обрадовало. Меня по-прежнему трясло и тошнило, и я не хотел, чтоб он это видел. Не раздеваясь, я, свесив ноги, лежал на общажной кровати и, разжав ладонь, тупо смотрел на найденный мной осколок.

– Ты сфотографировал?.. – спросил Жека.

Отрицательно качаю головой.

– Почему?..

Молча пожимаю плечами.

– Сань, там внизу сейчас ужин. Пойдём…

Не отвечаю, лишь мотаю головой.

Жека берёт из моих рук осколок, словно взвешивая его, легонько подбрасывает на ладони и, возвращая, говорит:

– Сто двадцатый миномёт…

Взвыли сирены – по коридору послышались спешные шаги.

– Воздушная тревога, – говорит Жека. – Могут сейчас прибомбить нас… Нужно спуститься в подвал…

Отмахиваюсь рукой.

Недовольно крякнув, Жека заваливается на свою кровать.

– Если вдруг тихо, я спать не могу, – пробормотал он и, отвернувшись к стене, неожиданно быстро заснул.

А я ещё долго смотрю на рваный осколок и с изумлением думаю: «Как он, с одного лишь взгляда, смог определить, что это осколок стадвадцатимиллиметровой мины?..»

Поздно, около полуночи, пришли на ночлег три казака-кубанца. Двое заняли свободные койки, третий разместился на широкой полке, приспособленной для отдыха. Казаки уклались быстро, но спать не спешили. Возбуждённо обсуждая последние события, спорили.

– Рухнул фронт, покатился… – слышу глухой баритон за своей головой. – Ямполе позорно про… Северодонецк без боя бросили, думал в Лисичанске зацепимся – Мозг и оттуда свалил. Покатились до самого Алчевска…

– Сила солому ломит… – сонно проворчал Жека. – Мы тоже Станицу кинули…

– Сравнил Станицу… – гудит баритон. – Станица в ямине, её по-любому не удержать. А Лисичанск на буграх, там можно стоять сколько хочешь…

– Ты на Мозга не при, – спорит с ним звонкий тенор. – Мозг всё правильно сделал… Укры с Дебальцева в хвост вдарят – вот тебе и котёл. Потом уж с Лисичанска не вырвешься. Будут молотить, пока никого не останется…

– А местные… – вступает в разговор тот, что на полке. – С нами пошёл лишь каждый двадцатый. На языке все с нами, а как на деле…

– И ладно б бабы… – поддерживает его баритон. – Стоят здоровенные мужики, кричат нам в спину: «Что ж вы, сволочи, бросаете нас? Куда бежите?..» А самим взять оружие…

– Помирать никому не охота… – соглашается тенер. – Легче орать: «Россия-Россия!.. Путин, введи войска!..»

– Будет, как с теми, что в Счастье, – гудит баритон. – Уходили, звали: «Давайте и вы с нами…» Угнулись, помалкивают. А на другой день «Айдар» вошёл: «Всем, во славу Бандере, записаться в батальон!» Опомнились, ломанулись за нами, да поздно – постреляли на переправе… Сколько их побили?..

– Сотню, не меньше…

Под утро я наконец крепко уснул и, как уходили кубанцы, не слышал. По привычке проснулся рано, лишь алый луч солнца лёг через комнату. Жека, упёршись лбом в стену, громко посапывал.

«На какой бок упал, на том и остался. За ночь не шевельнулся…» – усмехнулся я, окликая его.

– Чего? – сонно отозвался он.

– Жек, как ты определил, что это осколок от стадвадцатимиллиметровой мины?

– Сюда другие не долетают… – позёвывая, просто объяснил он.

Скоро позвонил Бэтмен, не мне – Жеке. Я стою рядом и слышу их разговор:

– На базе сегодня не буду, – голос Бэтмена. – Возьми с собой кого-нибудь и отвези на Аэропорт ПТУРы, и выстрелы на РПГ. «Клюкву» просили… И скажи Пластуну, что менять их некем, пусть держатся…

– Понял, Саныч, – отвечает Жека. – Тут Атаман прибыл, ждёт тебя…

– Знаю, пусть ждёт… С ним и смотайся на Аэропорт…

УАЗ загрузили почти до верха.

– Давай ещё втулим как-нибудь газировки, – говорит Жека. – Жара, ребятам пить нечего…

– Ух ты! «Буратино»? – круто живёте!

– Как бы за это «Буратино» Пластун не набил нам морды, – смеётся Жека и тут же поясняет: – Какой-то спонсор, вместо того чтоб доставить обычной воды, пригнал фуру «Буратино». Ребята видеть его уж не могут…

Позиции Пластуна протянулись за городскими дачами, в старых садах. По узким ходам доходим до передового окопа. Мирные люди давно покинули дачи, в которых почти не осталось целых строений, и только один полусумасшедший старик пас здесь своих коз. Временами козы выходили к ополченским окопам и тогда с разных сторон слышались голоса:

– Дед, забирай коз и сваливай на…

– Козочки исты хотят… – оправдывается старик.

– Какие козочки?!. Сейчас укры с миномётов накроют, и будем по веткам собирать и тебя и козочек… Сваливай в Луганск.

– А козочки?..

– Вот же достал он своими козочками!.. – говорит Кубане́ц. – Пластун, а ты заметил: как он со своими козочками пройдёт, так нас тут же и накрывают…

Пластун смотрит в бинокль, молчит.

– Главное, его ни разу не накрыли…

– Ну, они ж там тоже… не все… Видят, старик – жалеют…

– Ага, эти пожалеют… По городу смалят, и похрен им – старики, дети… Вот чувствует моё сердце: неспроста этот дедуля тут околачивается – наводчик… Может посчитать ему козочек из «Печенега»?..

– Ну да, главное, целить недалеко… – не отрываясь от бинокля, говорит Пластун. – Гоните его… Нет, я сам переговорю с ним…

– САУ из бункера вышла… – говорит он.

Я пытаюсь увидеть САУ, но солнце слепит мне глаза.

– Где САУ?.. – спрашиваю я.

– Сейчас долбанёт – увидишь… – обещает Пластун.

Когда-то, ещё в мае, Пластун шёл в ополчение через меня, поэтому мы знакомы и общаемся запросто.

– А может, и не успеешь увидеть… – смеётся Жека.

САУ начала спешно бить. С гулом снаряды проходят высоко над нами.

– По городу долбят, твари… – скрипит зубами Пластун. – Сейчас отстреляет и в бункер. Под бетон…

– Ёж, Ёж… – вызывает по рации.

– Да я вижу… – отвечает Ёж.

– Ты ближе всех к ней… Достанешь?..

– Попробую…

– Давай «Клюквочку»…

Первый выстрел из РПГ проходит мимо.

– Ёж, на «полдевятого»… – глядя в бинокль, координирует Пластун. – Ёж, я сказал на «полдевятого»! Ты циферблат когда-нибудь видел или время только по мобиле смотришь?!. Опа! Молодец, Ёж!

– Есть! Есть!.. – радостные вскрики в разных концах окопов.

– Теперь сваливай! – кричит Пластун. – Тебя засекли, сейчас ответка придёт…

– Уж, накинь из АГСа, а то Ёж не успеет уйти…

От САУ тонкой струйкой поднимался дымок.

– Как красиво горит! – довольно подмигнул мне Пластун. – Это уже третья за неделю… У них тут всё отработано: вылезет, за минуту полсотни отстреляет и снова уползает под бетон. С миномётами хуже. Они их вообще не выставляют, стоят где-то за блоками. Пристреляли – по три раза в день траншеи меняем…

– А вам ответить нечем?

– Есть. Восемьдесят вторые. Мин мало…

От Аэропорта, словно подтверждая слова Пластуна, резко захлопали миномёты. В километре от нас прогремели разрывы.

– Ежа накрывают. А его уже нет там… – комментирует Кубане́ц.

– Батя, ты пить привёз? – не оборачиваясь, спрашивает Жеку Пластун.

– Привёз… пять упаковок «Буратино». Больше не влезло…

– Опять «Буратино»?!. – борясь с рвотным рефлексом, морщится Пластун. – Если останусь жив – до конца дней в рот не возьму эту гадость!.. Батя, ты что, не мог обычной воды привезти?..

– Где я тебе возьму обычную воду? В городе ни воды, ни света… – отвечал Жека.

– Ты ж мотаешься по всей области, что, нельзя в каком-нибудь селе колодезной воды набрать?

– Так не в чего…

– «Буратино» вылей – воды набери…

– Наберу… – обещает Жека.

Солнце стояло в зените, усиливалась жара, и над землёй пополз тяжёлый трупный смрад.

– Это так пахнет «укропчик»… – говорит мне Пластун. – Мы их на этом поле наваляли без счёту…

– Радоваться нечему… – неожиданно говорит Кубане́ц. – Нацики пацанов понабрали из Сватово, Новопскова, Старобельска… и кидают их на убой. Я, как только всё начиналось, звонил куме в Беловодск: «Хорони крестника, а то загребут…» А она: «Тебе хорошо советовать – ты в Луганске схоронился, а мого Вовку за дезертирство посадят… Пусть уж лучше отслужит как-нибудь… Нам пообещали, что на войну не пошлют…» Вот и пахнет… Сколько там таких вовок лежит?.. Недавно опять позвонил куме, узнать, как там и что… А она: «Это ты, гад, Вовку убил!..» – и бросила трубку.

Долго молчали. Кто-то закуривал, кто-то набивал патронами магазин; Пластун по-прежнему смотрел в свой бинокль.

– А по-твоему, когда вовок на нас напрут, нам нужно бросить автоматы и лететь кто куда?.. – не оборачиваясь, произнёс он.

Кубане́ц не ответил.

– Недавно, – обернувшись ко мне, говорит Пластун, – вышли на их волну: «Похороните своих, мы стрелять не будем». А те: «Вам воняет – вы и хороните!» Ну, люди это?!. Мы было сунулись хоронить, так они нас со всех стволов накрыли, еле ушли. Двое трёхсотых…

– Да, Хохла и Саню Крота покоцали – до сих пор в госпитале… – подтвердил кто-то.

На обратном пути Жека поехал на рынок.

– Купим Пластуну воды… Если она там есть… – говорил он.

От рынка остались лишь обгорелые руины, но люди всё же толпятся небольшими кучками.

– Вода есть? – спросил Жека.

– Сами за водой… Была – разобрали… – за всех ответил какой-то старик.

– Чего ж тогда стоите?

– Может, ещё завезут…

Несколько минут постояли, послушали чужие разговоры. Какая-то бойкая тётка делится обнадёживающими новостями:

– …Целая танковая армия переправилась у станицы Митякинской и идёт нам на помощь… Ей-бо…

– Там жа лет пять, как паром убрали… – сомневается другая.

– Ну ты, Ильинишна, и придумала причину – «паром»… Он им нада, тот паром. Они дула задрали и по дну перешкрябали.

– Там же вода пруткая, как жа их не стянуло?.. – всё ещё сомневается Ильинишна.

– Вот же скажешь такое, что и на уши не оденешь! – смеётся рассказчица. – «Пруткая»… – Да оно ж – железяка, как её унесёт…

– Сама видала? – не очень верит рассказам старик.

– Нет, мне знакомая говорила, – она из Кружиловки – точно знает.

– Ну, дай бог, дай бог… Может, скоро закончут…

– Слыхал? – весело подмигивает мне Жека.

– Людям свойственно верить хорошим слухам…

Мы уже направляемся к машине, но нас окликает старик:

– Служивые, правда, танки с России пришли?

– И танки, дед, и Первая Конная… Путин попереди на белом коне… Сам видел! – замедлив шаг, отвечал Жека.

– Вот же брехло! – сплюнул старик. – Вас туда всех таких брехунов понабрали… – в сердцах говорит он.

Жека засмеялся, пошёл к машине.

* * *

На базу вернулись вечером. Город тих, только у нас в подвале глухо урчит станция, подающая электричество. Поужинав, мы уже укладывались спать, когда Жеке позвонил Бэтмен:

– Атаман у тебя?

– А где ж ему быть?.. У меня.

– Идите ко мне.

– В штаб?

– В мою комнату.

Комната Бэтмена напротив штаба. Окно для светоизоляции завешено плотными шторами, постель опрятно заправлена, чистота и уют, как в мирной жизни. Бэтмен шагнул навстречу. Обнялись.

– Садитесь, – указал на свободные стулья. – Будем чай пить. Или кофе? – взглянул на меня.

– Мне всё равно… – говорю я.

– Ну что там «контора»? Пишет?.. – разливая по кружкам чай, улыбается Бэтмен.

– Уже написали… – достаю и кладу на стол конверт «Майора».

Мы с Жекой пьём чай, Бэтмен внимательно перечитывает вопросы.

– «Список личного состава: позывной, фамилия, имя, отчество, адрес…», – прочитывает он вслух.

– Ты хорошо знаешь этого человека? – спрашивает меня. – Можешь доверять ему, как себе?

Я задумался. «А действительно, что я знаю об этом “Майоре”? Только то, что он из “конторы”?.. Это он обо мне знает всё…»

– Понятно… – угадав мои мысли, произносит Бэтмен. – Как себе, доверять ты ему не можешь…

– Как себе, я доверяю только себе…

– А вот Батя… – Бэтмен кивнул на Жеку. – Батя тебе доверяет, как себе…

– Ну, это Жека… – смутился я. – Жеке я тоже доверяю, как себе…

– Связь с «конторой» есть?

– Есть.

– Отзвони, что на эти вопросы ответа я им не дам.

«Если он говорит «отзвони», значит, у него есть намерение продолжить разговор с ними, – понимаю я. – Иначе зачем говорить «отзвони»…

Чай выпит, разговор окончен. Ставлю на стол пустую кружку.

– Отзвоню и сразу скажу результат… – говорю я.

– Личные вопросы есть?

– Есть… Я вчера был у Бармалея…

– Знаю! – неожиданно жёстко прервал Бэтмен и нервно прошёлся по комнате. – Я бывший мент, а не гопник, – резко добавил он. – По голословным обвинениям никого брать не буду, это мой принцип… И даже при том, что сигнал даёт мой боевой товарищ… Он, видите ли, не хочет замазаться. А я должен… Ничего я не должен… Первая ж ваша «контора» предъявит мне обвинение в беспределе…

В общении Бэтмен был прост, но мог быть и резок, если разговор уходил туда, куда не следует.

– «Контора» знает… – возразил я.

– Ну, так пусть занимаются!

– Это не их территория…

– А это не мои методы… Будут доказательства – будет «дело», и Бармалею об этом известно.

– Завтра доложу результаты по «конторе»… – готовясь уходить, говорю я.

– Хорошо, – тронув меня за плечо, уже мягко говорит комбат. – Здесь у нас сам видишь: ни судов, ни адвокатов – война… Вот пришёл ко мне на прошлой неделе один видный ходатай, в прошлом депутат областного Совета: «Тут у вас хороший человек “на подвале”, нужно бы отпустить…» – «Что за «хороший»? Да такой и такой… А этот «хороший» подъезжал на своей машине к покинутым домам, вышибал двери и выносил всё самое ценное. Сначала с опаскою, по ночам, а потом обнаглел – чего бояться, когда в городе никакой власти – средь бела дня грабил. Соседи позвонили, наши ребята взяли с поличным…

– Я его брал, – подтвердил Жека.

– Ну и что нам с такими делать?.. Организовал подобие штрафбата – окопы копают… А родня во все концы жалобы пишет – и в Москву, и в Киев, и в ООН по правам человека… Отпустить, пусть дальше мародёрит?.. А тут ещё Колыван… Этого так запросто не возьмёшь, вывернется, ещё и Бармалея виноватым оставит…

Ночью связи с Россией не было, по нужному номеру смог дозвониться лишь утром. После долгих гудков трубку взяли.

– Лена?

– Лена, – слышу насмешливый голос «Майора». – Чем обрадуешь?

– Он не будет отвечать на твои вопросы, – говорю я.

– Замечательно, – бодрым голосом отвечает «Майор», словно другого он от Бэтмена и не ждал. – Готовь встречу на Северном. Когда всё согласуешь, пришлёшь смс: «Лена, жди» и время… Связи может не быть, а смс проходят верней.

Тут же захожу в штаб. Перед комбатом стоят три парня, одетые по-граждански. Я замялся и хотел уже выйти, но Бэтмен взглядом указал мне на стул у окна.

– И так, – обращаясь к парням, продолжал он свой разговор. – Я вас одеваю от трусов и до шлема, обеспечиваю питанием и боеприпасами, но, чтоб не было неожиданностей, я довожу до вашего сведения следующее: 1 – приказы не обсуждаются. 2 – в любой момент вас могут убить. 3 – у нас сухой закон. Выпил – собирай манатки и домой. 4 – ушёл с оружием – штрафбат. И 5 – грабежи, изнасилования мирных жителей – расстрел. Понятно?

– Понятно… – вразнобой отвечают парни. – Мы согласны…

– Теперь вышли. Погуляйте три часа. Не передумаете – зайдёте.

– Не передумаем…

– Три часа… – кивает на дверь комбат.

– Говори, – вскинул голову Бэтмен, едва за новобранцами прикрылась дверь.

– «Контора» готова к разговору. Время назначишь ты.

– Хорошо, – подумав, ответил он. – Через пару дней готовим на Большую землю колонну с беженцами – дети и жёны наших товарищей. Я буду сопровождать…

– У меня тут мать…

– Заберём. Перед отправкой привезёшь её с Батей сюда…

* * *

Судя по всему, новобранцы не передумали, их зачислили и отправили в роту Пластуна. Вечером на роздых от него прибыли трое: Ёж, Кубане́ц и Уж.

– Надолго? – спросил Жека.

– Вымоемся, и если Бэтмен никуда не зашлёт – назад…

– Деда помнишь, на наших позициях? – спрашивает меня Кубане́ц.

– Того придурашного, с козочками?

– Убили сегодня…

– Всё-таки наводчик оказался?! – воскликнул Жека.

– Укры убили. Первым же прилётом накрыли вместе с козочками… Мы его там, у дач, и похоронили…

– Козлятины хоть поели на поминах? – щурится Жека.

– Никто не захотел… – говорит Ёж. – Мы их рядом с дедом закопали…

– Ты гляди, как они там зажрались! – негодует Жека. – Никто не захотел… На базу отправили б. Тут бы их мигом умяли!..

– Да жара… Кто ж знал, что нас сменят… – оправдывается Ёж. – На жаре всё равно б протухли…

– Слышь, Батя, а ты б не отказался козлятинки рубануть? – смеётся Уж.

– Не отказался б…

– Так мы это… Мы их неглубоко прикопали. Завтра тебя Бэтмен пошлёт Пластуна «Буратином» порадовать, расковыряешь – и на базу! Только с дедом не перепутай, они там рядышком прикопаны.

Впятером ночевали в одной небольшой комнатке. Где-то далеко, у Станицы, не умолкая, хлопали залпы орудий, и из окна хорошо было видно, как по небу бродят яркие вспышки. Воздух густой, душный. Пытаюсь уснуть, но сквозь дрёму слышу знакомые голоса:

– …Батя, какой из тебя десантник, ты ж в фонтан не помещаешься!.. – угадываю Ежа.

– А ты десантуру только в фонтанах угадываешь?.. – недовольно ворчит Жека.

– Ещё скажи, что с парашютом сигал…

– Двенадцать прыжков…

– Вот же брехло!

– С чего это я брехло?..

– Ну, какой парашют тебя выдержит?..

Жека недовольно крякнул и, не отвечая, отвернулся к стене.

– Его отдельно, на танковом спускали… – угадываю Кубанца́.

– Если не дадите спать, я вас сейчас без парашютов спущу… – от стены пригрозил Жека.

Посмеялись, но судьбу испытывать не стали – скоро умолкли.

* * *

Не успели позавтракать, как в столовую заглянул Жека.

– Ёж, Уж! – командным голосом кричит он. – Тут по вашей части дело нарисовалось!

– По нашей части кашу доесть… – не спеша, приподняв голову, отозвался Ёж. – Что там за дело?..

– На Камбродском блокпосте Белочку «белочка» навестила. Нужно поехать повязать, пока он никого не ухондыкал.

– Повязать Белочку или его «белочку»?.. – смеются за столами.

– А с чего ты придумал, что Белочка «по нашей части»? – не спеша отрываться от еды, говорит Ёж.

– Так он же ваш доморощенный – камбродский! Вам и флаг в руки!

– А ты поедешь?

– Мы с Кубанцо́м Бэтмена на Металлист сопровождаем.

– Так нам самим, что ли?..

– Атамана возьмите, ему всё равно пока делать нехрен… – кивнув на меня, говорит Жека.

Только одно лишь слово «атаман» ко многому обязывает. Ёж и Уж смотрят на меня с уважением. Делать нечего, – нужно оправдывать своё громкое имя, сажусь к ним в «ниссан», на дверях которого стоял логотип Приватбанка.

– Это нам Коломойский подогнал, – смеётся Ёж. – Драпали так, что и машину забыли!

– С деньгами?

– Ага, оставят они с деньгами… На заднем сиденье даже спинки поснимали.

– А без них лучше, – говорит Уж. – Из салона весь багажник видать. Просторно. Мы сюда по двенадцать человек свободно утрамбовывались!

– Наручники взял? – спрашивает Ужа Ёж.

– А как же! – показывает тот моток скотча.

– Вообще, настоящий его позывной – Белый, то есть седой… – Пока едем, Уж вводит меня в курс дела. – Это потом уже к нему по понятным причинам прилипло «Белочка»…

– Чего ж тогда Бэтмен держит его? Тут ведь «сухой закон»… Гнал бы его – и все дела!

– Если б меня или Ежа, конечно, давно б наладил, – говорит Уж. – А Белочка зверь ценный. Отставной капитан, – любой пулемёт по винтикам с закрытыми глазами переберёт-наладит. Одна беда: выпил – и пошёл куролесить в обнимку со своей «белочкой». Тогда ховайся, кто куда успеет… Вот повяжем, дня три на подвале посидит, потом пару дней на свежем воздухе окопы пороет, дурь из него выветрится, даст Бэтмену «наичестнейшее» слово – и под амнистию…

На Каменнобродском блокпосту стоят молодые ребята, виновато улыбаются нам, мол, что мы можем поделать…

– Где? – спрашивает Ёж.

Безмолвно кивают на маленький флигелёк.

– Пошли! – командует Ёж.

Молча следуя за ним, входим с Ужом в тесную комнатушку, посредине которой торжественно стоит одинокий, заваленный бутылками стол. За столом сидит небольшой худощавый человек. Из-под надвинутой на лоб кубанки лениво смотрят на нас тусклые, безжизненные глаза.

– А-а, Ёж… – пошевелившись, невнятно пробормотал он. – Пить будешь?

– Не буду…

– Тогда на… ты пришёл?

– Сейчас в санаторий к Бэтмену поедешь, там, на подвале, мозги подлечишь… – просто объяснил цель своего приезда Ёж.

– Да я знаешь, где твоего Бэтмена видел?! – неожиданно бодро рявкнул Белочка, и в глазах его засиял звериный огонь.

– Не ори, вот Атаман с нами… – с намёком на некий мой авторитет проговорил Ёж. – Он тебе не Бэтмен, нянчиться с тобой не станет, ввалит, по казачьему обычаю плетюганов, – мигом на поправку пойдёшь!

– Что?! Меня пороть?! – сунув руку в карман, взревел тот.

– Но, не балуй! – грозно произносит Ёж и делает шаг вперёд. – Тут тебе не бандерштадт…

С невероятной ловкостью Белочка выхватил из кармана гранату, вскинул руку над головой. Выдернутая чека упала на стол.

– Ну, кто меня тут будет пороть?! – покачиваясь, захохотал он. – Вместе в бандерштадт двинем?..

– Придурок!.. – заорал Ёж и первым выскочил из комнаты.

За ним, едва не опрокинув меня, с удивительным проворством, последовал Уж. Я растерялся, замешкался, и остался на месте. К тому ж кто знает, что у того пьяного полудурка в голове? Побежишь – может, гранату вслед кинет… Да и неудобно атаману бегать, будут потом Жека с Кудином при каждом удобном случае потешаться.

– Атаман? А ты чего стоишь?.. – кивает на дверь Белочка.

– Так ты ж вроде выпить предлагал? – говорю я.

– Предлагал… – согласно кивает тот. – Будешь?..

– Ну, так чего ж я остался?!

– Это другой коленкор! – довольно произносит Белочка и кивком указывает на стул.

Я сажусь за стол напротив Белочки, придвигаю к себе пустой стакан.

– Уважаю… – всё ещё держа гранату над головой, произносит тот. – Закуси, правда, нехрена нет, зато выпить хоть залейся…

– Ты бы вставил чеку, – советую я. – А то мало ли… Уронишь…

– Что, с..?

– Конечно! – говорю я. – Кому ж охота по дури к бандерлогам лететь? Так и выпить с тобой не успею…

– Наливай! – вставив чеку на место, командует Белочка.

– Ловко ты, Белый, «хвосты» обрубил! – кивая на дверь, за которой скрылись Ёж и Уж, и этим стараясь расположить к себе Белочку, говорю я.

– Ну так… – довольно улыбается польщённый Белочка.

Из полупустой бутылки выливаю себе в стакан остатки водки.

– Это и всё?! – уже с насмешкой произношу я. – А говорил: «Хоть залейся…»

– Не всё… Сейчас достану, – обещает Белочка.

Он кладёт на стол свою гранату и, придерживая её правой рукой, склонившись, левой шарит меж пустых бутылок.

«Лучшего момента не будет», – думаю я.

Легко выбив из-под руки гранату, бью Белочку бутылкой по голове. Кубанка улетает в сторону, и Белочка, гремя пустыми бутылками, сползает под стол.

– Ёж, Уж – сюда! – кричу я.

Едва не вышибив дверные косяки, те вместе влетают в комнату.

– Я, кажется, убил его… – говорю я.

– Кого, Белочку? Да его и с пушки хрен убьёшь, – смеётся Ёж. – Уж, вяжи ему руки, пока не очухался!

Заломив Белочке ослабевшие руки, Уж сматывает их скотчем. Придя в себя, тот начинает яростно вырываться, но уже поздно – руки надёжно скручены.

– Ну, Атаман, тебе… – грозит Белочка, не ожидавший от меня такой подлости.

– Потащили? – закончив работу, спрашивает Уж.

– Погоди, давай карманы проверим, мало ли что ещё у него…

Из вывернутых карманов извлекли ещё три гранаты. Подтянули к машине. Я открыл заднюю дверцу.

– Много чести ему… В багажник! – командует Ёж.

– Всё, Атаман, я тебя запомнил!.. – орёт из багажника Белочка. – … тебе!

– А ты не испугался! – смотрит на меня с уважением Ёж.

– У меня нога больная, я не успел за вами, – честно признаюсь я, но сейчас это уже ни для кого не важно.

* * *

Утром, в условленный день, на базу прибыли автобусы, к которым с разных концов города свозили детей и женщин. Мы с Жекой тоже едем через весь город за моей матерью.

– До ДК строителей, напротив первый переулок, налево шарага, направо – многоэтажка… – рассказываю Жеке дорогу.

– Ты давно ей звонил?

– Ей не дозвонишься – она глухая.

– Где-то там на прошлой неделе укры с «Градов» многоэтажку накрыли.

До конца пути едем молча. Вот и разбитая многоэтажка – рухнувшая крыша, чёрные выгоревшие окна. Следующий дом моей матери, здесь только с одной стороны выбиты окна. Некогда шумная людная улица вдруг одичала и помертвела: ни музыки, не песен, ни голосов. На дороге грязь, всевозможный хлам, срубленные осколками ветки деревьев. Мёртвенно-тихо, только ветер протяжно вздыхает в пустых окнах разбитого при обстреле дома, да чуть слышно вспискивает оторванный лист железа на провалившемся чердаке. У обезлюдевшего подъезда материного дома давно не метёный мусор: под ногами те же тополиные ветки с засохшей порыжевшей на солнце листвой, грязные клочья газет и принесённые ветром рваные пакеты. Грозный, безмолвный покой.

«Словно и живых никого не осталось», – похолодела душа.

В доме нет ни воды, ни света. Матери восемьдесят семь лет, она много лет глуха, батарейки в её слуховом аппарате давно сели, и она почти ничего не слышит и, похоже, не совсем осознаёт, что происходит вокруг. Увидев меня, обрадовалась, засуетилась.

– Стреляют? – кричу ей в ухо.

– Нет, тихо, хорошо…

Она даже не знает, что рядом разбита многоэтажка.

– Я с Жекой. Узнала? – кричу ей.

– Из ЖЭКа?

– Из ЖЭКа, из ЖЭКа, – смеётся Жека. – Пусть думает, что из ЖЭКа, приехал воду чинить…

– Ты одна в доме осталась? – кричу ей.

– Не одна. Люся с шестой квартиры и Терентьевна… Проведывают меня кажен день…

С годами мать огрузла, по комнатам ходила вразвалку, по-утиному разбрасывая ноги, но, как и прежде, была неугомонна и подвижна.

– О господи, чем же я вас кормить буду?.. – озадаченно шепчет она.

Покачиваясь из стороны в сторону, спешно идёт в ванную, где под краном стоит кастрюля, на треть наполненная бурой водой, – видимо, последний её запас.

– Щас, щас, что-то придумаю…

– Не нужно ничего! – кричу ей в ухо. – Я приехал за тобой.

– За мной?

– Да. Забираю тебя к себе.

– Зачем?

– Жить у меня будешь.

– Я никуда не поеду, – неожиданно говорит она. – Как же я дом брошу, тут растянут всё…

– Что тут тянуть?.. – раздражённо ворчу я, но в ухо кричу ей:

– Поехали, внуков проведаешь, и назад!

Проведать внуков она соглашается. Начинает собирать в узелки какие-то кулёчки с остатками крупы, вермишели…

– Оставь! – кричу я. – У нас всё есть!

– Как же я без гостинцев, с пустыми руками к внукам?..

– Пусть берёт, – говорит Жека. – Ей с этими запасами спокойней будет ехать.

Наконец собралась. Мать берёт в охапку кота.

– А этого зачем? Там транспорт детьми переполнен, а мы с котом…

– Я без кота не поеду. Как он останется здесь один?..

– Берём-берём Сепаратиста! – подбадривает Жека. – Он отдельно от всех в нашем УАЗе поедет…

Перед тем как отъехать, Жека советует:

– Ты б там краны все проверил и свет отключи. А то мало ли что у ней тут включено… Вдруг дадут электричество и воду, чтоб беды не случилось…

Кабина УАЗа высоко от земли, мы с трудом подсаживаем мать на сиденье. Я замечаю, как из-за приоткрытой занавески наблюдает за нами седая женщина. «Должно быть, Люся из шестой квартиры», – догадываюсь я и кланяюсь ей. Та кивает в ответ и крестит нас медленной рукой.

Во второй половине дня колонна с беженцами наконец сформирована. Я пересаживаю мать в автобус, на мягкое сиденье, но ей почему-то страшно остаться без меня.

– Ты меня не бросишь? – спрашивает она.

Я тяжело выдыхаю и кричу ей на ухо:

– Мы с Жекой будем рядом ехать! Здесь только женщины и дети.

Выехав с базы, выстраиваемся в одну линию. Первые мы с Жекой, за нами на трофейном «ниссане» Ёж, Уж и в открытом багажнике, свесив ноги, сидит с ручным пулемётом Кубане́ц. За ними машина Бэтмена, автобусы с беженцами. Вслед за всеми, поскрипывая своим снаряжением, как дивный витязь, сошедший в наши дни с древней картины, едва помещаясь в кабине, вёл машину сопровождения Кот. Перед тем как тронуться, Жека вешает на дверцы бронежилеты.

– Если что, нас с тобой будут первыми мочить… – смеётся он. – Собственно, для затравки мы первыми и поедем…

С Аэропорта, не умолкая, били миномёты. Заряды ложились в полях по одну и другую стороны от дороги. Здесь давно сгорела неубранная пшеница.

– Приходится здесь… – словно оправдываясь перед кем-то, бормочет Жека. – Автобусы не УАЗ, их по бездорожью не проведёшь…

Оторвавшись от основной колонны, мы с каждой минутой всё дальше и дальше уходили от колонны, и от обстрела, но тревога, читавшаяся на жекином лице, лишь нарастала.

– Чуешь? – потянув носом, неожиданно спрашивает он.

– Не чую… – отвечаю честно.

– А там… – кивнул в сторону Станицы. – Там говорил: «чую»…

– Там – да. А здесь полная потеря нюха, – пытаюсь шутить я.

– А я чую! Колонну три дня собирали… Кто-то, да отзвонился… Хрен они это упустят… Вон впереди гора и лощина, поросшая лесом… Я бы там ждал…

Глаза у Жеки горят, речь путана, как в бреду.

– А кот ведёт себя спокойно, – стараясь казаться беспечным, говорю я. – Обычно они чуют опасность…

– Чуют… Это я чую! Возьми автомат, – командует Жека. – Что ты его, как бабу, обнял! Выстави ствол в окно… Да отпусти под ноги кота!

Жека заметно нервничал, и эта его тревожность передавалась и мне.

– Внимательно смотри на опушку, если мелькнёт чья-то харя, не жди – первым стреляй! – наставляет он.

– А если это свои?

– Свои здесь не ходят…

Едва лишь машина спустилась в низину и начала идти на подъём, Жека ошеломил меня своим криком:

– Саня, вон они! Мочи!..

Я во все глаза всматриваюсь в заросшие склоны, но никого не вижу.

– Саня, стреляй! – орёт Жека.

Из зарослей белесой маслины, расползшихся по вершине холма, захлопали выстрелы, и я, так ещё никого и не видя, палю в их сторону.

– Мочи, Саня, мочи!.. – вцепившись в руль, ревёт Жека.

Я пытаюсь прицелиться, но машину подбрасывает на колдобинах, и мои пули то взрывают меловой отрог, то уходят высоко в макушки деревьев. У меня спаренные магазины. Один я уже выстрелял, отстегнул, пытаюсь вставить второй, но машину подбрасывает, и я не попадаю в зацеп.

Снаряд гранатомёта разносит моторную часть машины, она на всём ходу клюёт в землю, и от удара я вылетаю на обочину и успеваю увидеть, как далеко впереди катится наше колесо. Обеспамятовший и оглушённый, шарю рукой по пыльному щебню, пытаясь найти выроненный магазин. Наконец нашёл, благополучно вставляю на место, но подлетевшая и лихо ставшая поперёк дороги машина Ежа заслоняет нас. Выскочив из «ниссана», Ёж и Уж, опаляя меня горячим воздухом, почти одновременно шлют из гранатомётов свои заряды.

– Есть! – слышу их возгласы.

Кубане́ц поднимает свой «Печенег», и я вижу, как пули стригут в вышине траву, затем рубят ветки маслины. Минута – и всё закончилось.

– Вот так косят «укроп»! – победно взглянув на меня, смеётся Кубане́ц.

Ёж и Уж бегут к месту вражеской засады, и только тут я слышу, как в машине от боли рычит Жека. С Кубанцо́м распахиваем искорёженную дверцу УАЗа, с трудом отдираем от руля посиневшие Жекины пальцы. Положив себе на плечи его могучие руки, извлекаем из залитой кровью кабины восьмипудовое обмякшее тело, тащим к «ниссану». Жека дико рычит и хрипит. Я вижу, как волочащаяся по асфальту его изуродованная нога оставляет кровавый след. Укладываем его на землю. Повыше лодыжки видна раздробленная кость, из раны обильно хлещет кровь.

– Бинт! – командуя сам себе, орёт Кубане́ц, и начинает туго спелёнывать рану. Широкий бинт тут же напитывается кровью.

– Потуже стяни под коленом… – кидает мне резиновый жгут.

– Нога не отомрёт?..

– Не отомрёт… Попустим потом…

Приходя в себя, Жека прекращает рычать, но зачем-то матерно кроет нас с Кубанцо́м.

– О-о, это другое дело! – смеётся Кубане́ц. – Наконец человеческая речь из тебя выбралась. Сейчас перамидольчика вколем – вовсе песни играть начнёшь!

– Сможешь уколоть? – спрашивает меня.

– Ещё и как!..

Прямо через штанину делаю Жеке укол. Он уже не кричит. Сцепив зубы, громко отрывисто дышит, на побелевшем лице подрагивают желваки.

Подошла колонна. Бэтмен высунулся из окна.

– Помощь нужна?

Кубане́ц молча махнул рукой, чтоб ехали дальше.

– Будем ждать у Абхаза! – на ходу крикнул Бэтмен.

Колонна перестроилась, теперь её вёл Кот со своими людьми, Бэтмен прикрывал сзади.

Вернулись Ёж с Ужом, приволокли раненого «айдаровца», который дико орал от боли. Уж тащил ещё и трофеи – три автомата и гранатомёт. «Айдаровца» уложили на дорогу, рядом с Жекой.

– Там ещё остались двое двухсотых, – сказал Ёж.

«Айдаровец» чертил головой по асфальту и, сплёвывая кровавую пену, повторял лишь два слова:

– Мамочка, мамонько…

– У тебя ещё остался укол? – хрипло спросил Жека.

– Добавить?.. – нагнулся к нему Кубане́ц.

– Ему…

– Если что, это последний… – предупредил Кубане́ц.

– Ему вколи… – с трудом произнёс Жека.

– Гляди у меня, попробуй только сдохни… – делая укол, грозит «айдаровцу» Кубане́ц. – Вычухаешься, мы потом тебя на кого-нибудь из наших поменяем…

– Ну что, грузим Жеку на заднее сиденье? – говорю я.

– Мы его на заднее не вопрём, – взглянув на Жеку, говорит Ёж. – Давайте через багажник… А на заднее украинского хероя положим…

Вчетвером осторожно втащили Жеку через багажник, уложили головой на заднее сиденье.

– Сань, – осипшим голосом произносит он. – Сепаратист… Вон…

Только тут я замечаю забытого всеми кота, который с перепуга прижался к асфальту и не смел пошевелиться. Подхватываю его на руки, закидываю в «ниссан».

После укола «айдаровец» перестал метаться, хотя дышал по-прежнему тяжело и прерывисто.

– Ну, легче? – спросил Кубане́ц. – Кто и откуда?

– Я… – задыхаясь, прошептал тот.

– Это Сашко, – говорю я. – Сашко?

– Сашко… – глядя на меня с изумлением, шепчет он.

– А там остались Васыль и Мыкола. Так?

– Так…

– Все из Винницы, – взглянув на Кубанца́, говорю я. – У Мыколы там невеста осталась, Оксана – красивая девка, будет теперь плакать и клясть «лютых сепаратов» за то, что разлучили их… Так, Сашко?

Сашко смотрит на меня обезумевшими глазами.

– Прости, Господи… – неожиданно шепчет он.

– Я не «Господи». Господь там, – поднимаю к небу глаза. – Помнишь божьего человека? Он ведь предупреждал вас…

– Господи… – глядя в небо, шепчет Сашко, и губы его обезображивает гримаса, какая бывает у готового заплакать ребёнка. – Господи… – Судорога пробежала по его лицу.

Словно пытаясь ещё что-то сказать, он несколько раз зевнул, вздрогнул всем телом, передёрнул плечами и затих.

– Э-э-э, ты чего?! – закричал Кубане́ц. – Вот же зараза, всё-таки помер… Ну, что теперь с ним?..

– Довезём до Абхаза, – говорит Ёж. – У него оставим. Пусть он там передаёт…

Почему-то смерть «айдаровца» подействовала на всех угнетающе. Долго ехали молча. Сашка, чтоб никому не мешал, уложили калачиком в углу багажника, прислонив спиной к стенке, и только голова его при тряске покачивалась из стороны в сторону, и неприкрытые глаза холодно смотрели на нас пустым, остановившимся взглядом.

«И чего я его жалею?.. Не подоспели б Ежи-Ужи, они бы со своими отмороженными друзьями и меня б с Жекой добили, и автобусы расстреляли б…» – ожесточая себя, думал я, но в памяти почему-то стояли лишь его жалкие всхлипы: «Мамочка, мамонько…»

– Саня, – слабым голосом зовёт Жека.

– Вот он я, – трогаю его за руку.

– Сань, а ты откуда знаешь его?..

– Кого?

– Ну, этого…

– А-а-а. Да так, познакомился на одной «вечеринке»… Обычный дуралей, каких там предостаточно…

– Оксанку кадрили?

– Типа того…

– И как Оксанка?..

– Жек! Ты даже сейчас об этом… Тебе самый раз за оксанок думать…

– Значит, пойдёт на поправку! – весело заключает Кубане́ц. – Верный признак! Раз вспомнил за баб – выживет!

Звоню Бармалею:

– Организуй на Северный «скорую».

– Я уже знаю, – говорит он. – Как Жека?

– Да…

– Понятно… «Скорая» уже ждёт…

На Северный приехали с опозданием. Люди из нашей колонны уже пересекли границу, толпятся у встречающих их машин, словно в пасхальный день, обнимаются, целуются со своими близкими, кто-то плачет, кто-то смеётся. Мы, взяв со «скорой» носилки, переносим Жеку.

– Чья бабушка?! – озираясь по сторонам, кричит водитель автобуса.

– Моя… – машу ему рукой. – Пусть посидит немножко, сейчас заберу…

Наконец Жеку отправили, бегу к автобусу. Мать сидит на первом сиденье, хлюпает носом.

– Ну, что такое?! – бодро кричу ей на ухо.

– Я думала, ты меня бросил… – с детской обидой в голосе произносит она.

– Надо ж придумать такое… – ворчу я, но на ухо кричу другое: – У нас машина поломалась, потому и отстали!..

Прижав к себе кота, прибежал Ёж. Передавая его мне, смеётся:

– Опять чуть не забыл Сепаратиста!

Обнялись на прощанье.

– Белочке привет, – говорю я. – Пусть завязывает бухать…

С российской стороны машины с беженцами разъехались, стало пусто и тихо, только в стороне Луганска всё ещё побухивали гаубицы, да с шипением раздирали воздух ракеты «Градов».

– А мы почему не едем? – спрашивает мать.

– Таксиста видишь? – указываю на «Майора», который, расстелив на капоте карту, всё ещё о чём-то разговаривает с Бэтменом. – Сейчас он освободится, и поедем…

За чертой

После Медового Спаса ночное небо всё чаще роняет звёзды. За моею спиной, окрасив нежной охрой макушки деревьев, вставала луна. Нужно переходить, пока она не осветила реку и не выявила меня, идущего вброд к чёрному враждебному берегу. Одному мне известными тропами просачиваюсь за «ленту» к Нижнему хутору. Там, в небольшом флигельке, живёт на своей даче «Пенсионер». На вид он младше меня, выправка выдаёт в нём былого солдата. О нём я практически ничего не знаю, кроме того, что он всё ещё кем-то работает в оккупированной украинскими нациками Станице, и это даёт ему возможность беспрепятственно передвигаться по району. Меня встречает настороженно и не очень дружественно. А может, он просто проверяет меня своими провокационными вопросами?

– Зачем ходишь? – спрашивает он.

– Кому-то надо ходить…

– Твоему «Майору» надо, пусть он и ходит…

– Ему нельзя…

– А тебе можно? – усмехается он. – Ты ему звёзды на погоны зарабатываешь и не факт, что вернёшься…

– Какая разница, кому звёзды, кому кресты – лишь бы поскорей всё закончилось.

– Не для того это всё затевалось, чтоб быстро закончилось, – вновь усмехается «Пенсионер». – Прошлый раз на тебя ставили растяжки. Знаешь?

– Знаю. Я два раза не хожу одной дорогой…

Однажды я, по глупости, поинтересовался, как его звать.

– Тебе важно, как я назовусь? – кривятся его губы. – Ну, скажем: Александр Сергеевич Пушкин. Звучит? Условности… Зови «Пенсионер», и я не обижусь. И тебе представляться не стоит. Мне достаточно знать, что ты Атаман, от кого и зачем пришёл…

– Хорошо знаешь карту? – спрашивает он.

– Знаю… – отвечаю я.

– Поворот на Пшеничное – первый блокпост. Постоянно два БМП. Бывает и Т-72, но не постоянно… К Югановке и Камышному передвижные блокпосты, бывают здесь, здесь и здесь… Сопровождение – БТРы. А вот перекрёсток на Тёплое, с правой стороны уже построены крестообразные бетонные укрепления. В каждой секции вкопано по «Булату»… Здесь постоянно человек тридцать…

– Это здесь… – ткнув карандашом в карту и показывая свою осведомлённость, говорю я.

– Да, здесь… – клацнув от досады зубами, «Пенсионер» комкает карту, и, бросив её в камин, тут же сжигает.

– Мне не нужна карта, – поняв свой «косяк», говорю ему. – Я хорошо знаю местность…

– Ладно, проехали… – примиряюще говорит он.

Следующий раз, рассказывая о дислокации украинских войск, он подкрепляет свои слова нарисованными от руки на чистых листах схемами.

– Зрительная память крепче, – поясняет он мне, прежде чем сжечь их. – И передай своим, что знакомый им человек устроился в администрацию, но, по понятным причинам, на связь выходить не будет. Всё через меня…

Вернувшись домой, набираю номер «Майора».

– Есть новости… – говорю я всего лишь два слова, как и условленно.

– Сейчас буду… – отвечает он тоже двумя словами.

И пока он едет ко мне, я на листе бумаги восстанавливаю по памяти все схемы, которые час назад чертил для меня «Пенсионер».

Зима в 2014 году пришла рано. Уже во второй половине ноября с верховьев Деркула дунул студёный ветер, когда он стихал, небо прояснивало, звёзды становились ярче и зримей, и первый мороз прочно сковывал зябь. По реке двинулись нескончаемые караваны шуги. Где-то в камышовых заводях по ночам жалобно вскрикивал одинокий лебедь.

«Что же ты, дуралей, остался? – в сердцах думал я. – Скоро скуёт реку, и гибель…»

К декабрю Деркул стал, лишь на перекатах ещё бурлила вода. Переходить стало легче. Одна беда – выпал снег.

– Сейчас они читают твои следы, – говорит мне «Пенсионер».

– Я тоже читаю их следы, – отвечаю ему. – Если вижу их тропу – иду по ней «против шерсти». Наверняка никого не будет…

– До поры, пока не оставят на ней кого-то… Они уже знают твой «почерк»…

– Пока не оставляли… – говорю я, но на заметку предупреждение «Пенсионера» принимаю.

– А это что у тебя? – кивает на висящую на плече сумку.

– Сменная обувь… После перехода, прежде чем заходить к тебе, переобуваюсь. Чтоб спутать следы…

– Маскарад… – насмешливо хмыкает «Пенсионер», но вижу: мой «маскарад» ему нравится.

– Как там наша казачья Станица? – бодрым голосом спрашиваю я.

– Какая там Станица… – ухмыляется он. – Це зараз украинске село, и размовляты там требо лишь на державной мове.

– Справляешься?

– А то як же! Я колы захочу, – краснише хохлов размовляю.

– Станишанам туго придётся…

– Да там уже и станишан не осталось. «Освободители», как пришли – грабежи и изнасилования що дня. Обычное дело… Народ побежал кто куда. Процентов десять осталось, в основном старики, которым и деться некуда.

– И что ж на это новая «влада»?

– Молчаливо поощряет. Видимо, есть установка: очистить район от населения. Вечером нос со двора не кажи – забьют до смерти – никто и не заметит.

– Ничего, скоро народ вернётся…

– Возвращаться уж некуда, – грустно усмехается «Пенсионер». – Ты знаешь, сколько домов в Станице осталось?

– Там больших боёв вроде не было, а наши по Станице не бьют…

– Не бьют, – согласился «Пенсионер». – Но этим позарез нужно, чтоб били! Поставят в жилом дворе миномёты, обстреляют позиции у «Князя Игоря» – и ходу. Ждут, чтоб ответка прилетела, а ответка не прилетает. Кто ж по своим домам стрелять будет… Вот «освободители» и взялись освобождать оставленные дома. Всё начисто выгребут, потом двери-окна вынут, крышу снимут, до стен доберутся… Глядь, а от дома и фундамента не осталось. Сейчас уже добрая половина станишанских домов до Львива переихала… При немцах такого беспредела не было…

– Как быстро всё поменялось, – с горечью говорю я. – Давно ли в одном строю ходили? И народ на всех был один, и армия одна…

– Эх, армия… Сейчас не армия всё решает… Зайдёт к командиру полка какая-то сопля зелёная, которая и срочную не служила и кажет: «Будешь робыты, як я сказав». И полковник тянется перед ним, потому что сопля эта из «Правого сектора», и как она скажет, так и будет. А ели не будет, то и полковника этого завтра не будет здесь. Сейчас офицерьё спешно меняют, – с западной примороженных присылают. Звёздочки на погоны дорисовали – и вперёд!..

Вечер был промозглый и тихий. На западе ещё теплился призрачный свет былого заката, а с востока уже наползала тьма. Вдали на горе, едва различимые, уныло дремали курганы. Тени на снегу наливались густой синевой, и в холодном сумраке едва угадывались привычные ориентиры.

За «лентой» я не увидел свежих следов украинского патруля, и это меня взволновало. Обычно они натаптывают их ещё по светлому. Если до сих пор не прошли, то могут выйти навстречу или, затаившись, ждать где-нибудь на подходе к хутору. Самое надёжное – пройти звериной тропой. Это долго и утомительно, зато безопасно – зверь близь человека не ходит. Когда-то по такой тропе мы с Жекой гнали на Кубанца́ кабанов. «Теперь сам, как кабан, продираюсь этим путём», – с усмешкой думаю я.

В Нижний хутор вошёл уже в полной тьме. Когда-то с весёлой ватагой мы ходили здесь со своими колядками из двора в двор, поэтому мне знаком тут каждый проулок, каждый светящийся окнами дом. Сейчас тут непривычно тихо, даже молчат собаки. Так бывает, когда в хутор заходит волчья стая. И не мудрено, с приходом киевских «освободителей» многие дома опустели.

В чёрной тьме стоит высокий, с вытянувшейся во всю длину открытой казачьей верандой, родительский дом Носача. Николай Павлович умер давно, лет двадцать назад, Анну Дмитриевну похоронили в позапрошлую зиму. С началом войны Носач заколотил досками ставни и больше не показывался здесь. Угрюмо и пусто на широком дворе. На какой-то миг мне вспомнился свадебный шатёр, важно вышагивающий меж рядами столов Кудин, огромный Бармалей, покорно роняющий на плечо Людки свою тогда ещё кудрявую голову, Павел Николаевич, лихо распахивающий меха гармони, с посвистом скачущий на присядках и далеко выбрасывающий свои полуметровые лапы Жека… Вспомнился Носач, растерянно улыбающийся гостям, и невеста Маша, слегка запрокинув голову, восторженно глядящая на своего суженого… Тру щёки, протираю глаза; мне становится тоскливо и грустно, и я ускоряю шаг.

На твёрдой, уезженной дороге, чтоб спутать свои следы, переобуваюсь и иду к знакомому дому «Пенсионера». Скоро у жаркой печурки я отогреюсь, «Пенсионер» напоит меня горячим чаем, и пока я, обжигая губы, буду отхлёбывать его мелкими глотками, он расскажет прифронтовые новости, исчертит большой белый лист своими схемами. «Запомнил?» – спросит меня и, не дожидаясь ответа, скомкает и бросит его в огонь.

Вот и известный домик. Я схожу с дороги и тут замечаю, что стёжка во двор нечищена, снег, выпавший пару дней назад, не натоптан. С трудом приоткрыв калитку, протискиваюсь во двор. Вслушиваясь в тишину, несколько минут стою без движения. Дверь в дом приоткрыта, но на заметённых ступеньках ни одного следа. Недобро смотрят на меня чёрные окна. Тихо скрипнула дверь. Я понимаю: это лёгкий ветерок сдвинул её с места, но у меня привычно немеют виски. Жуть начинает владеть моим сознанием, и мне уже видится, что из каждого чёрного окна неотрывно следят за мною чьи-то жадные глаза. Сдерживая дыхание, всё ещё раздумывая, переступаю с ноги на ногу. Зловеще громко пищит под ногами схваченный морозом снег. Осматриваюсь вокруг себя и делаю шаг к калитке. Снова вслушиваюсь. В морозной тишине, где-то в чёрном, непроглядном саду, враждебно потрескивают на холоде деревья.

Наверное, мне нужно было переступить через свой страх и войти в дом, но чей-то голос внутри меня говорил:

«Что ты увидишь в этом распахнутом мёртвом доме? Пустоту?»

«Быть может, мёртвое тело…» – отчаянно спорю я.

«Мало ты видел мёртвых тел?»

«Но…» – ищу и не нахожу возражений.

«Если там пустота, то к чему тебе тревожить её, – резонно говорил голос. – А если там мёртвое тело, то чем ты ему поможешь?..»

Выйдя со двора, по-воровски озираясь, бреду по пустой улице. У меня здесь много знакомых, и я бы мог узнать у них о произошедшем, но сейчас я никому не доверяю, поэтому не хочу никого видеть и не хочу, чтоб здесь видели меня. Если «Пенсионер» ещё жив, это может ему навредить.

Неожиданно, ослепив меня, в глаза ударили светом фары, взревел мотор, и машина двинулась мне навстречу.

«Засада!..» – прокричало внутри меня.

Я влетаю в первый попавшийся двор, бегу мимо дома в чей-то тёмный, заснеженный сад, перескакиваю через изгородь другого двора, спотыкаясь и падая, пробиваюсь через сугробы туда, где виднеется поросшее лесом старое русло Деркула. Я слышу, что машина проехала мимо, что где-то уже далеко, очнувшись от зимней дрёмы, отчаянно лает мне вслед какая-то собачонка. Можно бы остановиться, перевести дух, обдумать дальнейший путь, но чей-то безумный голос продолжает гнать меня своим криком: «Бежать, бежать, бежать!..»

Потеряв дорогу, бегу наугад, и молодые ветки деревьев больно хлещут меня по лицу.

Скорей, скорей, скорей!.. К спасительной реке, по которой начертана незримая граница. Возможно, где-то на этом пути ждёт меня засада… Наверняка ждёт. И я, сам того не ведая, бегу на неё…

Всё так похоже на старую детскую игру, когда на песке проводили длинную черту, и, перешагнув её, мы прорывались к чужому знамени. Противная сторона хватает тебя, швыряет на землю, бьёт, но у тебя лишь одна задача: вырваться, увернуться, убежать за свою черту. И едва ты её переступишь, никто уже не смеет к тебе прикоснуться, и ты можешь смело показать язык своим некогда грозным, но теперь уже беспомощным противникам.

Где этот противник, где спасительная черта, где я?.. Замедляю шаги, наконец останавливаюсь среди ночной непроглядной сини, вслушиваюсь в неё, – до меня отчётливо доносится стук шагов, и я слышу рядом с собой чужое дыхание… Нет, это не чужие шаги, это, заглушая все земные звуки, стучит моё сердце, глухо гудит в висках кровь, и моё хриплое дыхание заполняет собой тишину. Осматриваюсь. Вон там вдали чёрная стена тополей и прибрежных верб. А за ними спасительная черта. Нужно только дойти до неё… Меня смущает только то, что при переходе я не видел чужих следов. Возможно, эти чужие люди греются сейчас водкой в каком-нибудь пустующем доме, но неведение всегда страшит.

«А если они пришли позже и теперь ждут меня?.. Где ждут? Где они могут ждать меня?.. По логике там, где я переходил…»

Я делаю крюк, удаляясь от места своего перехода. Задержав дыхание, вслушиваюсь в звенящую бездну и уже обречённо иду в тёмную чащу потрескивающих на морозе тополей. Спасительная черта уже рядом, но как громко скрипит снег под моими ногами! Когда-то в далёком детстве мне было так же страшно входить в пугающий своими скрипами и вздохами ночной лес, – всюду мне мерещились демоны и неведомая лесная нечисть. Но тогда, наученный своей бабушкой, я знал: стоит лишь мне осенить себя крестным знаменем и прошептать: «Господи, спаси и помилуй», как все эти бесы превращались в сказочных безобидных персонажей и утрачивали способность нанести какой-нибудь вред. Нынешняя нечисть, сторожащая меня у черты, много страшней – крестом и молитвой её не возьмёшь. С каждым шагом я жду чужого окрика, и это ожидание самое мучительное на моём пути. Вот он и склон, внизу лёд, река. Теперь меня никому уже не взять! Даже мёртвый я успею достигнуть своей черты!

Больно ударяясь, скатываюсь на выступающий у берега козырёк осевшего и обломившегося льда, качусь на спине к своей незримой черте. Вот она, где-то здесь! Сейчас сделаю шаг, переступлю её, и уже никакие демоны не посмеют ко мне прикоснуться. Только сейчас, приходя в сознание и начиная осознавать себя, ощущаю сильную боль в своей искалеченной ноге и удивляюсь: «Как я с этой болью сумел проделать свой путь?»

Теперь, уже в полной безопасности, я осматриваюсь и пытаюсь понять, где нахожусь. В мирной тишине даже не слышен стук моего сердца, и лишь с протяжным постреливающим хрустом, катящимся вдоль берегов, привычно оседает лёд. А как радостно и безмятежно сияют здесь звёзды! Ярко горит жемчужная россыпь Млечного Пути, Большая Медведица, задрав свой ковш, смотрит на неподвижную Полярную звезду. Из-за яра сонно выкатилась запоздалая луна, – замигали под ногами золотистые искорки снега. Я начинаю угадывать это место, исстари зовётся оно Малашкиной ямой. Вон под яром чернеет промоина, она здесь всегда. Когда-то, играя на этом месте в хоккей, мы, запарившись, поочерёдно подползали к ней, и пили из неё деркульскую воду. Знакомая верба свесила к реке свою могучую ветвь. На ней располагались наши болельщики. Мне почудилось, что даже сейчас я слышу их крики: «Ку-дин-Ку-дин! Же-ка-Же-ка! Са-ня!..»

Засмеявшись от счастья и необъяснимой радости, припадая на ногу, я иду к своему берегу. Вот и мой дом. Мне кажется, что я не был здесь целую вечность, но Виктория вдруг сказала, что сегодня я пришёл, на удивление, рано.

– Это было последний раз… – говорю я.

– Да?!. – радуется она.

– Наверное…

Беру телефон, набираю знакомый номер.

«Может, завтра? Что толку?.. Нет, он просил сегодня…»

Идёт вызов.

– Да, – спокойно произносит «Майор».

– Новостей больше нет, – говорю в трубку.

На другом конце затянувшееся молчание.

– Я понял… – наконец произносит он.

Между тьмою и светом

Летом 2015 года я был снова в Луганске. Уже были убиты Бэтмен, Ищенко, Мозговой, и следы убийц вели к Колывану. К этому времени в городе дважды сменилась телефонная связь, и найти кого-нибудь из друзей было сложно.

Я иду знакомыми улицами, многие дома по-прежнему в руинах, но в парке на лавочках уже сидят молодые мамы, и рядом играют дети. У храма Умиление остановился, долго рассматривал изорванные взрывами стены, разбитые витражи оконных проёмов. Здесь уже идут восстановительные работы – заделывают осколочные раны, выносят мусор.

Кто-то трогает меня за плечо. Обернулся – Людка Зынченко. На лице её больная натужная улыбка, какая бывает у человека, который вроде бы и рад, но в то же время хочет расплакаться. Под усталыми, покрасневшими глазами вспухшие потемневшие мешки выдавали многодневную бессонницу.

Обнимаю её, целую в голову. Я уже знаю, что она похоронила Бармалея, но всё равно задаю дурацкий вопрос:

– Ну, как ты?..

Она неопределённо пожимает плечами.

– Вот, работаю здесь… – кивает на детскую клиническую больницу.

– А я… Хотел повидаться, да никого не сыщешь… Иду сейчас в Областную библиотеку…

– А у нас в городе сейчас правит эта тварь… – неожиданно говорит Людка, и я понимаю, что речь идёт о Колыване.

Видимо, её давно мучает эта тема, и она не пытается скрыть своего отчаянья. Негодуя, она начинает дышать тяжело, и губы её белеют.

– Сколько хороших людей закопал… – выдохнув, говорит она. – Ты ж знаешь, как был убит Бэтмен? На Новый год я была у Саши, вместе отмечали… Ему стало лучше, даже шампанского выпил… Тогда он и рассказал…

– Что рассказал Бармалей?

Для меня сейчас это, пожалуй, самое ценное свидетельство.

– Тридцать первого декабря у Колывана было предновогоднее совещание, по сути, праздничное. Присутствовали все командиры подразделений, а в конце выступил Бэтмен и сказал: «Игорь Венедиктович, мной на вас собраны неопровержимые материалы, которые могут потянуть на высшую меру. Мне пока не хочется их обнародовать, чтоб тем самым не давать повод вражеским пропагандистам лить на Республику грязь, поэтому даю вам сутки тихо и без шума уйти с поста. Причину придумаете сами. Время пошло…» А утром первого Бэтмен убит… Утром Бэтмен, а в ночь на второе, после моего отъезда, умер мой Саша…

– Умер?

– Официально… В заключении: «Признаков насильственной смерти не обнаружено…» Прошло не замеченным, – все знали, что он тяжело болен…

– Где похоронили?

– На «Южном», там же, где и Бэтмена с ребятами…

Она отвернулась, чтоб я не видел её слёз. Некоторое время стоим молча.

– Не плачь, Люда… – тронув её за плечо, говорю я.

– Да я не плачу, – отвечает она. – Уже отплакала…

Но глаза всё-таки вытирает.

– Я так о Кудине ничего и не знаю, – меняю наш разговор.

– Не знаешь?! – удивилась она. – Ах да, я ничего не сказала… Через час после вас зашли ВСУшники, обошли все палаты, переписали всех больных и ушли. Я тогда обрадовалась, что так легко утряслось… А утром вошёл «Айдар»… С ними был, ты его знаешь, на границе стоял…

– Блажеёнок?

Людмила несколько раз кивнула.

– Он сразу Кудина опознал. «Ба, яка зустрич! – кричит. – Ось он – сепаратюга!» Стали Кудина тащить с каталки… Кудин очнулся, что-то сказал ему… Тихо сказал, я не расслышала… А они озверели… Мы с Максимычем бросились защищать… Они нас в ординаторской заперли. Максимычу сильно лицо разбили… Мы смотрели в окно и всё видели…

Людмила надолго умолкла.

– Что видели? – прервал я молчание.

– Сожгли Кудина, – наконец сказала она. – Засыпали поленьями, скатами и сожгли… Прямо во дворе…

– А Светка умом тронулась, – помолчав, проговорила она. – Каждый день пешком с Ольховой приходит… Такая занехоженная стала, как старушонка… Ходит, шевелит палочкой остывшие угольки и шепчет одно и то же: «Соловей кукушечку клюнул у макушечку…»

Мы долго молчим.

– Мне пора, – сказала она. – Если вдруг… то я здесь, – кивнула на серый больничный корпус.

Но едва сделала шаг, тут же вернулась.

– О господи, что ж я о главном-то не сказала! – спохватилась она. – Вы с Женькой когда ушли, у Кудина телефон зазвонил. Я взяла, там высветилось: «Птаха». Я думаю, может, что важное, включила, а там Натаха…

Людмила снова умолкла. Было видно, что она подбирает нужные слова.

– Ну, что Натаха?.. – тороплю её я.

– Ничего… – вздохнув, сказала она. – Кричит: «Кудин, Кудин, Кудин!..» – и больше ничего. Я ей: «Натаха, Натаха!..» Не слышит меня… Кричит, задыхается, и гул мотора всё нарастает… «Ай-й…» – и оборвалось… Потом сколько ни перезванивала ей – недоступна…

* * *

Весь фасад Областной библиотеки побит осколками, ещё не вставлены оконные стёкла, не заделана огромная пробоина в левом крыле, хотя дыры уже прикрыты какими-то изодранными рекламными щитами. Когда-то в этом здании, в переполненном актовом зале, в сиянии люстр, проходили встречи со мной. Теперь тут полумрак и всюду ещё не убранный строительный мусор.

– Вы к кому? – окликнула на входе девушка в рабочем халате. Но потом узнала меня, улыбнулась и произнесла уже смущённо:

– Ой, извините, это вы… Идите наверх, Лидия Васильевна будет очень рада…

С Лидией Васильевной, директором библиотеки, мы знакомы давно. Сейчас я для неё редкий и очень дорогой гость.

– У нас тут ремонт. Всё приходится самим… Как умеем… – разводит она руками и добавляет с улыбкой: – Трудно, но не сдаёмся!

Мы сидим в просторном, абсолютно пустом помещении актового зала, и она рассказывает, как они тяжело пережили четырнадцатый год, и как сейчас, по сравнению с ним, всё прекрасно.

– Игорь Венедиктович замечательный руководитель! – говорит она. – Я у него уже была несколько раз. Он, конечно, невсесилен, когда такое тяжёлое положение в Республике, но обещает обязательно помочь с восстановлением. Нам с этого года стали платить зарплату – четыре тысячи… – сказала не без гордости.

– Разве это зарплата… – вздыхаю я.

– Нам целый год ничего не платили, и вот представьте, – ни один человек не бросил работу! А теперь нас внесли в бюджет – платят. Наконец, мы нужны Республике! И это при таком тяжёлом положении во всех отраслях. Если Республике нужны библиотеки, значит, она не погибнет! – с пафосом говорит Лидия Васильевна.

– Как же вы выживали до этого?

– Благодаря Игорю Венедиктовичу! В городе начинался настоящий голод. А он во всех районах открыл социальные столовые, в которых можно было бесплатно покушать и ещё взять баночку с супом для своих близких. А сколько детишек спасли! В школах, садиках детей кормили бесплатно…

– Наташень-ка! – зовёт Лидия Васильевна.

Вошла девушка в рабочем халате, которую я видел на входе в библиотеку.

– Наташенька, заварите нам кофе, – просит девушку.

И пока её нет, продолжает свой рассказ:

– Страшно вспоминать, Александр Николаевич, – говорит она, – с Металлиста и Счастья день и ночь били по зданию СБУ, там был штаб ополчения. Били по ним, а все снаряды почему-то прилетали к нам. Двери выбиты, окна разбиты – всё нараспашку. Как бросишь: книги – наше национальное богатство, а вдруг мародеры?.. Установили круглосуточное дежурство. Здесь и днюем, и ночуем. Со штаба пришли молодые ребята-ополченцы, давай гнать нас отсюда. Никто не идёт. Те ругаются на чём белый свет: «Вы что, бабы, на всю голову чокнутые? Не видите, что творится? А ну, уходите отсель!» – «Никуда мы не уйдём, будем охранять своё достояние». – «Ну, тогда смотрите, как поубивают вас – не обижайтесь!» – «Хорошо, не будем обижаться». И смех, и грех, – вспоминая былое, улыбается Лидия Васильевна.

Пришла Наташа, на небольшом блюде принесла чашечки кофе и пакетик мороженого «Эскимо».

– У нас с сахаром плохо, – смущённо произносит она. – А если в кофе добавить немножко мороженого – и сладко и со сливками… Очень вкусно…

Мне стыдно, что женщины, получающие на зарплату несчастные копейки, покупают дорогое мороженое, чтоб им усластить мой кофе.

– Нет-нет, – говорю я. – Я не пью кофе со сливками. Я люблю просто кофе без ничего…

И тут мне становится ещё более стыдно за то, что я обижаю их своим отказом.

Неспешно мы обходим библиотечные залы, на стенах всё ещё зияют незаделанные отверстия от осколков.

– Ох, как много книг пострадало! – говорит Лидия Васильевна. – Мы решили не списывать их. Сделали большой стенд, собрали на него растерзанные осколками тома и назвали: «Раненые книги». Пусть посетители видят, во что стреляют фашисты.

Беглым взглядом пробегаю по стеллажам, ища среди «раненых» свои книги. Не нахожу. И это почему-то вызывает у меня сожаление.

– Александр Николаевич, а давайте, мы завтра соберём наших читателей и, как в старые времена, сделаем встречу с вами, – неожиданно предлагает она.

– До того ли им… – смущаюсь я.

– Что вы! Людям так важно почувствовать, что Россия нас не оставила, Россия с нами!..

Утром следующего дня, прежде чем идти в библиотеку, где на полдень назначена встреча, останавливаюсь у областной администрации. Здесь вдоль стены длинный стенд с портретами, перечёркнутыми чёрными траурными лентами. Сверху большими буквами написано: «Они погибли за ЛНР». Ищу глазами знакомые лица. Вот и фото Бэтмена. Постоял с минуту, качнул головой.

– Что-то не так? – спрашивает с вызовом дежурящий у входа милиционер, видимо, давно наблюдавший за мной.

– Да нет, всё так… – говорю я. – Было бы странным, если б я не нашёл его на этой доске…

С минуту, постояв в раздумье и, чтоб скоротать время, решил завернуть на Центральный рынок. В четырнадцатом году ему сильно досталось, – после обстрелов сгорели практически все павильоны. Сейчас здесь идут работы. Многие киоски отстроены заново, и в них вовсю идёт торговля, много временных палаток, но есть и обугленные руины, на которые так и не нашлось хозяев.

Впереди, метрах в десяти от меня, нескладно скроенный долговязый человек, одетый в замызганный камуфляж, катит перед собой тачку с инструментами. Даже со спины, фигура его показалась знакомой мне.

– Поберегись! Поберегись!.. – маневрируя тачкой между людей, трубным голосом кричит он.

– Ёж! – окликаю я.

Ёж на мгновение замер, отпустив тачку, и оглянулся.

– Ёж, как я рад тебя видеть! – приближаясь к нему, говорю я.

Ёж обнимает меня, произносит смущённо:

– Вот, подрабатываю тут на кусок хлеба…

– А Уж? Уж тоже здесь?..

– Так убили Ужа… Колыван, падла… Уж с Котом в сопровождении Бэтмена были. Всех пожгли термобарами… Колыван свидетелей не оставляет. Так-то… А я теперь вот…

Некоторое время молчим. Ёж не знает что добавить на эту тему, а я не знаю что сказать на его слова.

– А я Жеку ищу, – говорю я. – Он адрес сменил, а старые телефоны уже не работают…

– А чего его искать? Здесь он! – воскликнул Ёж.

– Где – «здесь»?!

– Да вон… Вон, на том выходе павильон… Людка его собачьим кормом торгует, и он там недалеко околачивается. Таксует…

Людмилу отыскал быстро, у неё своя торговая точка: «Всё для собак и кошек».

– А Жека где? – спрашиваю я.

– Делает вид, что работает, – смеётся она.

Высунувшись в проход, кричит в край павильона:

– Катя-я! Позови Женьку, тут для него сурприз!..

Вразвалку, заметно хромая, идёт по торговым рядам Жека. Увидев меня, почти побежал.

– О, как чего попросишь, так у него нога болит, еле чухается, а тут хвост задрал, хоть бы людей не потоптал! – смеётся Людмила.

Словно стальными обручами, опоясывают меня Жекины ручищи.

– Вот ты где… – освобождаясь из его объятий, произношу я. – А я думал, ты…

– Генерал? – смеётся Жека. – А я тут среди кошачьих кормов и собачьих ошейников и есть подлинный генерал! Глядите тут у меня, бабы!.. – потрясает своим кулачищем.

Но бабы только смеются.

– Я вижу, у тебя всё нормально… – взглянув на Людмилу, говорю я. – Это главное…

– Нормально… На хромой ноге далеко не ускачет, – смеётся Людмила.

Неожиданно появился Кубане́ц.

– А я иду на работу, Ежа встретил… – говорит он. – Сразу сюда, пока не разбежались…

– И где ж ты работаешь? – насмешливо спрашивает Жека.

– В автомастерской в Цыганском Яру, слесарем, – не замечая Жекиных подковырок, отвечает тот.

– Надо ж, руки-крюки – и туда ж, автослесарь… В Цыганском Яру разе может быть чего путнего?..

– Ладно, не выпендривайся, – примиряюще говорит Кубане́ц. – Пригоняй свою машинёнку – подшаманим. А то не успеешь с Камброда выехать, тебя по грохоту в центре распознают…

– «Шаманщики»… – ворчит Жека. – Было бы из чего, и сам подшаманю…

– А у тебя как с работой? – спрашиваю я.

– А-а, – машет рукой Жека. – Какая сейчас работа… У кого денег нет – пешком ходят, а у кого есть деньги – в мою машинёнку не сядут…

– Так дураков сейчас мало садиться с тобой, – переходит в атаку Кубане́ц.

– Это чего ж?

– Привычка, Жека – вторая натура. От неё не уйдёшь.

– Не понял…

– А чего понимать тут… Саня, тебе приходилось с ним уходить от погони?

– Случалось… – машинально трогая голову, смеюсь я.

– Так он таким же манером и по Луганску сейчас гоняет! Как будто под бомбёжкой и от погони… С ним если кто и проедет, на всю жизнь заречётся ещё садиться и другим закажет…

– Дороги плохие после войны. Яма на яме… – оправдывается Жека.

– Ямы – твоя стихия, Жека. Тебе сейчас постели ровную дорогу, ты ж не будешь знать, как по ней тронуться.

– Завидуешь ты мне, Кубане́ц, вот и буровишь тут что попадя…

– Вот даёт! Чему ж мне завидовать, твоей кривой ноге?

– Зато меня девки любят, – не таясь Людмилы, хохочет Жека. – Какую ни подвезу – замуж предлагают…

– Брешут, Женька! – слыша наш разговор, смеются торговки.

– Ясный пень – брешут… – соглашается Жека. – Им лишь бы кого с путя сбить, а там… А я ж, знаете, человек доверчивый, добрый, на какую ни гляну – жалко… Вот и пользуются…

– Не копи грехи, Жека, помни, как Носач наставлял…

– Так я и не коплю, на каждой службе исповедуюсь, не то что ты…

– Бедный Никодим…

– Что я дурак, на одного Никодима всё сваливать? Сегодня Сергию исповедаюсь, завтра – Антонию, послезавтра отцу Михаилу… Пока до Никодима дойдёт – и хвалиться уж нечем. Да, можно ещё и к Носачу… Сань, ты знаешь, что Носач в монастырь ушёл? Да! Теперь он уже не Носач – Спиридон! Если вдруг накуролесишь чего, можно к нему. Он по старой памяти похлопочет пред Господом.

– Люд, – окликает Кубане́ц. – Ты слышишь, что он буровит?

– А-а, – равнодушно машет она рукой. – Кабы было чего, то б не хвалился…

– Ну а ты как?.. – спрашиваю Кубанца́.

– Он тоже захромылял, – смеётся Жека.

– Прибился к берегу, Сань, – словно винясь, ответил Кубане́ц. – Первую мою помнишь?.. Пока я по чужим базам на короткую ногу прихрамывал, тут уж дочь подросла… Хватит, показаковал…

– Так здорово!

– Нормально… Работа вот… Ты, Жек, не тяни с ремонтом. Рассыплется, что будешь делать?..

– В чермет сдам и коз заведу, – уверенно говорит тот. – Слышь, Люд – коз…

– Заводи, – соглашается та с равнодушным спокойствием.

– Сань, ты в этом деле хорошо рубишь. Какая из коз самая-самая?..

– Красивая? – смеюсь я.

– Хватит мне красивой Людки. Самая удойная?..

– Зааненских заводи, – советую я. Пять литров дают…

– Слышь, Люд, – пять литров!..

– Флаг тебе в руки – богатей!..

– Ты уже знаешь за Бэтмена?.. – меняет разговор Жека.

– Так, в общих чертах…

– В общем, накопал он что-то на Колывана, а на другой день тот Вагнера подтянул, и нет Бэтмена и шестерых пацанов, сопровождавших его… А через день очередь Бармалею пришла… Вот так…

– Людка говорит, что он умер…

– Людке легче так думать… Короче, нет ГБР… Пластун со своей ротой к Мозговому ушёл. Я со своей… А в мае и Мозгового… И вот теперь я… Сыняка вернулся?

– Да, вышли с Пластуном…

– Всех, кто заварил это дело и стоял за него – вычистили от командиров до рядовых. До Дебальцева ещё нужны были, а потом…

– За что ж такая немилость?

– Одни много знали, другие волю почуяли… Сейчас вот набрали себе покладистых да послушных, из тех, кто, когда мы воевали, из-за занавески выглянуть боялся. А теперь!.. А что им – боёв нет, зарплату платят… Мы-то воевали за харчи, да за совесть. Тогда предложи нам зарплату – ещё б и обиделись. Родную мать негоже за деньги защищать… А эти… Сейчас самое их время! А как, не дай бог, по новой начнётся? Дёрнут опять за свои занавески – придётся нам, хромоногим, сызнава вылазить…

Я вижу, как закипает его обида, и спешу поменять разговор.

– За Кудина знаешь? – спрашиваю я.

– Я этого Блажеёнка… Освободим Станицу – лично повешу… – всё ещё кипит Жека. – И ты, Атаман, гляди у меня… – грозно говорит он. – Знаю я тебя, добренького… Попадётся тебе – пристукнешь его втихоря – и шито-крыто. Кому от этого счастье? А я Блажеёнка на самом красивом столбе повешу, – обещает он. – Лично. Пусть потом судят…

– Опять ты про это… – морщится Кубане́ц. – Были ж хорошие темы – козы, бабы, так нет, опять про войну…

– Для казака что война, что бабы – едино. Где бабы, там и война. Так, Люд? – взглянул на жену Жека.

– Так-так… – начинает уж злиться та. – «Повоюй» мне ещё трошки – я тебе не бандеровцы, три ноги разом укорочу!..

– Слыхал? А ты говоришь «бабы»… Да они ещё хуже войны…

– Ты б с Сани пример брал, – с назиданием говорит Людмила. – Он жену любит…

– «Любит»… А ты думаешь, он чего сюда приехал, со мной повидаться?..

– А ты думаешь, на твоих щедриголок поглядеть?..

– Ладно, пошёл… – говорит Кубане́ц. – Пока вы тут состязаться будете… Я на работу уже опоздал…

Скоро Кубане́ц убежал в свою мастерскую. Солнце приближалось к зениту, и я стал поглядывать на часы.

– Что, на свиданку опаздываешь? – смеётся Жека.

– Ну, типа того… В полдень у меня встреча в библиотеке.

– Подвезти?

– Не надо. Тут идти-то… Может, вместе?

– Ты там в своей книжке небось и обо мне набрехал?

– И о тебе…

– Не, не пойду. Я о себе все брехни знаю. Потаксую ещё…

Вышли из павильона, обнялись. Жека пошёл к своей машине, я – вдоль вытянувшейся барахолки, к библиотеке.

– Сань!.. – вдруг окликнул он.

Я обернулся.

– Ты там это… Всё описал?.. А то Людка у меня любительница романов. Прочтёт – мне кранты…

– Нет, там другая тема… – усмехаюсь я. – Людмилу не потревожит.

– А-а-а, ну тогда в самом деле неинтересно, – махнул он рукой.

* * *

На Пасху у церкви собирается много народа. В храме не протолкнуться, но ещё больше тех, кто, разложив в круг свои куличи, сало, разноцветные яйца, ждёт во дворе их освящения.

Бодрым шагом идёт к храму тётка Васятка, за нею, едва поспевая, семенит внук.

– Христос Воскресе, Сашка, – кланяется она.

– Воистину Воскрес! – отвечаю я. – Хорошо выглядишь, тетка Васятка.

– Так мне и положено хорошо выглядеть. Мне хворать нельзя, кто его без меня поднимет?.. – кивая на внука, говорит она.

Присев на корточки, достаю припасённые к празднику сладости.

– Митрий Власович? – передавая кулёк с конфетами, спрашиваю я.

Митрий, принимая угощение, согласно кивает. Я же пытаюсь найти в нём знакомые Натахины черты.

– Подлинный Кудинёнок, – угадав мои мысли, говорит Васятка. – Бывало, начну его за какую-нибудь беду трепать – сроду не заплачет, глянет с-под лоба, аж оторопь возьмёт – Кудин… Эх Кудин-Кудин, погубил он мою Натаху… – со слезами в голосе добавляет она.

Я молчу, не спорю.

«Хорошо хоть не знает, что это я переводил её…» – думаю я.

– На тебя, Сашка, не держу сердца, – неожиданно, словно услышав, о чём я подумал, говорит Васятка. – Натаха и без тебя до него б сбегла. Она ж за Кудином, как собачонка, куда он – и она следом…

– Ну, пошли? – дёргает за руку Митрия. – Если благополучно достоишь службу, святой Николай шоколадку тебе подарит, – обещает она.

Но лишь сделав шаг, оборачивается и говорит уже тихо, почти шёпотом:

– Сашка, обещай, что отыщешь её, – всхлипывает она. – Хоть косточки её отыскать… Ты если пообещаешь – сдержишь…

Я не знаю, как обещать ей. Одно только понятно, что отказать в этом нельзя, поэтому молча киваю.

– Не нынче, как угомонится – тогда… – добавляет Васятка.

Снова киваю.

Опираясь на палочку, мелкими шаркающими шажками медленно движется к храму седой старичок, в котором трудно узнать прежнего бригадира Зынченко.

– Христос Воскресе, Ляксандер, – всхлипывающим голосом произносит овдовевший старик, и по щеке его, путаясь в щетине, ползёт слезинка.

– Воистину Воскрес, Пётр Иванович! – целуя его в мокрую колючую щёку, отвечаю я.

– А я ось, пасочки посвятить прийшов… Раньше Люба пиде и службу видстоит, и посвятит, а зараз я не выстою – упаду… – борясь с одышкой, говорит он прерывистым голосом.

– А как насчёт ста грамм – разговеться? – пробую перевести мрачный разговор на шутку.

– Ни-и-и-и, – мотает головой Зынченко. – Ты ж мэне, Ляксандр, знаешь… Боже упаси. В прежнее время Люба мэнэ спасала, а топерь хто?..

– Людмилу в Луганске видел, – перевожу на другое наш разговор.

– Знаю. Вона звонила. Кажен день звоне, поддержуе духом… Тоже беда… А як ты, Лександр, як Торя твоя?

– Виктория? Слава богу. Вон, на хоре поёт…

– Славная бабочка, жалий её…

– Жалею…

– От я схоронив свою Любу – не мило житы топерь. Одын, як сирота… Жалей, не забижай…

– Её «забидишь» – казачка.

– Ото и добре. Хай вона верховодит. Бывало, Люба за мэне як возмется… А я и не брыкаюсь, со всим соглашусь… Хоть потим и по своему все зроблю…

Пошатываясь, часто останавливаясь, чтоб перевести дыхание, тяжело идёт к храму тётка Полина. В последнее время она сильно сдала, как и Зынченко.

– Христос Воскрес, тёть Полина… – окликаю я.

– Воистину… – тяжело вздыхает она.

– Как здоровье, тёть Полина?..

– Эх, Сашка… Здоровье… Лучше уже не будет…

Каждый раз при встрече с ней необъяснимое чувство вины гложет мою душу. Я жду от неё главного вопроса, но она молчит. Вместо этого вдруг говорит совсем о другом, и губы её кривятся в грустной улыбке:

– А помнишь, Сашка, как пеночки на варенье снимали?..

– Помню, тётя Полина…

Она вздыхает и, подняв голову, долго смотрит на церковный купол.

– Тёть Поля… Мы опоздали… Когда приехали, Кудин уже умер в больнице… – неожиданно для себя самого вру я.

И тут же пожалел: «Зачем я лгу? Она ведь всё узнает… А может быть, и знает уже…»

– Чего ж мёртвого не вывезли?.. – строго сказала она и, пошатываясь, побрела к храму.

Вот, извещая о том, что Христос воскрес, полился над хутором праздничный благовест. Сладко пахнет весенней прелью и молодою травой; на свисающих нежно-оранжевых серёжках клёна покачиваются пчёлы. Вокруг счастливые лица, радостный смех. Кто-то обнимает меня, целует, дарит мне куличи… А мне почему-то хочется плакать.

В минуты, когда от усталости зашумит в висках, немеет в груди, и ноги, налившись свинцом, врастают в землю, мне вспоминается старая картина из какой-то утраченной жизни: лето, жара, раскалённый сыпучий песок, Белая Горка, дорога, которой, кажется, нет конца… На дороге старуха, навьюченная поклажей, и маленький мальчик, так же несущий своё небольшое бремя. Обгоняя их, быстро несётся по горячим пескам тень птицы, теряется где-то далеко, где у земли колышется знойный воздух. Старуха, приложив ладонь к глазам, смотрит вверх.

– Коршун, – произносит она сама себе и идёт дальше.

Мальчик тоже задирает вверх голову, смотрит в яркое небо, но яростное солнце слепит его, и он ничего не видит. Жгучий песок засыпается в его маленькие сандалии, плывут перед глазами оранжевые круги, вязнут, спотыкаются ноги, а старуха всё дальше, дальше… Хочется бросить свою мелкую поклажу, упасть в какую-то тень и громко плакать о своём великом несчастье.

– На большом пути и малая ноша – тяжесть… – не оборачиваясь, произносит старуха. И тут же, как бы рассуждая сама с собой, добавляет: – Другой бы сейчас плюхнулся б на жопу, сучил бы ножонками и скуглил бы, как кутёнок. А Сашка нет! Сашка терпит… Сашка казак… Казаки не сдаются…

Вдохнув горячий воздух и перебарывая накатившийся к горлу ком, мальчик плотно сжимает губы и упрямо идёт вперёд.

* * *

Стихли церковные колокола. Весенний воздух густ и звучен, и мне хорошо слышно, как идущие далеко позади старушки хрипловатыми дребезжащими голосами поют древнюю пасхальную песнь. Я не знаю её слов, – знаком лишь многократно повторяемый припев:

Христос воскресе из мертвых,

Смертию смерть поправ.

Взяв меня за руку, рядом со мной идёт моя женщина.

– Почему ты плачешь? – спрашивает она.

– Я не плачу, – отвечаю ей. – Это яркий свет режет глаза…

– Зачем ты смотришь на него?

Я молча пожимаю плечами и вновь поднимаю взгляд к небу. Как и прежде, кружа над Логачёвой левадой, верещат кобчики. Где-то там, в недоступной вышине, между светом и тьмою, парит и моя израненная душа, с грустью перелистывает страницы моей грешной жизни. Скоро ледяной ветер подхватит и унесёт их в бездну за край земли, и никому они уже не будут интересны.

Последний нонешний денёчек

В конце ноября, когда нежданно завьюжило и стало не по-осеннему студено, Иван Власович занемог. У него вдруг стали ватными ноги, и по этой причине испортилась походка. Выйдя утром во двор, он неуклюже ковылял по мокрому рыхлому снегу, стараясь придумать себе какое-то неотложное дело. Но дел в эту пору было немного, а из неотложных только одно: нужно было срочно, до больших морозов, вытащить из воды и поднять на высокий берег лодку. Спотыкаясь и борясь с невесть откуда подступившей одышкой, он спустился к реке. На фоне белого снега, она казалась зловеще-чёрной. Припорошённая снегом лодка всё ещё стояла в воде, и её успело уже сковать льдом. Она задержалась здесь из-за поздней рыбалки. Ещё на Воздвиженье Иван Власович ставил сети, и было много плотвы. В былые времена он рыбалил и в декабре, но всегда до прочного ледостава успевал достать «свою кормилицу» и оттащить в безопасное для неё место.

Неровной походкой Иван Власович подошёл к лодке, хотел сдвинуть её с места, но прибрежный лёд уже прочно держал её в своих объятиях. Тогда он залез в лодку, стал раскачивать её. Молодой, ещё не окрепший лёд пошёл волнами и отступил. Но и это не помогло, силы оставили старика, и, как он ни тужился, лодка не хотела выползать на берег.

«Одному не управиться… – тяжело дыша, думал он. – Нужно б Серёгу и Лёху кликнуть…»

Раньше он поднимал лодку сам. Подкладывал под неё лёгкие сосновые бревнышки и, постоянно меняя их, вскатывал наверх. Сейчас же ноги его подкашивались, и, кроме гулкого стука в висках, он ничего не слышал.

«Хотя б так, в холостой, дойти…» – впервые подумалось ему. Он уже почти сдался, успокоился, стал различать посторонние звуки, это его и сгубило. Где-то наверху играла гармонь, и он угадал Лёхин голос:

Ах, эта девушка меня с ума свела,

Разбила морду мне, пинджак сняла…

– Ну, паразиты, опять хлещут!.. – в сердцах сказал Иван Власович и поворотился к лодке.

Он что есть силы потянул её на себя, лодка качнулась, скрипнула, ещё поднатужился… Вдруг в глазах вспыхнула яркая молния, и сразу стало темно.

Нашли Иван Власовича лишь поздним вечером по следам на снегу. Раскинув руки, он лежал возле лодки, хрипло дышал и смотрел невидящими глазами в небо.

Больше двух месяцев он провалялся в станишанской больнице. То ли лечили его не так, то ли хворь оказалось крепкой, но намного лучше ему не стало.

– Ну, что говорят доктора? – спрашивала навещавшая его жена Мария, с которой он прожил без малого шестьдесят лет.

– А-а, что они понимают… – равнодушно махал рукой Иван Власович. – Сюда токо попади – живьём не выпустят…

Обеспокоенная, Мария подходила к врачу, но тот загнул такой мудреный диагноз, что перепуганная женщина так и не смогла ничего понять. Единственное, о чём она смутно догадывалась: с таким диагнозом долго не живут.

– Надо ж как его срубило!.. – жаловалась она куму Павлу. – Думала, сносу ему не будет, а он кувырк – и свалился.

К Масленице, когда стужа пошла на убыль и все уже ждали скорой весны, Иван Власовича, не смотря на его худое состояние, отпустили из больницы домой, и близкие догадались: отправили умирать. В ожидании скорой кончины все враз засуетились вокруг старика. Зачастил в гости кум Павло, полчанин Ивана Власовича, с которым с сорок девятого по пятьдесят третий год служили они на Западной Украине, гонялись по лесам за бандами недобитых эсесовцев. Мария вдруг вымыла окна и вне срока принялась освежать побелку.

– Что ты мордуешься по холоду?.. – задыхаясь, трудно говорил Иван Власович. – Дождалась бы тепла…

– По теплу других дел хватит… – уклончиво отвечала та. – Вон уж азовец подул, ни сегодня завтра поплывём…

Иван Власович вспомнил, что у реки осталась не поднятая наверх лодка. Он вдруг взволновался и, с трудом приподнявшись в постели, долго смотрел в окно. Всё было серым и сумрачным: и снег во дворе, и оттаявшие стожки, и небо, и вербы у реки, и поле с открывшейся стернёй, даже солнце было бледным, почти призрачным. Серой сумрачной лентой виднелась ещё не вскрывшаяся река. Южный ветер и дождь подъели и без того неглубокий снег, зачернела бегущая в Погореловку дорога. Там, в Погореловке, живёт свояченица Ивана Власовича, Людмила, с которой у него много лет назад случилась недолгая связь. С тех пор Мария разладила с сестрой, и та, уехав в Погореловку, ни разу не переступала порог их дома, хотя повзрослевшие дети её, Серёга и Лёха, жили сейчас по соседству в дедовском доме, родичались и захаживали к ним ежедневно. Серёга был удивительно похож на Ивана Власовича, и это обстоятельство порождало в хуторе досужие разговоры.

Мария перехватила его взгляд и, вздохнув, усердней стала белить печь.

«Вот же окаянный, на ладан дышит, а всё туда ж смотрит…» – раздражённо думала она.

– Прибудет вода – унесёт лодку… – прервав её думы, с горечью произнёс Иван Власович.

– Не унесёт… Я её привяжу, – заверила Мария.

– А-а… – прокряхтел старик. – Растреплет о крыги в щепу…

«Нужно будет Лёшку с Серёжкой кликнуть, – подумала Мария. – Не угомонится, пока по-его не будет…»

– Как там ребята?.. – угадав её мысли, спросил Иван Власович.

– А что им сдеется?.. – не тая недовольства на своих племянников, отвечала Мария. – С утра Масленицу празднуют – водку жрут да песни кричат…

Кряхтя и постанывая, старик поднялся с постели. Неуклюже цепляясь ногами за половики и опрокидывая на своем пути стулья, он добрался до лавки, где лежала его шапка и затёртый до блеска полушубок.

– Ты чего это?! – встрепенулась Мария.

– Выйду… огляжусь… – с хрипом выдохнул Иван Власович.

– Погодь, я проведу тебя… – суетясь, помогала она ему одеться.

– Сам!.. – строго качнул он головой и, споткнувшись о низкий порожек, едва не упал.

Тяжело дыша, он долго стоял на крыльце, собирался с силами. Хозяйским взглядом осмотрел двор. Заметил: снег из под кустов винограда выдуло февральскими ветрами, и теперь, если их не укрыть, первым же морозом порвёт корни. Сырой воздух был густ и звучен. Рядом, в родительском доме Марии, захлёбывалась дырявыми мехами гармонь.

Ах, эта девушка меня с ума свела,

Разбила морду мне, пинджак сняла…

Угадал он по голосу Лёху.

Последний нонешний денёчек

Гуляю с вами я, друзья… —

наперекор гармони, перекрикивал его Серёга.

«Лоботрясы…» – сердито подумал Иван Власович и, тяжело опираясь на палку, стал медленно спускаться к реке. Он заметил, что на быстрине появились первые промоины. Грязные обломки льда нависли над тёмной водой. Вмёрзшая в лёд, лодка стояла на прежнем месте.

Вдруг, недалеко от тернового куста прямо над снегом он увидел столб мошкары. Сначала он думал, что померещилось. Протёр глаза, присмотрелся, так и есть – мошкара.

«Подскочит вода – унесёт…» – переведя взгляд на лодку, тоскливо подумал он.

Обратный путь был в гору и силы быстро покинули старика. В глазах зарябило, и Иван Власович перестал замечать дорогу. С каждым шагом сердце всё сильнее трепыхалось в груди, как выброшенная на берег рыба: он отчаянно хватал открытым ртом воздух и уже успел пожалеть, что так опрометчиво спустился к реке, как вдруг услышал скрип и повизгивание не мазаных на осях колёс. Это Лёха с Серёгой спускаются на бричке к реке.

– Ну что, ополоснулся? – весело скалится Лёха. – Тётка Манька прислала, говорит: дядька Иван купаться пошёл. Я так и знал, что ты придуряешься. Работать не хочешь, вот и придумал хворь!..

По обыкновению Лёха развязный и хамоват, Серёга ж молчун. Его если не зазымать, слова от него не дождёшься.

Переводя дух, Иван Власович осмотрел бричку, тронул рукой сбрую. Постромки и гужины порасхлябились, ярмо клонилось набекрень.

– Эх, не хозяин ты, Лёшка… – хрипло произнес он. – Не хозяин…

– Зато у меня каждый день на пол-одиннадцатого, а у тебя на полшестого, – фамильярно гогочет тот.

«У тебя хоть кажен день и на полдень, а жинка ушла… Не хозяин…» – снова подумал он, но на этот раз, чтоб не задирать Лёху, ничего говорить не стал.

Не церемонясь, Лёха, подхватил на руки Иван Власовича, и, легко усадив его на бричку рядом с Серёгой, для залихватского вида сдвинул ему на ухо шапку.

Серёга легонько приобнял старика, на случай, если лошадь тронется резво, чтоб не дать ему свалиться.

– С Наташкой примирился? – поправляя шапку, спрашивает Серёгу Иван Власович.

Тот неопределённо пожимает плечами.

– Ты не дуркуй…

Серёга промолчал.

– Ну что, поскакали? – покручивая в руке вожжи, оборачивается Лёха.

– Пока ты тут с лошадью, лодку наверх встяните… – хрипло дышит Иван Власович.

– У меня кобыла некована… – нехотя отзывается Лёха, которому неохота надолго прерывать начатый с Серёгою праздник. – Что с твоей лодкой станет…

«Не хозяин…» – с сочувствием оглядев кобылу, скорбно подумал старик. Ему вдруг живо представилось, что на кладбище Лёха будет вести его на этой расхлябанной бричке, и от этой мысли ему тут же стало стыдно и горько.

– Не хозяин!.. – уже у дома отстранив Лёху, вслух произнёс он, и чтоб не выслушивать его бесстыдных шуточек, тут же отвернулся и, пошатываясь, спешно зачикилял к крыльцу.

– Оттяну я твою лодку!.. – вслед ему прокричал Лёха. – Вот далась она ему… Завтра как-нибудь с Серёгой оттащим…

* * *

Наутро, как ни барахтался Иван Власович в постели – подняться не смог.

– Вот зачем было вчера надсаживаться, – строго отчитывала его Мария. – Ноги убил, теперь подняться не можешь…

– Лодку на берег подняли? – слабым голосом спрашивает Иван Власович.

– Подняли… – нескоро отвечает Мария.

– Унесёт на Донец лодку… – сокрушённо вздыхает старик.

– Да убрали твою лодку. Убрали… – уже уверенней врёт Мария.

Но Иван Власович знает, что его бессовестно обманывают, и от бессильной обиды он отворачивается к стене.

Под вечер пришёл проведать его кум Павло. В далёком пятьдесят шестом Иван Власович крестил его сына, с тех пор они не просто друзья, но и родня.

– Что там? Развезло?.. – кивнув на окно, спрашивает Иван Власович.

– До обеда квасило, а щас подтягивает морозцем, – сообщил Павло. – К утру обещают до двадцати… Так что сракопад впереди…

– У нас так, – соглашается Иван Власович. – С утра льёт, к обеду метёт, а на вечер куёт…

– Телевизор глядишь? – спрашивает кум Павло.

– Гляжу, только не слышу… В голове шумит – не пойму ничего… Что там, ещё чертуется бандерва в Киеве?

– Это чертобесиво нескоро закончится. Как бы до нас не докатилось…

– Нехай токо сунутся… Я им, бл…дям… – храбро сжимает кулак Иван Власович. – Помнишь, как мы им отваливали?!.

– Не додавили сволоту, теперь детям нашим хлебать… – сетует кум.

– Как там наш Атаман? – меняя разговор, спрашивает о крестнике Иван Власович.

– Слава богу! – коротко отвечает Павло. – Сейчас вон лодку твою с Серёгою тащат…

– Тащут?! – встрепенулся старик. Он так обрадовался этой новости, что чуть ни свалился с постели. – Да мои ж золотые… – запричитал он.

– Ну, вспёрли твою лодку! – торжественно объявила пришедшая со двора Мария. – Еле живые пошли… Как ты её сам ворочал?!.

– Так без ума нелегко… – соглашается Иван Власович, и тут же глаза его загораются, и он начинает рассказывать, каким хитрым макаром он каждую зиму вскатывал эту лодку.

* * *

К ночи разъяснело; в верхнем крае окна показалась луна, и по комнате поползли бледно-синеватые тени.

– Маруся… – робко позвал старик.

– Вот она я, – готовно озывается та. – Надо чего?

– Кум говорит: мороз на завтрево…

– Что ж тут дивного, чай, не лето.

– Земля заклёкнет, будут ребята долбить, мучиться…

– О господи… Что тебе в голову лезет… – вздыхает Мария.

– Может, с утра отошлёшь ребят, пусть загодя долбют…

– Да что ж ты не угомонишься никак?! – сердится Мария. – Кто ж живому копает?..

– Угомонюсь скоро… – по-детски обижается Иван Власович.

– Угомонишься – моя забота, так не оставим лежать.

Проходит ещё какое-то время.

– Маруся… – снова зовёт Иван Власович.

– Что?.. Что стряслось?.. – опять подхватывается она.

– Мороз на завтрево…

– Ну, мороз. Что с того? – не тая раздражения, с вызовом говорит жена.

– Надо б объедьями виноград прикрыть. Ахнет мороз, порвёт корни – опять неурод…

– Триста лет мак не родил, и голоду не было… – одеваясь, ворчит Мария.

– То так… – шепчет ей вслед Иван Власович. – Однако ж…

Он хотел сказать что-то убедительное, веское, но так и не нашёл нужных слов.

– Укрыла твой виноград, – войдя в дом, отчитывается Мария. – Какие ещё распоряжения?

С каждым днём всё слабел и слабел Иван Власович. Он давно уже не поднимался с постели, и все настойчиво стали ожидать его кончины. Но время шло, а он, вопреки ожиданиям, всё тянул и тянул.

* * *

В мае война подкатилась к самым окнам Ивана Власовича. Всё громче гремели орудийные залпы, от которых жалобно звенели стёкла.

– Бандерва? – кивал на окно Иван Власович.

– Бандерва… – кивала Мария. – В Погореловку лупят… Надо ж до чего дожились, в наши-то дни и по живым людям… Господи, последние времена… – крестясь, шептала она.

Сжимая кулаки, Иван Власович громко сопел, иногда Марии казалось, что он даже порыкивает, и со страхом она крестилась. Забывшись, старик успокаивался, дыхание его становилось ровней, и он переставал замечать происходящее. Но, очнувшись, вновь звал к себе Марию:

– Людмила не приходила? – спрашивал он.

– Приходила… – врала она. – Ты токо уснул – и она на пороге…

– Что ж ты не взбудила?! – сердится он.

– Ты так сладко уснул – жалко было будить. И Людмила не велела.

– Ты не жалей, если кто явится – буди. Я тама досплю своё… – наказывал он.

На самом деле Иван Власович знает, что Людмила не приходила, да и не так-то просто сейчас прийти, когда война за рекой и все кордоны закрыты.

– Если вдруг придёт, не гони её, – просит старик.

– С чего ты придумал, что я её гнать буду… – сдержанно отвечает Мария.

– Помирись с ней, чего уж теперь делить… А то может так статься, что ей уж и жить не в чем… Вон как ахают…

– Да я и не в сердцах на неё, – заверяет Мария. – Пусть бегут – всем места найдём – и Людмиле и Кудеяру её…

Часто среди ночи он звал Марию к себе и начинал давать важные, как ему казалось, распоряжения.

– Ты тада куму Павлу сетку-трёхперстовку отдай…

– Когда «тада»? – передразнивала его Мария.

– Вот тада и отдашь!..

– Да я чи понимаю в них, какая из них чего…

– Ну, ту, что по осени ставил. Ты ишо лист помогала из неё выбирать… А лодку нехай Атаман заберёт…

– Ты ж ребятам её обещал… Серёжке…

– Атаману она нужней… Пьют ребята?..

– Вчера гомонели…

– Ты там, как это… За Лёхою пригляди. Чтоб он не дюже на поминах наедался, а то… Людям на смех…

– Пригляжу… – обещает Мария.

Утром, когда боль отступала и Иван Власович наконец засыпал, к Марии приходила Павлова жена Полина.

– Ну, как он? – кивая на комнату больного, спрашивала она.

– В одной поре…

– Не лучшает?

– Жив, и за то слава богу…

– Ой, Полюшка, как захворал, таким несносным стал, – жаловалась Мария. – Такой командир! Попробуй не выполни его распоряжений – сердится…

Но через минуту она уже оправдывала Ивана Власовича:

– Он жа до этой беды всё сам делал, я за ним ничего и не знала… А теперь, за что ни хватись – рушится без его рук… Как я без него останусь…

– Вот же досталось тебе!.. – сочувствует соседка. – Бельё скоко раз на день меняешь?..

– Под себя ни-ни-ни! – трясёт головой Мария. – От, как надумает по нужде – тужится, тужится, пока не досунется до края. Бухнется на пол, а там у него под койкою тазик… А назад поднимать – беда. Я ж его не подниму… Спасибо Серёга с Лёхой… Пьяные ль, тверёзые ль – в любую пору кликай – всегда прибегут. А нет – с другого боку Атаман ваш, тоже никогда не откажет… Кум Павло каждый вечер у нас… Начнёт рассказывать, что там деется, – кивает за реку Мария. – А этот хорохорится, кулачишками машет и так матюхается, так матюхается… – сроду таких слов от него не слыхала…

Полина лишь сочувственно головой качает.

– А вчора слышу: вроде стогне дюжей. Я к нему, а он… Веришь, Поля, песню горлом играет. Слов не разобрать, но головою в такт подмахивает. Меня увидал – умолк.

– Может, вычухается ещё…

– Где там вычухается… Ноги уж захолонули… – всхлипывает Мария.

* * *

Ночью Атаману приснился скверный сон. Возможно, это был даже и не сон – какой-то странный фантом посетил его. Он проснулся оттого, что вдруг почувствовал на себе чей-то взгляд. В темноте стояло над ним какое-то тёмное существо. Оно не предпринимало никаких угрожающих действий, не тянуло к нему своих рук, даже лица его он не мог разглядеть, что было в нём: улыбка или оскал. Атаман только чувствовал на себе чужой взгляд, и уже от этого его охватила оторопь. Он хотел осенить себя крестным знаменем, но рука стала свинцово неподъёмной. Хотел что-то сказать, но на грудь словно взвалилась бетонная плита, и он не мог вдохнуть воздух, чтоб потом с выдохом что-то произнести. Задыхаясь, во все глаза он смотрел на странный призрак, ни в силах прогнать его. В конце концов ему удалось вобрать в себя воздух.

– Господи, помилуй, – произнёс он чужим голосом и наконец перекрестился.

Видение тут же пропало. Атаман осмотрелся: кроме сумрачных теней, которые бросали от себя шторы, ничего постороннего. Жена Виктория тихо сопит у стены. Атаман поднялся с постели, прошёлся по комнате, но никого не нашёл.

«Что за чертовщина…» – подумал он, снова укладываясь в постель и пытаясь заснуть. Но сон не шёл. Атаман знал, что, по старым приметам, чтоб дурной сон не сбылся, его нужно тут же рассказать кому-то. Но не будить же Викторию, чтоб рассказать ей весь этот бред, сна-то, по сути, и не было… Так и не уснув, Атаман проворочался до утра. Утром встал уставший и разбитый; настроение его было испорчено, и потому встретил он пришедшего к нему в условленное время Серёгу не очень радушно.

– Ну что, готов? – Атаман осмотрел Серёгу чужим, сторонним взглядом. – Что-то ты быстро собрался, – осмотрел его худой рюкзачишко.

– Голому собраться – только подпоясаться, – ответил Серёга.

– Датый? – вновь придирчиво рассматривает его Атаман.

– Это вчерашние дрожжи…

– Гляди, там сухой закон – мигом завернут…

Серега молча кивнул.

– Теперь от меня никуда! В любую минуту дадут команду, и мы выходим…

– Мне б попрощаться с тёткой и Власычем…

– Что ж ты вчера?..

– Да вчера я… Лучше на тверёзую…

– Тут рядом, сходи… – согласился Атаман.

– Я туда и обратно…

Атаман промолчал, но, когда Серёга уже входил во двор Иван Власовича, крикнул:

– Ты там старику не говори, а то он…

«Ему, может, будет легче знать, что я “там”, – подумал Серёга, но спорить не стал.

Всходя по ступенькам на открытую веранду, Серёга заметил, что крыльцо давно покосилось, скрипит и покачивается с каждым шагом. Он тронул руками стойки, глянул через перилу вниз. Так и есть, подгнили, надо бы заменить. Серёга подосадовал, что не занялся этим раньше, но тут же решил: как только вернётся – сразу же и починит.

– Тёта! Тёт… – позвал он, входя в дом.

– Тишь, тишь… – замахала та руками. – Спит…

– Да я это… Я попрощаться…

– Что?… Чего ты придумал?.. Куда?.. – растерянно запричитала тётка Мария.

– Туда… – Серёга кивнул на речку.

– О господи… Без тебя там не управятся?..

– Я ж казак…

– «Казак» – жопой назад… – передразнила тётка. – Убьют тебя там, дурака…

– Так… Сколько той жизни, тёть Мань… А что тут? Только водку жрать…

– Здесь бы ещё пожил…

– Разве ж это жизнь?..

– Какая ни есть, а всё ж веселей, чем под травой.

– Тоска…

Серёга уже направился к двери, как в другой комнате послышалось шевеление и раздался сиплый голос Ивана Власовича:

– Серёжка?.. Чего он тут говорит?..

– Объясни… Он недослышит… – сказала Мария.

Некоторое время Серёга в замешательстве стоял на месте, но вдруг глаза его вспыхнули, лицо преобразилось и он стал удивительно похож на Лёху.

– До свиданья, дяди-тёти, уезжаю, хрен найдёте! – прокричал он и тут же вышел из дома.

Несколько раз Атаман порывался рассказать Виктории свой дурной сон, но всё не знал, с чего бы начать. К тому же в доме находились посторонние люди, которых ему сегодня надлежало переводить через линию. Кто его знает, как отнесутся они к подобной ерунде. Хорошо, коль посмеются, приняв его за человека лёгкого на суеверия, а если сами узрят в этой галиматье бог знает чего… Нет, они должны идти за ним с холодными головами, не отягченными дурными мыслями. Атаман вслушался в их разговор. В доме ждали перехода пять человек. Люди разные, как по месту жительства, так и по роду занятий. Бородатый богатырь из Новосибирска Юрий Усов только внешне выглядел простоватым увальнем. У него живой взгляд и умные проницательные глаза. Усов историк, кандидат наук. Профессиональное любопытство не даёт ему покоя, и он засыпает присутствующих своими вопросами.

– Вот ты, Афанасий, – обращается он к худенькому, отнюдь не ополченского вида парню. – Как ты дошёл до такой жизни?

– До какой «такой»?..

– Ну от армии ты в своё время откосил… Университет, девочки, тусовочки… И вдруг бац – на войну!.. Небось и мамка не знает?

– Зачем ей сейчас?.. Только с чего ты решил, что я от армии откосил?

– Да видок у тебя неармейский… – ещё раз оглядев хилую фигуру Афанасия, делает заключение Усов.

– Зато в него попасть тяжело, а в тебя с закрытыми глазами не промахнешься, – смеётся Африка.

Африка – это Виталий из Питера. Он долгие годы проработал в Эфиопии, имел там свой бизнес, но, как только случилось одесское побоище, бросил всё и вернулся домой. В каком-то общественном центре ему дали адрес Атамана, и вот он здесь, вместе со всеми ждёт перехода.

– Чем больше шкаф, тем громче грохот… – задиристо добавляет Афанасий.

– Да, с этим не поспоришь, – миролюбиво соглашается Усов. – Шкаф падает громко… И всё же, что тебя привело сюда?

– Может, тебе покажется высокопарным, но я здесь, чтоб защищать Россию. Служение Отечеству – единственно достойный удел русского человека, всё остальное – убогое прозябание и поиск оправданий своей никчемности.

– Сильно! – похвалил Усов. – А если об этом без пафоса?

– Если без пафоса?.. Я так подумал: как детям своим потом буду в глаза смотреть, если отсижусь…

– А ты не так уж и хлипок… – Усов впервые с восхищением смотрит на Афанасия.

– А ты, Африка? Что скажешь в своё оправдание? Как ты докатился сюда? Сидел бы под пальмами, ел кокосы… – продолжает свой допрос Усов.

– Тут без пафоса и не скажешь, – смеётся Африка. – Знаешь, я много размышлял об этом… ещё до войны. Об этом всегда думаешь… А тут бах – в Одессе люди горят, а я под пальмой с кокосом в зубах… Это мой единственный шанс быть полезным Родине… Судьба… Потом до конца дней не простишь себе малодушия, и никакие бананы тебя не излечат…

В комнате было ещё двое, они приехали вместе из Крыма. Маленькая, похожая на мальчишку, женщина и высокий, нескладно скроенный мужчина, с пышной шевелюрой и идущей в дисгармонию с ней редкой рыжей бородкой. Его уже успели прозвать Хоттабычем. О себе Хоттабыч был не многословен, зато с восхищением говорил о своей спутнице.

– Муж Татьяны – известный в Крыму поэт, – рассказывал он. – Витька Синицын. Не слышали?

О Витьке Синицыне никто в комнате не слышал.

– Мы с ним друзья детства. Такие стихи пишет! Патриотические, за Россию… Вот я вам сейчас… – Хоттабыч хмурится, пытается вспомнить.

– Не надо, – просит Татьяна. – Ты ж не умеешь читать.

– А-а, ладно… Так вот… Такие стихи… А как до дела дошло, давай, говорит, подождём, куда вырулит… А Татьяна собралась и…

– Понятно, – улыбается Усов. – Ну и кем вы себя представляете там? – спрашивает Татьяну.

– Она мастер спорта… инструктор по выживанию. Знаете, есть такое – ходят в горы без спичек, без… с голыми руками. И нужно там выжить, костёр распалить, без топора сделать жильё, добыть съестное… – с вдохновением рассказывает Хоттабыч.

– Мне легче там будет, чем любому из вас, – улыбается Татьяна. – Я ведь могу практически всё. Могу готовить, могу стирать, могу лечить, могу стрелять…

– А ты? – дошла очередь до Серёги.

– Я казак, – просто ответил тот.

– Убедительно…

Усов хотел ещё что-то добавить, но в это время во двор Атамана на большой скорости влетела газель. Все прильнули к окну. Там мелькали красные околыши, из газели быстро выгружали полные мешки. Наконец всё закончилось, казаки, пообнимавшись с Атаманом, вскочили в машину и так же быстро уехали. Повернувшись к окну, Атаман махнул рукой.

– Так, братцы ополченцы, нам несказанно повезло, – выходя со всеми во двор, весело говорил Усов. – Казаки Атаману медикаментов подкинули, так что будем сегодня переть килограмм тридцать-сорок на брата. Так, батька?

– Быстро к мешкам пришивайте лямки, – скомандовал Атаман. – Будет легче нести.

Все приступили к работе, Атаман в это время звонил кому-то, разговаривал эзоповым языком:

– Едут на свадьбу гости, ждут приглашения.

– А дары везут? – спрашивали на другом конце.

– Есть и дары. Средства от похмелья…

– Это хорошо! – отвечали Атаману. – У нас с этой «свадьбой» все «алкозельцеры» закончились…

За делом ополченцы стали обсуждать, кому, куда бы хотелось попасть. Африка и Усов рвались в Славянск, считая, что судьба Новороссии будет решаться там. Хоттабыч и Татьяна хотели попасть в станицу Луганскую, и только один Афанасий рвался на Сапун-гору, там могила его прадеда.

– Не спорьте, Атаман работает с Бетмэном и Мозговым, стало быть, нам к ним… – неожиданно заговорил молчавший до этого Серёга.

– А ты давно знаешь Атамана? – спросил его Усов.

– Знаю…

– Ну и как он?

– Были времена, мог разом пятерых на уши поставить…

– Убедительно…

Время было за полдень, когда с той стороны дали добро.

– Батя говорит: лучшее время для перехода – утро, но выходим всегда под вечер, – усмехается Атаман.

– А если ночью? – предлагает Усов.

– Ночь не годится. Нацикам пиндосы приборы ночного виденья подкинули. Они нас, как слепых котят, передавят. Днём-то мы с ними на равных…

Наконец все готовы. Жена Атамана перекрестила каждого.

– Ты б защитную панаму одел, – посоветовала мужу. – Сверкаешь своей лысиной – за три версты видно…

– Мне в шапке нельзя, – возражал Атаман. – Я в ней плохо слышу…

– Может, собаку возьмёшь?

– Я сам как собака…

– Хоть голос подаст…

– Нам лишнего шума не надо…

Вереницей по одному спустились в пойму, узкой тропкой пошли вдоль реки к броду.

– Может, на лодке переправимся? – предложил Атаману Серёга.

– Нет!.. – отвечал тот. – Лодка, как бельмо, будет торчать на том берегу. Запалим место…

Вдруг Атаман вскинул руку. Все стали. Впереди слышалась музыка, голоса, чей-то смех… Сладко пахло шашлыками…

– Это на нашей стороне… – прошептал Серёга.

– На нашей… – согласно кивнул Атаман. – Мало ли кто здесь под видом беженцев… Звякнут по телефону – и прощай… Обойдём, от греха…

Вслед за Атаманом все ушли с тропы, пролезли буреломом, вновь вышли к реке. Всё ещё было знойно, и навьюченный на каждом груз давал о себе знать. Тропа то спускалась к самой воде, то убегала ввысь и терялась между деревьев. Все ориентировались лишь на широкую спину Атамана. В молодости он обладал недюжинной силой, легко жонглировал двухпудовыми гирями. В здешних краях его хорошо знали и побаивались. Но многочисленные ранения и травмы с годами не прошли для него даром. Сейчас он заметно прихрамывал и, морщась от боли, время от времени подёргивал плечом трижды сломанной правой руки. И всё же былая слава по-прежнему вселяла в него уверенность и заставляла верить в него других. Придя на место переправы, Атаман долго всматривался в противоположный берег. Он заметил, что красноголовый дятел спокойно крошит сухой ствол тополя, трясогузка скачет у воды – значит, поблизости никого нет. Наконец он обернулся к покорно ждущим его решения людям, сказал решительно:

– Будем переходить здесь!..

– Не нарвёмся на укропский пограннаряд? – робко спросил Арсений, которого заметно начало потрёпывать.

– Погранцы здесь не ходят… Это до войны они шлялись повсюду, теперь бздят отойти от заставы. Пришлые нацики наскакивают, но они ещё плохо знают тропы…

– А если кто выпасет?..

– Я два раза к ряду по одной тропе не хожу… Ещё вопросы?

– А ты гарантируешь, что нас, безоружных?..

– Я даже жене своей не гарантирую, что меня не пристрелят на переходе! – прервал его Атаман. – Так что, если кто сомневается возвращайтесь, никого не осужу.

– Атаман, – разряжая напряжение, весело заговорил Усов. – А правда, что в молодости ты мог сразу пять человек на уши поставить?

– Дурное дело нехитро… – уклончиво отвечал Атаман.

Он обернулся к присутствующим. Все стояли на месте, никто не ушёл.

– А теперь слушайте и запоминайте. Первое, всем выключить телефоны. Никаких разговоров – звук по реке далеко катится… Раздеваемся догола… Оденетесь на той стороне. Дорога будет тяжёлой, натрете себе…

– Далеко идти? – спросил кто-то.

– Как повезёт… По-разному… – неопределённо сказал Атаман.

– С меня не сводить глаз. Поднял руку вверх – стали. Резко опустил – падаем. Рука в сторону – сваливайте туда… Если меня убьют – река справа. Всем возвращаться… И смотрите под ноги, чтоб ни одна ветка не хрустнула…

«Как можно не сводить глаз с Атамана и смотреть под ноги?» – весело подумал Серёга, но промолчал.

Атаман первым вступил в воду, перекрестился, и все следовавшие за ним приняли это как команду, тоже перекрестились – кто-то легко и привычно, кто-то неуклюже – видимо, в первый раз. Перейдя реку, молча оделись, взвалив на себя поклажу, след в след двинулись за Атаманом по узкой, едва различимой тропке. Тропа повторяла изгибы реки; там, где река шла прямо, и тропка была пряма, там, где река сворачивала вправо, она следовала за ней.

Неожиданно тропу перегородило упавшее на неё сухое дерево. Ещё вчера Атаман проходил здесь – дерева не было. Скорей всего, его свалил ветер, но могло быть и так, что «укры» специально свалили его на тропу, оставили как метку; если дерево убрать, то будет понятно, что именно здесь он проводит людей.

Серёга никогда не ходил этими тропами, но так как был из этих мест, представлял, куда они могут вывести.

– Деда Павла знаешь? – шёпотом спросил Атаман. – Его ещё Блином кличут…

Серёга поморщился, вспоминая. Кличка Блин ему была знакома, но самого деда Павла он не помнил.

– Сразу за старым руслом, под горой – пятый дом… прошептал Атаман. – Если со мной что-то случится, людей выведешь ты… – не дожидаясь Серёгиного согласия, сказал он, как уже о решённом деле, и, свернув с тропы, с трудом продрался сквозь цепкий кустарник вокруг злополучного дерева. Теперь оно и для него будет знаком, – если завтра его уберут с тропы, значит, здесь проходили чужие.

Последние слова Атамана ещё более усилили внутреннее волнение, захлестнувшее Серёгу. Атаман шёл уверенно и скоро, не оборачиваясь, ни придерживая шаг, словно забывши обо всех; ни одна ветка не хрустнет под его ногой. Там, где, казалось бы, нужно остановиться и оглядеться, он продолжает идти. И Серёга вдруг почувствовал себя ответственным за этот переход. Стук его сердца стал заглушать чужие шаги, и он боялся, что пропустит, не заметит что-то главное, и эти люди, идущие следом за ним, будут обречены уже только по его вине.

Удивительным образом Серёга умудрялся и смотреть под ноги, и не упускать из вида могучую Атаманову спину. Порой ему казалось, что он одновременно видит и справа, и слева, видит даже спиной. Видит, как обречённо идут шаг в шаг, доверившиеся Атаману люди. Вон впереди огромная покосившаяся верба заслонила собой тропу…

«Идеальное место для засады…» – успевает подумать он. И тут же, как из-под земли, вырос на тропе человек в камуфляже с биноклем на груди. Шляпа-афганка затеняла его лицо. «Вот и нарвались… А всё потому, что бездумно доверились самоуверенному Атаману… Сейчас из-за вербы ударит длинная очередь и Атаман даже не успеет вскинуть руку, чтоб подать остальным знак тревоги. Какая глупая смерть…» – как в гипнотическом сне, думает Серёга и даже не пытается спрыгнуть с тропы.

Наконец рука Атамана вздрогнула, стала приподниматься.

«Как странно, – думал Серёга, – одна и та же река, одна и та же земля, одни и те же хутора, один и тот же народ… Ещё недавно я ходил через эту реку по этой земле к матери и никому не приходило в голову даже спросить меня, зачем я здесь… Но теперь, по чьей-то прихоти, только за то, что мы перешли реку, нас запросто можно убивать…»

Атаман вскинул руки и обнял незнакомца.

– Что, Петруха, чисто? – спросил он.

– Чисто, – ответил тот.

Шумно выдохнув, Серёга утёр со лба пот. Почувствовал, что идущие сзади тоже выдохнули. Не оглядываясь, он видел, как и они утирают пот.

Некоторое время шли опушкой леса, справа далеко просматривалось заброшенное, поросшее бурьяном и мелким кустарником поле. Раньше здесь были колхозные огороды, о которых сейчас напоминали лишь глубокие магистрали, по которым когда-то пускалась вода для полива. Слева над своими гнёздами верещали копчики:

– Пи-пи-пи… Пи-пи-пи… – неслось по округе.

Не поворачивая головы, Атаман скосил глаза в их сторону.

– Они всегда верещат тут, – заверил Петруха.

Атаман не ответил.

Тропа снова вильнула в лес. Здесь было не так знойно, но идти было тяжелей: густые ветви беспрестанно хватали путников за головы, плечи, вещмешки… Неожиданно деревья расступились, и тропа резко покатилась вниз, и Серёга увидел заросшее камышом и осокой старое русло реки. Было тихо до жути – ни шороха, ни птичьего писка. Атаман вскинул руку – все замерли. Он долго вслушивался в тишину, наконец взглянул на Петруху.

– Ты давно проходил здесь? – спросил шёпотом.

– Минут двадцать… Ну, с полчаса. Чисто…

Атаман поднёс к уху телефон и тут же опустил. Связи не было. Он вновь прислушался, даже потянул носом воздух.

– Чую… Зверем чую… – прошептал он, и всем стало не по себе.

Вдруг ему вспомнился ночной сон. «Это был не сон – явь! – догадался он. – Это моя смерть рассматривала меня!..»

– Валим!.. За мной… – выдохнул Атаман и, взмахнув рукой, резко ушёл с тропы.

Все бросились за ним. Вслед отрывисто затрещали запоздалые выстрелы. Четверть часа, проламываясь сквозь заросли двухметровой крапивы, путаясь ногами в густой ежевике, обжигая руки и раздирая в кровь лица, бежали за Атаманом. Мешки стали неподъемно тяжёлыми, пот выедал глаза, и всем уж казалось, что это не кончится никогда.

Наконец ноги Атамана стали заплетаться, он дотянул до высокой вербы и, упёршись в неё лбом, остановился, хрипло отдыхиваясь, покосился назад.

– Все? Никого не потеряли? – задыхаясь, заговорил он.

– Все… – оглядевшись, сказал Петруха.

Атаман вновь поднял телефон, усмехнулся.

– Здесь низинка – плохая связь, – заметил Петруха.

Атаман взглянул на него и нервно расхохотался.

– А я ведь чуял… Чуял… Как зверь, чую в последнее время… Рация на мази?

– На мази… – ответил растерянный Петруха и тут же робко добавил:

– Батя велел только в крайнем случае выходить…

Атаман молча забрал рацию.

– Батя, Батя, как слышишь? – всё ещё задыхаясь, заговорил он.

– Слышу, Атаман. Слышу… – прохрипела рация. – Что у тебя?

– Тесно стало жить в последнее время. Тесно и душно…

– Понял тебя…

– Буду уходить магистралями… Другого прохода нет…

– Гляди, на выходе простреливаются…

– Но ты же меня прикроешь?.. – хрипло рассмеялся Атаман.

Некоторое время рация молчала, наконец послышался треск:

– Я тебя понял, Атаман!

Атаман обернулся к обречённо ждущим новых его распоряжений людям.

– Ещё чуток прогуляемся… – успокаивающе сказал он и, взмахнув рукой, быстрым шагом пошёл сквозь терновые заросли.

Ничего не соображая и даже уже не пытаясь разобраться в происходящем, все покорно двинулись за Атаманом. Только один Петруха, ломясь через заросли, норовил поравняться с ним.

– Атаман, Атаман… Куда ж ты?.. Магистрали справа… Там будет Батя… – беспомощно шептал он.

Но Атаман не слышал его.

Больно хлещут по лицам колючие ветки, жжёт крапива, раздирает ноги колючая ежевика, щиплют от пота раны, надсадные дыхания сливаются воедино, и вновь, кажется, не будет конца этому пути. Вот Атаман врезается в заросли камыша – под ногами зачавкала, покрытая тиной, вода. С каждым шагом всё глубже, глубже… Уже по колена, по пояс… Вдруг камыши расступились, и все увидели в полсотне шагов берег, сбегающие по косогору хуторские огороды. Какой-то старик, опершись на палку, стоял у самой воды.

– Все на месте, никто не утонул?! – уже не таясь, весело спросил Атаман.

Никто не ответил. Выйдя на берег, все молча повалились на траву, и только Африка неожиданно рассмеялся.

– Что, дед Павло, дождался? – Атаман обнял старика.

– Насилу дождался… – качнул тот головой. – По вас пухкали?

– Ну?! Разве «пухкали»? – смеётся Атаман.

– Да ну тебя… – сердится дед Павло. – Такой же брехун, как и Батя… Только Петруха со двора, тут едрёт твою такое пошло… Один за другим джипы с чертями, и все на тропу… Я телефон хвать – ни гу-гу. Бегом к соседке, и у ей не работает… Чуть с ума не сошёл…

– А Батя? На магистралях?.. – спросил старика Петруха.

– Да что он, дурак?.. Вон, разлёгся под виноградом, как медведь, вас дожидается.

– Чё брешешь, дед Павло?.. Я Атамана прикрываю у магистралей!.. – Весёлый голос под виноградом.

– Вот едрёт твою. А? – в сердцах кивает в его сторону дед Павло. – Племяша отправил, и хоть бы сердце у него ёкнуло…

– А чего ему ёкать – племяш с Атаманом… – раздвинув плети, Батя вылез на простор, повёл плечами – хрустнули кости. По-медвежьи обнял Атамана. – Ну, как я тебя прикрыл?!

– Да кабы не ты, и не знаю как бы я… – подыгрывает Атаман. Они знакомы давно и понимают друг друга с одних лишь им известным намёков.

– Тесно, говоришь, стало?

– Тесно… А я зверем почуял…

– Дядь… Батя… Я всё проверял – чисто было… – На глазах Петрухи блеснули слёзы. – Ты думаешь, я…

Только тут Серёга понял, что Петрухе не больше шестнадцати.

– Да брось ты, Петрух, – успокоил Батя. – Там тоже не дураки. Пасли тебя…

– Так что, больше ему не ходить? – спросил дед Павло.

– Пусть ходит… – подумав, ответил Батя и добавил уже Петрухе:

– Рацию Атаману отдашь. Бинокль не бери – отнимут. И ходи. Каждый день ходи. Есть переход, нет – ходи. Пусть подрочатся…

Не сговариваясь, все шестеро ополченцев выстроились в один ряд.

– Это Батя, – сказал Атаман. – Он теперь для вас Бог, царь и воинский начальник… Все вопросы к нему…

– Нас к Мозговому? – за всех спросил Усов.

– Ага, к Бетмэну и Мозговому… И сразу в бой!.. – с усмешкой ответил Батя. – В Дубраву вас отвезу. Там тренировочный лагерь – проверят, кто на что годен. Сейчас много поступает таких, кто и в армии не служил…

– И что с такими? – настороженно спросил Афанасий.

– Учим…

Батя осмотрел строй измотанных трудной дорогой ополченцев, свой взгляд остановил на Татьяне, которая, впрочем, выглядела свежее других.

– Вас что-то смущает? – спросила она.

– Да нет… – уклончиво ответил Батя. – Работа для всех найдётся…

– Татьяна мастер спорта по стрельбе… – сказал Атаман и, сделав паузу, добавил: – По стрельбе из лука.

– Нам бы ещё метателей копий… – усмехнулся Батя, но тему развить не успел.

– Хватит тут хахоньки разводить!.. – сурово подступил к нему дед Павло. – Ты привёз мне?…

– Привёз… Вон чай, сахар, печенье… Будешь ребят угощать…

– Ты мне мозги не крути. Гранатомёт привёз?!

– Дед Павло, на хрена он тебе нужен?..

– Он мне нужней, чем тебе!.. Разъездились тут, гады… Туда-сюда, туда-сюда… Вон, сегодня Петруху чуть не прихватили… А был бы – я б им…

– Дед Павло, поставь чаю, – устало произнес Батя. – Нам скоро отчаливать…

Обиженно сопя, дед Павло заваривал чай. Все присели на лавки вокруг стола, который стоял в теньку виноградной беседки. Где-то на горе один за другим громыхнули три разрыва. Дрогнула земля, звякнули ложки в стаканах.

– Это Кудияра за Погореловкой утюжат, – глянув в гору, сказал Батя. – Последний блокпост с севера. Не устоят – всё посыплется до самой Станицы…

– Во казачура! – не тая восхищения, добавил дед Павло. – Молодь похватала свои айфоны и драпает кто куда, а этому за семьдесят – с баррикады не слазит… Гранатомёт привезёшь?..

Батя поперхнулся чаем, закашлялся, но ничего не ответил.

Серёге было приятно слышать о Кудияре. Хотелось тут же всем рассказать, что это его отчим, но, по обыкновению, он промолчал.

– Погореловка наша? – спросил Батю.

– Да толком ничья… Утром правосеки чёрно-красные флаги вывесят, к обеду Кудияр посбивает их, вывесит свои, нет своих – российский повесит, к вечеру опять правосеки, ночью опять Кудияр. Так и тасуются…

– А что местные администрации? – спросил Усов.

– А то ты не знаешь наших чинуш!.. – махнул рукой Батя.

– Кто придёт – тем и служат, – добавил дед Павло. – Они, конечно, с радостью готовы служить нам, но приходят бандеровцы – без радости служат им…

– В Погореловку не заедем?… – спросил Серёга.

– У него мать в Погореловке, – сказал Атаман.

– Сейчас нельзя туда, можно напороться. Отобьём окончательно – повидаешься… – пообещал Батя.

– А ты чего кислый? – взглянул на Атамана.

– Ещё раз отведу, и всё… – сказал тот. – Ухожу к Бетмэну…

– Ты это брось дурку гнать! – сурово прервал Батя. – Этому гранатомёт, тебе к Бетмэну… А людей через линию кто водить будет? Петруха?

Атаман молча вздохнул.

– И вообще, я тебе ещё за прошлый раз не ввалил!..

Атаман вскинул голову.

– Когда по нам из рощи стреляли, ты зачем со своей «мухобойкой» выскочил?

– Отвлечь на себя хотел…

– Отвлечь… Ты, Атаман, запомни, если меня убьют – завтра сюда другого пришлют, а тебя здесь никто не заменит. Ты нам живой нужен…

– Ребята там воюют, а я здесь…

– Не каждый мужчина, кто в кого-то стрелял, но каждый, в кого стреляли… – парировал Батя и взглянул на часы.

– Так, бойцы, закладывайте вещами зад микроавтобуса и по рюкзаку по бокам, – скомандовал он. – Будут стрелять – падайте на пол…

– Не напоритесь там… – строго сказал дед Павло.

– Не напоремся… Они теперь до ночи магистрали топтать будут, – подмигнул Атаману Батя.

– Хоть бы рыбаков там не постреляли…

– Пусть стреляют… – неожиданно произнёс Батя. – А то кому война, а кому рыбалка… Как только начали нас долбить под Станицей – толпы беженцев ломанулись к границе. И кто попереди всех? Рыбачки… Бегут здоровенные мужики. У них дома попалили, детей побили, а они ломятся попереди баб… Кудияр на своём блокпосту порядок мигом навёл – женщин, стариков, детей в первую очередь, а мужикам говорит: «Наденете бабские колготки, тогда пропущу!»

– И что же, надели? – улыбнулась Татьяна.

– Некоторые одумались, вернулись, а в основном «надели»… – морщится Батя.

На прощанье он обнял деда Павла, ткнул кулаком в плечо Атамана.

– Ты это… Куда тебе в твои годы… Там молодые нужны, там бегать надо…

– Ну да… А тут я не бегаю… – сказал Атаман и потёр кулаком засохшие на лице грязные потёки пота.

Прощаясь, он обнял каждого и каждому попытался найти нужное слово: «Ты, Ус, не вздумай погибнуть, тебе ещё нашим детям историю писать», «Хоттабыч, на тебе Татьяна…», «Татьяна…» – Татьяне ничего не сказал, только поцеловал в лоб.

Атаман перекрестил отъезжающих, и ему сразу стало одиноко и грустно.

– Плесни чайку, – попросил деда Павла.

– Что-то на тебе лица нет. Может, карвалолу плеснуть?

– Плесни чего-нибудь…

– Загонял ты мотор…

– А-а…

– А я как переволноваюсь… Тут у меня одно средство… Может, пересидишь у меня до завтрева, а на зорьке…

– Не, – мотнул головой Атаман.

– На зорьке спокойней.

– Мне одному и сейчас спокойно…

* * *

По вечерам Ивана Власовича купали. Мария наполняла большое старинное корыто тёплой водой. Чтоб приглушить уже начавшиеся пролежни, добавляла чуток марганцовки и густой настой из чистотела, дуба, ноготков и листьев бузины. Лёха брал старика на руки и осторожно опускал в воду. Иван Власович легонько постанывал, кряхтел, но процедуру омовения выдерживал до конца. Наконец Лёха поднимал его из корыта, и пока держал над водой, Мария промокала его сухой простынёй. Чистого, осушённого Ивана Власовича укладывали в свежую постель.

– А кудай-то Серёжка подевался? – спрашивал Иван Власович.

– Туда… – кивала в сторону реки Мария.

– К матери, что ль, к Людмиле?..

– Туда, куда тебя кажен день мордует… – тихо ворчит Мария.

– Громче ты говори! – прерывисто дыша, сипит Иван Власович. – Щебечешь, как пичуга, ничего не пойму…

– К матери пошёл! – громко кричит Мария.

– К матери… к матери… – раздумывая, бормочет Иван Власович. – Убьют его там, дурака…

– Чегой-то его убьют?! – с вызовом подступает Мария. – Втемяшил себе дуротень…

– Он жа тамо вконец сопьётся…

– Не сопьётся – у Бетмэна сухой закон, – возражает Лёха.

– Да! – подхватывает Мария. – Там за такие дела чуть ни до смерти расстреливают!

– Вон оно чего… Но тогда, может, и уцелеет, – успокаивается Иван Власович.

– А кто этот Бетмэн – немец, жид? – спрашивает через время.

– Русак! – кричит Лёха.

– Русак?.. А имечко у него…

– Это он позывной такой для форсу придумал, чтоб бандеров с панталыки сбить.

– Вон чего…

– Я б и сам туда пошёл, да с меня какой толк, только в ногах путаться… Да и кобылу куда денешь?.. Пропадёт без меня… – оправдывается Лёха.

– То так… – соглашается Иван Власович то ли с тем, что кобыла пропадет, то ли с его непригодностью.

* * *

Рано утром в дверь постучал Атаман.

– Тёть Мань, – тихо позвал он.

– Убили?.. – выскочив на порог, выдохнула она.

– Убили… – кивнул Атаман. – В первый же день, в Дубраве… Самолётами разбомбили…

– Я как знала… – крестясь, прошептала Мария. – Да и он сам знал… Деду ни гу-гу!.. – прижала палец к губам.

– Да это понятно… Сейчас мы с Лёхой за ним… Придёте потом помочь, чтоб всё как… Батюшку надо…

Утирая слёзы, Мария молча кивала.

– Что, твоими тропами, через брод? – подогнав бричку, спросил Лёха.

– Моими тропами конём не пройти. Может, с украинскими погранцами договоримся?..

– Договоримся… – уверенно кивнул Лёха.

На бричке поехали через мост, стали на нейтральной полосе. Атаман с кем-то созванивался, но на той стороне была какая-то задержка. Атаман нервно всматривался в украинский погранпост, Лёха лихорадочно тискал в зубах сигарету.

– Ты думаешь, я туда не хочу?.. Меня кобыла держит!.. – не тая раздражения, говорил он.

– Ничего я не думаю… – хмуро отвечал Атаман.

– Думаешь!.. – комкая недокуренную сигарету, зло выкрикнул Лёха. – А куда её деть?.. Возьмёшь кобылу?!

– На что она мне?.. За кобылой уход нужен, это не кошка – выпустил, и пусть мышей ловит…

– И я про то ж! Держит, зараза, по рукам… Если б не она – вперёд Серёги там был…

Атаман не ответил. Достал телефон, снова начал созваниваться с кем-то.

– Сейчас договорюсь с нашими… Жди, – наконец приказал он и отправился к российским пограничникам.

Лёха, понурив голову, покорно остался ждать. До него доносились обрывки разговора:

– Ну и как ты себе это представляешь, Атаман?.. – голос старшего лейтенанта Климова – старшего по заставе.

– А чё там… стволы к бошкам приставим…

– Ты совсем охренел, Атаман?!.. Это ты здесь сам по себе воюешь, а я здесь – Россия. А Россия в войну не вступала!..

– А я на тебя рассчитывал, старлей…

– Рассчитывать будешь, когда у нашего бара драка начнётся!..

– У бара я и без тебя справлюсь!.. – зло сказал Атаман и двинулся к Лёхе.

– Пойдём… – приблизившись, глухо сказал он, и Лёха понял, что никто им сейчас не поможет.

– Теперь не мешай мне! – неожиданно властно произнёс он и, отстранив Атамана, держа в поводу лошадь, уверенно зашагал к украинскому посту.

Подойдя к шлагбауму, не церемонясь, оборвал удерживающую его верёвку. Шлагбаум взмыл вверх, так, что кобыла от неожиданности подпрыгнула на месте.

– Э-э, дядя, ты чего?!. Заблудился?!. – выскакивая из сторожки, бежали навстречу украинские пограничники.

– Так, ребята… – подождав, когда все соберутся у шлагбаума, прохрипел Лёха. – Расклад такой: вон подходит машина, везут моего братку. Если кто… Если хоть одна бл…дь из вас дёрнется – убью всех до единого!..

Всё это Лёха произнёс настолько уверенно, что даже Атаман уверовал, что именно так всё и произойдёт. Тут боковым зрением, почти затылком, он увидел, как к нейтральной полосе подтягиваются наши пограничники. Атаман знал, что дальше нейтралки они не пойдут, но сердце его возликовало.

– Не испытывайте судьбу, ребята! – оскалился Атаман, и в этом оскале читались и отчаянье, и весёлость, и какой-то бесшабашный вызов.

Лёха передал ему вожжи, раскинул в стороны стволы, уверенно шагнул сквозь строй ещё минуту назад самоуверенных людей. Они молча расступились перед ним; потупившись, каждый смотрел себе под ноги, словно ждал какой-то особой команды, но команда не поступала.

А Лёха принял из машины ещё податливое, не успевшее закостенеть тело; взвалив на плечо, вернулся сквозь расступившийся строй и осторожно уложил его на бричку головой назад.

– Живите… – закрыв за собой шлагбаум, вместо благодарности прохрипел он. Взяв из рук Атамана вожжи, развернул бричку.

На другой день Отец Антоний отпевал «убиенного воина Сергия». В комнате пахло воском и ладаном. Серёга со скрещенными на груди руками лежал в тесном гробу и, казалось, внимательно слушал заупокойную молитву. Лицо его было спокойно, в нём не было отображения ни страха, ни мук, скорей оно выражало некое изумление.

О гибели Серёги Ивану Власовичу не сообщили. Смутно о чём-то догадываясь, он спросил пришедшую с похорон Марию:

– Что там такое?..

– Какое? – грубовато переспросила та, чтоб уйти от конкретного разговора.

– Ну, гомон…

– Где гомон?..

– Там… – кивнул на окно Иван Власович.

– Не слышу никакого гомона, – уверенно сказала Мария. – Придумал себе…

Мария старалась вести себя обыденно, и Иван Власович к этому разговору больше не возвращался.

На поминах Серёги Атаман крепко выпил, что случалось с ним крайне редко. Помолясь в конце трапезы, он с трудом вышел из-за стола и, не вступая ни с кем в обыденные в таких случаях разговоры, пошатываясь молча ушёл к себе. Лёха ж, вопреки ожиданиям, на поминах не напился, даже не пригубил. Он, может, и хотел бы выпить, но как-то не получилось. Когда все присутствующие выпивали «за упокой раба Божьего Сергея», он вместе со всеми поднимал стопку, но тут его вдруг начинали трясти рыдания. Расплескав на себя водку, он ставил порожнюю стопку на стол. Когда поднимали по второй и по третьей – всё повторялось.

– Серёга не хочет, чтоб я… – выдавил из себя, Лёха и впервые заплакал.

– Вы на меня не глядите, я… Да чего там… Поминайте братку, – просил он присутствующих. – Вас он не осудит…

Глаза его были пустые и неподвижные. Казалось, он ослеп, но сам ещё не догадался об этом.

* * *

Батя, как обычно, запаздывал, и Атаман привёл людей далеко за полдень. Солнце, перевалив за росшие вдоль старого русла вербы, уже клонилось к горе. Оттуда отчётливей слышался треск горящей травы и кустарников, резче запахло дымом, что всегда случается перед вечерней прохладой.

– Укропы хлеба зажгли, – сообщил Батя. – Сегодня уже седьмое поле догорает…

Где-то совсем близко один за другим ухнули три взрыва.

– Кудияра из саушек добивают… – вглядываясь в затянутую дымом гору, добавил дед Павло.

– Не удержите блокпост? – спросил Атаман.

– Да там уж и нет никого, один Кудияр… – сказал Батя. – Вчера пятерых ребят положили… Какие парни!.. Дали команду отходить… Теперь там один Кудияр…

– А он что?..

– Крышу, видать, подорвало… Пробовали его эвакуировать. Где там!.. Палит без разбору на четыре стороны… Гляди, на обратном пути не попади в его радиус…

Узкой, едва приметной тропкой, нахоженной козами, Атаман шёл под самой горой. Здесь нет дорог; старые пути давно размыты, порезаны ериками, сбегающими с горы. Едва ли тут рискнёт кто-то проехать, поэтому чувствовал он себя в некоторой безопасности.

Вдруг вверху треснули сучья – по размытому склону покатились вниз мелкие камушки. Атаман поднял лицо и вскоре заметил: по белому оголённому склону, осклизаясь и падая, двигался к нему пьяной походкой человек в разодранной одежде. Одна штанина была наполовину оторвана, наступая на неё, человек спотыкался с каждым шагом. Вдруг он замер и вскинул автомат.

– Кудияр?.. – окликнул Атаман.

– А-а… Атаман… Тебя ещё не убили?..

Спустившись вниз, Кудияр обнял Атамана. На белых усах его подрагивали грязные капли, – не то пот, не то слёзы.

– Ещё жив… Жив… – бормотал он. – А я… У меня вчера таких ребят положили!.. Слышь, Атаман, таких боле не будет!..

Кудияр отёр лицо о грудь Атамана, наконец отстранился.

– Всё, нет блокпоста… – выдохнул он. – Не удержим Станицу… И Бате недолго здесь гулять… Сегодня ночью, все, кто помоложе, за Донец ушли, а я… Куда мне?..

– Давай переведу тебя в Россию, – предложил Атаман. – Здесь у меня тропы свои…

– А я и есть в России! – с вызовом сказал Кудияр. – Вот она, Россия! – притопнув ногой, закричал он. – Вот она, под ногами!..

– Не кричи, – крепко прижал его к себе Атаман. – Услышат…

– Пусть слышат!.. – упрямо хлопал разодранной штаниной Кудияр.

– Ладно… Кто ж с этим спорит… Конечно, Россия… – успокаивал Атаман. – Куда тебе здесь оставаться; давай через Деркул переведу…

Кудияр отстранился, некоторое время с удивлением рассматривал Атамана, наконец отрицательно мотнул головой.

– Как я уйду? А Людмилу кому оставлю?..

– Давай всех переведу. И Людмилу…

– Не-е-т, куда нам идтить?.. – успокаиваясь, рассудительно заговорил Кудияр. – Тут у нас всё своё – и дом, и хозяйство… А там?.. Приживалками к Серёге и Лёхе?..

«Значит, за Серёгу ещё не знают», – догадался Атаман и промолчал.

Отвернув от горы, Атаман углубился в лес. Задумавшись, он давно перестал замечать дорогу; ноги сами находили верный путь – где надо сворачивали, где надо переступали через валежник. Он понимал, что нужно почаще останавливаться, осматриваться, прислушиваться, как он всё время делает, когда за его плечами доверившиеся ему люди. Но людей он уже отправил с Батей, и упадок сил всё сильней и сильней давал о себе знать.

«Господи, как я устал!..» – взявшись за голову, думал он, продолжая идти.

– Стой! Стоять!.. – у самого виска прозвучал властный голос.

Он давно ждал этого оклика, и всё же, кажется, он застал врасплох. На мгновенье Атаман застыл на месте, но тут же стал медленно оборачиваться.

– Стоять, не оборачиваться!.. – нервно закричал второй голос. – Не оборачивайся – пристрелю!..

– А так бы не пристрелил? – обернувшись, с усмешкой спросил Атаман.

Это у него нервное. Когда он теряет самообладание – всегда всё делает с вызовом и вопреки здравому смыслу.

Два ствола смотрели ему прямо в лицо.

«Только двое», – осматриваясь, подумал он. – «Поблизости больше никого – двое…»

Про себя он тут же означил своих врагов понятными лишь ему самому именами. Так, высокого долговязого парня, который первым окликнул его, назвал Длинным, и второго, приземистого, широкого в плечах, обозначил Коротким.

– Атаман? – спросил Длинный.

Атаман не ответил.

– Ну и где твоё войско, Атаман? – с насмешкой спросил Короткий.

Атаман инстинктивно покосился туда, где только уехали с Батей вверенные ему люди, где остался на берегу старого русла дед Павло, где прошёл своими тропами растерзанный Кудияр… Все они на какое-то мгновенье ожили в его памяти, но он промолчал.

– Что, москалик, смерти боишься? – скривив губы, смеётся Длинный.

Атаман молча пожал плечами.

– Тебя спрашивают: смерти боишься?! – нервно ткнул его стволом в лоб Короткий.

– Не пробовал, не знаю…

– Сейчас спробуешь! Пошёл вперёд!..

– Нет, ребята, никуда я не пойду. Хотите, стреляйте здесь…

– Ещё как пойдёшь! На карачках сейчас ползти будешь!..

Крутнувшись на месте, Короткий ударил Атамана ногой в живот. Тот перегнулся от боли, сделал несколько шагов назад, но на ногах удержался.

«Нужно заставить его нервничать и идти на сближение…» – думает Атаман. В уме его уже выстраивается некая комбинация.

– Это и всё, на что ты способен? – скрывая боль, усмехается Атаман. – Ну-ка, махни ещё!..

Короткий злится, размашисто бьёт, но Атаман уже ждёт этот удар и легко уворачивается. Провалившись, Короткий, едва не упав в кусты, сам идёт на сближение, цепкой рукой хватает Атамана за воротник. Теперь автомат его в левой руке, и он больше мешает ему.

– Не дёргайся, от меня не вырвешься! – задыхаясь от злобы, рычит Короткий. – Знаешь, как меня кличут среди своих? Алабай! Хватка у меня мёртвая… Понял меня?. Ну, отвечай. Понял? Что перекосил рожу?

– Не люблю собак…

– Полюбишь… Берцы мне лизать будешь…

– Дурачок ты… – выводя соперника из себя, улыбается Атаман.

Сильный удар в голову потряс его, в глазах вспыхнуло пламя, колени его подогнулись. Это Длинный ударил прикладом. Атаман наверняка бы упал, но Короткий удержал его за ворот.

– Что ты делаешь?.. Ты же русский… – перебарывая боль, выдохнул он.

– Русский?! – запальчиво выкрикнул Длинный. – Мы славяне-арии, а вы грязный улус Орды. Так что не клейся в родственники…

«Боже, какая каша у них в голове… Славяне-арии… Это всё равно что чукчи-дорийцы, – подумал он. – Кто им вдолбил в голову эту хрень?..»

– Из-за таких, как ты, я стыжусь, что я русский… – запальчиво произнёс Короткий.

– Не стыдись, ты не русский… ты алабай… – наконец расправляя колени, сказал Атаман.

– Ну-ка, вперёд! – толкнул его в спину Длинный. – Пошёл!

– Нет, не пойду… – качнул головой Атаман. – Если сможете, тащите меня на себе. Если сможете…

Отойдя на несколько шагов, Длинный достал рацию, начал говорить с кем-то:

– Только что взяли Атамана. Да, тот самый… Пришлите подкрепление… Да нет, не хочет идти. Не переть же на себе этот центнер…

«Значит, минут пять-десять у меня есть. Длинный занят разговором, остался один Короткий… Такого момента больше не будет…» – размышлял Атаман. Исподлобья он взглянул на противника, тот по-прежнему держал его правой рукой за ворот, левая с автоматом была отведена в сторону, значит, задействовать её он не сможет. – «Сейчас… Если не сейчас, то всё… Лишь бы он не выронил автомат…» – промелькнуло в голове Атамана.

Атаман всем телом рванул назад, – воротник затрещал, но рука, держащая его, не ослабла, напротив, вцепилась ещё крепче. И тогда, неожиданно для своего противника, он в долю секунды сблизился с ним и успел вывернуть от себя автомат. Один за другим лязгнули одинокие выстрелы, и Длинный, прижав к груди рацию, стал медленно приседать. Скрючившись и повалившись на бок, он несколько раз дёрнулся всем телом, и в глазах его застыло удивление.

Яростно сопротивляясь, Короткий, не выпуская из руки автомат, пытался оторваться от Атамана. Тот же хорошо понимал: отпустить Короткого хотя бы на пару шагов – неминуемая смерть. Этот безмозглый «славянин-арий» расстреляет его в ту же секунду, а умирать Атаман не спешил. Так они и «плясали» на одном месте – один удерживал, другой из всех сил вырывался.

Атаман понимал: стоит ещё этому упрямому «Алабаю» продержаться какое-то время, и к нему подоспеет помощь, и тогда ему уже не спастись.

– Отдай автомат, и я тебя отпущу, – сказал Атаман.

– Скоро отпустишь… – хрипел Короткий. – Вон, уже едут наши…

Силы Атамана таяли, а соперник, казалось, был неутомим. Таща за собой Атамана, он с остервенелостью попавшего в капкан зверя метался из стороны в сторону. Наверняка он мог бы оказать и более достойное сопротивление, выпусти из левой руки автомат, но, видимо, он ещё надеялся им воспользоваться.

Где-то вдали послышался рёв приближающегося УАЗа. Короткий воспрянул духом и стал сопротивляться с удвоенным неистовством.

«Ещё каких-нибудь пару минут – и мне не уйти…» – понял Атаман.

Он закружил Короткого вокруг себя, так, что ноги его повисли в воздухе. Не успел соперник коснуться земли, как Атаман захватил в объятия его мощную шею. Короткий крутанул головой, желая освободиться, но Атаман уже успел всунуть под его подбородок руку.

– Отдай автомат, и я оставлю тебя живым, – повторил он ему в самое ухо.

В ответ Короткий лишь дико зарычал что-то несвязное и стал биться ещё сильней. Казалось, ещё секунда, и он вырвется на свободу.

Атаман сцепил в замке руки.

– Брось автомат! – закричал он ему в затылок.

Уже не сопротивляясь, Короткий раз за разом нажимал на спусковой крючок. Где-то у самого лица Атамана хлопали выстрелы.

«Своим подаёт сигнал», – догадался он и что есть силы, сжал свои руки.

Атаману не хотелось убивать, но каким-то подспудным чутьём он понимал: чтобы выжить самому, ему всё же придётся удавить это по-звериному упрямое существо.

«Не зря тебя по-собачьи назвали!» – злясь на упорство Короткого, думал он.

Короткий быстро засучил ногами, вдруг всхрапнул и скоро затих.

– Эй! – ослабив руки, окликнул его Атаман.

Голова парня безвольно качнулась набок, взмокшие волосы рассыпались по лицу.

– Эй… – снова позвал Атаман и похлопал по темным щекам недавнего соперника.

С каждым хлопком лицо парня безобразно перекашивалось то в одну, то в другую сторону.

Атаман встряхнул парня, прислонился к его груди.

– Вот же дурак! – в ярости прокричал он. – Я же просил тебя…

Где-то совсем близко скрипнули тормоза, послышались приглушённые голоса, звяк оружия.

С трудом вдохнув в себя воздух, Атаман поднялся на ноги, спотыкаясь и падая, побрёл сквозь густую чащу к реке, теперь уже видя только лишь в ней своё спасение. Если б была погоня, его наверняка бы догнали, но чужие голоса людей не продвинулись дальше места его схватки. Они ещё не знали чужой им местности и, видимо, боялись попасть на засаду. Уже у самой реки он наконец осмотрелся. С удивлением увидел в своих руках автомат. Он всё-таки вырвал его из ослабевших рук своего соперника и всю дорогу волочил за собой. Атаман понимал, что там, на своей стороне, этот автомат будет ему не нужен. Он нашёл глазами ствол упавшего тополя, уже полусгнившего, покрытого лишайниками и мхами, засунул под него свой трофей, засыпал сухой корой.

«Может, когда-нибудь пригодится…» – подумал он.

Тут силы окончательно покинули его. В сердце запекло, забулькало, и ему стало нестерпимо душно. Разодрав на горле рубаху, он в каких-то невероятных конвульсиях добрёл до реки и, уже ничего не помня, ступил в воду. У противоположного берега кто-то подал ему руку. Ничего не соображая, он вышел на мокрый песок.

– Атаман, ранен? – услышал он чей-то голос.

С трудом он поднял глаза.

– А, старлей… – прохрипел он. – Старлей…

– Ты ранен?

– Ранен… – кивнул Атаман и, спотыкаясь, пьяно побрёл по-над рекой к дому.

Где-то на полпути он неожиданно ткнулся головой в мягкую грудь жены. Виктория обхватила его, прижала к себе.

– Ты чего?.. – отстранив ее, удивлённо спросил Атаман.

– Там стреляли…

– Стреляли?.. – вновь искренне удивился он.

– Стреляли…

– Ах да… Это на магистралях…

Зачем-то Атаман попытался вспомнить снившийся накануне сон, но, как ни старался, ни один образ не всплыл в его памяти.

Доковыляв по дома, Атаман слёг и несколько суток не поднимался с постели. Он не ел, не пил, даже не спал. У него ничего не болело, но всё время не доставало воздуха. От этого его мутило и рвало, а так как рвать было нечем, казалось, что вот-вот он выплеснет из себя все свои внутренности. Виктория влажным полотенцем утирала его почерневшее лицо, а он конвульсивно отмахивался руками и в бреду повторял одно и то же:

– Господи, как я устал!.. Почему?.. Как могло это статься?.. Такие ж русские мальчишки, такие ж кресты на груди… И вдруг… Что нужно было сделать с их мозгами, чтоб они вдруг увидели себя ариями, а нас грязным улусом Орды?.. Как я устал…

* * *

– Маруся… – далеко за полночь тихо позвал Иван Власович.

– Вот она я, – склонилась над ним Мария. – Может, поешь чего? Ты за вчерашний день и крошки не взял…

Старик отрицательно качнул головой.

– У меня узварчик настоянный, холодненький, как ты любишь…

Вновь старик качает своей головой, и белые прядки волос рассыпаются по его восковому лбу.

– С грушами… – продолжает уговаривать жена. – Ты ж любишь с печёными грушами…

– Батюшку привезли? – чуть слышно шепчет Иван Власович.

– Послали к Антонию, а его нет, в отъезде… – отчитывается Мария. – К завтрему должен обернуться, – говорит она, словно оправдываясь.

– К завтрему не успеет… – шепчет старик.

– А ты потерпи… Куда тебе спешить?…

– Маруся, помолчи, – просит старик. – Я щас покаюсь тебе, а ты слово в слово Антонию перескажешь. С грехами тяжко и боязно…

– Тю на тебя! – всплёскивает Мария. – Какие ж там грехи – ты весь на ладони…

Мария хотела ещё что-то добавить, но ей вспомнилась Людмила, и она умолкла.

– Ты думаешь только Людмила?.. – словно читая её мысли, шепчет старик. – Людмила-Людмила… Как придёт, скажи прощения её спрашивал… А ещё…

По щеке старика скользнула слеза, разбилась о колючий подбородок.

– Чего ещё ей сказать? – уже без ревности спрашивает Мария.

– Скажи, прощения спрашивал, – вновь повторил старик и надолго умолк.

Она хотела уже уйти, но он коснулся её руки своими холодными пальцами.

«Остывает уже», – подумала она и, взяв его руку, стала отогревать её своим дыханием.

– Антонию скажешь: дюже беспечно жил…

– Ваня, ну что ты такое приплетаешь?.. Ну как я буду Антонию… Подумает, что наговариваю на тебя зряшнее…

– Маруся… – уже с хрипом шепчет старик. – Не держи на меня сердце… То всё давнишнее и пустое… Только одну тебя и жалел…

– Ванечка!.. – вдруг всхлипнула Мария. – Ванечка, родимый, не терзай себя… Я ж первая во всём виновата… Ты ж как в армию призывался, помнишь, мы к речке с тобой ходили… А потом как ушёл, а у меня… А я спужалась, что не поверишь, подумаешь нагуляла с кемся – откажешься… Пошла к Грачихе… Она воды вскипятила да спицею… Вот Господь и отказался от меня – оставил на век бездетною… А ты подобрал…

Утром приехал Антоний, Ивана Власовича успели пособоровать и ему неожиданно стало легче. Вымытый, побритый, он лежал в свежей рубашке и кротко улыбался.

Пришёл кум Павло. Присев у самой кровати, некоторое время сидел молча.

– Ну как ты, полчанин? – наконец произнёс он.

– Пора уж мне… – прошептал Иван Власович. – Воняю уже, как дохлый кобель…

– Ничего не воняешь, – возразил Павло. – Мария за тобой смотрит, не даёт загнить…

– То так… Я её обижал, а она вот…

Снова надолго умолкли.

– А Серёжка щас бандеровцев лупит… – не без гордости прошептал Иван Власович.

– Лупит… – соглашаясь с ним, кивнул кум Павло.

– Что-то Атамана давно не видать, – неожиданно прошептал Иван Власович. – То наведывался, а щас не видать…

– Захворал Атаман… – уклончиво ответил Павло.

– Вон чего?.. Хворает… Ему хворать нельзя…

– Нельзя… – согласился Павло.

– Кум, хочу тебя попросить…

Вслушиваясь, Павло наклонился к старому другу.

– Сыграй на прощанье…

– Чего? – растерянно осмотрелся Павло.

– Ну, нашенскую сыграй… Я сам пробовал, а голосу нет…

Павло вновь осмотрелся, словно ища у кого-то поддержки, но так как они были одни, наконец зажмурил глаза.

Последний нонешний денёчек

Гуляю с вами я, друзья!.. —

гаркнул он во весь голос, так, что вздрогнули занавески на окнах.

– Ты чи сказился, Павло?! – вбежав в комнату, накинулась на него Мария. – Тут такое дело… Чай не свадьба…

Павло поднялся, словно извиняясь, растерянно развёл руки.

– Вот так, Власыч, не разгуляешься ноне… – наконец произнёс он.

– Она вечно встряёт не в своё… – слабым голосом прошептал Иван Власович. – Ты на неё не серчай. Баба – какой с неё спрос…

Через два дня Иван Власовича отпели. Лёха на своей расхлябанной бричке отвёз на кладбище гроб, где рядом с Серёгой была уже выкопана могила. Перед тем как забили крышку гроба, Мария долго хлопотала у его тела: то поправляла венчик, то крепче сжимала в его холодных руках крестик. Слёз уже не было.

– Ну, прощай, – наконец сказала она. – Жди вскорости и меня…

Перекрестившись, она поклонилась ему, и ей показалось, что Иван Власович улыбнулся в ответ.

* * *

А Атаман скоро выздоровел. Прибыли новые люди, которых нужно было вести через линию, и хворать стало некогда…

На краю России

Моему отцу – Николаю Васильевичу Можаеву

Все мои болезни проявляли свои первые признаки во сне. Привидится какой-нибудь вздор – не успеешь проснуться, а всё уж и сбылось по-своему. Приснилась драка, в которой пырнули ножом попал на операционный стол с аппендицитом. Если сшиб, стоптал табун диких коней – утром хлестать карвалол и прочие сердечные капли.

Сегодня во сне я падал с какой-то скалы. Боль в колене была столь реальна, что, ещё не проснувшись, я понял: вновь дал о себе знать застарелый артроз. К утру колено моё распухло, и я едва мог шевелиться.

Если на рассвете я не поднялся, домашние знают – заболел.

Пересиливая себя, сползаю с постели, ещё раз осматриваю колено – минимум две недели я недвижим.

– Опять? – спрашивает жена.

– Опять… – чувствуя себя виноватым, отвечаю я.

– Знову во сни футбол гонял? – шутит тёща.

Молчу, мне не до шуток.

– Поедем в больницу? – спросит жена.

Отрицательно качну головой. Лучший мой лекарь – балкон.

– Дався иму той балкон… – как о ком-то постороннем, ворчит тёща. – Ихал бы в больницу – там люды знаючи, може, чим и пособят.

– Наверх, – коротко командую я.

С двух сторон подставляют мне плечи, – справа жена, слева – тёща.

– Хоть раз тэщу приобымэ, – смеётся та.

Превозмогая боль, поднимаюсь по крутой лестнице на мезонин; распахиваю дверь на увитый виноградной лозой балкон.

Дивная наша жизнь: в суете не помнишь себя, забываешь о Боге. Для чего ты, зачем? – некогда думать. Бывает, оглядишься округ – весна, сладко пахнут на деревьях ожившие почки, особенно звенят небеса. Не успеешь проводить караваны гусей, запомнить знакомые приметы – закружила тебя сумятица. Очнёшься от зябкого вороньего карканья – осень. И не вспомнишь: жил ли ты на земле, нет ли – всё испохабила суматоха.

Болезни вырывают нас из житейской круговерти, дают возможность опомниться, оглядеться, – оттого и принимаю их с радостью. «Любочко хворать, абы не умирать», – вспоминаю я весёлую присказку своего деда, и, внутренне улыбаясь, падаю в кресло.

Жена приносит стул и подушку, осторожно укладывает больную ногу; рядом на столике оставляет завтрак, лекарства; спешит управлять домашнее хозяйство.

– Видишь, теперь я не помощник… – всё ещё чувствуя себя виноватым, говорю ей.

– Лежи… Ты свои дела на век переделал, – строго отвечает она. – Детям оставь…

«Разве всё переделаешь, – думаю я. – Суета, вечная суета…»

Под моим балконом, смутно поблёскивая утренней сталью, розовой дымкой дышит река. Это Деркул, по которому проходит невидимая граница. За Деркулом, далеко, пестрят клевером и дремлющим одуванчиком луга, за ними меловая гора, изрытая белёсыми ериками, по краям которых тянутся ввысь заросли тёрна и сибирька.

Растущее солнце поедает на лугу остатки тумана: ярче разгораются омытые росой травы. Над ними, плавно покачиваясь, кружат оголодавшие за ночь ястребы. «Синь-синь-синь…» – где-то звенит овсянка. «Тень-тинь-тюнь…» – спорит с ней невидимая пеночка.

Правее луга, повторяя изгибы старого русла, сбегает к Деркулу заросшая древними вербами и тополями Логачёва левада. Уже с раннего утра, предвещая скорую непогоду, там верещат копчики и прочая хищная птица.

Но когда неспокойно в небе и в лицо мне дует западный ветер, хищники умолкают, и слышен лишь шум и покряхтывание деревьев.

За Логачёвой левадой прилепился к горе старый казачий хутор Герасимов. По утрам, когда остывший в ночи воздух свеж и звучен, оттуда хорошо слышны голоса, гвалт гусей и рёв уходящих в стадо коров. Когда-то наши предки служили в одном казачьем полку, теперь наши дети – в разных армиях.

«Динь-динь-динь…» – плывут над землёй ясные звуки колокола – благовестит, сзывает к заутрене старый храм. Мне видать лишь его золочёный крест и омытую утренним багрянцем маковку. Осенью, в солнечные дни, когда раздетая левада сквозит жёлтым светом, сквозь неё проступают синие купола и даже часть белокаменных стен. Когда-то в этой церкви меня крестили, сейчас без паспорта и миграционной карты через погранпосты сюда не пройти – чужое государство.

Деркул у моего дома замедляет свой ток, а на Галичкиной яме и вовсе почти недвижим; заводи затянуты ряской, над которой покачиваются островки осоки и беловато-розовые зонтики сусака; чуть дальше, на чистой воде – цветы жёлтых кубышек и белых лилий. Здесь рыбное место, и сюда сходятся рыбаки как с нашей, так и с той стороны. Публика самая разнообразная, от знающих себе цену персональных пенсионеров до весьма сомнительных личностей.

На другом берегу, оседлавши замшелый пень, раскидывает свои снасти Лёха Кудин. Его хищно-заострённое лицо с постоянно кривящейся язвительной ухмылкой в губах, наглый, пронзительный взгляд обличали в нём едкого человека. Без пошлых шуток-прибауток, без жёлчных колкостей в чей-либо адрес он не может прожить и минуты.

В юные годы Лёху не единожды колотили за скверный норов, но это не сломило, – скорей укрепило его боевой дух.

Разматывает Лёха удочки, а сам уж рыщет своим нахальным взором, кому бы пожелать «хорошего настроения». Долго ждать не приходится – на нашем берегу появляется мешковатый увалень Зынченко.

– Привет, хохол! – радостно кричит Лёха. – Эй, Россия, как вы у себя такое юдо терпите, он же у вас всё сало сожрёт!

Зынченко степенно раскладывает удочки, молчит. Эта его невозмутимость больше всего раздражает Лёху.

– Во, пришёл хохол – наклал на пол, – уже пошловато куражится он.

– Приишов кацап – зубами цап, – наконец огрызается Зынченко.

– Я тебе дам «кацап»… – на полном серьёзе обижается Лёха, – Ишь – донских казаков к кацапне приписал.

– Ты дывы, якый козак выыскався, – берётся за дело Зынченко. – То тоби зарас ни Вийско Донске, а моя нэнька Украина.

– Да хоть Турция – мне по барабану, а вот тебе, Зынченко – хана там, за Деркулом.

– Это ж чему так?

– А ты что, не знаешь – в России хохлов к жидам приравняли.

– Ну и добре, что так, – значит, заживём.

– «Заживёшь»… Я вот Натахе скажу – она теперь сало тебе не даст.

– Дасы и сало, и всё, чего трэба. Это тоби Людмила кругом отказуе – от ты и злый такый.

Подобные перепалки меж ними случаются чуть не каждое утро. Дальше словесных баталий дело не заходит – они свояки и по-родственному ладят друг с другом.

На нашей стороне, под огромной вербой, по разные от неё стороны, рыбалят Женька Кулёв и Захарыч. Кулёв – бывший инженер, потому всегда и во всём точен. Спроси его:

– Жень, здорового голавля выхватил?

– Миллиметров сто девяносто, – ответит тот.

Он, как и все, любит побалагурить, но, в отличие от Кудина, из рамок приличия никогда не выходит.

Единственный чужак здесь – Захарыч, солидный, но вызывающе-мрачный мужчина лет шестидесяти. На обвисших одутловатых его щеках красными нитями проступали следы былого пьянства. Он бывший юрист, и одно время даже был прокурором Луганска; сейчас, отойдя от дел и перебравшись в Россию, тихо живёт на своей даче. Понимая свою значимость в этой компании, Захарыч важно дует свои бульдожьи щёки, предпочитает не вступать в разговоры и так неестественно вскидывает свою плешивую тыквообразную голову, что остаётся лишь удивляться: как он в таком положении умудряется наблюдать поплавки.

Чуть выше омута, отражаясь в воде, тихо плывёт через реку красная рубаха. Это Сашка-атаман снимает свои сети. Одно время ему везло: в сети попадали метровые сулы и огромные, в полпуда, вырезубы. Захарыч, видимо, желая удивить своих домочадцев, стал досаждать Сашке.

– Сань, продай вырезуба. Только так, чтоб никто не знал… – канючил он каждое утро.

– Ладно, Захарыч, с завтрашнего дня – первый вырезуб твой, – наконец согласился тот.

Но наступало «завтра», потом послезавтра, новый день, новый…

– Ну, есть вырезуб? – каждое утро интересовался Захарыч.

Вырезубов не было.

Через неделю интерес Захарыча стал угасать, он всё реже докучал атаману, и его краткое «ну?» – звучало уже насмешкой.

Такое равнодушие задевало Сашкино самолюбие, и теперь он сам окликал бывшего прокурора.

– Захарыч, вырезуба купишь? – покачиваясь в лодке, кричал он.

– Один? – живо интересовался тот.

– Хоть двух.

– Большие?

– Кил десять, не мене.

– Почём?

– Известно: двадцать рублей – кило.

– Куплю!

Захарыч бросал удочки и, утратив степенность, трусцой бежал к Сашке.

Но как ни вглядывался он в сети, вырезубов там не находил.

– Где ж вырезубы?! – унимая одышку, сипел он.

– Так вон они, в яме барахтаются, – смеялся Сашка. – Я ж тебе на корню продаю.

Бормоча под нос что-то далёкое от юридических терминов, Захарыч возвращался на своё место, и теперь его было не разговорить.

Следующим утром Сашка опять окликал его.

– Захарыч, не знаю, куда девать вырезубов. Может, купишь?

Захарыч молчал.

– Покупай, Захарыч, нынче Николай, льготная распродажа – уступлю в цене, – потешался Сашка.

– Я ещё вчерашних не съел, – наконец отзывается тот.

Солнце поднимается выше, и на берегу, небрежно помахивая верблюжьими одеяльцами, появляются томные дачницы. Поравнявшись с рыбаками, они делают нарочито беспечный вид, но на деле им хочется с кем-нибудь пообщаться. Вот они уже замедляют ход, ищут глазами подходящую полянку, где можно раскинуть свои одеяльца.

Лёха Кудин, как породистый жеребец, вскидывает свою чубатую голову; сщурившись, кривит в коварной улыбке губы.

– Девоньки, вы пришли пополнить свой скудный словарный запас али поделиться своим? – интересуется он.

– Мы купаться пришли, – с вызовом отзывается одна из дачниц.

– А-а-а, купаться…

Девки в Деркуле купались,

Я на камешке сидел,

Девки чтой-то показали —

Я и с камешка слетел.

– От нэ може, щоб до когось нэ чипляться, – глядя вслед удаляющимся дачницам, вздыхает Зинченко. – Таки славни жинки подходылы, нет же – отвадив…

– Да ты, хохол, хоть хари ихние разглядел? – сплёвывает в сердцах Лёха. – Они ж страшней, чем вся моя жизнь…

– Я от што тебе скажу: був молодым, як ты, – тоже ума нэ мав. Дивчата сами до мэнэ липлы, а я переберав: и эта не глянется, и друга не така… А щас на яку нэ дывлюсь – та воны ж вси таки гарненьки…

С запозданием появлялся на той стороне Пашка – моложавый и чудоковатый парнища лет пятидесяти, прозванный по матери Бородавкой.

Жил Пашка под самой горой, в крошечном крейдяном домишке на две комнатёнки, в одной из которых обитал он сам, в другой ютилась престарелая больная мать Димара Лукинишна, которую больше знали как Бородавку.

Я хорошо знаю Димару-Бородавку. Когда-то она дружила с моей матерью и часто бывала у нас. Больше всего подкупала в ней безвозвратно утраченная нынешним поколением та стародавняя, неукротимая жизненная стойкость, позволявшая безропотно терпеть любые неурядицы, более того, воспринимать все невзгоды как нечто обыденное.

В молодости Димара была видной, красивой женщиной: вышла и ростом, и крепко сложенной фигурой, и высокой грудью, и правильными чертами лица. Только один недостаток портил её – крупная, величиной с фасолину, родинка на левой ноздре. Но улыбка её сочных губ, блеск огромных зелёных глаз до поры сглаживали этот изъянчик. Муж её Фёдор одно время был неплохим кузнецом, но назойливый люд, валивший к нему в кузню со всех окрестных хуторов, в конечном счёте разбаловал его, и он стал попивать.

Димара всячески противилась его увлечению: то уговаривала, то слёзно молила, а иной раз и роптала так, что Фёдору приходилось утешать её кулаками.

Поначалу несильно, лишь для острастки, да чтоб привить добрые манеры, а как она притерпелась, и, не вняв урокам, продолжала дерзить – дубасил на полную катушку, так, что иной раз не понять было: где у неё глаза, где губы, и где родинка.

Димара стойко сносила свои неприятности – не стонала, не жаловалась по соседям, только до времени помутнели её глаза, сморщились губы.

Сгорбатилась Динара, поседела и вдруг сразу стала той Бородавкой, которая нынче известна всем. Вместе с прежней красой утратилась и былая кротость. И однажды случилось так, что она сама поколотила своего хмельного мужа. И чудное дело – здоровенный мужик, привыкший во всём своеволить, только лишь опробовал кочерги, тут же размок хуже кислой бабы. От обиды, бессилия и позора он плакал весь вечер, потом маленько добавил и несколько раз кряду пытался вернуть утраченную славу, а, получив новые затрещины, захлюпил ещё горше. «Повешусь… Раз так – повешусь…» – пьяно гундосил он. «Верёвки в чулане, – подсказывала Бородавка. – Капроновую бери – она ловчей зашморгнётся». Так он и сделал – взял капроновую да сдуру и повесился на грушине.

Оставшись одна с сыном-оболтусом, который не был пригож ни к школе, ни к домашнему хозяйству, Бородавка поначалу так растерялась, что, придя к нам, сетовала на покойного мужа: «Ишь чего придумал – дров на зиму нет, крыльцо завалилось, крыша набекрень, а он в петельку нырнул и управился – живите, как хотите». При этом она матерно выражала свои скорбные чувства, и сама чуть ни запила с горя.

Но со временем здоровая природа брала верх, старые обиды поугасли – всё светлей и радостней были её воспоминания: «У Феди руки – золото, всё в них ладилось, за что ни возьмётся – сделает. Когда б не зелёная злодейка – цены бы ему не знала. Вот Пашка – тот невесть в кого уродился – одна дурь в голове от покойного и осталась, ничего более не привилось. Только и знает – Деркул да удочки…»

«Хоть рыбой тебя накормит, и за то спасибо…» – говорит ей моя мать.

«Да я разве вижу рыбу ту – либо ничего не поймает, либо пропьёт», – возражает Бородавка, и в который уж раз рассказывает, как они с Фёдором на Галичкиной яме поймали сома на восемь пудов. «Федя меня на вёслы посадил, а сам сеткой яму окутал и давай “хрюколом” под ярки ширять.

Вот сом почуял неладное, да как вскинется, как бурханёт – лодку аж подкинуло на волнах. Я спужалась, кинула вёслы, а Федя меня материт…»

Сморщенное, как печёное яблоко, лицо её вдруг преображалось, расправлялись морщины светлели, искрились счастьем глаза, и даже терялась привычная бородавка, словно и не было никогда ни смертного боя, ни выкидышей, ни слёз…

В последние дни Димара перестала к нам приходить – отказывали ноги.

Мать по пути в церковь навещает её, всегда одарит каким-то нехитрым гостинцем: то маслица занесёт, то варенья, а иной раз просто булку хлеба; нарочито строго отчитает: «Мы тебя выглядываем, а ты, подруга, совсем отбилась от нас».

Димара с трудом чикиляет по двору на двух палочках.

«Ох, Валюшка, когда ж его бегать – в гору некогда глянуть, – оправдывается она. – На Пашку никакой надёжи, а дел не убывает, – так дотемна и проканителишься…»

О болезнях – ни слова.

С Пашкой-Бородавкой я ходил в первый класс. Потом он отстал, и когда я оканчивал десятилетку, он осваивал пятый класс. Был он высок, худ и так несуразно скроен, что, казалось, вот-вот распадётся на части.

Левое плечо было как-то неестественно вздёрнуто выше уха, правая нога отставала и постоянно цеплялась за что-то, так что ходил он вихляющей походкой. Глаза его мерцали поиском мысли, а глуповатая улыбка в тонких губах всегда казалась некстати и выказывала безвольный характер.

Пашка представлял из себя бестолкового балбеса. Единственная профессия, которой он овладел, заключалась в том, чтоб вовремя нарезать на горе сибирька да навязать на продажу мётл. Зато как любил он это своё ремесло! Он мог часами рассказывать, каким образом он бракует единственные гожие для дела побеги, как вялит их в сарае, как сверлит в держаках хитрые отверстия и какими дивными восьмерками сплетает свою метлу. Послушать его, так это дело вовсе и не простое, и не каждому может даться. Ещё получалась у Пашки рыбалка. Больше ни к чему он не был пригоден.

Когда в Украине проходил референдум, Пашка, насмотревшись где-то телевизора, был первый агитатор за «самостийность». «В Украине всё есть – нашто нам Москва. Отгородимся и будем жить, как в Швейцарии», – говорил он в ту пору каждому встречному.

Огибая заросли густого тальника, Пашка наконец спустился к реке.

– Ну, як там в Швейцарии, сибирёк уродыв? – смеётся Зынченко. – То-то я дывлюсь – отъився на сыре!

– Чудно, да? Смеётесь? – по-детски обижается Пашка. – А как ваш парторг меня за ухо трепал… Забыл? Теперь чудно…

Пашка часто вспоминает тот трагичный для него случай, когда в разгар борьбы с «нетрудовыми доходами» его угораздило притащиться со своими мётлами к нашему магазину. К тому времени местные партийцы уже закончили громить хуторские теплицы, и Пашка был воспринят как новый вестник зарождающегося капитализма.

– Забыл, да? Справедливо?.. Веники отняли да ими ж ещё вдогонку по ж… хлопали… Законно?..

В такие минуты Пашка похож на огромного обиженного ребёнка.

– Тут дело серьёзное, без арбитражного суда не обойтись, – вступается за Пашку Кулёв. – Нанесён урон деловой репутации, плюс упущенная выгода…

– Плюс моральный ущерб… – подсказывают с обоих берегов. – Если дело правильно раскрутить – будешь, Паша, по Деркулу на яхте гонять…

– А где это, арбитажный?.. – заметив поддержку, вдохновляется Пашка.

– В Гааге. Там только такие дела и решают… – потешаются рыбаки.

– В Гаагу?.. – скисает Пашка. – Это аж за Америкой… Туда одним адвокатам денжищ вагоном вези…

– На что тебе адвокаты? Вон Захарычу вырезуба поймаешь – он тебе любую бумагу сварганит.

Не успел Пашка помечтать о яхте, о будущих дивидендах, как в разговор вступил Лёха, – у него вечно какая-нибудь подлость на языке.

– Из этого роя не выйдет ни… – прервав Пашкины грёзы, заключил он. – Таможенный сбор не платил? А это… Не платил, Пашка? Ну – контрабанда!

– Эдак и террариум твой конфискуют! – тут же переменившись, подключаются и другие.

– Это что еще за тарариум? – тревожится Пашка.

– Куренёк твой. Отнимут вместе с гадюками.

Пашкин домишко давно уж славился тем, что в непогоду со всей горы в него сползались всевозможные гады. В одно время Бородавка боролась с ними – теперь только лишь причитает: «Уж и не знаю: кто в доме хозяин… В худую пору столько набьётся этой сволочи – ступить негде. Прямь наказание Господне…»

– Пусть отымают, – храбрится Пашка. – Меня эти ужасти до печёнки достали!.. Вон, не дале как вчера: отсунул занавеску – а она развалилась на весь подоконник, вытаращила на меня наглющие глазища, хвостом помахивает да подмигивает – знает, мерзость, что на окне бить не буду – стёкла расшибу.

– А Бородавка чего?

– А чё ей! Ей и байдюжи, она с ними в обнимку спит, а я не могу. Так бы кинул всё да сиганул через Деркул, а деться некуда…

Стали Пашке сочувствовать да подсказывать разные варианты, как наладить приличную жизнь. Больше склонялись к тому, что единственное спасение – это женитьба.

– Да гляди, Паша, одной жены мало будет – минимум две. Одна на хозяйстве, другая – гадюк по дому гонять.

– А может, и одной хватит, – со знанием дела рассуждал Лёха. – Это какая ещё попадётся, а то с иной никакая гадюка не уживётся.

Пашка по-детски непосредственен и наивен. Рыбаков мёдом не корми – дай только над ними позабавиться. И только один Захарыч, помня былую свою значимость, никогда не вступал в глупые разговоры; он даже не улыбался и смотрел на Пашку с откровенным презрением и брезгливостью.

Вот Сашка-атаман наконец выбрал сети, причалил к берегу, привязал к вербе лодку. О Пашке на время забывают.

– Ну-ка, что у тебя? – интересуются рыбаки. – Много кушуру хватанул?

– О-о-о, плотва миллиметров по триста! – объявляет Кулёв.

– А что, у Петяшки с Адамом, получается лов?

Петяшка и Адам ставят свои сети ниже Галичкиной ямы, на мелководье. Петяшка – наш, Адам – с той стороны. Они кумовья, и всё у них едино, всё поровну: и рыба, и барыши, и водка…

– Я вечером сетку раскидывал, – рассказывает Сашка. – Слышу: залязгали. У каждого дубиняка с оглоблю, вот они и шлёпают по воде – загоняют.

По гомону слышу – уже хлебнули. Усердно молотят. Я своё дело закончил да и думаю: дай гляну, что они в свои сети нагнали. Подхожу, а там мат, аж лист осыпается. Они покуда палками плюхали да рыбу гнали, у них сети кто-то увёл.

– То биды нэма, – говорит Зынченко. – Хиба им на пользу рыба – водка одна.

– Что пропито-прогулёно, то всё в дело произведёно, – возражает Лёха.

Стали оба берега гадать: кто мог упереть сети – «наши» или «ваши». Выходило, что «беду» можно было ждать с любой стороны. Спор мог длиться ещё долго, но на берегу появился хмурый с похмелья Петяшка.

– Так, Петяха, жалься! – приказал Лёха. – Пока прокурор на месте, будем бандитов ловить.

Захарыч прокряхтел, но вмешиваться в разговор не стал, по обыкновению промолчал.

– Каких бандитов?.. – туго соображал Петяшка.

– Ну, сети у вас упёрли?

– Ничего не упёрли… – ещё больше супится Петяшка. – То мы это… С Адамом вчерась хватанули маленько и забыли поставить их. А как рыбу загнали – сетей-то на месте и нет… Что думать? Погоревали да по домам.

Только на двор, а жёнка: «Где болтался?» – «Рыбу ловил». – «Брешешь – сети дома висят». Надо ж такому случиться… Еле оправдался.

Всем весело, все смеются, один Зынченко негодует.

– Видав яка бестолочь?! Рыбу за кордон угнали – теперь гогочут… Та лучше б вже покралы ти сити…

Солнце перевалило через вербы, припекало всё жарче. Клёв поутих, и рыбаки начали расходиться. Первым смотал свои удочки Зынченко.

– Куда ж ты, свояк? – доставая початую бутылку, окликал его Лёха.

– До дому – куды ж ще. Надо сино сгребать. Кувшинки он до свого часу позаныривали – дощь будэ. Так що не до вина. Кланяйся Людмиле – пишов…

– Натаху за меня поцелуй!

– Поцелую – невелыкий труд…

Вслед за Зынченко незаметно уходит с рыбалки Кулёв – у него свои потайные тропы.

Небрежно помахивая своим уловом, величественно запрокинув голову, важно шествует по дорожке Захарыч. Он картинно выпячивает свою грудь, впереди которой подрагивает с каждым шагом мощный, как набитый рюкзак, живот. Когда с Захарычем кто-то здоровается, он благосклонно прикрывает глаза и чуть заметно кивает головой.

Из Логачёвой левады далеко слышен Лёхин дискант:

Мы с Натахой мылись в бане,

Отвалились косяки,

Неужель меня посодят

За такие пустяки?

Он уже успел выпить с Петяшкой и теперь до самого дома будет сыпать куплетами.

Скоро на берегу остался один Пашка – ему спешить некуда. В одиночестве он скучает и всё чаще обращается ко мне.

– А ты, Николаич, опять прихворал? – окликает он меня.

– Прихворал.

– Это хорошо.

– Что ж тут хорошего?

– Отдохнёшь. Это табе святой Николай вспомнил – роздых устроил.

Что ему скажешь в ответ – лишь улыбаюсь. Оттого ли, что Пашкина жизнь убога и бестолкова, а моя слажена и устроена, чувство подспудной вины перед ним не покидает меня.

– А я, слышь, Николаич, чуть ни женился, – весело трясёт кудлатой головой Пашка. – Я этим насмешникам, – повёл он взглядом по опустевшим берегам, – сроду ничего не скажу… Ты человек серьёзный, – тебе можно.

Ты мою маменьку хорошо знаешь, – ей чаго в голову втемяшится – не отступит, пока по её не станет. Придумала она женить меня – гудит и гудит кажен день: – «Хата немазана, печка небелена… Вот мол подохну – вовсе всё срушится».

Я ей: «Маманя, ты погляди на нонешних ушлых баб – какая дура сюда пойдёт!»

«Может, и найдётся какая… Я вот пришла к твоему отцу…»

«Нет, маманя, ныне умные все – дур не сыскать».

А она всё своё. Откуда ей в руки газетка попала, сроду кроме Писания, ничего не читала, тут развернула и тычет мне объявление:

«Ищу спутника жизни» – и адрес к нему.

«Беги, – говорит, Паша, – пока не перехватили».

Ну, я космы-то разодрал, рубаху праздничную заштопал, новые шнурки в кеды вставил, даже галстук на шею надел; одеколоном надушился – и на автобус. Прихожу по адресу, а там особняк… Я такие только на картинках видал – Зимний дворец! Может, думаю, ошибка какая, нет – всё точно, как по газете. Только к дворцу не подступишь – всё на запорах. Огляделся, вижу: кнопочка на воротах, я её тихонько и придавил. А что тут такого; я ж не виноват, что объявление в газете. Правильно? Вот. Не успел руку отнять – голос оттуда: «Кто ты и зачем?» Я и отвечаю: Пашка, мол, я, по объявлению – жениться хочу. «Ну раз жениться, то заходи». Ворота сами и расступились. Только вошёл, а они за спиной щёлк – и съехались. Поглядел назад, примерил глазами – метров пять высоты, – нехорошо на душе стало, прямо аж загрустил маленько. Потом поразмыслил: а чего бояться – если хорошо нагонят – перескочу.

Иду, значит, в Зимний дворец, куда ни глянь: мрамор да золото – плюнуть некуда, такое богатство. Вхожу в огромную залу, а там уж свадьба в сборе сидит – гульба на полную катушку. Засомневался я: туда ли попал. А со всех сторон кричат: «Туда, туда! Сади жениха на почётное место!»

Мне опять неловко.

«Я, – говорю, – наверное припоздал маленько?»

Нет, отвечают, в самый раз угодил. В общем сватаю, только кого, не пойму: баб много – глаза разбегаются. А как не ту ухвачу? Оскандалюсь.

Тут объявляют штрафную мне и подносят стаканчик величиной с небольшой графин. Ты меня, Николаич, знаешь, я человек простой, если ко мне с душой да по-доброму – пью без рассуждений.

Осилил свой штраф, фыркнул для приличия, и так всех обрадовало моё расположение, что кинулись потчевать меня всякими яствами. Такая закусь не каждому по губам, и как те блюда зовутся – до сих пор не знаю.

На икру налегаю, а дело помню, зыркаю по сторонам – суженую выглядываю. Но решил так: этикета рушить не буду, всё ж таки не дома – в гостях; хряпну стопку-другую – там, гляди, и разъяснится. А после пятой осмелел, стал уж строго спрашивать:

«Где ж, – говорю, – невеста моя?!»

«А бери, какая приглянется», – отвечают.

А после пятой они все, на какую ни посмотрю – глянутся.

«Мне, – говорю, – ту, что в газете объявлялась».

Хозяин – грюк кулаком по столу.

«Кто объявлял в газете?!»

А со всех сторон:

«Я! Я! Я!..»

«Ладно, – говорит хозяин, – эту бери!» – И указывает на ту, что примостилась у него на коленях. «Как она тебе?» – спрашивает.

Оглядел её – худобина, чуть ни насквозь видать, да и отвечаю ему по чести: мордяха, мол, славная, но на такой здорово не поездишь.

«А ты что, для езды себе выбираешь, – есть у меня и такие».

«Да нет, – говорю, – для езды велосипед дома есть – у меня хата немазана», – И рассказал им про хатёнку свою, про маманю и даже гадюк помянул.

Так всем весело моё житьё показалось – со смеху чуть не подохли. Хозяин опять кричит:

«Кто жениху хочет хату мазать?!»

«Я! Я! Я!..» – со всех сторон.

И так это меня растрогало, что налил сам себе штрафной стаканчик да и опрокинул в себя. Как я потом расставался со всей этой свадьбой, как назад через ворота лез – не помню.

Проснулся утром – знакомая гадюка на подоконнике. Лап, лап, по кровати – со мной никого.

«Где ж ты был?» – спрашивает мамка.

«Женился», – отвечаю.

«И где ж невеста?»

«Эх, маманя, – говорю, – неподходящие там невесты – раздумал».

А как в голове поутихло, взялся я опять мамкину газету листать, и вот чего доглядел: газетка-то из Ростова, а я в Луганск ездил. Во угораздило!

Солнце выше, выше; ярко разгораются небеса, звонче трещат кузнечики. В самый зной к Деркулу с обоих берегов сбегается детвора. Визг, крик, шум… Мне уже не слышно Пашкиных слов; пробивающееся сквозь виноградные листья солнце смежает глаза. В дрёме я не замечаю, как уходит с Деркула Пашка, как стихают детские голоса. Вдруг вздрогну от тишины.

Склонившись к горе, бледное солнце едва проглядывает из багровой дымки. Неслышно плывёт через реку красная рубаха – Сашка-атаман ставит на ночь сети. Со двора долетают до моего слуха приглушённые голоса.

Это старуха Власовна делится своими бедами с моей матерью. За Логачевой левадой ударил колокол, поплыл над землёй благовест – окончилась вечерняя служба.

– А ты, Устиновна, в церковь сегодня не ходила, аль завернули, как и меня? – угадываю я голос Власовны.

– Нет, не ходила, – отвечает мать. – Сын у меня захворал – всем гуртом правим домом. Спасибо ещё, сваха при нас, а то б зашились с хозяйством.

– А меня нонче не пустили, – жалуется Власовна. – Было сунулась, а погранцы: «Миграционну карту давай». Я им: «Ребятки, за картой сто вёрст ехать, а церковь, вот она – только мост перейти. Какой с меня прок – пустите, ради Христа». А они как посатанели. «Нет, – говорят, Ч ты, может, диверсант». – И гогочут себе в полный рот. К чему ж это движимся, Устиновна? Я уж и место себе на храмовом кладбище присмотрела, там ведь и мамка моя, и няня, и я туда лечь хочу. Неужто разлучат?

– Праздник нынче – Никола, вот они и перепились… Авось образуется всё… – успокаивает Власовну мать.

– Нет, Устиновна, пьяный проспится, дурак – никогда. Не уладится…

Последние дни…

В розовом мареве тихо угасает вечернее солнце; звонче становятся звуки. Вот покатился по Деркулу звучный лязг. Дальше, дальше, дальше… Это Петяшка с Адамом погнали рыбу к своим сетям. На макушках столетних верб, на церковном кресте ещё тлеет закатная лазурь, а от горы ползёт по лугам серый сумрак.

– Пойдём, я помогу тебе спуститься, – трогает меня за руку жена.

– Нет, я останусь здесь, – отвечаю ей.

– Тогда я принесу поесть.

– Не надо, я не хочу.

– Хорошо, принесу тебе одеяло.

– Мне не холодно.

– Ночью замёрзнешь – укроешься.

Остаюсь один. Из нижних комнат хорошо слышны знакомые голоса.

– Вин колы заболие, становится несносный, – ворчит тёща.

– Ничего… Пусть побудет с собой, иногда это лечит… – отвечает жена.

Где-то в прибрежных зарослях на нашей стороне прокричал свою прощальную песнь дрозд: «Спиридон… приходи… чай пить, чай пить, чай пить…» За Деркулом, в лугах, ему отозвался перепел: «Спать пора, спать пора, спать пора…»

На границе сумрака и света, над угасающим церковным крестом, зачем-то привиделся мне усталый лик Спасителя. Изумлённый, вглядываюсь в тухнущее небо, где стремительно наползающая южная мгла поглощает знакомые мне черты.

Стихли птицы, умолкли людские голоса. За Логачёвой левадой на чужой стороне дремлет казачий хутор, меркнет маковка крестившего меня храма. Тихо и душно. Тёмно-лиловая туча надвигается с запада. Вот полыхнула над ней зарница, потом другая, третья… Всё ярче, ярче… Где-то невнятно пробормотал гром. Густая тьма окутала всё пространство, и нет в этом мраке ни границ, ни пределов.

Тяжёлой, непослушной рукой крещусь на невидимый храм.

Господи, отчего так грустно и одиноко мне по ночам?

Примечания

1

«Айдар» – украинский нацистский добровольческий батальон, известный своими зверствами на территории республик Донбасса.

Content

Александр Можаев
За чертой

О новой книге Александра Можаева

«Дима» и его «музыка»

Жека, Кудин, Носач и другие…

Пеночки-конфетки

Батюшка Никодим

Кудин и Натаха

Свадьба Носача

Мэр Данилов

Приходила в Деркул полая вода…

Кубане́ц

Граница

Павел Николаевич Дуня

Последний герой

Смутные дни

Лёха Гроза

Раб божий Иван Ильич

Луганск – мёртвый город

За чертой

Между тьмою и светом

Последний нонешний денёчек

На краю России

Примечания