Фэя Моран

Такие разные миры

Глава 1

Каждый из нас наверняка хоть раз в жизни задумывался, каково это – жить в мире, если ты не такой, как все? Я, по крайней мере, точно задумываюсь.

Потому что сама была таким человеком.

Нет, конечно, есть и похожие на меня люди, и есть те, кто с пониманием и дружелюбием ко мне относится, но большинство окружающих живут совсем иначе. Везде я чужая. Мы существуем в непохожих вселенных, и каждая полна правил. Мне нравится жить в своей, но все смотрят на меня как на несчастную жертву.

Я – дочь эмигрантки и англичанина, мусульманка, живущая в Штатах. И в этом все дело.

– Бисмилляхи рахмани рахим, – тихо произнесла я почти себе под нос.

Именно с этих слов мусульманам положено начинать употребление пищи. Это наш вариант молитвы, которую христиане произносят за столом, взявшись за руки. Так мы благодарим Бога за еду. Считается, что любая трапеза, которая не начинается с этих слов, проходит в компании уплетающего за обе щеки Сатаны. Но стоит их произнести, как он громко и смачно выблевывает все, что успел проглотить, и снова остается голодным. В детстве меня это всегда смешило, и я громко кричала в пустоту: «Так тебе и надо!»

И наш сегодняшний завтрак, как всегда, начался именно с этих слов.

У меня совсем не было аппетита, но, дабы подкрепиться перед тяжелым и стрессовым днем, я насильно запихивала в рот кусочек катаефа[1], испеченного мамой еще в шесть утра. Наверняка мой невеселый вид не остался незамеченным, раз папа поглядывал в мою сторону целых полчаса, а потом вдруг начал спрашивать:

– Все в порядке? Выглядишь задумчивой. Чересчур задумчивой.

– Она просто немного волнуется из-за новой школы, – ответила за меня мама, стоя у плиты и продолжая готовку.

Я промолчала: все и так было ясно.

С громким шумом на кухню вдруг влетел мой двенадцатилетний брат – единственный ребенок на всем белом свете, которого я искренне любила. Каштановые волосы, которые достались ему от папы, торчали во все стороны, извещая всех о том, что их обладатель ванную комнату еще не посещал. Он метнулся к холодильнику, только появившись на кухне, и достал пакет молока.

– Кани, садись за стол и позавтракай с нами, – недовольно протянула мама. – И скажи пару ободряющих слов своей сестре.

Кани устремил взгляд небесно-голубых глаз на меня и улыбнулся самой успокаивающей улыбкой на свете.

– Все будет в шоколаде, сестренка, – произнес он громко, словно читая стихотворение в переполненном зале. – Я уверен, что ты волнуешься зря.

– Я не волнуюсь, – запротестовала я, нагло пытаясь обмануть саму себя. – Возможно, совсем чуть-чуть.

Мама взглянула на черный шарф, покрывающий мои голову и шею, и ей все стало понятно за считаные секунды.

Да, признаваться я не хотела ни в какую, но волнение мое было вызвано именно этой тканью, закрывающей волосы от чужих глаз. Я понятия не имела, как примут меня новые одноклассники, как отреагируют учителя и все остальные американские подростки, и оттого напрягалась при мысли о том, как вхожу в здание школы и тут же становлюсь объектом внимания десятков любопытных глаз.

Хотя нет, я прекрасно знаю, как они отреагируют.

«Если решишь самоликвидироваться, делай это подальше от нас». Потом последует смех, будто это действительно смешно.

Или немного иначе. Например: «Из каких ты террористов? Афганских? Или иракских?».

Вот что они, скорее всего, скажут.

– Адиля, – начал папа осторожно, заметив, как мы с мамой многозначительно переглядываемся, – может, ей как-то иначе завязать платок? Как-то более незаметно. Словно это простое украшение или женский аксессуар.

Мама лишь набрала в легкие побольше воздуха, но промолчала. Вероятно, ей казалось, я способна сама отвечать. По ее лицу я даже успела решить, что она кивнет, согласившись с мужем.

Но вот чему меня учили, так это тому, что я достаточно взрослая, чтобы самой решать, как распоряжаться своей внешностью. Так что молчание и смирение было не про меня.

– Пап, я не хочу его снимать или надевать как-то иначе, – сказала я нарочито серьезным тоном. – Не хочу изменять своей религии из-за кучки дураков.

Мама взглянула на меня почти с гордостью, и я тоже почувствовала гордость за саму себя. И все же она вполне могла согласиться с папой, если бы я не настояла на своем.

Никто никогда не заставлял меня надевать хиджаб[2]. Но как же велика проблема, которая исходит от тех, кто не верит этому. Многие с пеной у рта, стоя с плакатами с многозначительно громкими надписями вроде «Нет исламу в Америке!» или «Угнетение прав женщин в мусульманской религии», любят вопить: «У них нет никаких прав! Все эти тряпки – желание их отцов и мужей, а если они не соглашаются, их жестоко избивают!» Ты отвечаешь: «Я надела платок с любовью и по собственному желанию, даже зная, на какие риски иду». Но никто к тебе не прислушивается. Все хотят оставаться при своем. Всем все равно на твою правду.

Вот я и научилась помалкивать, никому ничего не доказывая.

Впервые я примерила платок, когда мне было пятнадцать, очарованная знакомыми девушками в хиджабах. Мне нравилось то, как загадочно они выглядели, как грациозно ступали по земле, какой от них веяло приятной энергией. Они казались мне настолько прекрасными, что я невольно сравнивала их с ангелами – со светлыми и чистыми существами.

Я, как и все, конечно же, ходила в школу, смотрела на своих сверстниц и не могла представить себе, каково это – носить короткие юбки или маечки. Многие девчонки надевали короткие шорты с колготками в сетку вместе с топиками, открывающими их животы. Кто-то носил облегающие джинсы, при этом не прикрывая места, которые я не представляла возможным оставлять на виду. Я же напяливала на себя широкую одежду, висящую на мне как на тоненькой веточке или ребенке, которому до этих вещей еще расти и расти. Носила широкие джинсы, сверху – рубашки или толстовки, доходившие почти до самых колен, а на голове, конечно же, длинный шарф, которым я закрывала волосы, откидывая свободные края на плечи. В общем, на фоне своих одноклассниц я всегда казалась самой настоящей монашкой.

И мне это нравилось.

Нравилось закрывать те части моего тела, которые могли вызывать глупые ухмылки и непристойные мысли у мальчиков, чьи гормоны и без того бушевали. К сожалению, мы живем далеко не в идеальном мире, чтобы не беспокоиться об окружающих нас извращенцах и маньяках. Конечно, хиджаб не гарантирует полную безопасность, но все же уменьшает риски.

Да, моя религия позволяла мне чувствовать себя по-настоящему комфортно, а не притесняла, как многие предполагали.

Я отпила немного сока из стакана, который заботливо протянул Кани, явно гордясь тем, какой он хороший брат. Затем он сел на стул в своей любимой позе – прижав к груди одну ногу, которую согнул в колене. Раньше родители просили его садиться ровно, но вскоре свыклись с тем, что ему так удобно.

– А что насчет тебя, приятель? – заулыбался папа. Он взял кусочек катаефа и, разжевав, проглотил. – Волнуешься?

– Да какое там волнуешься, пап! Я жду не дождусь оказаться в школе! Там столько возможностей завести новых друзей! А то прежние мне уже поднадоели.

– А они знают, что ты о них такого мнения? – спросила я, ужасно радуясь тому, как расслабились мои плечи под легкостью непринужденной беседы, начатой братом.

Кани усмехнулся.

– Думаю, знают.

Мама протянула мне пиалу с финиками, и я взяла один. На вкус он оказался почти таким же сладким, как карамельная конфетка. Вообще финики – это отличная замена сахару, не приносящая вреда.

По вечерам, например, мы часто (особенно с приходом гостей) сидели в беседке на маленьком заднем дворике, пока лампа откидывала наши желтовато-оранжевые тени на землю, и распивали чаи, закусывая сладкими финиками. И даже сахара класть совсем не приходилось. Я посмотрела на часы, и внутри снова все сжалось, словно от сильного страха. Но не сказать, что я боялась. Скорее, жутко не хотела выслушивать от подростков очередные упреки за свой внешний вид и, может, даже оскорбления из-за платка. Так что меня можно было понять.

– Ты ведь прочитала утреннюю молитву? – спросила мама.

– Да, – кивнула я. – И Кани разбудила.

– Отлично. И в школе не забудь помолиться.

– Если найду место.

Мама меня обняла: от нее исходило невероятное тепло, а ее руки согрели мои плечи.

– Не волнуйся. Все будет хорошо.

Я дважды кивнула; обычно именно таким образом я давала понять, что мне не нужно повторять. Мама тоже кивнула в ответ, и прядь ее волос упала на лоб, но она ловко ее смахнула.

У моей мамы очень густые черные волосы, которые она обычно собирает в хвост на затылке, но сегодня она почему-то заплела их в косу. У нее потрясающие ярко-зеленые глаза, которые достались ей от бабушки, и почти нереалистично правильные черты лица. В параллельной вселенной она могла бы стать очень востребованной моделью и возглавлять обложки известных журналов, заставив всех красавиц мира кусать себе локти. Благодаря своей внешности мама, как я верю, и привлекла внимание папы. В первую очередь именно внешность сделала ее очень популярной среди мужчин, окружавших ее когда-то, и собирала множество поклонников, каждого из которых она жестоко отвергала. Я слышала много рассказов о том, как, приходя с учебы домой, она не раз обнаруживала букеты цветов у порога. А иногда цветы приносили, когда она сидела дома. Да еще и любовные записки. Многие хотели завоевать сердце загадочной красавицы. Были даже попытки поговорить с ее отцом, моим дедушкой, а он первым делом отправлялся спросить мнения своей дочери касаемо возможных женихов. Но она всем отказывала, храня в сердце намерение для начала получить образование.

К слову, моя мама – арабка, переехавшая в Америку из Сирии еще в шестидесятых в поисках лучшей жизни. А вот папа… Он урожденный англичанин, но провел большую часть своей жизни в Штатах почти с той же целью.

Столь необычная пара всегда была предметом любопытства соседей, и все задавали одни и те же вопросы: «Как вы познакомились?». Ответ был прост и весьма банален: отец, Кристофер Уайт, был талантливым студентом в научно-исследовательском институте на факультете востоковедения, а мама, Адиля Багдади – восточной красавицей, решившей однажды воспользоваться своими первыми заработанными деньгами и проехать через всю Северную Америку.

Где-то там они и встретились. Так и сплелись судьбы двух, казалось бы, совершенно разных людей.

Когда родители впервые поняли, что их бешено колотящиеся сердца – это, вероятнее всего, влюбленность, мама, придерживаясь исламских законов, запрещающих добрачные отношения, была серьезна, не позволяла себе флиртовать, а лишь увлеченно рассказывала папе о своей религии, сидя за длинной партой в университете. А тот так же увлеченно слушал, растворяясь в ее глазах, которые казались ему самым прекрасным, что есть на этом свете. Он сам так мне и рассказывал, а я слушала и улыбалась, как дурочка.

Папа погрузился в изучение ислама и вскоре перешел из неопределенности в мусульманскую религию. Почти сразу он научился читать Коран[3] на арабском, совершать намаз[4] и изучил обязанности каждого мусульманина.

Вскоре их любовь стала вполне законной.

Думаю, что и слово «законная» звучит странно. А еще страннее, наверное, не понимать, как это – нельзя встречаться с парнями? Почему?

Вся моя жизнь с самого детства многим казалась одним сплошным запретом всего, что для остальных детей было обыкновенным делом. Так, соседская девочка уже в двенадцать лет убегала из дома с мальчиком, которого называла своим парнем, а другие девчонки, жившие через дом от нас, гуляли допоздна и веселились на разных подростковых вечеринках, пока их родители спокойно распивали на кухне чаи или смотрели очередное дурацкое шоу, которые без конца крутили по всем каналам.

Я могла бы завидовать этим детям, их беззаботности и мечтать однажды самой жить так же. Но этого не происходило. Мне это было попросту не нужно. А люди уже успели записать меня в несчастные, совершенно не зная ни меня, ни моих чувств.

Вот что меня просто вымораживало.

– Так, еще полчаса – и мы точно опоздаем, – произнес папа, взглянув на настенные часы, висевшие прямо над телевизором, и встал из-за стола. – Увидимся вечером, Адиля. – Он неловко провел рукой по щеке мамы, как всегда стараясь не показывать их взаимных ласк мне и Кани. – Дети, в машину.

Когда он это сказал, я уже стояла возле зеркала в прихожей и смотрела на свое отражение. Я поправляла головной платок, стараясь не выглядеть слишком необычно, что, конечно, было очень глупо с моей стороны. Я чаще всего носила свой хиджаб как паранджу, скрывая вместе с волосами и лицо, а это еще более необычно для американских подростков, не привыкших к подобному зрелищу. Такое они видели разве что в фильмах про террористов или на фотографиях в газетах, где сообщалось, что некая запрещенная организация едва не взорвала какое-то там здание. И, конечно же, меня тоже причисляли к тем, кто такое одобряет.

Многие, кстати говоря, путают эти два понятия, но на самом деле паранджа и хиджаб – вещи немного разные. Первое, например, больше похоже на просторный халат с длинными рукавами, драпирующий лицо и тело женщины, с прорезью для глаз, которую закрывает плотная сеточка, называемая чачван. Чаще всего паранджа бывает черного цвета и полностью скрывает все изгибы тела женщины, тогда как хиджаб – более «легкий» вариант, не скрывающий лица.

Сегодня свою излюбленную традицию носить хиджаб на манер паранджи я решила оставить до лучших дней, чтобы не пугать новых школьных приятелей (ну или врагов) своим видом.

Небольшая прядь черных волос выглядывала из-под шапочки, которую мусульманки надевают под платок, и я осторожно спрятала ее пальцем.

Мы с мамой из тех арабок, у которых светлая кожа и яркие глаза, хотя многие ошибочно считают всех выходцев из Ближнего Востока смуглолицыми и кареглазыми. У меня глаза отличались светлым зеленым оттенком, даже сероватым, что я считала неким своим достоинством.

Людям бывает трудно определить, откуда я родом и кто по национальности, но хиджаб сразу закреплял за мной образ злой экстремистки. И я даже привыкла. Нет, правда. Давно привыкла.

Когда папа громко поставил опустевшую чашку из-под кофе на стол, я пришла в себя, схватила с пола рюкзак и молча вышла из дома. Кани побежал за мной, успев закинуть в рот несколько картофельных чипсов, которыми мама разрешала нам лакомиться по пятницам.

– Все еще беспокоишься, ухти[5]? – с переполненным ртом поинтересовался Кани, садясь в машину.

– Нет, – зло нахмурив брови и пристегиваясь, ответила я. – Сказала же, что не волнуюсь.

– Если кто-то обидит тебя, можешь сразу сказать об этом мне. Я им всем задницы надеру за тебя.

– Кани! – выпучила глаза мама, выходя из дома, чтобы проводить нас. – Что это за выражения такие?

Папа хихикнул, поворачивая ключ в замке зажигания.

– Хаяти[6], позволь нашему сыну быть обычным подростком, – сказал он, потрепав Кани по голове. – Он всего-навсего двенадцатилетний парнишка.

Мама цокнула, будто стыдя сына, но затем улыбнулась, поправляя свое отношение к подобному.

Старенький «форд» папы выехал из гаража и плавно остановился на узкой дороге. Мы не могли уехать, пока мама не подойдет к окну и не скажет: «Сафаран са'иидан» – «Счастливого пути» на арабском. Затем папа лучезарно улыбнется ей в ответ, вновь произнесет что-то вроде: «Увидимся вечером», и только после этого небольшого ритуала мы наконец тронемся с места.

Мы въехали сюда совсем недавно. Переезд в новый дом был запланирован за месяц до того, как я об этом узнала. Родители решили, что расисты и националисты, готовые гнобить всех, кто становится источником их неоправданной ненависти, не обитают в более тихих и спокойных районах города. Они, конечно же, глубоко ошибались, потому что на свете нет ни одного места, полностью лишенного злых, готовых безо всякой на то причины всех гнобить людей.

Кани, я помню, был полностью лишен присущего мне негатива и вместо ожиданий худшего радовался как никогда прежде, ведь в новом доме для него была подготовлена личная комната, о которой он мечтал всю жизнь.

А что я? Была ли я рада переезду? Скорее да, чем нет. Мне совсем нечего было терять; настоящих подруг у меня никогда не было, как не было и других причин привязываться к нашему старому дому. Мне было ровным счетом по барабану.

– Ламия, ты ведь помнишь номер кабинета своего класса, верно? – прервав мои мысли, поинтересовался папа и взглянул на меня через зеркало заднего вида.

– Да, – кивнула я. – Я и на руке его записала. На всякий случай.

– Хочешь, я зайду туда с тобой? Если тебе страшно.

Я широко распахнула глаза, ужасаясь такой перспективе, но постаралась ответить спокойно:

– Нет, спасибо. Я должна сама справиться.

– Потому что Ламия уже взрослая, – встрял в разговор Кани. Он все еще жевал чипсы, прихваченные из дома. – Ей ведь уже семнадцать.

Напоминание о моем недавно прошедшем дне рождения заставило папу грустно улыбнуться.

– Да, – произнес он как-то задумчиво. – Ламия уже совсем взрослая. Как быстро летит время.

Мне показалось, что я услышала печаль в его голосе, но не успела спросить об этом, как увидела в окне коричневое здание с почти гордой надписью, гласившей: «Старшая школа имени Олдриджа».

Желтые школьные автобусы по очереди подъезжали и уезжали, когда толпы подростков, громко разговаривая, вылетали из них, словно рой пчел. Я сразу подметила полное отсутствие подобных мне (что было вполне ожидаемо), и внутри стало вновь неспокойно, хоть я и успела ошибочно решить, что в дороге смогла немного расслабиться.

– Что ж, мы приехали, – сказал папа, остановив «форд» у ворот школы. – Ты готова?

– Вполне, – уверенно ответила я и открыла дверцу машины. – Удачи на работе. – Повернувшись к Кани, я выставила кулак костяшками вперед и произнесла: – А тебе приятно провести время в новой школе.

– И тебе. – Стукнув по моему кулаку так, будто мы давние приятели, Кани широко улыбнулся, показав миру свои ямочки на щеках.

Не дав себе шанса на долгие размышления и жуткие страхи, которые могли появиться в голове, я сделала шаг вперед, в сторону все того же трехэтажного коричневого здания с надписью золотого цвета. Оно будто стало заложником множества учеников, которые вели себя совершенно по-разному, олицетворяя отдельные миры. Кто-то жевал, кто-то без умолку болтал, кто-то вихрем пролетал мимо меня, не зная, куда девать свою юношескую энергию…

Но вот что самое классное: никто на меня не смотрел.

Пока что.

Глава 2

Страхи, неприязнь, отторжение преследовали меня наравне с моей тенью. Они шли по пятам, появлялись везде, куда шла я. Я много раз думала: интересно, сможем ли мы, мусульмане, жить, как все другие люди? Перестанут ли нас осуждать за внешний вид, причислять к террористам, начнут ли уважать нашу религию так же, как это делаем мы?

И наконец: вдохнем ли мы спокойно, не боясь столкнуться с презрением?

Я шла по коридору школы, размышляя над этим. В голове возникали и исчезали вопросы, а я старалась ухватиться хотя бы за один из них, чтобы не оставаться одной. Моими спутниками были только слова в моей голове.

Внутри школа встретила меня так же, как снаружи: бесконечным шумом, разговорами и топотом десятков ног.

Я продолжала шагать вперед по длинному коридору, увешанному американскими флагами и плакатами, которые я не стала разглядывать. Я старалась держаться подальше от особенно энергичных подростков. А вот им, кажется, было совершенно все равно на происходящее вокруг. Каждый жил своей жизнью; мимо меня то и дело пробегали группы парней, в шутку толкая друг друга, слева и справа доставали из шкафчиков свои учебники другие, менее активные подростки, кто-то влетал в кабинеты, громко хлопая дверьми. В конце коридора стояли три девочки в форме чирлидерш с эмблемой школы у груди, а рядом шныряли высокие парни – их внешний вид почти что кричал о том, что они игроки школьной футбольной команды.

Но вот и произошло самое ужасное: меня начали замечать.

Конечно, я никак не могла не привлечь внимание, шагая посреди заполненного моими сверстниками коридора в этой бесформенной, висящей одежде, закрывающей тело и волосы. Может, зря я сегодня надела свой стандартный черный наряд: свободные штаны и толстовку с надписью ядовито-желтого цвета? Может, стоило облачиться во что-то более яркое, светлое, цветное?

Я, сама того не замечая, потянулась к черному шарфу, который обматывал мою голову и шею, чтобы подправить его и заодно проверить, торчат ли из-под него наушники. К слову, именно этот шарф, как я догадалась сразу, и стал центром внимания всех окружавших меня школьников.

Я всегда пыталась выглядеть «современно», одеваться «по моде» своих сверстников, чтобы хоть как-то уменьшить огромную разницу между нами. Раньше я носила светлые джинсы, яркие красные толстовки с дурацкими полосками или надписями ярких цветов, чтобы избежать множества вопросов, но, кажется, людям плевать, во что ты одета ниже головы. Им вполне хватает и одного этого платка, чтобы начать свои «умные» речи и причислять тебя к какой-нибудь террористической организации.

Я машинально опустила голову вниз, устремив взгляд в пол, будто таким образом смогла бы стать невидимой. Меня не то чтобы волновали чужие взгляды, скорее, они ужасно раздражали, вызывали желание выкрикнуть: «Чего уставились?» в ответ, но я всегда себя насильно останавливала. Иногда даже приходилось прикусывать язык, чтобы он так и остался у меня во рту.

Многие смотрели на меня и шептались. Меня провожали взглядом. Меня обсуждали.

– И чего это она сюда приперлась? – услышала я откуда-то справа.

– Смотри, как вырядилась, – донеслось слева. Затем отовсюду последовали смешки и ухмылки. Но я старалась их игнорировать.

Когда я почти свернула к ступенькам, ведущим наверх, на меня вдруг кто-то налетел. Да с такой силой, что я едва устояла на ногах, а мой шарф сполз вниз, слегка открыв волосы. Я быстро поправила платок и уставилась на девушку, стоявшую передо мной. Мне очень захотелось сказать ей: «Тебе следовало бы научиться ходить спокойно, вместо того чтобы носиться по забитым людьми коридорам как сумасшедшая». Или же: «Протри глаза!» Много было вариантов того, что я могла бы сказать тоном, таким же ядовитым, какого цвета была надпись на моей толстовке, но я держала рот на замке.

– Ой, прости, пожалуйста, – извинилась она. Ее голос был очень приятным. Обычно такие голоса звучат в какой-нибудь там «Белоснежке» или «Золушке». – Я не заметила тебя.

Передо мной стояла запыхавшаяся блондинка с двумя почти детскими хвостиками на голове. Эта прическа делала ее похожей на фарфоровую куклу.

О, Господи, ни одного ядовитого замечания в сторону моего платка. Ни одного! С ума сойти.

– Рэй, пожалуйста, будь разумнее, – продолжила незнакомка, прячась у меня за спиной, будто я была самым обыкновенным человеком.

На этот раз она обращалась не ко мне.

Только после этих ее слов я заметила, что в нашу сторону двигался парень, отличавшийся от нее буквально всем: высокий начес темно-каштановых волос, синие джинсы с разрезами на коленях – похоже, сделанными для того, чтобы прицеплять закатанные штанины и показывать высокие кеды, – и кожаная куртка-бомбер делали его похожим на этакого бэдбоя из подростковых фильмов.

Передо мной будто стояли Дэнни и Сэнди[7].

– Я доверил тебе самое ценное, что у меня есть, – произнес Рэй, словно совсем не замечая меня между собой и девушкой, имени которой я все еще не знала. – Я доверил тебе свой бумбокс!

– Я даже не заметила, как он вошел в мою комнату, клянусь! – Блондинка невинно похлопала глазами, продолжая прятаться за моей спиной.

– Как можно было не заметить такого огромного кабана, как Дэниэл?! Его шаги буквально заставляют стены дома трястись!

– Ладно, ладно, Рэй. Извини меня, пожалуйста.

Девушка наконец отошла от меня и медленно шагнула к парню, выглядя при этом, как ребенок, который провинился перед родителем. Она поправила свою клетчатую юбку, в которую была заправлена белая рубашка, и сильнее затянула хвостики на голове.

– Ты же простишь меня, верно? – Ее пальцы осторожно прикоснулись к плечу парня, пока она растягивала эти слова. – Рэ-э-эй?

Рэй задумчиво взглянул на нее, затем резко потянул за талию, прижав свою подружку почти вплотную к себе. Он был значительно выше ее, поэтому она смотрела на него, задрав голову.

– Хорошо, крошка. – Парень заметно смягчился. – Ты ведь знаешь, я прощу тебе все, что угодно, любовь всей моей жизни.

Она в ответ захихикала.

Меня чуть наизнанку не вывернуло от увиденного. Это было слаще, чем зефир, и я стремительно отвернулась, намереваясь наконец уйти. Но голос блондинки меня остановил:

– Подожди!

Я вновь повернулась и вопросительно приподняла бровь.

– Ты новенькая? Мы раньше тебя здесь не видели.

Мне вдруг стало интересно, заметно ли им искреннее удивление на моем лице? А удивлялась я тому, что эта парочка смотрела на меня без капли того надменного осуждения, с которым мне часто приходилось иметь дело. Они словно приняли меня за свою.

– Сегодня мой первый день, – ответила я, уже готовая к окончанию разговора.

– Здорово! – улыбнулась девушка и протянула руку. – Добро пожаловать! Я Руби. Будем знакомы?

Взглянув на протянутую руку, я не сразу, но все же ответила на рукопожатие. Я редко знакомилась с новыми людьми и потому каждый раз испытывала ужасную неловкость.

– Ламия, – ответила я.

– Какое необычное имя… Впервые такое слышу. – И словно неожиданно вспомнив о своем бойфренде, Руби быстро добавила: – А это мой парень Рэй.

Рэй тоже протянул мне руку, но на этот раз я не ответила: мусульманки не контактируют физически с незнакомыми представителями мужского пола.

Парень неловко и медленно убрал руку, и мне даже показалось, что он понял, почему я так себя повела, и не принял это за грубость с моей стороны. По крайней мере, я на это надеялась.

Коридор мигом заполнился звенящим шумом: прозвенел звонок.

– Что ж, мы пойдем, но, конечно же, еще увидимся, Ламия! – кажется, стараясь сгладить обстановку, произнесла Руби. Она потянула своего парня за руку в сторону коридора и, прежде чем исчезнуть в толпе, громко заявила: – И мне, кстати, нравится твой платок.

Это были первые слова за последние несколько месяцев, которые заставили меня искренне улыбнуться.

Я продолжила свой путь с неожиданно проявившейся уверенностью в себе. Хоть ее было и ничтожно мало, все же мне показалось, что теперь я нервничаю меньше, чем едва переступив порог школы.

Найдя дверь с небольшой табличкой с долгожданными цифрой и буквой, я не стала тратить время на стук и просто вошла в класс.

Небольшой светлый кабинет, обставленный растениями в горшках, излучал жизнь.

Мои новоиспеченные одноклассники позабыли о приличиях и проводили время, как им хотелось, хотя звонок уже прозвенел. Они болтались у доски или играли в настольные игры за двумя сдвинутыми партами. Кто-то включил музыку прямо на своем бумбоксе, и я распознала знакомые мотивы моей любимой группы Modern Talking. Кто-то сидел в наушниках и подпевал себе под нос, рисуя каракули ручкой в учебнике.

На меня никто не обратил внимания, и я, воспользовавшись этим, прошла дальше по классу, чтобы занять последнюю парту. Я кинула рюкзак на пол и села на стул, внимательно осматривая одноклассников. В классе было человек тридцать, не меньше. Все такие модные и смазливые, что меня затошнило. Несколько парней предпочли развлекаться вместе, заняв несколько парт поближе к окну, пара девушек нашли время вытащить косметику и начать малевать себе лица. Были в классе и парочки: например, сидящие у окна парень и девушка, которые неотрывно глазели друг на друга и хихикали, явно флиртуя.

Неожиданно дверь в класс резко открылась, прервав мои наблюдения, и шум, всего секунду назад стоявший в воздухе, прекратился, будто его и не было. Ученики сели на свои места и выпрямили спины. Музыку выключили, и кабинет отчасти погрузился в тишину.

– Здравствуйте, ребята, – тяжело дыша, произнесла женщина в разноцветном наряде, ворвавшись в кабинет. – Прошу прощения за опоздание, но мне срочно нужно отлучиться по кое-каким делам. Меня не будет минут двадцать. А может, я не появлюсь до конца урока.

Почти все присутствовавшие не сочли нужным промолчать и весело загудели.

– Так, тише, прошу. – Женщина поправила платье и свои пышные светлые волосы и вдруг взглянула на меня. Она смущенно скользнула взглядом по моему платку. – Но… Но, прежде чем я отлучусь, хочу вам представить нашу новую ученицу. – Она быстро посмотрела на листочек бумаги, который держала в руке, и прочла мое имя: – Мисс Ламия Уайт.

Будь у меня возможность, я бы обязательно перемотала время вперед, чтобы пропустить момент знакомства со своим классом. Но, к сожалению, подобное не представлялось возможным, ведь у меня не было машины времени доктора Брауна и я не была знакома с Марти Макфлаем[8], поэтому я лишь смиренно поднялась со стула, когда учительница попросила меня встать и представиться.

Взоры тут же устремились в мою сторону. Сидевшие спереди обернулись и, нарочито громко жуя жвачку, уставились на меня, только сейчас, вероятно, заметив мое присутствие.

– Меня зовут Ламия. Мои родители решили переехать в более тихий район. Вот почему я здесь.

Мне показалось, этих фактов предостаточно, так что я села на свое место. Пару мгновений в классе сохранялась тишина. Потом снова раздался голос женщины:

– Добро пожаловать, мисс Уайт, в наш дружный класс, – очень натянуто улыбаясь, произнесла учительница. Я видела, как она смотрит на меня: все с тем же недоверием и предубеждением. – Я миссис Норт. Со всеми своими проблемами в школе можете обращаться ко мне. – Взглянув на свои часы, она будто внезапно забыла о моем существовании и суетливо добавила: – Мне уже пора, ребята. Увидимся!

Она собрала в охапку несколько учебников со стола, какие-то бумаги и пару папок и вылетела из класса, хлопнув дверью. Как только мы остались одни, словно по команде, по кабинету снова пополз шум голосов.

Передо мной сидела девушка с короткострижеными черными волосами, одетая в яркий желтый свитер и короткую джинсовую юбку. Когда она медленно повернулась в мою сторону и устремила взгляд своих подкрашенных голубыми тенями глаз на меня, я поняла, что это именно ее рот издавал эти дурацкие чавкающие звуки, пока она жевала жвачку. Одноклассница принялась разглядывать меня настолько нагло, что раздражение переполнило меня всего за несколько секунд.

– Что-то не так? – вопросительно изогнув бровь, спросила я.

Как только она заговорила, гул вдруг прекратился, и все уже наблюдали за нами.

– Просто хочу понять, зачем ты напялила на свою башку эту тряпку, – произнесла Девчонка-Со-Жвачкой.

Многие в классе засмеялись, пытаясь, наверное, задеть меня этим. Но, как уже было сказано, я давно к этому привыкла, и каждое ее слово пролетело мимо моих ушей.

Опустив взгляд, я принялась рыться в своем рюкзаке, чтобы достать нужный учебник. И это очень не понравилось начавшей доставать меня девчонке спереди: она резко вырвала рюкзак у меня из рук и встала из-за стола, чтобы подбежать к окну. Одноклассники, затаив дыхание, ждали моей реакции.

– Крис! – крикнул кто-то. – Осторожно! Вдруг она потом пожалуется какому-нибудь Мустафе, а потом нас всех завербуют куда-нибудь в Ирак.

Потом все залились смехом, кто-то сел прямо на парту, принимаясь хлопать в ладоши, будто наблюдая за сценой в цирке. А это и был цирк, как иначе объяснить, что толпа, казалось бы, взрослых людей занималась подобной тупостью?

А я просто сидела. Да, сидела и молчала. Наверное, по большей части, потому что мне совсем не хотелось давать им повода продолжать. Очень часто намеренное безразличие спасает от возможных оскорблений и подколов.

Не было у меня времени все это выслушивать.

– Отдай рюкзак, – сказала я, наверное, выглядя не на шутку обозленной. А может, наоборот, казалась слишком послушной.

Кристина ухмыльнулась, и ухмылка эта заставила мою душу вспыхнуть ярчайшим пламенем.

Ненависть к ним, к каждому из них, загоралась в моей душе, испепеляя попытки понять. Никогда не пойму их. Никогда не прощу за все, что они делают со мной без причины.

– А то что? – спросила она. – Знаешь, у меня есть идея. – Кристина открыла окно и продолжила: – От греха подальше.

Мой рюкзак – совсем новенький рюкзак, на который я копила все лето, потея под жаром палящего солнца, – тут же полетел вниз с третьего этажа школы. Я не слышала звука падения: в большей степени потому, что уши мои заложило от злости.

– Упс, – состроив нарочную жалость на своем лице, протянула Кристина и посмотрела на меня, явно ожидая ответа. – Я случайно.

Я смотрела на нее долго, казалось, целую вечность. Разрастающаяся злость кипела внутри, как вода в гейзерах. Она могла бы и вырваться, чтобы обжечь лицо каждого, кто сидел и смеялся надо мной.

Терпение, терпение, терпение, Ламия, звучал внутренний голос. Терпение – это то, что спасет твою душу. Будь терпелива к тем, кто тебя не понимает, и, быть может, они станут снисходительны.

И в душе наступило спокойствие, ведь нечто подобное я слышала из уст читающей Коран матери однажды вечером.

Я продолжала смотреть на Кристину, в мыслях находясь далеко и от нее, и от всех остальных. Но она молчать не стала и издевательски, растягивая каждую буковку и наклоняясь к моему лицу, выплюнула:

– И что же ты мне сделаешь, вонючая эмигрантка?

И ведь действительно, я ничего ей не сделаю.

Глава 3

Когда звонок, оповещая о перемене, громко прозвенел в коридорах, я вылетела из класса со скоростью гоночной машины и вышла во двор школы. Поиски рюкзака заняли минут десять; он валялся под окном класса, успевшего стать для меня филиалом ада.

Сразу после этого я начала думать, где бы мне совершить обеденную молитву, ведь время уже подходило. Но одно дело успешно найти это самое место и помолиться (а наши молитвы сильно отличаются от знакомой всем молитвы христиан), и совсем другое – сделать это таким образом, чтобы никто из мерзких подростков этого не заметил. Вот какая задача стояла передо мной.

Детально осматривая довольно просторный двор школы, кипевший жизнью, я пришла к единственному выводу: намаз у меня получится совершить только здесь, на газоне, в отдалении от беседующих школьников, устроивших на перемене что-то вроде пикника. Во дворе деревьев было в изобилии, и они, как живые навесы, укрывали его. Снег уже давно начал таять, и из-под него проглядывала бледно-зеленая трава.

Вдали шумно ударялся об землю мяч: там находилась спортивная площадка, где старшеклассники, особенно пользующиеся популярностью у девочек, играли в баскетбол, при этом громко вопя.

Я посмотрела на огромные часы, висевшие на фасаде школы. Время на намаз у меня еще будет, а пока следовало бы выяснить, где расположен мой учебный шкафчик, ведь до начала первого урока я этого сделать не успела.

Номер я узнала, а ключик получила еще вчера вечером, когда папа вручил мне листок бумаги со всеми данными, которые понадобятся мне в новой школе. Конечно, туда меня устраивал именно отец, а не мама. При виде ее в кабинете администрации в черном одеянии, – а мама всегда носила исключительно темного оттенка свободные платья, висевшие на ней, словно просторные халаты, и такой же хиджаб, – директору наверняка пришлось бы бороться с весьма заманчивой идеей отказать в принятии ее дочурки. Я почти уверена, что именно мама настояла на том, чтобы в школу меня устроил папа, прекрасно осознавая возможные последствия своего здесь появления.

Вновь оказавшись в здании и игнорируя пялящиеся на меня любопытные глазенки, я быстро нашла свой шкафчик в длинном коридоре и с шумом его открыла. Учебники из рюкзака мигом заполнили его, и места осталось разве что для небольших вещей вроде расчески или косметического набора, если бы он у меня был, конечно. У меня не было никаких других побрякушек и всяких штучек, которыми подростки из американских молодежных фильмов обычно любят заполнять свои шкафчики. Не было и фотографий, на которых я бы улыбалась и махала рукой в камеру, как полная идиотка.

– Слушай, может, тебе наплевать уже на этот долбанный семейный ужин? – прозвучал мужской голос где-то рядом. – Возможно, это наш единственный шанс попасть на чертов концерт! Разве можно его упускать?

Мне совсем не хотелось обращать внимание на чьи-либо разговоры, и я, уверена, так бы и поступила, просто развернувшись и уйдя прочь, однако меня задели плечом, и человек, сделавший это, сам обратил на меня внимание.

– Упс, прошу прощения, – сказал незнакомец, когда я повернулась в его сторону.

Я не уловила в его голосе сарказма или насмешки, которую ожидала услышать. Наоборот. Он вполне искренне, с легкой иронией извинился.

– Чес, глянь-ка, – хлопнув внешней стороной ладони по ребру друга, произнес он.

А еще, кажется, он не удивился моему виду, будто каждый день видит девушек, облаченных в шарф.

– Чумовой прикид, цыпочка, – произнес его собеседник. Он внимательно рассматривал меня, явно потешаясь.

– Да уж, – отозвался первый. – Не каждый день такое тут видишь.

А я, наверное, раскраснелась. Но не от смущения, а из-за очевидного напряжения, которое стало моим верным спутником еще года два назад.

Двое парней, хорошо одетые, опасно привлекательные, кажущиеся старше меня, открывали свои шкафчики, и я ужаснулась тому, что соседствую с ними. Спросите, почему опасно? Да потому что так выглядят только «крутые ребята». Своего рода элита. А от таких ничего хорошего ожидать не приходится.

Парни почти сразу забыли обо мне и громко обсуждали какие-то матчи, концерты рок-групп, новости о последних автомобильных новинках и прочие мальчиковые темы, а я постаралась внимания на них не обращать и вновь вернулась к полкам.

Когда они собрались уходить, тот, что цыпочкой меня не называл, вдруг повернулся и напоследок сказал:

– Добро пожаловать, восточная красавица.

И улыбнулся.

Обычно люди награждают меня косыми взглядами или даже открытым возмущением, но я не думала, что одна-единственная улыбка незнакомца может поднять мне настроение.

Тот, имя которого было Чес, шутливо толкнул друга в грудь, выкрикнув какое-то безобидное ругательство, и, больше не взглянув в мою сторону, они ушли дальше по коридору, заставляя меня неотрывно пялиться на их отдаляющиеся фигуры.

Я была в недоумении: и что это значит?

* * *

Обеденную молитву в школе я так и не совершила. Из-за трусости и нежелания вновь услышать в свой адрес какие-нибудь колкости.

Сначала я пыталась называть это иначе, ведь трусость было не совсем подходящим в моем случае словом, но решила оставить все как есть.

Влетев домой, я тут же прочитала намаз зухр[9], но в тайне от мамы, потому что не хотела ее расстраивать. Кроме того, мне было за себя стыдно.

За ужином, состоявшим из традиционной арабской приправы в виде пасты из перца, сирийского печенья к чаю, салата табуле[10] и таваю[11] в качестве горячего блюда, собралась вся моя небольшая семья: папа во главе стола, справа от него мама, а остальные два места заняты мной и Кани. Мой младший брат по обычаю сметал все, что клали на его тарелку, запивая еду большим количеством воды. Несмотря на то что мама – весьма умная женщина, проводившая достаточно много времени за изучением книг о здоровом питании, – строго поглядывала в его сторону каждый раз, когда мальчишка хватал стакан, его совсем это не смущало, а будто даже наоборот, подзадоривало.

Я же не притронулась к своей порции. И все это, конечно, заметили.

– Как прошел твой день в новой школе, Ламия? – спросил папа, отложив вилку в сторону.

Я пожала плечами вместо ответа. Это означало «средне».

– Подружилась с кем-нибудь?

– Да, – вспомнив о Руби, выдала я.

– Здорово. – Папа улыбнулся и вернулся к еде: разговор по душам с дочерью можно считать завершенным. – Это очень хорошо.

А мне так не казалось.

Когда я все же заставила себя положить в рот немного салата, пришлось хорошенько постараться не обращать внимания на изучающий взгляд мамы. Так взволнованно она смотрела только в особых случаях, и обычно это предвещало серьезный разговор.

Поэтому, когда мама аккуратно вытерла рот салфеткой и встала из-за стола, попросив меня пройти с ней во двор, я уже не была ни удивлена, ни встревожена.

– Кани, после ужина сразу ложись спать, – сказала она. – Завтра тебе рано вставать.

– Хорошо, умми[12], – с набитым ртом отозвался Кани. – Спокойной ночи.

Мама улыбнулась ему и вышла из кухни. Я последовала за ней.

Во дворе, уже накрытом простыней ночи, пахло весной. Цветы, которые наверняка сыграли большую роль, когда мама листала список наших потенциальных новых домов, уже начали выбираться из земли, готовясь засыпать собой весь двор к приближающемуся лету. А еще у нас имелась небольшая деревянная беседка, под которой можно было выпить чаю в какой-нибудь особенно теплый денек. Именно к этой беседке двинулась мама. На столе уже стояли две чашки, термос и тарелка с печеньем. Значит, мама готовилась к этому разговору заранее.

– Присядь, Ламия, – сказала она, и я послушалась. – Расскажи мне, что тебя тревожит в новой школе.

– Ничего, – быстро соврала я, не дав лжи зазвучать в моем голосе. – Все нормально.

– Я ведь твоя мать и пожила побольше твоего. Я прекрасно чувствую людей, и мне все-таки кажется, что твой день прошел не лучшим образом.

Это получилось само собой: я заерзала на стуле, и весьма заметно. Да и на что я могла рассчитывать, когда врала в лицо этой мудрой женщине? Хоть ей и был всего сорок один год, выглядела мама намного моложе, а вот умом всегда блистала и резко отличалась от своих сверстниц, мысля порой так, будто ей все восемьдесят, и прожила она действительно очень долгую жизнь.

– Ты ведь можешь мне все рассказать, Ламия.

Мама слабо улыбнулась и пододвинула чашку с чаем в мою сторону. Я обхватила ее пальцами и опустила взгляд вниз, не зная, что вообще должна ей рассказывать.

Честно признаться, наши отношения нельзя было назвать близкими. Я никогда не делилась с ней своими проблемами, не рассказывала о том, что меня беспокоит, не просила советов по каким-либо личным вопросам. И даже не задумывалась почему.

В общем, о сегодняшней ситуации с незнакомцем и его улыбкой я собиралась помалкивать до конца своей жизни.

– Все из-за хиджаба, верно? – спросила мама и все поняла по моему молчанию, после чего продолжила: – Ты должна понимать, что все это испытания. Чушь, мелочевка, пустяк по сравнению с тем, что ожидает нас в следующей жизни. Ты ведь знаешь, мы будем вознаграждены за терпение и стойкость.

Все это я, конечно, знала, да и вовсе не это меня беспокоило. Плевать, что мой шарф может оказаться темой для обсуждения в школе. Это я как-нибудь переживу. Меня тревожило совсем другое.

– Дело не в этом, – отважилась сказать я.

– Тогда в чем? – Мама отставила чашку в сторону. – Что произошло?

– Мне плохо оттого, что я вынуждена игнорировать нападки в свою сторону. Да, в школе действительно было не так красочно. Например, мой рюкзак выбросили в окно, а я ничего не сделала, потому что не хотела, чтобы из-за меня потом всех мусульманок посчитали… грубиянками.

Мама кивнула, будто очень хорошо поняла мои переживания. Но я сомневалась в этом, ведь она никогда не походила на меня характером. Всегда спокойная, расчетливая и скромная, она была идеальным образцом мусульманской женщины. В общем, такой, какой все ее представляют.

– Я думаю, тебе нужно всего лишь запастись терпением. – Это было единственным советом, который я получила от мамы. На большее я и не рассчитывала.

Мне пришлось, как и всегда, состроить такое выражение лица, будто я отлично поняла каждое ее слово и, конечно же, последую совету. В душе же показалось разочарование, но почти так же незаметно скрылось, в очередной раз напоминая мне, что я была готова к такой реакции.

– Хорошо, конечно, – кивнула я. – Я пойду спать. Завтра нужно уточнить даты АСТ[13].

Не дожидаясь ответа, я вновь оказалась в доме, миновала небольшую прихожую, поднялась по ступенькам на второй этаж и вошла в свою комнату, чтобы лечь на кровать, уткнуться носом в подушку и попытаться заснуть.

* * *

Утро – самое паршивое время дня.

Так я считала и буду считать всю жизнь.

Ночь – совсем другое дело. Обычно именно ночью ты способен оставаться со своими мыслями один на один, бесконечно размышлять о своем дурацком существовании, строить планы или посвятить время увлечениям. У меня были увлечения, но я никогда не делилась этим с родными, потому что… Ну, наверное, потому что считала, что никому не интересно, чем я занимаюсь и что мне нравится.

Очередным паршивым утром я встала, застелила кровать, расчесала волосы, собрала их в пучок и двинулась в ванную комнату. Обычно к семи она уже занята, но я встала на час раньше, так что дверь была открыта, а другие члены моей семьи либо только-только открывали глаза, либо еще спали.

Сегодня я решила пойти в школу пешком, а для этого пришлось встать немного пораньше. Мама моих прогулок в одиночку, конечно, совсем не одобряла. В исламе так не принято. Женщины обязательно должны ходить по своим делам в сопровождении мужчины-махрама[14]. Это может быть отец, брат, родной дядя, дедушка… В общем, близкий родственник мужского пола, перед которым нам можно ходить без хиджаба. И я совсем не против этого. Все это делается не для того, чтобы унизить женщину, в чем уверены многие самопровозглашенные специалисты, знающие об исламе лишь поверхностно, и те, кто называют себя мусульманами, но на самом деле ими не являются.

Все это лишь для защиты женщины, ведь в наше время (да и во все остальные времена) родиться девочкой действительно опасно.

Но сегодня мне хотелось прогуляться до школы одной, и некоторые правила в угоду своим желаниям я нарушала.

Уже к семи я была полностью готова. Я прошла на кухню, вырвала листок из блокнота, который всегда лежит на столешнице и в котором мама делает списки покупок, и написала записку родителям о том, что пошла в школу одна. Наверное, по возвращении меня будет ждать очередная лекция от мамы, но я проигнорировала предостережение, возникшее в голове всего на миг.

Итак, записка была прикреплена магнитиком к холодильнику, а я полностью одета, с наушниками в ушах и рюкзаком на плече. Я вышла из дома, закрыв за собой дверь очень тихо, чтобы не разбудить домочадцев.

И двинулась в путь.

В ушах играли любимые Boney M, а я шла вперед, шаркая ботинками по мокрому от растаявшего снега асфальту и размышляя о том, чем же хочу заняться.

Совсем скоро мне предстоит экзамен, который определит мое будущее, а я даже не уверена, смогу ли его сдать. Мои навыки в учебе никогда не вызывали восхищения ни у меня, ни у родителей, но и плохо я тоже не училась. Однако экзамен сдать нужно на отлично, ведь единственный мой вариант – поступить в государственный колледж на бюджет, поскольку у родителей нет больших денег.

С этими мыслями я завернула за угол и увидела нескольких школьников моего возраста. Олдридж была единственной ближайшей старшей школой, так что я сразу поняла, что они идут именно туда. А еще я узнала среди них одно лицо, которое только вчера показалось мне уродливым, как и душа его обладательницы.

Кристина.

Ну надо же было нам пересечься!

Я сделала звук в наушниках громче, нажав на кнопку своего старенького плеера, так что, если она меня заметит и решит вновь выдать какую-нибудь колкость, у меня будет прекрасная возможность ее не слышать.

Четверо подростков, смеясь и о чем-то болтая, шли впереди меня. Кристина была посередине. Высокий парень в светлых джинсах и рубашке, поверх которой была надета жилетка, приобнимал ее одной рукой. Двое других подростков то и дело их перебивали, добавляя деталей в общую беседу.

Несмотря на то что я изначально планировала их игнорировать, любопытство и интерес оказались сильнее. Я наблюдала за ними.

Очень часто, разглядывая американских детей и подростков, я ловила себя на мысли, что считаю их живущими в совершенно ином мире. Где нет запретов, почти отсутствует нравственность, зато есть то, что в исламе считается плохим, а для них – абсолютной нормой. Они могут вести разгульный образ жизни, а их родители на будут махать на это рукой и реагировать примерно так: «Они же дети. Я в свои шестнадцать, знаете, как отжигал!» Они спокойно целуются прямо у дома, не боясь, что их за это прибьют. Они могут делать кучу вещей, которые я даже представить себе не могу.

Все-таки мы живем в совершенно разных мирах.

Глава 4

Добравшись до школы, я не поспешила снимать наушники, предпочтя приглушить происходящее вокруг. Мой шкафчик был ближе остальных к входной двери, и я достала ключ, чтобы забрать необходимые учебники и тетради.

Я знала, чего ожидать от сегодняшнего дня – ничего хорошего. Однако я также была уверена: если кто-то попробует вновь съязвить в мой адрес, больше я молчать не стану. Люди часто распинаются о том, как «правильные» девочки должны себя вести. Нас учат быть тихими, скромными и никогда-никогда, ни при каких обстоятельствах не показывать своего характера, а значит, не повышать голоса и быть милым добрым солнышком.

Вопреки этому я совсем не такой человек и не собираюсь лицемерить.

Открыв дверцу шкафчика, я достала учебник по химии и толстую тетрадь, а затем направилась на второй этаж на поиски класса. В этот раз я выбрала парту поближе к доске, чтобы внимательнее слушать учителя, а потом записала на клочке бумаги, что сегодня мне необходимо узнать как можно больше информации о предстоящих экзаменах.

В классе было пусто. Я пришла раньше остальных и была этому очень рада.

– А потом я выскочила из его комнаты как ошпаренная! Представь себе эту сцену!

Я уже выключила музыку и поэтому отлично услышала разговор компании друзей, ворвавшихся в класс. Это оказались те самые ребята, которых я встретила по дороге в школу.

Не обращая на них особого внимания, я открыла учебник и уткнулась лицом в напечатанный на страницах текст.

– А Хлои знает? – спросил кто-то из них.

– Конечно, нет. – На этот раз говорила Кристина (я сразу узнала ее по голосу). – Эта тупица ни за что не догадается, если только не тыкнуть ее в это носом!

– А Честер сумеет сдержаться? – отозвался другой голос, но на этот раз мужской. – Вы ведь потом все равно хорошенько развлечетесь, как в тот раз, когда мы застали вас в спальне Элиаса. – Последовал громкий смех, а потом он вновь заговорил: – Чувак, ты же помнишь ту ночь, а?

Сначала ему никто не ответил, но потом кто-то все же негромко проговорил:

– Конечно. Мне после этого пришлось постельное белье сжечь и целый месяц посещать психолога.

Я сразу узнала этот голос.

Подняв голову, чего сама от себя не ожидала, я посмотрела на парня. Того самого, который оказался одним из немногих людей, улыбнувшихся мне за последнюю тысячу лет.

Так, значит, его зовут Элиас.

Мы сидели в одном кабинете, где тишину пробивали лишь их смех и разговоры, но они будто бы не замечали моего присутствия. А может, так и было. Кто я такая, чтобы знать о моем существовании, верно же?

Элиас дружил с Кристиной, Честером и еще одним таким же смазливым парнем, что само по себе вызвало во мне несильное, но явное раздражение и неприязнь к его персоне, напрочь перечеркнув ту частичку радости от вчерашней улыбки. И даже надежду на то, что он окажется нормальным. Будь он нормальным, он бы не дружил с Кристиной.

Я заметила, одежду каких брендов они носят, как выглядят их прически, заметила манеру общения и эти вальяжные позы… Если они и не из самых богатых, то точно из довольно обеспеченных семей. Не то что я.

– Так ты придешь на мою днюху завтра? – спросил Честер, кладя ноги в обляпанных грязью ботинках на парту. – Только посмей отказаться.

– Приду, куда я денусь… Только при условии, что ты не будешь приставать ко мне со своими знакомыми.

Тот парень, что сидел рядом с Честером и имени которого я пока не знала, громко цокнул и возмутился:

– Честер, братан, Элиас не ценит всего, что ты для его задницы делаешь! Знакомь лучше со своими красотками меня!

– Руф прав, – ответил Элиас. – Прислушайтесь к единственной умной мысли из его головы.

Я поняла, что они так и продолжат обсуждать всякую чушь, которая совершенно меня не касалась, а потому вновь опустила взгляд и уткнулась в свой учебник. Как же я от них устала.

Но стоило это сделать, как внимание тут же переключилось на меня.

– Эй, ты! – словно псину, окликнула меня Кристина. – Мы тебя и не заметили.

– А ты что, знаешь ее? – поинтересовался Честер.

– Да. Мы весело поигрались с ее рюкзаком. Да, Дания? Или как там тебя зовут?

На этот раз я не стала игнорировать ее и подняла взгляд. Я оглядела всех, кто на меня таращился, и с трудом поборола желание закатить глаза к самому потолку, громко и грубо выразив все свое недовольство.

– Меня зовут Ламия. У тебя проблемы с памятью? Могу порекомендовать таблетки от маразма, хотя в твоем случае они вряд ли помогут.

Кристина вылупила глаза и засмеялась, словно я сказала что-то до невозможности смешное. Она подошла ближе и села за соседнюю парту, скрестив ноги. Пара прядей ее черных волос сегодня были окрашены в фиолетовый, на лице – вызывающий макияж. На ней была тонкая кофточка в полоску, открывающая часть живота, короткая юбка и колготки в сеточку. Удивительно, что ее в таком виде пускают в школу.

– Хочешь за себя постоять? – спросила она, стараясь придать своему тону издевательские нотки. – Ничего не выйдет. Лучше тебе со мной не тягаться.

– А мне нравится, – вдруг сказал Элиас.

Он по-прежнему сидел на задней парте, пялясь в книгу, но сейчас вдруг ее отложил и скрестил руки на груди. Все удивленно обернулись к нему.

– Что? – засмеялся Руф. – Что именно понравилось нашему многоуважаемому Элиасу, хотелось бы услышать?

– Эта девчонка умеет разговаривать с такими, как Крис.

Он так пристально уставился на меня, будто я действительно неожиданно стала объектом его сильнейшего интереса. А зрачки у него почти сливались с радужками: такие они были черные. Бездонный и бездушный взгляд.

Я отвернулась.

– Что такого я делаю? – невинно похлопала глазами Кристина, словно и впрямь ни в чем не была виновата. – Просто знакомлюсь с новенькой. Это преступление?

– Элиас, наверное, опять решил сыграть в справедливого рыцаря и гнать о своем никому не сдавшемся уважении, – съязвил Руф.

– А почему Крис должна проявлять уважение к террористке? – встрял Честер.

Он повернулся ко мне и с удовольствием наблюдал за реакцией. Его губы слегка дрогнули в ухмылке, а глаза так и сияли.

– Ничего оригинальнее не придумал? – произнесла я громко, и все, замолчав, уставились на меня. Я же встала со стула и оперлась на стол, нацепив выживающее выражение. – Было бы интересно послушать о себе что-то новенькое. Есть варианты?

Они молча смотрели на меня с любопытством – кажется, я застала их врасплох своим поведением.

– Вы хоть имеете представление о том, что означает слово «террорист»? Или вы из тех, кто не вылезает из новостей, выдаваемых желтой прессой? Хотя зачем я спрашиваю, все и так понятно.

– Что ты сказала? – опешила Кристина.

Я закатила глаза.

– Ты еще глупее, чем я думала.

Честер взглянул на меня таким взглядом, будто я должна была испугаться.

– Эй, следи за языком, – прошипел он угрожающе. – Ты понятия не имеешь, что я с тобой сделаю, если будешь оскорблять мою девушку.

– А твои оскорбления в мой адрес повлекут за собой взрыв по твоему домашнему адресу. – Я подняла руки, изображая облако дыма, и протянула: – Бу-у-ум! Вот теперь гадай, серьезно я или просто шучу.

Я села обратно за свою парту, невыносимо радуясь тому, что ответила этим тупоголовым мажорам, как полагалось, спустив на землю с их тронов.

Кристина молчала. Я даже решила, что выиграла в этой дурацкой битве, но об обратном говорил голос Честера, который вскочил со своего места:

– Ох, так и не терпится наказать тебя за угрозы, киса… Придумаем что-нибудь поизящнее.

Я повернулась к нему и столкнулась с ухмылкой до самых ушей, будто он строил из себя какого-нибудь злодея из фильмов.

Мне нужно окончить эту школу и поступить в колледж, чтобы обучиться какой-нибудь профессии и начать зарабатывать деньги, обеспечивать себя самостоятельно. Мне некогда выслушивать оскорбления в свой адрес, каждый день терпеть этих тупоголовых, и поэтому просто необходимо поставить их на место. Как правило, такие задиры питаются чужими страданиями и чувствуют себя сильными только при условии, что их жертва молчит в тряпочку. А я не такая и не буду такой, какой бы платок на голове ни носила.

– Кисой называть будешь свою подружку, – сказала я, не сводя взгляда с его расширившихся глаз. – Найдите другое развлечение, вместо того чтобы строить из себя непонятно кого.

Они не успели ответить: в класс почти разом ворвалась толпа подростков, громко о чем-то болтая. Впрочем, до урока оставалось минут пять, и я уставилась в одну точку, ожидая учителя и вместе с тем размышляя о том, как же мне влетит, если мама узнает о дерзости в адрес одноклассников.

* * *

Наступило время намаза.

На этот раз я чувствовала себя гораздо смелее и потому не стала пропускать обязательную молитву, как вчера.

Я вышла во двор, огляделась, убедилась в том, что мне никто не помешает, постелила на газоне свой синий молитвенный коврик и приступила:

– О Аллах, ради Твоего довольства делаю намерение на обеденный намаз в четыре рака’ата[15].

Намаз – обязательный ритуал для всех мусульман, и лично я обучилась ему в пятнадцать лет. Девочки обязаны начать совершать его сразу же после первой менструации, которая произошла у меня немного позже, чем у моей мамы. В пятнадцать я впервые надела и головной платок, который мои тогдашние знакомые встретили с неодобрением. Их родители были теми, кто не вынимает голов из новостных каналов и кто не проводит ни одного утра без прочтения местных газет. Они были уверены в том, что каждый мусульманин – это потенциальный или уже действующий террорист, стремящийся воевать с людьми другого вероисповедания или с теми, у кого оно и вовсе отсутствует. Было бессмысленно с моей стороны объяснять знакомым, находившимся под влиянием своих родителей, что это совсем не так, что в исламе запрещено насилие и тем более убийства людей.

Но кто бы меня послушал? Никто.

Люди очень любят осуждать религию, расу или национальность лишь по нескольким плохим примерам, подстригая всех под одну гребенку. Они считают, что знают мою религию лучше меня – человека, выросшего в ней. И это раздражало до тех пор, пока я не привыкла. Привыкла, что многие смотрят косо. Что некоторые при виде меня выходят из вагона метро или автобуса. Что тихо обсуждают в стороне. Что даже полицейские просят показать содержимое моего рюкзака или сумки без какой-либо на то причины.

Я привыкла к этому уже давно, и потому нет смысла переживать.

Закончив намаз, я вдруг услышала позади хруст сухой ветки, который вытащил меня из собственного маленького мирка. Слегка сконфуженная и даже готовая к очередному бою, я резко обернулась.

Возле ближайшего дерева стоял Элиас. Он оперся о ствол, с искренним интересом наблюдая за тем, как я, спрятавшись, стою на коврике. Похоже, он успел побывать зрителем моей молитвы прямо в первом ряду.

Мне стало не по себе.

Сначала я опешила, потом слегка удивилась, а уже затем изобразила полную невозмутимость на лице, быстро сложила коврик в рюкзак и встала, спеша уйти как можно скорее.

– И куда ты так ринулась? – усмехнулся он, нагоняя меня.

Я ничего не ответила, все так же шагая вперед и убеждая себя не смотреть в его сторону. Не смотри, не смотри, не смотри, не смот…

– Вы же это намазом называете?

После этих слов я моментально утратила контроль над своим безразличием. Удивление стало лишь сильнее, ибо я совсем не ожидала, что вместо привычных таким, как он, слов – «молитва» или «ритуал» – Элиас знает настоящее название того, что я только что совершила. Мне не удалось скрыть изумления, и я даже впервые позволила себе повернуться к нему.

Элиас был, наверное, головы на две выше, из-за чего смотрел на меня сверху вниз, почти угрожающе возвышаясь надо мной. Пара прядей иссиня-черных волос падали ему на глаза. Видно, он не слишком увлекался дурацкими прическами, которые были сейчас в моде.

– Чего так удивилась? – улыбнулся он, явно радуясь моей реакции. – У меня по соседству живут одни из ваших. Только их дочурка не одевается, как ты, наверное, потому что не такая смелая для этого.

– С чего ты взял, что мне это интересно? – нагрубила ему я.

Мне не хотелось с ним разговаривать и не хотелось идти по коридору школы, пока все пялятся на шагающего рядом Элиаса, который наверняка входит в список завидных женихов школы. И без того хватает сплетен. Потому я вновь попыталась смыться.

– Постой, – продолжал он, не отставая. Все на нас смотрели. Какой кошмар.

– Слушай, – я обернулась к нему, остановившись в нескольких метрах от входа в школу, – нам нельзя разговаривать. – Изображая очень серьезный, но при этом и издевательский тон, я добавила: – Иначе и тебя, и меня забьют камнями до смерти.

Элиас смотрел на меня несколько секунд.

– А ты девчонка с юмором, да? – Он продолжал улыбаться, словно ситуация его забавляла. – Самоирония?

– Нет. – Я говорила все так же серьезно, будто имела в виду именно то, что говорила. – Мы же дикари, вы все так считаете. Так что лучше беги.

Я вновь развернулась и хотела уже пойти вперед, старательно стирая из памяти происходящее.

Но Элиас неожиданно схватил меня за руку.

Нет, он не притронулся к самóй коже, только к ткани моей толстовки, но и этого вполне хватило, чтобы я в ужасе выпучила глаза.

– Упс. – Элиас понял свою ошибку очень быстро и убрал руку так резко, что со стороны могло показаться, что он обжегся. – Виноват. Я и забыл, какие вы недотроги.

Он издевался надо мной: я так ясно расслышала эти нотки в его голосе, что меня пронзило острое недоверие и даже в какой-то степени разочарование.

– Оставь меня в покое, – сказала я, делая шаг в сторону.

– Почему? – Ухмылка на его лице казалась острее лезвия заточенного ножа. – Вы слишком святые для того, чтобы общаться с неверными? Может, руку мне отрубишь теперь?

У меня в душе все перевернулось. Меня как будто предали, что весьма смешно, учитывая, что я знакома с ним всего несколько минут.

Но какая надежда возникла за столь короткий срок!.. И с каким треском она разбилась.

– Да пошел ты… – процедила я.

И, не оставив ему времени ответить, влетела в школу с желанием никогда в жизни его больше не видеть.

* * *

Я сидела в столовой и пыталась всеми силами игнорировать урчание в животе. Желудок требовал еды, но мозг и гормоны глушили голод. Я лишь пялилась в открытое окно, из которого дул свежий воздух, отпивая немного апельсинового сока из своего стакана.

Остальные уплетали ланч за обе щеки, некоторые даже не пережевывали еду тщательно. Ученики, разумеется, болтали во время трапезы без умолку, будто молчание в течение единственной минуты способно свести их с ума.

Как правило, подростки любят сбиваться в кучки или же дружить парами. Вот и в столовой было так же. Одна я сидела за самым дальним столом и игнорировала это дурацкое правило.

Пока ко мне вдруг не подсела Руби – та самая девочка, заговорившая со мной первой. Пожалуй, она единственный приятный здесь человек.

– Привет! – поздоровалась Руби, поставив свой поднос с коробкой клубничного молока, парой сэндвичей и зеленым яблоком. – Надеюсь, не помешала?

Помешала, можешь идти по своим делам, – хотелось сказать мне, но я всегда старалась быть вежливой с теми, кто вежлив со мной, поэтому оставила эту грубость в своих мыслях.

– Нет, – ответила я. – Все нормально.

– Почему ты не обедаешь? – Она кивнула в сторону моего одинокого стакана с соком.

– Нет аппетита.

– Дай угадаю. – Девушка повернулась назад и сразу же указала рукой на сидящих за столом Кристину, Честера, Руфа и Элиаса, которых я почему-то не заметила. – Из-за них, да?

– Нет, – честно ответила я.

Ну, отчасти честно.

– Я же знаю. Они тут любители издеваться над новичками. А ты еще и в этой одежде… Они просто не могли пройти мимо. Особенно Кристина.

Я посмотрела на компанию друзей и вспомнила наш утренний диалог.

– Ты, главное, не огорчайся…

– Я не огорчаюсь из-за таких глупостей, – безразлично произнесла я и отпила немного сока. – Меня сложно чем-нибудь задеть.

– Это здорово! – Она искренне улыбнулась. – Тогда ты в нашей школе выживешь.

– Руби! – донесся до нас громкий голос парня, который выискивал свою девушку глазами по всей столовой.

– Я здесь! Иди сюда! – крикнула в ответ та.

Тогда к нам подошел ее высокий бойфренд, с которым я уже успела познакомиться в первый школьный день. Сейчас он был одет во все черное: кожаная куртка, джинсы, майка, а на голове была повязана бандана с изображением черепа. Казалось, что он из кожи вон лез и старался выглядеть как какой-нибудь плохиш из фильмов.

– О, привет, – неуверенно поздоровался он, словно считая свое приветствие чем-то не совсем законным. – Как дела?

– Нормально, – ответила я.

Он поставил свой поднос на стол, и мы образовали мини-компанию друзей, ничем не отличавшуюся от тех, кто обедал вокруг нас. Моя интровертная сущность бунтовала.

– Ее обижает Крис, – сказала Руби своему парню, и тот посмотрел на меня с сочувствием.

– Я могу с ней поговорить, – произнес Рэй таким голосом, будто был королем всей школы и именно он решал подобные проблемы.

Мне совсем не хотелось казаться нытиком и ябедой, поэтому я быстро поблагодарила его и сообщила, что мне совершенно плевать и на Кристину, и на ее тупоголового дружка Честера.

– Ты не знаешь их так хорошо, как мы, – вдруг произнесла Руби и с жалостью посмотрела на меня. – Однажды Кристина избила Челси Спроус. Очень тихая и скромная была девочка, и компашка этим воспользовалась. Честер заманил ее в душевую, а там поджидала Кристина. Оставила кучу синяков и облила газировкой. Представь себе! Челси пролежала несколько часов без сознания, пока ее не нашла другая ученица. А главное, Крис ничего за это не было, как и Честеру. Они ведь могут делать все, что вздумается, а учителя закрывают глаза. Этим они и опасны.

Вновь взглянув через ее плечо, я заметила, как Кристина целовала своего парня в губы прямо на глазах у всех и как это проигнорировала учительница, проходившая неподалеку. Кристина с омерзением провожала взглядом проходивших мимо нее ботанов, мальчиков и девочек не в самых дорогих нарядах и не самой привлекательной внешности, и я видела настоящую злобу в ее глазах и знала, что все это неспроста.

Обычно такими становятся после глубочайшей травмы. Но если Кристина попытается нанести мне какой-то вред, то у нее уже появятся вполне реальные, но уже физические травмы. В этом она может быть уверена.

Потому что я не Челси Спроус и никому не даю себя в обиду.

Глава 5

Домой я вернулась не сразу.

Сперва мы с Руби заглянули в торговый центр, где она, если верить ее словам, еще на прошлой неделе присмотрела себе «обалденную юбку с вырезом», которую очень хотела надеть на их с Рэем скорую годовщину. Я не желала идти с ней и таскаться по магазинам, но Руби была, пожалуй, единственным человеком в школе, кто отнесся ко мне с добротой, поэтому в каком-то смысле я чувствовала себя перед ней в долгу. Она явно видела во мне подругу.

Мы долго ходили по улочкам с популярными магазинами, заглядывали чуть ли не в каждый из них, пока Руби наконец не остановилась возле большого плаката с изображением красивой девушки в яркой одежде. И в этом магазине, у входа в который и висел плакат, одни штаны, пожалуй, стоили как три месячные зарплаты моего папы.

Руби быстро прошла внутрь, взяв меня за руку, и начала медленно прогуливаться между рядами. К слову, она совсем не смущалась того, чтобы прикоснуться ко мне. Моментами возникало даже далекое ощущение, что мы с ней друзья с самого детства. И как мне кажется, это нормально, просто это я ненормальная.

– Как ты думаешь, если я надену это платье в ресторан, то не буду выглядеть слишком вульгарно? – спросила Руби.

Это она говорила про короткое, доходившее до колен синее платье со вшитыми наплечниками. Оно было сплошь усыпано блестками, будто его окунули в воду, состоящую на девяносто процентов из звезд.

– Если тебе нравится, можешь взять, – ответила я, мимолетно окинув наряд взглядом. – Тут ни к чему мое мнение.

– Ну, если бы ты шла на свидание с парнем на вашу годовщину… Что бы ты надела?

Я даже представить себе не могла подобную ситуацию. Фантазия забилась в уголок, не желая выдвинуть хотя бы примерные картинки. Так что я промолчала. И, видно, мое молчание Руби приняла за своего рода обиду или что-то похожее, потому что она быстро решила исправиться.

– Извини, если я сказала что-то не то. Я понимаю, у вас совершенно другой менталитет и… Ну, вы другие.

– Ничего плохого ты не сказала. Мне просто ничего не приходит в голову. У меня попросту нет ответа на твой вопрос, прости.

Руби задумчиво сжала губы, глядя мне в глаза, а потом пожала плечами и зашагала дальше. Я последовала за ней.

Так, к концу похода по магазинам она обзавелась тем самым синим «звездным» платьем, двумя юбками, топиком и парой туфель на платформе. Руби выбирала холодные тона, отдавая предпочтение голубому, синему, белому и бирюзовому. А я посчитала, что они ей очень к лицу, хоть и совсем не разбиралась в подобных нарядах.

Домой я вернулась уже ближе к вечеру, когда небо начало темнеть, прогоняя солнце. Как и ожидалось, мама ждала меня у порога.

– Где ты была? – спросила она спокойным тоном.

Этот ее тон был куда страшнее, чем если бы она повысила голос, чего она никогда не делала.

– С подругой прошлись по магазинам. Ничего такого.

– Ты не могла предупредить меня или отца? У тебя были карманные деньги на телефон-автомат.

– Прости, я забыла.

Я сняла рюкзак и бросила его у шкафа с обувью. Мама, конечно же, неодобрительно покачала головой, однако молча подняла рюкзак и поставила на стул в прихожей.

На кухне, под светом желтоватой лампы, окруженный ароматом свежезаваренного арабского чая, сидел Кани и выполнял, по-видимому, домашнее задание. Когда он меня увидел, его лицо озарилось улыбкой, и брат весело со мной поздоровался:

– Привет, ухти!

– Привет, Кани, – ответила я, потрепав его по голове и садясь на стул. – Как успехи в школе?

– Очень неплохо, скажу я тебе. Давно мне не было так здорово с друзьями.

– И много их у тебя появилось?

– Да практически весь класс.

Я была рада его успехам и даже немного завидовала.

Просто моего младшего брата никто никогда не шугался так, как меня. Внешне он ничем не отличался от остальных мальчишек, и этот факт всегда играл в его пользу. Кани больше походил на англичанина, вобрав в себя гены папы, а не на выходца из Ближнего Востока.

– Ламия, пожалуйста, не делай так больше, – сказала мама, вновь напоминая о походе в магазин. – Всегда предупреждай… А сейчас поешь. На сковороде уже все подогрето.

После этих слов она вышла из кухни. Мы с Кани остались одни.

Я заметила какую-то странную улыбку на лице младшего брата, которой не видела раньше, и, налив чаю, уселась перед ним поудобней.

– Что случилось? – В голосе сам собой проявился интерес.

Кани как-то нервно поднял глаза и быстро опустил их обратно к учебнику, коротко ответив:

– Ничего.

Это заставило меня заинтересоваться еще больше.

– Так, рассказывай. Что-то в школе?

Кани обернулся, чтобы проверить, есть ли кто из родителей на кухне, и, удостоверившись в обратном, вновь повернулся ко мне, наклонился ближе и тихо спросил:

– Я же могу тебе доверять, да, ухти?

– Конечно. Зачем ты спрашиваешь?

Он немного замешкался, что-то тщательно обдумывая.

– Ну, в общем… – Его голубые глаза бегали по всей комнате, совсем не глядя на меня. – В общем, мне понравилась одна девочка…

Я расплылась в улыбке. И это была самая искренняя и честная улыбка, выданная мною за последние полгода. Мне даже казалось, что я совсем разучилась радоваться за кого-то, не притворяясь.

– Оке-е-ей, – протянула я, садясь в позу лотоса прямо на стуле. – Расскажи мне о ней. Она красивая?

Кани слегка улыбнулся, пока взгляд уткнулся куда-то в неведомое пространство. Наверное, он просто вспоминал ее внешность во всех деталях.

– Да, очень. Ну, я бы не влюбился в нее, будь она некрасивой, правда же?

– Понятие «красота» очень относительное.

– Она красивая! Для всех красивая!

– Ладно, – усмехнулась я. – Поэтому ты так улыбаешься, выполняя эти скучные домашние задания? Из-за нее?

Кани опустил голову и немного помолчал, прежде чем ответить:

– Она не мусульманка. У нее очень религиозная христианская семья. Понимаешь, ухти? Они не из тех христиан, которые на деле вообще ничего не соблюдают. У нее папа священник, а мама часто носит платок.

– Это ведь не проблема, – постаралась успокоить его я. – Религия не мешает нам любить других людей, ведь все мы созданы единым Богом.

– Не выйдет. – Лицо брата быстро омрачилось, словно и не было той улыбки. – Она на меня совсем не обращает внимания. И с ней постоянно разговаривает один придурок из параллельного класса. Мне кажется, он ей нравится.

Я подвинулась ближе к Кани и положила руку на его плечо, чтобы он поднял глаза и взглянул в мои. Он так и сделал.

– Послушай, из-за своих предположений ты можешь упустить ее. Будь смелее. Ты не должен уступать какому-то придурку из параллельного класса. Если она действительно тебе нравится и если не откажет тебе прямым текстом, у тебя есть все шансы. А то, что она христианка, – не самое главное. Действуй, Кани. Подойди к ней, поговори, и все станет понятно. Зато в будущем ты не будешь жалеть о том, что этого не сделал.

Я замолчала, позволив комнате окунуться в тишину, ведь именно она и нужна, чтобы хорошенько подумать. А Кани после моих слов улыбнулся. Улыбнулся очень радостно и облегченно.

– Спасибо, ухти, – сказал он. – Я знал, что могу рассказать об этом только тебе. Ты самая лучшая старшая сестра. Но не говори ничего маме, хорошо?

Вместо ответа я поднесла указательный палец к губам и кивнула, и брат понял все без слов.

Доверие и открытость – вот, что нас сближало. У нас никогда не было друг от друга секретов, мы не ссорились, не дрались и не обзывали друг друга, как это нередко делают сестры и братья. Мы всегда были настоящей семьей. Нас с ним отлично воспитали.

* * *

Попрощавшись с Кани и пожелав ему спокойной ночи, я вернулась в свою небольшую, но уютную комнату.

Прошло достаточно времени после переезда, а я еще не все коробки распаковала. Они стояли в углу и терпеливо ждали своего часа. Кровать в моей комнате стояла прямо перед большим окном, завешенным жалюзи и черно-белой шторкой. На подоконнике всегда лежали наушники, стояли свечи и маленький кактус, который я купила в один из походов в дешевый магазин с мамой. Покрашенная в белый деревянная кровать была небрежно застелена одеялом с узорами, а сверху накинуты шесть подушек разных цветов. На тумбочке стояла черная лампа в белый горошек, и обычно эти самые горошинки помогали мне заснуть, когда не получалось; я просто пересчитывала их, пока не проваливалась в сон. Рабочий стол стоял у противоположной стены, всегда заваленный учебными книгами. На нем стоял старенький компьютер, который папа подарил мне на четырнадцатилетние. Я пользовалась им не так часто, поэтому он частенько покрывался слоем пыли, пока я не изъявляла желание его протереть.

Бросив на спинку стула платок, я плюхнулась на кровать, почти зарываясь лицом в свои любимые мягкие подушки. Приоткрыла сначала шторку, затем жалюзи и принялась разглядывать огоньки, горящие в окнах чужих домов.

Прямо возле нашего небольшого двухэтажного дома с низкими потолками и тонкими стенами, через узкую дорогу, расположился роскошный особняк, в котором жила какая-то богатая семья. Сегодняшней ночью в его окнах ярко горел свет.

Мы еще не успели познакомиться с хозяевами. Да что уж там, я ни разу их не видела. Но в голове прочно закрепились точные образы: какие-нибудь богатые засранцы, возомнившие себя королями.

Лежа на боку и наблюдая за тенями, которые мелькали за приоткрытыми шторками, я неосознанно опустила взгляд ниже и взглянула на входную дверь, которая вдруг, словно услышав мои мысли и желание хотя бы раз увидеть обитателей дома, открылась. На улицу вышла высокая худая женщина в белом халате, которую явно мало заботил ее внешний вид. Будь я на ее месте, меня бы это тоже мало заботило, учитывая то, как хорошо она выглядела даже в домашней одежде и с простым пучком светлых волос на голове. Она легкой походкой дошла до почтового ящика и забрала небольшой конверт. Почти так же быстро женщина исчезла за дверью, и внутри вновь началась чья-то жизнь, скрытая за завесой.

Поймав себя на мысли о том, что я только что шпионила за человеком, я быстро закрыла занавески и уставилась в потолок. В голове воцарился бардак. Я размышляла о школе, о семье, о своих взаимоотношениях с матерью и предстоящих экзаменах. Можно сказать, эти экзамены – смысл моего сегодняшнего существования, и если я не смогу сдать их на хорошие баллы, то, скорее всего, погружусь в глубочайшую яму депрессии и разочарования в самой себе.

Впрочем, мне не привыкать.

* * *

Достав толстенный учебник, едва умещавшийся в руке, и закрыв дверцу, я удивленно проводила взглядом небольшой клочок бумаги, упавший к моим ногам: похоже, он выпал из моего шкафчика. Я подумала было проигнорировать его, ведь голоса в голове начали трубить тревогу: «Кто-то наверняка написал на нем какие-нибудь гадости». Но любопытство взяло верх над осторожностью и попытками уберечь себя, так что я все же наклонилась и схватила записку двумя пальцами.

«Хэй-йо! Если ты получил эту записку, значит, ты выиграл эту чертову жизнь! Приглашаю тебя на тусовку в честь моего дня рождения послезавтра. Надевай что-нибудь яркое, я тебя жду!

Адрес: Остин стрит, дом 52, Форест Хиллс»

И подпись в самом нижнем углу: Честер Бака.

Я столько раз перечитывала эту записку, стоя рядом со шкафчиками и игнорируя возню вокруг, что клочку бумаги впору было вспыхнуть от моего пристального взгляда. Недоверие, презрение, неприязнь и даже в какой-то степени ненависть – вот что бурлило во мне, пока взгляд плавно двигался от строчки к строчке.

Я повернулась и заметила Руби и Рэя, болтающих друг с другом. Они не переставали глупо улыбаться и смеяться над наверняка идиотскими шутками. Не тратя времени на раздумья, я решила подойти к ним. Как-никак теперь мне казалось, что я могу делать это спокойно, не считая их источником возможной опасности.

– Привет, Руби, Рэй, – быстро сказала я и протянула им записку. – Что это значит, как вы думаете?

Руби взяла из моих рук клочок бумаги, прошлась взглядом по тексту и с удивлением посмотрела на Рэя, который, в свою очередь, казался не менее удивленным.

– Откуда это у тебя? – спросил он.

– Кто-то подбросил это в мой шкафчик.

– Честер пригласил тебя на свой день рождения.

Это и без того было очевидно, поэтому я даже успела пожалеть о том, что вообще решила показать им приглашение.

– Это удивительно, потому что их вечеринки в честь дня рождения обычно закрыты для посторонних. Они приглашают только, как у нас любят говорить, избранных.

– Может, они ошиблись и подкинули записку не в тот шкафчик? – произнесла я то, о чем действительно задумывалась.

– Нет, Ламия. Тут твое имя написано.

Руби указала на надпись на обратной стороне записки: «Для Ламии Уайт». Теперь меня одолело раздражение. Я не стала забирать записку, закатила глаза и кинула короткое «ясно», прежде чем развернуться и потопать дальше.

– Хэй, куда ты? – окликнула Руби и, крепче прижимая учебники к груди, остановила меня. – Так ты придешь? Нас с Рэем тоже пригласили. Можем поехать вместе.

– Нет, никуда я не пойду. Разве это не очевидно?

– Но почему? На твоем месте любая другая новенькая была бы уже на седьмом небе от счастья.

– Неужели не понятно, что они хотят в очередной раз надо мной поиздеваться? Они обещали, что я пожалею о том, что смела им дерзить, так что ничего хорошего от них ждать не приходится. Я не любитель подобных вечеринок, так что можете ехать без меня.

Не дав Руби возможности еще что-нибудь произнести, я быстро ушла к лестнице и поднялась на второй этаж, чтобы найти кабинет биологии. Однако, неожиданно заметив Кристину и Честера, идущих с противоположной стороны коридора, затормозила и мигом спряталась за стену. Очень не хотелось сейчас выслушивать от них еще какие-нибудь едкие комментарии, не хотелось тратить на них свою энергию, которая была мне очень нужна для подготовки и сдачи экзаменов. Нет у меня времени на школьные драмы и роль главной героини в них.

– От кого прячешься? – раздался шепот прямо над моим ухом.

Я подскочила на месте и резко развернулась, услышав вслед за шепотом короткий смешок.

– Упс, я тебя снова напугал?

Элиас стоял в углу и довольно смотрел на то, как я пыталась выровнять свое дыхание. Его черные глаза загорелись озорством.

– Тебя пригласили на день рождения, – сказал он так, будто это должно было заставить меня подпрыгнуть от радости. – Пойдешь?

Я поправила учебники и тетради в своих руках, потом платок на голове и пошла прочь.

– Ты чего такая грубая? – быстро настигнув меня, поинтересовался Элиас. – Обиделась на мои слова? – Он снова засмеялся. – Я же просто шучу.

– Ты дружишь с Кристиной. Это уже веская причина обходить тебя стороной.

Я удивилась самой себе и неожиданно появившемуся интересу к его персоне. Вернее, нет, не так. Я удивилась тому, что вновь позволила себе с ним заговорить. Обычно такого не случалось.

– Будь дружелюбней. – Элиас снова усмехнулся, и я подумала, что это, должно быть, обычное выражение его лица. – Разве вас не учат быть покорными?

Меня поглощало желание дать ему пощечину, которую он навсегда бы запомнил. Но, разумеется, я этого не сделала.

Развернувшись, я зашагала в противоположном направлении, но успела увидеть, как дернулась его рука, как он хотел вновь схватить меня, но будто сдержался, вспомнив о том, что у нас так не положено. Хотя у него вполне могли быть и другие мотивы, которые мне не понять.

В общем, я пошла по коридору дальше и вошла в свой класс.

Кабинет аж трясся от шума, что учиняли подростки, и я, переживая очередные неприятные ощущения, вошла и начала искать удобное место. Элиас вскоре тоже оказался здесь. Его весело встретил Честер, выкрикнувший через весь класс:

– Ты где ходил, брат? Чего первый урок пропустил?

– Готовился к завтрашней вечеринке, – ответил Элиас. – Напился, чтобы не думать о том, что меня будет ожидать.

С такой скоростью, будто за мной кто-то гонится, я прошла дальше, отметила взглядом самое желанное местечко у окна, почти в конце кабинета, и устремилась туда.

Но не успела я даже учебники достать, как Элиас уселся за соседнюю парту. Я резко повернулась и наградила его пронизывающим до костей и вместе с тем полным недоумения взглядом.

– Ты же не против, если я составлю тебе компанию? – едко улыбнулся он и подпер ладонью щеку, опершись локтем о стол. – Восточная красавица.

Я ощутила, как по коже пробежали мурашки от осознания ужаса, что за этим снова последует. И так, в общем-то, и получилось: каждый присутствующий в классе счел необходимым вылупиться в нашу сторону. Среди десятков пар глаз я заметила взгляды Кристины и Честера, которые шептались, почти впритык прижавшись друг к другу. Хотя нет, я соврала. Кристина сидела у него на коленях.

– Хэй, ребята, чего уставились? – махнув рукой, устало произнес Элиас. – Глазки в учебники, пожалуйста.

И все, кроме членов элитной компашки, тут же послушно отвернулись, словно приказ отдал король, а не всего-навсего одноклассник. Но пара человек все же решились наблюдать за нами исподтишка.

Хотелось пересесть на другое место, но как только я об этом подумала, в класс вошел мистер Хэммингс, учитель биологии, и мне пришлось смириться.

– Доброе утро, мои юные проказники! – начал он, поправляя свой разноцветный галстук. Улыбался он так, будто сегодня какой-то праздник. – Я очень рад видеть всех в здравии! Как проходит ваш учебный процесс?

– А вы как думаете, сэр? – крикнул кто-то. – Подготовка к экзаменам отнимает все наше время!

– Мне очень жаль это слышать, Маккензи, но что поделать? Учеба требует жертв, если вы хотите вырасти образованными и успешными людьми. Высококлассными специалистами в той области, что выберете… Я, кстати, слышал о новенькой у вас в классе. Можно познакомиться с мисс Уайт лично?

Он начал выискивать в классе девушку с фамилией Уайт, то бишь меня, хотя вряд ли знал, как я выгляжу.

Но все уже смотрели на меня.

Я встала со своего места и постаралась казаться дружелюбной, когда смотрела на мистера Хэммингса, лицо которого тут же просияло при виде меня.

– Это очень интересно, – протянул он, улыбаясь, как Чеширский кот. – Мисс Ламия Уайт, верно? Откуда вы родом? У вас такая занятная фамилия…

Конечно, он хотел услышать о моей национальности, но я решила ответить не так, как он ожидал:

– Я родилась здесь, в Штатах.

– Интересно-интересно… Вы, должно быть, мусульманка? Придерживаетесь ислама?

– Да, так и есть.

– И как вам дается учеба в нашем чудном заведении?

– Пока неплохо. Не считая того, что меня считают террористкой. В остальном все нормально.

Сама не знаю, почему я вдруг сказала об этом. Прозвучало ужасно нелепо и жалко, будто я бедная девочка, которая подвергается насмешкам и не может за себя постоять. Выражение мистера Хэммингса сразу это подтвердило.

– Это ужасно! – воскликнул он, обводя взглядом каждого сидящего в классе. – Кто, скажите мне на милость, разбрасывался подобными оскорблениями?

Ученики лишь глупо захихикали.

Кристина криво улыбалась, поглядывая на меня, и в ее взгляде читалось, что она очень довольна собой и своим поведением. Она внаглую и открыто пялилась на меня, совсем не пытаясь оставаться в стороне, чтобы создать иллюзию полного своего безучастия.

И учитель тут же заметил странное выражение ее лица.

– Что здесь смешного, мисс Никотера?

– А то, что это правда. Я всего лишь назвала вещи своими именами. Не удивлюсь, если она шпионка из какой-нибудь «Хезболлы»[16].

– Так это вы называли мисс Уайт террористкой? И почему я не удивлен… – Мистер Хэммингс присел на край своего стола и скрестил руки на груди, будто очень хотел услышать, что Кристина скажет дальше. – Аргументируйте мне свои мысли. У вас ведь должны быть неопровержимые доказательства, раз вы так уверенно утверждаете нечто подобное.

Кристина молчала, и я мысленно ликовала, глядя на ее недоуменное лицо.

– Нечего сказать? – вскинув брови, поинтересовался мистер Хэммингс. – Позвольте кое-что уточнить, мисс. Насколько я понял, вы всех мусульман причисляете к убийцам или потенциальным убийцам, верно? Но давайте начнем с того, что, если бы у вас была хотя бы половина мозга, вы никогда бы такого не утверждали. – Кристина ахнула и очень недовольно свела брови, видно, готовясь сокрушить преподавателя и как-то заткнуть его. – Прошу прощения за свои слова… Знаете, как-то во времена Холодной войны Элтон Джон пел: «Я надеюсь, русские тоже любят своих детей». И, в общем-то, так оно и есть. Большинство людей, большинство членов абсолютно любого общества стремятся зарабатывать на жизнь, защищать свои семьи, растить детей и смотреть вечерние шоу по телевизору. Большинство мусульман, которых так любят называть террористами, находятся в своих странах и защищают родину от настоящих террористов – людей, вторгнувшихся на их земли. А те люди, что взрывают метро и убивают простых мирных жителей, – это самые настоящие сектанты… А знаете ли вы, сколько в мире было насилия, учиненного людьми, исповедующими другие религии? Почему-то никто не причисляет их к бандитам и убийцам. Почему же? Неужели вы не слышали о крестовых походах? Об ужасах, которые тогда творили эти люди?

Мистер Хэммингс сделал небольшую паузу, будто собирался набрать воздух в легкие, и спустя несколько секунд продолжил:

– Я сам убежденный христианин. Мой отец работал в церкви, мама каждый день ходила на церковную службу, и меня очень расстраивает подобное отношение к нашим братьям мусульманам. Я уважаю любую религию, и никто не заслуживает быть несправедливо названным террористом. Вы когда-нибудь читали Коран, мисс Никотера? Хоть раз читали хотя бы кусочек перевода? Уверен, что нет. Ну так вот, убийства невинных запрещены и стоят на втором по счету месте в числе смертных грехов. Вы попробуйте перестать слушать СМИ и изучите этот вопрос, войдя в среду самих мусульман. Пообщайтесь и узнайте много нового от самих приверженцев религии, которым гораздо лучше известно, позволены ли им убийства или же нет.

Я слушала мистера Хэммингса, разинув рот. Смотрела на него, как на спасителя и удивительного человека. Внутри меня разом встрепенулась сотня чувств, и душа загорелась ярким пламенем.

Подобного от учителя я не ожидала.

– Мисс Уайт, можете садиться, – кивнул мистер Хэммингс и улыбнулся уголками губ. – А вы, мисс Никотера, подумайте на досуге над моими словами. И извинитесь перед мисс Уайт, пожалуйста, за свое невежество. – Учитель как ни в чем ни бывало хлопнул в ладоши и сказал: – Что ж, прошу прощения, юные дамы и господа, у нас урок биологии, а мы коснулись религиоведения. Каюсь! Давайте приступим к сегодняшней теме. Напомните, на какой странице мы остановились, будьте добры.

Сев за свою парту, я уже не слышала того, что говорил учитель. И, наверное, я так бы и осталась в мире своих затуманенных мыслей, если бы не Элиас, который зашептал мне:

– Кажется, старик на тебя глаз положил. Иначе как объяснить то, что он только что оправдал всех чокнутых исламистов?

Я очень медленно повернулась в его сторону, и мне снова стало тошно. Если Кристина пыталась унижать меня прилюдно, то Элиас видно явно стремился оскорблять прямо в лицо, при близком контакте. Он ходил за мной, задавал дурацкие вопросы, которые не имели никакого отношения к его настоящему интересу.

Меня затошнило оттого, что придется как-то от него избавиться.

– Я не хочу с тобой разговаривать, – твердо произнесла я так, словно это должно было сработать в тот же миг, как по щелчку пальцев.

Элиас издал смешок, губы его скривились в ухмылке, а в черных глазах загорелось явное удовольствие.

– Наивная девочка, – сказал он, опираясь на ладонь и наклоняя голову вбок. – Это не тебе решать. Или ты еще этого не поняла?

Я опустила голову и уткнулась в свой учебник, делая вид, что внимательно изучаю текст, хотя боковым зрением следила за каждым малейшим движением сидящего рядом парня. Было крайне неприятно осознавать, что на душе сделалось жутко от его взгляда.

– Будешь меня игнорировать? – спросил Элиас. – Неужели я так сильно наскучил тебе?

Я молчала, заставляя себя не поворачиваться в его сторону.

Немного поиграет – и надоест. Тогда он оставит меня в покое. Ведь именно так всю мою жизнь и происходит. Главное – просто не замечать.

– Хэй, восточная красавица, я с тобой вообще-то разговариваю. Ты не можешь игнорировать меня вечно.

Я продолжала молчать, а в голове не прекращался гул голосов, твердящих заткнуться и сидеть ровно, пялясь в учебник. Все тело было готово к тому, что он попытается ко мне прикоснуться. Тогда, конечно, я вывихну ему руку. Ну, хотя бы попытаюсь, это уж точно.

Но ничего такого не произошло.

– Скажи, зачем ты приперлась в Штаты? У вас там, в Афганистане, совсем жить негде? Тебя уже засватал какой-нибудь восьмидесятилетний Абдуллах? По вашим обычаям ты вроде как уже старая дева.

На этот раз я не стала прятать взгляд и посмотрела прямо ему в лицо. Он сидел здесь, в нескольких сантиметрах от меня, улыбался, как дурак, не прекращая изучать взглядом. Я видела в его черных глазах огонек интереса, любопытства и азарта. Я очень хорошо знала этот взгляд.

Многие, кто знакомился со мной, казались весьма доброжелательными и дружелюбными на первый взгляд. Им было интересно. Я в своем роде экзотика, музейный экспонат, человек-загадка. Одни побаивались меня, другие в наглую расспрашивали о целях в жизни и «собираюсь ли я брать автомат и начать воевать против неверных?». Я давно привыкла к этому, поэтому взгляд Элиаса казался мне полным ненависти.

– К твоему сведению, я родилась в Штатах… А замуж выйду за восьмидесятилетнего Абдуллаха в эти выходные. А пока что воспользуюсь своим незамужним положением и немного окунусь в учебу, – сказала я и встала из-за парты, захватив учебник.

Мистер Хэммингс удивленно приподнял брови, взглянув на меня.

– Что-то хотели сказать, мисс Уайт?

– Нет, я пересяду. Спасибо.

Учитель лишь мимолетно глянул на Элиаса, пожавшего плечами, и слегка кивнул, будто прекрасно понял, почему я вдруг решила пересесть. А может быть, так и есть.

Глава 6

Едва я ступила за порог класса, пока по коридору пролетал звонок на перемену, меня окликнули. Я снова успела покрыться неприятной корочкой злости, а мышцы напряглись, готовые к бою.

– Получила записку?

Передо мной стоял очень довольный собой Честер. Его светло-каштановые волосы, едва доходившие до шеи, были собраны в тонкие косички и, кажется, смазаны гелем. По одному виду было понятно, что он крайне озабочен модой – на нем были светлые, популярные среди молодежи джинсы, белая футболка с изображением Фредди Меркьюри и дурацкая разноцветная бандана.

Честер преградил мне путь, встав высоким столбом: к слову, ростом он был выше меня всего на полголовы, но телосложением крупнее.

– Нет, – кинула я и собралась было уйти, но моя наивность сразу дала трещину.

– Как это? – продолжая стоять у меня на пути, произнес Честер, изображая крайнее удивление. – Зачем же ты врешь? Я видел, как ты ее уронила. Не можешь ведь ты отказать мне в приглашении.

– А почему нет? Ты какой-то особенный?

Вот теперь он удивился вполне искренне. Даже слегка опешил и сделал шаг назад, глядя на меня как на диковинку.

– Вообще-то, да, – усмехнулся Честер. – Правда, Крис? Я же особенный? Ты как считаешь?

Кристина немым призраком появилась за моей спиной.

Теперь я стояла в коридоре, с двух сторон окруженная не самыми доброжелательными одноклассниками, которые, как мне казалось, могли при любой удобной возможности причинить мне вред.

Конечно, могли бы, если бы вместо меня тут стоял кто-то другой.

– Вам не хватило сказанного на уроке? – поинтересовалась я, сделав вид, что мне и в самом деле интересно это узнать.

– Я все поняла, – кивнула Кристина. Спокойно и совсем не с тем, присущим ее стервозности, выражением лица. – И давай договоримся так: ты идешь на вечеринку завтра, а мы обещаем тебя не трогать.

Я фыркнула и уже развернулась, чтобы уйти, но чья-то рука схватила меня за край толстовки и сильно толкнула в сторону стены. Я ударилась спиной и опешила от подобных действий.

Это сделала Кристина.

– Не смей поворачиваться ко мне спиной, когда я с тобой разговариваю, – процедила она.

– Не смей трогать меня, иначе я сломаю тебе руки, – выплюнула я в ответ.

На нас смотрели, наверное, человек эдак двадцать, не меньше. Шагая по коридору по своим делам, многие останавливались только ради того, чтобы поглазеть на происходящее.

Кристина смотрела на меня молча и выглядела достаточно злой, чтобы с легкостью сделать со мной что-нибудь плохое, но почему-то не стала.

– Тебе лучше выслушать нас до конца, – присоединился Честер. – Ты же не хочешь, чтобы с твоим братишкой что-нибудь случилось?

Меня вмиг охватил невообразимый ужас, и я просто не смогла проигнорировать его слова.

– Что ты… – начала было я, но меня перебили.

– Мы знаем, где ты живешь, знаем, что у тебя есть младший брат. – Кристина оперлась о стену, удивительно расслабившись. Видно, ей доставало удовольствие причинять боль другим. – И мы с особой легкостью можем что-нибудь ему сделать, если откажешься приходить на вечеринку. Тебе всего-то нужно согласиться.

Я оказалась в тупике. Не понимая, зачем им это нужно, я переводила взгляд с Кристины на Честера и обратно. Мне хотелось уловить цепочку их мыслей, но, может, ее и вовсе не было.

А они сообразительны. Знаю, что я не смогу отказаться. Полиция относится к нам с предубеждением, неприязнью, подозрением. Любого из нас могут попросить показать содержимое сумочки или рюкзака, потребовать документы для подтверждения личности, а заодно и проверят по своим каналам, замешаны ли мы в чем-то этаком. Вот так просто, без какой-либо причины.

Представьте, что идете по своим делам в обычный будний день по людной улице, и вдруг к вам направляется хмурый офицер и неожиданно заявляет, что вы должны показать свой рюкзак и паспорт. Какой будет ваша реакция? Не думаю, что вы обрадовались бы чему-то подобному.

А я с этим живу сколько себя помню.

Кристина и Честер прекрасно знают, что полиция нам не поможет. Кто мы такие, чтобы заступаться за нас? Мы дети никому не нужной эмигрантки – и этим все сказано. Прискорбно, но приходится мириться.

– Почему вы так этого хотите? – спросила я, когда нашла в себе силы снова заговорить.

Они переглянулись, и их взгляды были полны хитрости и озорства, словно парочка играла в какой-нибудь покер.

– Может, мы просто очень гостеприимные, – ответила Кристина со смешком.

– В общем, подумай, а мы поступим исходя из твоего выбора, – добавил Честер.

И они ушли в весьма приподнятом настроении, словно насытившись моей энергией.

У меня внутри все дрожало. Я стояла у стены в шумном коридоре и не могла даже мыслить разумно. Мимо проходили школьники, и у каждого из них была своя жизнь. Жизнь без тех проблем, что сваливаются на меня каждый день только из-за моего вероисповедания. Не из-за того, что я собственноручно сделала что-то плохое, а только из-за моего платка. Вот в чем по-настоящему было дело.

Конечно, я пойду. Конечно, не откажусь от такой мелочи, чтобы они не смели навредить Кани. Никто за нас не заступится, кроме нас самих. Всем будет все равно.

И, прокручивая в голове эту мысль миллионы раз, я зашагала дальше.

* * *

В моем кармане лежала свернутая вчетверо записка от Честера с приглашением на день рождения. Я с силой ее сжимала, представляя, что делаю это с ним самим. Эта мысль меня немного успокаивала.

Напряжение вернулось, как только костяшки моих пальцев, едва соприкоснувшись с поверхностью двери, издали пару стуков, и почти сразу послышалось глухое: «Входите». И я вошла.

Стройная, очень красивая женщина лет сорока в строгом сером костюме – прямая юбка, рубашка и пиджак – сидела за столом и делала какие-то пометки в раскрытом блокноте. Как только я оказалась в кабинете директора школы, миссис Дейфус, она тут же подняла на меня свои ярко-голубые глаза. Сняла закругленные очки, придававшие ей весьма умный вид, смутилась, равно как и все остальные в таких случаях, прочистила горло и указала на стул перед собой со словами:

– Присаживайся.

Я послушалась.

– Ламия, если не ошибаюсь? – продолжила она. – Ты уже на слуху у всей школы.

Было заметно, что она всеми силами старалась казаться дружелюбной, но ее глаза выдавали совершенно другие эмоции.

– Да, – кивнула я. – Пару дней.

– Чем я могу тебе помочь? – Миссис Дейфус откинулась на спинку кожаного кресла.

– Я хотела бы узнать о датах экзамена АСТ. У меня некоторые… проблемы с одноклассниками, и мне не хотелось спрашивать у них.

Как должен был отреагировать на это хороший директор? Поинтересоваться, к примеру, что случилось, какие у меня возникли проблемы. Но ничего такого я от миссис Дейфус не дождалась. Ей было попросту все равно.

Она открыла шкафчик, взяла из него листовку с напечатанной на ней таблицей и протянула мне.

– Вот список дат проведения экзамена. – Женщина пару секунд молчала, а потом заговорила снова: – Есть ли у тебя возможность подготовиться к ним? Может, нужна помощь репетиторов? Экзамен достаточно сложный, и я очень рекомендую тебе готовиться к нему на дополнительных занятиях.

– Спасибо, – кивнула я, хотя не согласилась бы на ее предложение заниматься подготовкой на курсах. – Спасибо за помощь.

Я взяла листовку со стола и двинулась к двери, но не успела даже за ручку ухватиться, как миссис Дейфус вдруг меня окликнула:

– Подожди, Ламия. Я бы хотела еще кое о чем с тобой поговорить.

Я медленно обернулась, моля Всевышнего о том, чтобы ее желание со мной общаться не было связано с моей одеждой.

– Я хотела бы обсудить твой внешний вид.

Внутри меня что-то рухнуло. Ужасно захотелось вцепиться руками в свой хиджаб, как я делала всегда, когда особенно нервничала. Но сейчас мне меньше всего хотелось привлекать и без того раздутое к нему внимание.

– Дело в том, что наша школа не одобряет подобную одежду. Можешь носить какую-нибудь повязку или небольшой платочек, но такие головные уборы у нас недопустимы.

Мне захотелось развернуться и пойти прочь, ведь я все равно не стану этого делать. Ни за что не сниму хиджаб.

У людей, далеких от ислама, достаточно странное мышление касаемо нашей одежды. Мы носим платок не для красоты и не из вредности. Это также не связано с культурой и традициями, хотя некоторые исламские народы так делают. Хиджаб – часть нашей жизни. Это вещь, которая имеет куда более глубокий смысл, чем кажется со стороны. Нельзя просто сказать: «Сними», а мы смиренно подчинимся без лишних разговоров. Это невозможно.

Мы носим платок, потому что хотим. Потому что это часть нашей религии, и никто не вправе отнимать это у нас.

– Ты ведь поняла меня? – спросила миссис Дейфус.

Я все прослушала.

– Я не могу, – произнесла я четко и громко. – Не стану.

Женщина, наверняка привыкшая к беспрекословному исполнению своих приказов, опешила. Потом она приняла весьма строгую позу, даже сдвинула брови, больше не скрывая свою суровость.

– Что значит, ты не можешь и не станешь? Устав школы запрещает ношение подобного головного убора. Либо ты учишься, соблюдая правила, либо…

– Качусь в свой Пакистан, Ирак, Иран или куда там еще? – перебила ее я. – Вы ведь это хотели сказать, да?

– Нет, я…

– Вы не можете заставлять меня снимать хиджаб, ведь это нарушает закон, защищающий свободу вероисповедания. Я могу следовать своей религии свободно, пока это не причиняет вред окружающим. А пока никто не чувствует себя плохо из-за меня. Даже наоборот, им так весело на меня смотреть… – Я сделала небольшую паузу, ожидая, что директриса снова заговорит, однако она молчала и удивленно смотрела на меня. Так что я решила закончить с этим как можно скорее. – Как видите, нет никаких причин запрещать мне носить платок, так что я не буду его снимать, что бы вы мне тут ни говорили. А теперь извините, я должна идти.

Я думала, что миссис Дейфус обязательно что-нибудь скажет, снова окликнет меня, прочитает нотацию по поводу моего неприемлемого поведения в отношении взрослого человека. Но ничего подобного не случилось.

Я в спешке открыла дверь, вышла в коридор и даже сумела сделать несколько глотков воздуха. Я гордилась собой. Странное, но приятное чувство, которое так редко находит место в моей душе.

Читая текст на листовке с датами экзамена, я завернула за угол, намереваясь спуститься во двор и сделать записи о своих ближайших планах. Но размышления об экзамене резко смели мысли о Честере, Кристине и их плане, который пока что был мне неизвестен.

То, что они будут надо мной издеваться, сомнению не подлежало, но что они выкинут на этот раз? Осмелятся ли эти двое совершить нечто действительно ужасное по отношению ко мне? Постигнет ли меня участь той девочки?

Вполне возможно.

* * *

На ужин у нас была зеленая фасоль. Кани сидел в своей любимой позе и уплетал еду за обе щеки с невероятным аппетитом, что всегда было ему свойственно. Я смотрела в его сторону после каждой съеденной вилки, и сердце так неприятно сжималось от осознания того, что кто-то может ему навредить. Легче выколоть себе глаза, чем увидеть что-то подобное.

– Меня пригласили на день рождения, – сказала я неожиданно даже для самой себя.

Родители тут же отложили свои столовые приборы и взглянули на меня с легким удивлением, приправленным радостью.

– Интересно, – протянул папа и посмотрел маму. – Что думаешь, Адиля?

– Это здорово, – ответила она и улыбнулась вполне искренне. – Значит, ты все же обзавелась хорошими друзьями?

– Да, – соврала я, совсем не желая объясняться.

Кани воскликнул что-то наподобие: «Так держать!», но я уже не слышала ни того, что он сказал следом, ни того, что последовало от родителей. Голоса в моей голове смешались в один противный гул.

– Что собираешься надеть? – спросила мама, и ее голосу удалось привести меня в чувство.

– То, что мы купили в последний раз. Наверное.

– Надень платок поярче, – посоветовала мама.

Мои губы сами вдруг сложились в ухмылку, а из горла вырвался смешок.

– Думаешь, если надену платок поярче, они начнут относиться ко мне по-другому?

Наверное, в моем голосе была слышна жалость к самой себе, потому что мама посмотрела на меня с глубоким сочувствием, будто ей самой никогда не доводилось быть жертвой ненавистников.

На самом деле моя мама невероятно сильная женщина. Я не иду с ней ни в какое сравнение. Ей никогда не приходилось повышать голос, использовать в своей речи оскорбления или что-то подобное, но она с легкостью могла поставить любого расиста или националиста на место. Я восхищалась ею всю жизнь и хотела научиться уметь то, что умеет она. Но, думаю, тут дело в характерах: я совсем другая, на нее абсолютно не похожа.

– Если не хочешь, не иди, – присоединился к беседе папа. – Тебе необязательно было соглашаться. Если ты сделала это лишь из вежливости…

– Нет, я хочу пойти. – Я произнесла это слишком громко и резко, будто бы совсем рядом, где-нибудь за дверью стояли Кристина с Честером и подслушивали наш разговор. Словно могли услышать, как голос выдает нежелание идти на этот день рождения, и теперь они направят свое внимание на Кани. – Я пойду. Я просто устала, простите.

Воткнув вилку в зеленую фасоль, я отложила ее в сторону: аппетит пропал. У меня засосало под ложечкой. Я встала, взяв тарелку, чтобы отнести ее к раковине, но, прежде чем сделала шаг, меня остановила мама.

– Пока ты не ушла спать, отнеси, пожалуйста, те конверты соседям, что живут напротив. Нам по ошибке прислали их письма.

Конверты лежали на столешнице в кухне. Я поставила тарелку рядом, а конверты сгребла в охапку, прошла в прихожую, накинула на голову шарф и вышла на улицу.

Воздух стоял невыносимо приятный: прохладный, свежий, лишенный каких-либо недостатков, чего не скажешь о людях. Улица пустовала, и лишь изредка доносившийся из соседних домов смех нарушал эту удивительную умиротворенность. Что-то пели на своем языке сверчки. А может, они просто общались между собой.

На ватных ногах я двинулась вперед. Я шла по асфальтированной дорожке, прокладывающей путь к большим деревянным дверям дома напротив. Постучавшись, я ожидала увидеть лицо той женщины, которую заметила, наблюдая из окна своей комнаты вчера вечером. Именно ее я думала сейчас увидеть.

Уж точно я не ожидала того, что дверь мне откроет Элиас.

Глава 7

– О, восточная красавица. Как я рад тебя видеть, – сказал парень и показал знак кавычек пальцами.

Он был удивлен не меньше, чем я, однако очень хорошо владел собой для того, чтобы суметь произнести эти слова и состроить невозмутимое выражение.

А вот я – человек другого типа. Я замерла, не веря своим глазам, пока он не начал щелкать пальцами перед моим лицом.

Элиас стоял передо мной в домашнем виде. Обычные светлые джинсы, простая футболка с изображением какой-то панк-группы. Его черные волосы были растрепаны, и выглядело это так, будто всего минуту назад он спал.

– У меня нет времени с тобой здесь стоять, так что, может, ты уже скажешь, зачем пришла, и свалишь? – раздраженно кинул он.

Я наконец очнулась.

Без лишних слов я сжала в руке конверты и с силой ткнула ими ему в грудь, а потом разжала пальцы. Он даже пошатнулся, инстинктивно хватая конверты, чтобы те не посыпались на землю.

Так я и ушла оттуда, спиной ощущая его издевательский, злой и полный ненависти взгляд.

Вернувшись в дом, я с силой хлопнула дверью, и самой стало смешно. Отчего-то мне казалось, что так я смогу хоть как-то его проучить. Как обычно делают дети, обидевшись на очередной запрет родителей. К счастью, стук остался без излишнего внимания со стороны сидевших на кухне за ужином членов моей семьи, и я без проблем поднялась к себе.

Открыла окно, впуская свежий воздух с улицы. Мой взгляд устремился к большой двери дома напротив. Элиаса там уже не было, равно как и моего желания продолжать пялиться.

Я закрыла шторку, включила светильник, достала блокнот из-под подушки, открыла его и принялась заниматься любимым делом – рисовать.

На этот раз я пыталась изобразить свое вечное чувство падения и собственные мысли, сопровождавшие его.

Я нарисовала голову, затем прикрытые полупрозрачные веки, сквозь которые слегка виднелись радужки глаз. Потом дорисовала шею, скрюченное туловище, которое как бы падает куда-то, худые руки, обхватившие голову, а между пальцев протиснулись темные волосы. Мне нравилось передавать через рисунки всю свою боль. От этого становилось легче. Равносильно тому, как кому-то становится легче от душевного разговора.

Закончив скетч, внизу маленькими красивыми буквами вывела слова:

Мое вечное чувство падения.

Указала дату, закрыла блокнот, и внутри снова стало спокойнее.

* * *

– Таким образом, понимание структуры и функционирования клетки является основой для понимания многих процессов, происходящих в живых организмах.

Половина класса спала с открытыми глазами. И я была в их числе.

Уж саму себя не стоит даже пытаться обмануть.

Я снова сидела за последней партой и вгрызалась в карандаш, прокручивая в голове неутешительные сцены. А именно то, как вхожу в дом Честера на его день рождения. Я и представить себе не могла, что меня ждет, но быстро отмахивалась от этих мыслей так, будто прогоняю надоедливую муху.

Все ради Кани.

Сидя за последней партой в заполненном классе, ты получаешь некую привилегию, если так, конечно, можно сказать. Отсюда видно все и всех. Большинство одноклассников делали вид, что внимательно следят за доской, на которой преподаватель чертил клетки и подписывал их. Кто-то закрыл учебником обзор на свою тетрадь, где вырисовывал странные узоры; чем все мы обычно занимаемся от невыносимой скуки.

Я старалась не поворачиваться в сторону Честера и Кристины, но стоило произнести про себя их имена, как взгляд сам туда стрельнул.

Она жевала жвачку, откинувшись на спинку стула и глядя на доску. Он положил руку на спинку ее стула так, чтобы приобнимать за плечи. На меня они не смотрели, и только от этого на душе сделалось легче.

О Аллах, какая же я все-таки трусиха. И как же бесполезно пытаться себя в этом переубедить.

– Цитоплазма содержит различные молекулы и органеллы, такие как митохондрии, рибосомы и Гольджи. – Мистер Хэммингс наконец отложил мел. – А теперь ответьте, какая ДНК содержит ядро?

В классе поднялась лишь одна рука.

– Да, мистер Конли? – кивнул учитель.

– Ядро содержится в ДНК, которая кодирует генетическую информацию, – ответил знакомый голос.

Это был Элиас.

Я напряглась.

– Очень хорошо, мистер Конли. – Учитель широко улыбнулся. Такое впечатление, что он всегда радуется успехам своих учеников. – Верный ответ.

Элиас выглядел так, будто именно этих слов и ожидал услышать. Он водил ручкой по тетради, а потом снова заговорил:

– Мистер Хэммингс, а как вы считаете, какими будут дальнейшие важные направления развития биологии? Я сейчас варюсь в этой теме для последующего поступления в колледж. Просто ужасно интересно.

Преподаватель прошел к своему столу и сел за него.

– Это очень интересный вопрос, юноша. Я считаю, что в ближайшем будущем биология будет развиваться в направлении биотехнологии и генной инженерии. Также важным направлением будет изучение экосистем и биоразнообразия, так как это напрямую связано с нашей жизнью и благосостоянием планеты.

Элиас кивнул, а потом произнес:

– Я с вами согласен… И вообще, знаете, мистер Хэммингс, мне кажется, главной задачей нашего поколения все-таки является сохранение и защита природы. Учитывая то, сколько урона мы ей уже успели нанести.

– Прекрасные мысли! Совершенно верно. И за вас лично, если ваши размышления серьезны, волноваться мне не придется. Я уверен, вы внесете свой вклад в сохранение природы и развитие науки в целом.

Происходящее меня немало удивило.

Наверное, странно считать всех подобных Кристине, Честеру, Элиасу… в общем, всех членов так называемых школьных элит, полными лентяями и бездельниками, неспособными учиться.

Однако именно такое отношение сложилось у меня в голове. Популярный для меня равно тупой, бестолковый, напыщенный… и куча других похожих прилагательных.

Но Элиас своими вопросами учителю чуть не опровергнул мое мнение.

– Мисс Уайт, а что вы думаете по этому поводу? – Услышав свою фамилию, я едва не вздрогнула.

Ненавижу это чувство.

Мистер Хэммингс посмотрел на меня все с той же свойственной ему улыбкой. Порой мне кажется, этот человек не умеет не улыбаться, и эта мимика – единственная в его арсенале.

Я еле сдержалась, чтобы не цокнуть.

– Вы правы, – все, что я смогла ответить.

– А поподробнее?

На меня снова все смотрели. Может, я сумею привыкнуть к этому?

– Ну же, выскажите свое мнение более корректно и детально, пожалуйста, – попросил преподаватель, опираясь на свой стол. – Как в вашей религии, допустим, относятся к природе? Вернее, как вам следует относиться к природе по предписаниям ислама?

Я очень разозлилась на него, хотя и понимала, что он задал этот вопрос, желая как-то сблизиться со мной. Но я ненавижу последовавшие за этим взгляды.

– Природа создана Богом, и мы не имеем права наносить ей вред, – произнесла я быстро, и в моем голосе возобладало острое желание покончить с этой темой.

– А с чего ты вообще взяла, что Бог существует? – вдруг спросил Элиас.

Я подняла голову.

Он ухмылялся, очень заинтересованный тем, что я скажу дальше.

Я набрала в легкие побольше воздуха и задумалась, стоит ли отвечать или лучше перевести тему.

– Тебе привести доказательство космологическое, моральное, онтологическое или теологическое? – произнесла я после недолгих раздумий.

На этот раз Элиас не сумел справиться со своими эмоциями и удивленно вскинул брови.

Боковым зрением я заметила, как в суетливом интересе зашевелился мистер Хэммингс, явно довольный руслом, в который мы с Элиасом повернули беседу. И хоть он вел уроки биологии, мне все чаще казалось, что религиоведение ближе ему по интересам.

– Думаю, ты и слов таких не знаешь, – продолжила я.

Мои слова заставили кого-то хихикнуть.

Я испытала очень странное и незнакомое чувство.

Смеялись не надо мной. И, кажется, впервые.

– Самая умная? – произнес Элиас, и его губы не переставали растягиваться в ухмылке. То есть он совсем не злился, как это, к примеру, произошло бы с Кристиной.

– Не самая глупая, – ответила я таким же тоном.

Наши взгляды вполне могли бы сразиться друг с другом на настоящей дуэли. И, скорее всего, победил бы он. Ну конечно, с его-то черными, как ночь, глазами, которые и в сравнение не идут с моими светло-зелеными, слишком спокойными для победы.

– Так, – хлопнул в ладоши мистер Хэммингс, заставив наш зрительный контакт разорваться, – думаю, не стоит обсуждать столь личные темы на уроках биологии. Для этого у вас всегда есть перемены или внеклассное время.

Я одарила его сотней благодарностей у себя в голове и наконец-то сумела расслабиться окончательно. Не то что Элиас, который продолжил изучающе на меня смотреть.

Пришлось игнорировать его весь оставшийся урок.

* * *

Столовая. Шум. Разговоры.

Руби сидела на коленях у Рэя напротив меня и показывала ему свой новый маникюр, а он смотрел так, будто ему и впрямь было интересно. Я пила молочный коктейль и гнала от себя прочь все непрошеные мысли, стараясь думать о подготовке к экзамену.

– Что ты в итоге решила, Ламия? – спросила Руби, и хотя в столовой стоял шум гораздо громче ее голоса, я вздрогнула от неожиданности.

– Насчет чего? – спросила я.

– О дне рождения Честера.

И я словно только сейчас вспомнила об угрозе. Отставила коктейль в сторону и быстро потеряла к нему интерес. В ушах зазвучали слова Честера и Кристины.

– Я пойду, – выпалила я. – Придется.

Рэя и Руби мои слова заинтересовали и заставили переглянуться.

– Что значит придется? – поинтересовался парень.

Так уж и быть. Ничего ведь страшного не случится, если я хоть кому-то в этом мире открою маленькую частичку себя?

– Они сказали, что причинят вред моему младшему брату, если я не соглашусь.

Они не изменились в лице. Для них сказанное мной было столь же очевидно, как и тот факт, что Земля круглая.

– Я не удивлена, – шумно вздохнула Руби. – Да и никто бы на моем месте не удивился.

– Но и идти тоже не лучший вариант, – добавил Рэй, хотя это я понимала и без него.

На этот раз вздохнула я.

Мне почти удалось окунуться в свои мысли, но рядом вдруг кто-то появился. Конечно, первое, что пришло в голову, – Элиас явился мстить за мою дерзость.

Но, повернувшись, к счастью, вместо его черных глаз я встретила взгляд девушки в ярко-розовой юбке и кофточке цвета апельсина.

Она что, улыбается мне?

– Привет, – произнесла незнакомка так, словно я должна была тут же ее узнать.

– Привет… – ответила я из чистого любопытства.

– Слышала тебя на биологии. Хочу сказать, что ты крутая.

Это какая-то шутка?

Я даже успела решить, что она ошиблась, или, может, слепа на оба глаза и приняла меня за другого человека. Или это проекция моего настрадавшегося мозга, нуждающегося хоть в капле уважения?

В общем, это могло быть чем угодно, но только не тем, чем предстало в реальности.

– Я… – Я запиналась, как дура, не способная найти подходящие слова.

– Давно пора было утереть нос этим придуркам, – продолжила девушка, а я не понимала, о чем речь. – Не думала, что вы можете быть такими…

– Прости, но… что ты имеешь в виду? – прервала ее я в надежде избавиться от неловкости, спровоцированной ее появлением.

– Я о том, что ты сказала Кристине вчера, и о том, что случилось на биологии сегодня, – во все тридцать два улыбнулась девушка.

Тогда-то меня и осенило.

Но я понятия не имела, что должна ответить и даже чувствовать.

С одной стороны, ужасно приятно, что мои слова кто-то счел «крутыми», но с другой… Совершенно не хотелось становиться центром чьего-то внимания, ведь я прекрасно знала, с какой скоростью распространяются новости в старшей школе.

– Спасибо, – кивнула я, и в этом кивке собралась вся неловкость мира.

– Если что, ты всегда можешь сесть за наш столик. Можем познакомиться поближе.

Но не успела я подобрать слова для вежливого отказа, как позади нее, возвышаясь над худощавым телом, возник Элиас. Она его, конечно, заметила сразу, вздрогнула и отошла в сторону.

– О чем болтаете, девчонки? – произнес он обманчиво дружелюбным тоном. – Могу я к вам присоединиться?

Дожидаться ответа Элиас не стал и уселся рядом со мной. Снова слишком близко, слишком навязчиво. Слишком раздражающе.

– Позволь спросить, восточная красавица, что это было? На биологии.

Я позволила себе к нему повернуться.

– Ты о чем? Не понимаю. – Прозвучало как острое желание его проигнорировать. Это был риторический вопрос. Ответа слышать я не желала.

Но несмотря на это он хитро усмехнулся и выдал:

– Твоя дерзость до добра не доведет. Не в этой школе.

– Мне все равно. Катись отсюда.

Девушка в желто-розовом прикиде прикрыла ладонью рот: то ли от шока, то ли из-за вырывавшегося смешка. Элиас метнул на нее взгляд, и, изменившись в лице, она быстро ретировалась.

– Слушай, Эл, – встрял Рэй, привлекая к себе внимание, – а что там с сегодняшней вечеринкой? Все ведь в силе?

Лишь на пару секунд Элиас оторвал от меня взгляд и повернулся в сторону парня.

– О, спасибо, что напомнил! – По вернувшемуся ко мне взгляду Элиаса было ясно: отвлекающий маневр Рэя феерично провалился. – Знаешь, мне даже интересно, что ты наденешь.

– Твою шкуру, если не отвалишь.

Раздался несдержанный смешок. Оказалось, это Рэй так отреагировал на мои слова. Я повернула голову в его сторону, но взглядом наткнулась на Руби, в шоке раскрывшую рот.

Неужели и впрямь никто никогда не отвечал этим нахалам? Иначе как объяснить эту странную реакцию?

– Неплохо, восточная красавица, – усмехнулся Элиас и вдруг дернул меня за платок, но, к счастью, не так сильно, чтобы показались волосы. Однако этого вполне хватило, чтобы ткань сползла.

От неожиданности я едва усидела на стуле и в ужасе округлила глаза.

– Не надевай эту тряпку на вечеринку, – произнес он, комментируя свое безобразное действие. – Только настроение всем испортишь.

– Если вам так дорого настроение ваших безмозглых друзей, могли бы меня не звать, – сквозь зубы прошипела я и злобно сдвинула брови. – И не угрожать мне.

Элиас демонстративно ухмыльнулся шире, и в этой усмешке собрался весь яд, вся желчь его ужасного нрава.

– Но разве это было бы весело?

Сказав это, он встал, кинул обманчиво дружелюбное прощание Рэю и Руби, продолжавшим молчать, и ушел к столу, за которым его уже поджидали друзья.

А я осталась с неутешительными мыслями о том, что мне придется бороться за себя, надеть доспехи воина и отбиваться от жестоких врагов.

Но кто же знал, что и учителя войдут в ряды моих противников? Я поняла это, когда, войдя в столовую и попросив всех соблюдать тишину, миссис Дейфус попросила меня пройти с ней в ее кабинет.

Я поняла одно – дело, скорее всего, снова в моем хиджабе.

Глава 8

Что испытывают заключенные, когда их ведут на смертную казнь? Думаю, теперь я знаю.

Сперва, пока в столовой вокруг меня все шептались и бесконечно обсуждали сложившуюся ситуацию, миссис Дейфус попросила меня захватить свой рюкзак. А спустя минуту мы уже поднимались на второй этаж. Не спеша и без разговоров. Но мое колотящееся сердце все не унималось. Забавно даже. Я вроде и не волновалась, ведь точно знала, что буду продолжать отстаивать свои права, но, с другой стороны, мне очень не хотелось портить отношения с человеком, от которого немало зависела. По крайней мере, пока являюсь ученицей этой проклятой школы.

В общем, я оказалась на перепутье, и оба варианта меня не вполне устраивали.

Прошло меньше минуты, прежде чем мы оказались посреди полупустого коридора, возле двери в кабинет директрисы. Когда же миссис Дейфус распахнула дверь, я увидела еще двоих незнакомых, как мне показалось, учителей.

И только сейчас я подумала, что дело предстоит куда более серьезное, чем хиджаб, и мои нервы натянулись, словно струны.

– Входите, мисс Уайт, – произнесла директриса, и я на ватных ногах вошла в кабинет.

Незнакомцы – молодой мужчина и женщина постарше – окинули меня неодобрительными взглядами. Впрочем, я не придала этому особого значения. С чем-то подобным мне частенько приходилось сталкиваться.

– Покажи свой рюкзак, – бесцеремонно начала женщина.

– Маргарет, – попытался одернуть ее мужчина, а потом посмотрел на меня. – Можете, пожалуйста, открыть ваш рюкзак?

У меня внутри все сжалось, как если бы я провозила контрабанду через границу.

Перед мысленным взором возникла сцена, произошедшая пару месяцев назад. Тогда полицейский грубо схватил меня за локоть и развернул к себе. На его лице отражалась неприязнь, и он приказал мне немедленно вытащить рюкзак и открыть его. Я так и сделала. А что мне оставалось? Пойти против представителя закона и нажить куда более тяжкие проблемы?

Находясь в полном замешательстве, я сперва посмотрела на миссис Дейфус, которая сохраняла все то же непроницаемое выражение, потом снова на учителей, не сводящих с меня грозных взглядов. Мне резко поплохело. Я ждала поддержки, но, разумеется, ее на территории всей школы и даже района, не найти.

– Извините, а зачем? – Наверное, я выглядела сейчас, как полная дура, слишком широко распахнувшая рот от негодования.

– Мы просто хотим удостовериться, что все в порядке, не волнуйся, – произнесла директриса. И вроде бы говорила она тоном, который должен был означать хоть какую-то маломальскую поддержку, однако я этого не почувствовала. Голос оставался холодным. – Прошу, Ламия, дай мне свой рюкзак.

Она протянула руку, выжидающе и очень серьезно на меня глядя.

Пару мгновений я ощущала себя паршиво настолько, что желудок выворачивался наизнанку. Страшное и плотное ожидание чего-то плохого нависло надо мной мрачной тучей. Здравый смысл подсказывал мне, что нужно задавать больше вопросов и помнить о своих правах.

Но я быстро сдалась.

Пришлось протянуть ей рюкзак. Мне нечего было скрывать. Ситуация настолько выбила меня из колеи, что я не нашла в себе силы попытаться сперва разобраться в происходящем.

И вот, миссис Дейфус схватила рюкзак, прошла к столу и вытряхнула все, что было внутри. На стол полетели подушечка для булавок, которые я использовала для закрепления платка, гигиеническая помада, сложенный коврик для намаза, пара ручек и резинка для волос. А следом, в самую последнюю очередь, из рюкзака выпало что-то небольшое, но тяжелое, судя по звуку. Оно сверкнуло лишь на миг, но я сразу поняла, что это украшение. Сережки. И, кажется, золотые.

Я обомлела. Голова была готова разорваться от ужаса, неприятной неожиданности и вместе с тем невыносимого страха.

Чувства были такие, словно я и впрямь провинилась перед кем-то.

Миссис Дейфус отложила рюкзак в сторону, взяла в руку сережки и многозначительно на меня посмотрела.

– Грязная воровка! – крикнула незнакомка, а мужчина, отличавшийся более спокойным поведением, схватил ее за локоть, будто желая успокоить. – Что, в своем Афганистане украшений в глаза не видела и решила, что здесь можно спокойно их красть?!

Голос отказывался мне подчиняться. Я так и стояла, не в силах что-либо сказать, хотя в голове проносились миллионы мыслей.

– Будь добра, объясни, что это делает у тебя в сумке? – спросила миссис Дейфус.

И этот ее взгляд… Мне захотелось умереть на месте. Нет, правда, легче было умереть, чем видеть, как на тебя смотрят с таким омерзением, с такой ненавистью… Как на настоящее чудовище. Наверное, так же смотрели на Эда Гина[17], когда узнали правду о нем. Иными словами, я удостоилась такого же взгляда, как один из самых жестоких серийных убийц. Приятного в этом мало.

– Не знаю, как эти украшения оказались в моем рюкзаке, – сказала я и тут же об этом пожалела. Именно так оправдываются воры, которых поймали на месте преступления.

– Конечно, ты не осмелилась бы признаться, грязная трусиха! – Женщина почти плевалась, и видно было, насколько сильно она ненавидит таких, как я. Исламофобов всегда видно издалека. У них есть общая черта, которую я каждый раз с легкостью распознавала.

– Миссис Фолк, пожалуйста, будьте аккуратны в выражениях, – попросила директриса.

Я бы могла решить, что она заступилась за меня, но не это только что произошло. Прервав яростную речь женщины, она пыталась вести себя, как подобает нормальной директрисе. Не из сочувствия ко мне миссис Дейфус это сделала, точно нет.

Я стояла перед тремя взрослыми людьми и не знала, куда себя деть. Желудок скрутился в тугой узел, голова вот-вот готова была закружиться, а язык предательски онемел. Мне не удалось и слова выдавить.

А была в этом хоть крупица смысла?

– Можешь идти. – Миссис Дейфус опустила голову, с разочарованием и усталостью вздохнув. – Мы поговорим об этом позже. Желательно, чтобы твои родители тоже присутствовали.

Я вышла из кабинета, пока мне в спину летело очередное оскорбление. Склизкое, неприятное чувство прошлось вдоль позвоночника. Вернулись ненависть и злость.

Моя жизнь словно начала рушиться. Эта школа стала пристанищем дьявола для меня. В ней мне не было места. Здесь меня презирают, не считаются с моими желаниями и мнением. Я чужая, отвратительная, мерзопакостная и опасная девчонка, которую никогда никто не примет. Только не в этом мире.

Я прикусила нижнюю губу. От бессилия, от страха, от разочарования в самой себе, в своих умениях и характере. Вонзила зубы так сильно, что почувствовала металлический привкус.

Я продолжала терзать свои губы до тех пор, пока не вышла на улицу, не бросила рюкзак на газон и не села рядом, поджав ноги. Внутри образовалась пустота, которую очень хотелось заполнить хоть чем-то. Разговором. А пока единственным, кто меня выслушает, кто не осудит, кто будет милостив и добр ко мне, был Бог. Я понятия не имею, как живут люди, которые не верят в Него. Наверное, тяжело не иметь поддержки.

Но вот мы, верующие… Мы никогда не остаемся одни. Куда бы мы ни пошли, Бог всегда с нами, Он нас слышит и просит обращаться к Нему. Он любит исполнять наши желания, о чем не раз говорит в Коране.

У каждого есть выбор. Кто-то верит, кто-то нет. Но мы не должны осуждать друг друга.

Я поджала ноги сильнее, и плевать на то, что испачкаюсь. Я чувствовала себя грязной и без этого. А как еще, когда всего несколько минут назад меня назвали воровкой?

– Пожалуйста, – прошептала я в небо и замолчала, с трудом заставив себя не заплакать, чтобы не выдать слабости хотя бы самой себе. – Пожалуйста, сделай мою жизнь чуточку легче. Я знаю, я ужасно слабая. Наверное, в Твоих глазах я кажусь ничтожной, но Ты всегда обещал помогать нам, обещал не бросать, быть благосклонным. Ты ведь любишь каждого из нас. Так помоги же мне. Облегчи мне жизнь. Я не буду просить Тебя наказать их. Потому что стараюсь быть хорошим человеком… Но с каждым днем это становится все тяжелее.

Мне казалось, что Он действительно все слышал. Каждое мое слово, каждую буковку, каждую дрогнувшую нотку в голосе. Видел, как я сложила ладони, сидя на траве и умоляя Его.

Вдобавок мне вдруг показалось, будто кто-то успокаивающе погладил меня по голове.

Так обычно делают самые близкие. Люди, которые тебя искренне любят и готовы на все ради тебя.

В душе сделалось так спокойно, что я еще минут десять сидела в той же позе, закрыв глаза, и наслаждалась тем, как наполняется умиротворением моя душа. Закончив свое дуа[18], я наконец поднялась на ноги.

Когда я вошла в здание школы, казалось, что все только на меня и смотрят. Все знают о том, что только что из кабинета директрисы вышла Ламия – воровка, которая пытается пустить всем пыль в глаза, напяливая на себя маску мусульманки, а ведь всем известно, что мусульманки скромны и невинны. Я грязная лицемерка. Именно это произносили несуществующие голоса в моей голове.

Неожиданно, свернув за угол, я с кем-то столкнулась.

– Ну вот, снова, – засмеялась Руби. – Вечно мы друг в друга влетаем.

Этих слов хватило, чтобы я поймала себя на мысли, что искренне завидую тому, как беззаботно и весело она себя ведет. Как остается довольной собственной жизнью, всегда улыбается и позволяет себе носить яркие вещи. Как не прячется от мира за собственной тенью, потому что никто на нее не давит. Конечно, мне всегда было известно, что жаловаться на свою жизнь весьма неблагодарное дело, если говорить об этом с точки зрения ислама, но я всегда была слишком слаба в своей вере. Наверно.

Руби вдруг заговорила о предстоящей вечеринке:

– Слушай, если ты так не хочешь идти, мы можем…

– Они пообещали, что причинят боль моему младшему брату, – перебила я ее попытки стать хорошей подругой. – Я не могу не пойти.

Руби задумалась, но лишь на миг. Затем лицо ее снова погрузилось в нечто, отдаленно напоминающее беззаботность. Она закинула руку мне на плечо и по-дружески улыбнулась.

– Слушай, Ламия, все будет хорошо. Тебе нечего бояться. Мы будем рядом.

Отчего-то я к ее словам отнеслась со скептицизмом.

Такие девочки, как Руби, думают об одном и том же – о парне своей мечты, о рок-звездах, шмотках и романтичных фильмах. Она из тех, кто пьет подслащенный до невозможности чай с конфетами, на девяносто девять процентов состоящими из сахара. Розовая, милая, наивная, слишком женственная, хотя, конечно, понятие «слишком» для всех разное, и глупо рассуждать вот так.

И все же…

А может, это и здорово? Может, классно быть такой? Она кажется воздушной, словно живет не здесь, а где-то в небесах, среди облаков, вымышленных существ вроде розовых летающих пони и каждый день наблюдает за появлением радуги. Она словно олицетворяет солнце.

– Мило, – раздалось совсем рядом, разрывая цепочку моих мыслей.

Мы обернулись.

Конечно, кто еще мог стоять и смотреть на меня с наглой ухмылочкой, полной едкого презрения? Я давно успела запомнить его в деталях.

Элиас держал одну руку в кармане синего худи, а второй сжимал музыкальную кассету с наклейкой Bon Jovi, а Честер, стоявший рядом, сверкал ярко-желтой кожаной курткой, сплошь украшенной заклепками и молниями, а на его шее висели цепи в пару слоев. Придурок, пытающийся привлечь к себе внимание. И отчего только я получаю замечания по поводу своего внешнего вида?

– Когда это вы стали лучшими подружками? – поинтересовался Честер. – Руби, тебе напомнить, что устраивают подобные ей?

Руби ничего не ответила. Да ей и не нужно было. В самом воздухе чувствовался страх. Все боятся этих идиотов. Неужели?

– Хочешь попасть на телевидение? – спросила я у Честера. Рука Руби уже опустилась, высвободив мое плечо, и поэтому я сумела приподнять подбородок и выпрямиться. – Появиться в выпуске новостей. Потому что я лично готова.

– К чему это ты готова?

– К тому, чтобы взорвать твой дом.

Некрасиво. Ужасно. В какой-то степени нелепо было такое сказать. Во вторую очередь – неправильно. Подобным поведением я выставляла мусульманок в плохом свете. Но что мне еще было делать? Так не хотелось молчать!

– Ты знаешь, что с тобой будет, если это услышит наша драгоценная Дейфус? – Пока Честер растягивал слова, мне казалось, что он уже чувствовал себя победителем, даже толком не начав бой. – Тебя же попрут отсюда. Или выкинут как бездомную собаку.

– Ну так иди и поплачься ей, сопливый маменькин сынок.

Честер подошел ближе, возвышаясь надо мной громадной скалой. Я почти ощущала на себе холод всех молний на его куртке. Ощущала дыхание с запахом сигаретного дыма и мятной жвачки. Наверное, со стороны я выглядела жалко. Ужасно жалко и нелепо.

– Рано или поздно мы оторвем этот язычок, – прошипел он по-змеиному. – И никто… ты ведь слышишь?.. никто не сможет тебе помочь.

Элиас довольно улыбался, глядя на все это, как на веселое представление. Когда его взгляд падал на меня, я… Ух, это заставляло каждую клетку моего тела гореть от злости к его противному выражению лица. И как так, интересно, получается, что кому-то незаслуженно достается привлекательная внешность, когда внутри все гниет и иссыхает от той грязи, что хранится в душе? Почему люди не выглядят так же, как их нутро?

– В курсе, что твой вид всех пугает? – продолжил Честер, явно не желая отставать от меня. – Сними его.

Его рука потянулась было к моему платку, но я резко шагнула назад. Руби тоже отстранилась, хотя происходящее никакого отношения к ней не имело, и угроза была направлена исключительно в мою сторону. Не знаю, почему он каждый раз не доводил свое дело до конца. Ему не пришлось бы прикладывать сил, чтобы всерьез навредить мне. Столько угроз и ни одного действия. Почему? Тюрьмы они точно не боятся. Они хорошо знают, что им все сойдет с рук. Может, их даже наградят за устранение потенциального террориста.

– Просто сними, черт возьми! – Голос Честера сорвался на высокие ноты, на пару тонов выше голоса Элиаса. Из-за этой странной особенности его угрозы не звучали серьезно, как если бы их произносил Элиас. – Это всего лишь кусок ткани! Какого черта вы, гребаные фанатики, придаете этому такое значение? Ты что, и впрямь на мой день рождения собираешься напялить это дерьмо?!

Отвечать я не стала. Так и стояла вся на нервах. Мне подумалось, что, если он сейчас подойдет ко мне и сорвет хиджаб, я не смогу дать отпор. Он высок, крепок, явно занимается в тренажерном зале и куда больше меня. Ему не стоило бы никаких усилий вбить меня в стену и разорвать хиджаб прямо у меня под носом, пока я бессвязно что-то бормочу.

Элиас защелкал пальцами.

– Слушайте, я предлагаю вот что! – Он вдруг вышел вперед, запихнул кассету в карман и сделал такое движение ногой, что скейтборд, которого я не замечала прежде, почти подпрыгнул к его руке. Черные глаза внимательно в меня впились. Он был выше не только меня, но и Честера, и оттого, наверное, у меня подогнулись колени. Элиас казался куда опаснее своего друга. – Покатаешься со мной? Если сможешь повторить три моих трюка, я выполню три твоих желания. А если не сможешь, то снимешь эту тряпку. Выйдешь во двор на перемене, прокричишь: «Смотрите!» и снимешь свой платок на глазах у всех. Идет?

Глава 9

Элиас был доволен. Честер был доволен вдвое больше.

Эти двое уже решили, что одержали надо мной победу. Они уже представляли, наверное, как я снимаю свой платок посреди двора, пока вокруг развлекаются толпы школьников, кричу, привлекая внимание, и все смотрят, разинув рты, а они в сторонке победно выкрикивают что-то бессвязное, дают друг другу «пять», радуются, словно осуществилась их мечта. Такие, наверное, и вырисовывались картинки в их головах.

Ох, если бы они знали…

Я еле сдерживала улыбку. Внутри впервые за долгое время поселилось яркое и ни на что непохожее чувство удовлетворения, и предстоящую победу сейчас предвкушала именно я.

Вопреки их ожиданиям, конечно же. Они-то уж думали, что я в полном ужасе.

– Идет, – кивнула я. Я бы и руку протянула для пожатия, как бы заключая сделку, как, собственно говоря, и сделал Элиас (издеваясь или просто позабыв о моих правилах, не знаю точно), но вместо этого я лишь выжидающе склонила голову набок, ожидая его дальнейших слов.

Элиас поднял скейтборд, махнул головой в сторону выхода и зашагал вперед.

Я молча пошла за ним.

– А я пока позову ребят, чтобы каждый увидел это шоу, – хохотнул Честер нам вслед и побежал в противоположную сторону.

Я едва сдержалась, чтобы не усмехнуться.

Что делала Руби, не знаю. Может, пошла искать своего драгоценного Рэя.

Почему-то, шагая позади Элиаса, я неосознанно принялась разглядывать его. Наверное, мой мозг просто решил воспользоваться возможностью рассмотреть его поближе.

Он меня не видел, так как смотрел вперед, и я не боялась оказаться застуканной. Я рассматривала его одежду: синее худи, светлые джинсы, на заднем кармане которых закреплен совсем новенький плеер. Белые, неправдоподобно чистые кеды с красной звездой. Заметила часть серебряной цепочки на его шее, скрытой под худи. А на затылке – слегка вьющиеся черные волосы, которые казались очень мягкими на ощупь.

Я, конечно, возненавижу себя за это утверждение, но от Элиаса приятно пахло. Это не был запах каких-то конкретных духов. Скорее, аромат чистоты. Совсем не подходящий для такого гнилого человека. Меня это бесило.

– Еще не поздно отказаться, восточная красавица, – произнес он неожиданно, отвлекая меня от размышлений. Потом развернулся, посмотрел все теми же бездонными глазами и кинул желтый скейтборд на землю.

Я и не заметила, как мы вышли во двор, полный кучи подростков, глядящих на нас.

– Боишься проиграть? – Я постаралась придать этому вопросу более утвердительный тон, издеваясь над ним.

В ответ его губы сложились все в ту же ухмылку.

Неправильно, наверное, после случившегося в кабинете директрисы демонстрировать всей школе свою беззаботность и наплевательское отношение. Я, можно сказать, назло вышла во двор, не опуская от стыда глаза, и сейчас буду утирать носы этим самоуверенным придуркам.

Потому что я ни в чем не провинилась, а так хоть сумею отвлечься от предстоящего прихода в школу моих родителей.

Школьный задний двор – это огромное заасфальтированное пространство с несколькими скамейками. Баскетбольная площадка окружена железной сеткой и стоит поодаль, внизу, чтобы не мешать отдыху остальных учеников, перекусывающих на перемене. Отсюда хорошо виднелось здание школы, а значит, и изнутри любой мог подойти к окну и стать очередным зрителем.

Впрочем, так многие и поступили. Я убедилась в этом, лишь взглянув в сторону окон. Двор школы превратился в стадион.

– Я пытался отговорить тебя, но, увы, ты слишком упряма, чтобы признать свое поражение заранее, – продолжал Элиас.

И я уже устала это слушать.

– А мы приступим уже к делу? Или так и будешь трепать языком?

От моих слов на его лице показалось удовольствие. Он будто бы наслаждался нападками в свою сторону.

Наконец представление началось.

– Дамы и господа, мы с вами стали свидетели невероятного события, – прокричал в мегафон знакомый голос. Мне потребовалось больше минуты, чтобы понять, что это говорил Руф – один из тупоголовых друзей Элиаса. – Внимание на сцену!

Подростки ликовали, будто и впрямь заявились на какие-нибудь бои или настоящие соревнования. По сути, в чем-то они были правы. Они столпились вокруг нас, и я неосознанно представила себя на арене в Колизее.

Слишком много людей. У меня немного начала кружиться голова от волнения и чуть не затошнило.

Элиас неотрывно смотрел на меня. Казалось, он упивался мыслями о том, что вот-вот окунет меня лицом в грязь, прямо здесь, посреди двора, наполненного его горячо любимыми друзьями. Будто я была его врагом номер один. Интересно, что я такого сделала, чтобы заслужить эту ненависть?

А толпа вокруг продолжала ликовать, радуясь и создавая впечатление, что в этой школе не осталось ни одного человека, не обожавшего бы Элиаса.

– Смотри внимательней, восточная красавица.

Я фыркнула.

Наконец он поставил скейтборд на землю, почти с любовью на него взглянул, отрывая от меня бездну своих черных глаз. Поставил на доску одну ногу, а второй оттолкнулся. Первые секунды две он ездил медленно, пока катился к резкому спуску вниз. Но этот спуск не был предназначен для катания на скейте – такого в школе не имелось. Он подъезжал к ступенькам, ведущим вниз, к баскетбольной площадке.

Скейт разгонялся с каждой секундой, и ни один человек в здравом рассудке, не владеющий профессиональными навыками катания на скейтборде, ни за что не повторил бы того, что сделал Элиас. Он подпрыгнул так, что рука чуть коснулась края доски, затем оказался на перилах и покатился вниз прямо по ним, ловко сохраняя равновесие. В самом низу Элиас так же ловко подпрыгнул снова, и доска приземлилась на колеса, которые еще пару мгновений крутились, таща его вперед.

Толпа выкрикивала ему что-то ободряющее, я даже разобрала комплименты в его адрес от сопливых девчонок. А вот он обернулся и посмотрел на меня с победным выражением лица. Таким взглядом, будто он король этого мира, а я – мусор, валяющийся у его ног.

– Даю тебе последний шанс, восточная красавица, – проговорил Элиас громко. – Пока еще можно отказаться. Пока я еще добрый.

Ну уж нет!

Я схватила один накинутый на плечо край хиджаба, затем второй и завязала их узлом позади. Проверила, видны ли волосы. Убедившись в том, что полностью готова и ничто мне мешать не будет, я скрестила руки на груди.

Элиас издал смешок, поднимаясь по ступенькам. Он кинул скейт на землю и подтолкнул его в мою сторону. И тоже скрестил руки на груди, копируя мою позу.

Я подняла скейт и закатила глаза. Он еще будет локти себе кусать и плакать оттого, что вообще все это затеял.

Скейтборд полетел на землю, я встала на него одной ногой, взглянула вперед, оценивая предстоящий маневр и прикидывая в уме, как мне двигаться, чтобы повторить то, что сделал Элиас.

Вокруг повисла тишина. Все наблюдали за мной, затаив дыхание, собирая, наверное, в уме все самые едкие и язвительные шуточки, которыми они закидают меня после эпичного падения и переломов всего, что только может сломаться.

Вот только этого не случится. Они пока просто не знают.

Я оттолкнулась одной ногой, при этом помогая себе и руками. Так скейт поедет быстрее.

Не отрывая взгляда от приближающихся перил, я слегка наклонилась и согнула колени, готовясь прыгать. Взялась кончиками пальцев за край доски, снова поработала ногой, толкая себя вперед. Скейт покатился быстрее, хиджаб на моей голове зашевелился под напором ветра.

И вот прошла одна-единственная секунда, прежде чем я взлетела в воздух, отталкиваясь от земли всем телом и подтягивая за собой скейтборд. Доска лег на перила, и я покатилась вниз, пока деревянное покрытие подо мной натиралось об железное.

Самое сложное во всем этом – удачно приземлиться.

Я снова наклонилась, чтобы быть готовой в случае чего удержать равновесие. Скейт снова взлетел в воздух, сердце ускорилось, время замедлилось.

Но я приземлилась удачно. Колеса стукнулись об асфальт, и мне даже удалось остановить скейт быстрее, чем это сделал Элиас.

Я как-то раз упоминала, что у меня есть хобби. Так вот, это оно и есть.

Тишина, царившая вокруг, оказалась гораздо приятнее, чем если бы последовали вопли восторга. Я впервые за долгое время позволила себе высоко поднять голову, посмотреть на всех вокруг с гордостью за себя, с полной уверенностью и бесстрашием.

Все молчали, никто не мог и слова сказать. Я видела разинутые рты и удивленные глаза, увеличившиеся до размеров спелых дынь.

Но истинное удовольствие мне принесло лицо Элиаса. На нем отразилась растерянность, даже не удивление. Он впервые не казался самоуверенным идиотом, возомнившим себя лучше всех.

Внутри меня все ликовало, кричало, радовалось, восторгалось.

– Продолжим? – спросила я. – Или уже не хочется?

Что-то еще мелькнуло в его черных глазах. Вот насколько они были черными: малейшее движение каким-то образом в них отражалось. Прямо как сейчас.

Элиас провел рукой по волосам, наклонил голову вбок и усмехнулся, снова возвращаясь в привычное русло. Он пошел в мою сторону, и я напряглась, а триумф резко выветрился из головы.

А он просто наклонился и забрал свой скейт.

– Ладно, ты меня поразила, – не соврал Элиас, но я все равно успела усомниться в правдивости сказанного им. – Но с тебя еще два трюка.

Не затягивая с разговорами, он двинулся вперед. Элиас отошел как можно дальше от лестницы, только теперь направил все свое внимание в другую сторону. Если до этого он ехал к ступенькам, намереваясь скатиться вниз по перилам, то теперь решил просто взлететь в воздух в том месте, где лестницы не было, зато был резкий обрыв.

Отталкиваясь от земли, помогая себе руками, он все ускорялся и ускорялся, а ветер обдувал его лицо, закидывая черные волосы назад.

И вот, достигнув края, он сперва наклонился ближе к земле, потянувшись вниз и сгибая колени, а затем резко выпрямился, оттолкнулся и взлетел.

Его тело находилось далеко от земли, а он, будто игнорируя все законы физики, прокрутился. В тот момент, когда Элиас все еще находился в воздухе, он пнул свой скейтборд и круто взмахнул им, дважды прокрутив.

Я сразу вспомнила название этого трюка: он выполнил флип на 360 градусов – скейтборд сделал полный оборот вокруг своей оси.

В детстве мои разодранные колени, руки, спина были покрыты слоем синевато-фиолетовых синяков, пока я тренировалась делать этот трюк на заднем дворе нашего тогдашнего дома. Мне было десять, но я была достаточно крепка, чтобы игнорировать боль. У меня была четкая цель – научиться делать так же круто, как те люди, что катаются в скейтпарках. Вот и все. Остальное было не важно.

После исполненного трюка Элиас без проблем приземлился и прокатился вперед, а потом резко повернулся обратно, надавив на хвост скейта носком своих кедов.

Зрители ликовали не так бурно, наверное, еще находясь под впечатлением от моего триумфа. Мысль об этом придала сил и уверенности.

– Готова разбить себе лицо? – издевательски протянул Элиас, въезжая на скейте обратно на ровную поверхность.

Он быстро спрыгнул с него прямо на ходу, а доска покатилась ко мне, но я быстро остановила ее ногой.

Проще некуда.

Пнула скейт, чтобы он лежал ровно, встала на него и замахала руками так, будто бегу, а одной ногой отталкивалась от земли. Я покатилась к краю с невероятной скоростью, представляя, как взлечу в воздух.

И в следующую секунду я действительно взлетела.

Внутри на миг запорхали бабочки. Люди обычно используют это дурацкое выражение, описывая влюбленность. Но я была влюблена в скейтбординг, так что мне вполне позволительно испытывать нечто подобное во время полета в воздухе.

Прошли жалкие две секунды, а я успела смахнуть ногами доску, отчего она прокрутилась.

С таким же невероятным успехом я приземлилась на доску.

Трюк номер два был выполнен.

На этот раз последовали перешептывания.

И вроде бы ничего удивительного. Меня снова обсуждали. Ведь так было всегда. И все же что-то изменилось. В шепоте и обсуждениях уже не проявлялся негатив. На меня даже смотрели как-то иначе.

А может, мне все это просто привиделось в надежде хотя бы сейчас получить то драгоценное одобрение, в котором я отчаянно нуждалась большую часть своей жизни.

Все возможно.

Я ударила по носу скейта, и он резко подскочил так, что я успела схватить его в воздухе.

Элиас был обескуражен. А я наслаждалась, пытаясь запомнить этот редкий фрагмент из собственной жизни навсегда. Чтобы затем снова и снова его вспоминать, когда нахлынет ужасное настроение, когда ничто другое меня порадовать не сумеет.

– Последний трюк – и ты навек ко мне не приближаешься? – спросила я, на этот раз сама подходя к Элиасу.

Он не успел ничего сказать.

Раздался строгий и громкий голос миссис Дейфус, которая заставила большинство зевак расступиться. От неожиданности я бросила скейт на землю, и он медленно покатился в сторону Элиаса.

– Значит, вот как вы ведете себя после того, как вас поймали на воровстве? – спросила директриса. Но ответа она не ждала, это было видно по выражению ее лица.

Миссис Дейфус, прервав наше «соревнование», явилась во двор школы. Ее аура была настолько наполнена строгостью, что некоторые ученики в спешке двинулись в противоположную сторону и сбежали, сделав вид, что их тут не было.

Я снова почувствовала себя виноватой, хотя ничего плохого не сделала. Их обвинения не были справедливыми. Я не крала сережки. Кто-то их мне подкинул. Наверное, в надежде, что меня отчислят. Такое было вполне возможно.

Появление миссис Дейфус заставило меня вспомнить то, как на меня смотрели эти трое… И какими словами обзывала меня та женщина. Я опять окунулась в мрачный тусклый омут неуверенности, страха и тревоги.

Но смысла отвечать не было никакого.

– Я жду ваших родителей завтра в два часа дня у себя в кабинете. Обоих.

Бросив это, директриса развернулась и пошла прочь, а вокруг возобновились шепотки. Но вот что подбодрило: ученики продолжали обсуждать мои умения в катании на скейте. Ничего более.

Глава 10

Весь день на меня смотрели.

Но уже иначе, должна признать.

После прихода во двор миссис Дейфус я больше не видела Элиаса. Он будто испарился вместе со своими друзьями. Или я просто была настолько напугана появлением строгой директрисы, что и не заметила, как он ушел.

В одном я была точно уверена – теперь у него сложилось совершенно иное мнение обо мне. Я так решила после случившегося, когда собственными глазами увидела его удивленную физиономию.

– Где ты научилась так делать? – раздался пораженный голос Руби рядом со мной.

Она возникла из ниоткуда.

– Это было невероятно круто, – подхватил ее восторг Рэй, появившийся следом.

Я шла по коридору, окружающие обменивались взглядами, пялились на меня, что-то друг другу говорили, а я пыталась на все это смотреть с положительной стороны.

– С детства ходила в скейтпарки, – ответила я. – Вот и все.

Развязывая концы хиджаба, я спускалась на первый этаж после длинного урока, на котором наш учитель, мистер Родригес, два часа распинался по поводу квантовой физики. Вернее было бы сказать, он весьма неохотно, постоянно отвлекаясь на лежащий на столе журнал, частично прикрытый листами бумаги, рассказывал нам тему занятия. По классу то и дело пролетали смешки и перешептывания о том, что наш драгоценный физик держит у себя на рабочем столе экземпляр «Пентхауса»[19]. Понятия не имею, почему эта информация заставляла их хихикать, и понятия не имею, что это за журнал такой.

– Серьезно? – продолжала Руби, выходя вместе со мной на улицу. На ее плечо был закинут розовенький рюкзачок, а сама она нарядилась в нежно-желтое платье до колен. Рэй, одетый в черный свитер, рядом с ней казался мрачнее тучи. – Это все?

– Однажды я поехала к бабушке и дедушке на ферму в Айове. Помогала с хозяйством, и они платили мне за это деньгами. Совсем немного, но за год я сумела накопить на скейт.

– И сколько тебе было лет? – вдруг спросил Рэй, будто мой возраст действительно имел какое-то значение.

– Десять, – ответила я и сразу продолжила: – Я купила себе скейтборд и каждый день ходила с ним в скейтпарки. Сначала просто наблюдала за другими, но постепенно начала пытаться что-то делать сама. Тысячу раз раздирала колени. У меня много шрамов осталось с тех времен.

– И тем не менее, ты любишь скейтбординг всем сердцем, – заключила Руби. Я посмотрела на нее с недопониманием, и она махнула головой, сказав: – Ты так улыбалась, пока все это рассказывала!

Улыбалась я, кстати, редко. Только в крайне приятные моменты своей жизни, каких было не то чтобы мало, но и немного, это точно. Папа даже в шутку называл меня Гарфилдом – тем рыжим котом из комиксов, который вечно был хмурым и будто чем-то недовольным. Идеальное описание меня.

Мы дошли до ворот школы.

Руби ожидал красный «кадиллак эльдорадо» – автомобиль, которым болел мой папа. Его журналы с фотографиями разных машин, на которые нам пришлось бы копить несколько десятков лет, всегда лежали у нас дома на виду. Кани любил брать их в нашу тогда еще общую комнату, а затем дом сотрясался от голоса папы, ищущего свои сокровища.

– Пап, я здесь! – воскликнула Руби, махнув сидевшему в машине мужчине в деловом костюме. – Подожди минутку!

В ответ он ей мягко улыбнулся и снял темные очки.

– Увидимся на вечеринке, – напомнила Руби, хоть и не обращалась лично ко мне. Она повернулась к Рэю, обняла его за шею, затем поцеловала в губы, и я от неловкости отвернулась. Но потом девушка вдруг крепко меня обняла, не успела я опомниться. Обняла так, как обычно обнимают самые близкие люди.

– Если что, мы встретим тебя у дверей, хорошо? Но если все же решишь не приходить, мы с Рэем что-нибудь придумаем, чтобы тебя отмазать.

Я слегка улыбнулась, как бы благодаря ее, но, естественно, не видела никакой потребности в этом. Я просто не могла туда не явиться.

И все же, я не могла поверить в искренность Руби и Рэя до конца. Мне постоянно казалось, что они что-то затеяли. Что-то нехорошее, мерзопакостное, как раз в духе Кристины.

Наверное, мне никогда не удастся избавиться от паранойи.

– Пока, – махнул мне Рэй, когда его девушка уже побежала к своему отцу.

– Пока, – ответила я.

И он тоже меня покинул, двинувшись к своей машине, которая стояла на школьной парковке.

Эти двое – дети из обеспеченных семей, иначе как объяснить то, что у обоих такие хорошие автомобили?

Эта мысль заставила меня усомниться в них еще больше, и от отчаяния я развернулась, обойдя желтый школьный автобус, и двинулась в сторону своей улицы.

* * *

В моей комнате было прохладно. А все потому, что я настежь открыла окно. По своей наивности я считала, что порция свежего воздуха сумеет успокоить волнение, пока я стояла возле зеркала и смотрела на себя.

На самом деле найти в Нью-Йорке подходящее платье, когда ты мусульманка, достаточно тяжелая задача. Одно обязательно будет слишком коротким, другое достаточно длинным, но с короткими рукавами, а третье будет совмещать в себе оба этих качества. Поэтому большую часть моего гардероба своими руками составляла моя мама. Она брала купленные в магазине вещи, затем выбирала несколько разных видов тканей, и спустя уже около двух часов непрерывно сшивала все в прекрасные мусульманские наряды. Свою одежду мама всегда старалась украшать какими-нибудь элементами, напоминавшими ей родину.

Я оглядела весь свой гардероб: на вешалках висело несколько худи, пара курток и четыре платья. На мне сидело пятое: темно-синее платье с лампасами, декорированное металлическими заклепками. Изначально у него не было рукавов, и мама пришила их к нему сама.

Покрепче завязав на голове шарф, я наклонилась к коробке со своей обувью. Достала ботинки на тяжелой подошве, завязала шнурки. В качестве штриха накинула на плечи кожаную куртку-косуху. Снова посмотрелась в зеркало, отметив гранж или даже рок-н-рольный стиль, неожиданно отлично сочетавшийся с моим мусульманским образом.

И в таком виде, набрав в легкие побольше воздуху, я вышла из своей комнаты.

Внизу ужинала моя семья.

– Ты уже уходишь? – спросила мама. Я остановилась у дверей.

– Да. Друзья заждались.

Под друзьями я имела в виду Руби и Рэя, которые обещали меня встретить.

– Круто выглядишь! – воскликнул Кани с набитым ртом. – Ты как Элвис Пресли, только женщина и в платке.

Я улыбнулась ему и напомнила себе, что я делаю это ради него и для него, и поэтому даже сумела подуспокоиться.

– Только не ввязывайся ни в какую драку, хорошо, Ламия? – в шутку произнес папа. – Может, хотя бы поешь чего-нибудь перед уходом?

– Там будет еда, – ответила я, хватаясь за ручку входной двери. Но я, разумеется, не собиралась ничего есть в доме Честера. Желудок давно скрутился в тугой узел, и думать о еде было в какой-то степени даже болезненно. – Все. Увидимся позже.

Не дожидаясь ответа, я вышла из дома, закрыла за собой дверь и осталась одна, наедине с колотящимся сердцем, которое предательски выдавало мое волнение.

Я достала из кармана куртки записку с адресом и расписание автобусов. Будь у меня столько же денег, сколько у Элиаса, Честера или Кристины, мне не пришлось бы искать остановку, ориентируясь по расписанию в одной руке и сверяясь с выписанным на клочке бумаги адресом в другой. Я села бы в собственный автомобиль и долетела до пункта назначения за пару минут.

Как же, наверное, это здорово – не нуждаться в деньгах.

Когда их у тебя навалом.

Пока я шла по весенней улице, наступая в слякоть и слыша редкие голоса, небо становилось все темнее и темнее. Ночь медленно опускалась на город, а я спешила, чтобы успеть и на вечеринку, спасая жизнь своему младшему брату, и домой вернуться не так поздно.

Иногда возникали мысли вроде: «А может они просто блефовали? Никакого вреда они не причинили бы Кани. Просто хотели меня напугать. Или, того хуже, посмотреть, как я поступлю, чтобы в очередной раз поглумиться надо мной». Но какова была правда, я могла узнать, лишь заявившись в дом Честера, как от меня и требовалось.

Осталось плестись навстречу неизвестности.

Добравшись до автобусной остановки, я уточнила у стоявшей ближе всех женщины в длинном пальто маршрут автобуса и время его прибытия. Она, хоть и ответила, но сделала это с явным неудовольствием, в первую очередь пялясь на мою голову. Я отошла в сторону и вдруг задалась вопросом: чем же я так сильно отличалась от нее? Те же две ноги, те же две руки. Те же глаза, губы, нос, брови. У меня одна голова, и у нее. На ее голове шапка, а на моей – обычный тканевый платок. Почему я пугаю ее и привлекаю такое внимание?

На этот вопрос сложно ответить.

Когда к остановке подъехал автобус тускло-оранжевого цвета, я бросила несколько монет в автомат и приобрела билет, который тут же протянула водителю. Он хмуро выхватил его у меня из рук и снова повернулся к рулю.

Я прошла дальше, занимая удобное место – подальше от всех, в самом конце автобуса.

Поездка проходила почти в тишине, если не считать периодически кричащих детей, пока мать безуспешно пыталась их усмирить. Пользуясь возможностью, я принялась рассматривать собравшийся в автобусе народ.

У окна справа от меня сидела пожилая женщина, разукрасившая себе лицо слишком яркими тенями голубого цвета и розовой помадой. Она прижимала к груди ярко-желтую сумочку и смотрела в окно, будто ожидая какого-то чуда.

На переднем ряду устроилась блондинка, именно ее дети и шумели – мальчик и девочка. Женщина шикала на них, откладывая в сторону свой журнал лишь на миг, а затем снова погружалась с головой в страницы, словно на них было напечатано что-то действительно важное.

На сиденье поближе ко мне было двое мужчин, безмолвно пялящихся вперед. Казалось, они внимательно следили за дорогой, как будто сами сидели за рулем.

И только возле меня, уткнувшись в книгу и не замечая ничего вокруг, сидел он.

О Аллах…

Во рту в миг пересохло, когда я точно убедилась в том, что мне не привиделось. Всего в метре от меня, у окна, прислонившись плечом к стеклу, а ноги закинув на пустующее рядом место, сидел Элиас. Он внимательно читал книгу в темной обложке с неразборчивым текстом, игнорируя весь окружающий мир.

В полном смятении и ужасе я попыталась собрать мысли в кучу и придумать, как остаться незамеченной до конца поездки. После мимолетных, но отчетливых мыслей о шарфе на моей голове, пришло и осознание того, что слиться с окружением в таком виде мне точно не удастся.

Если я попыталась бы пересесть… Велик риск получить нежеланное внимание к моей персоне.

На секунду я попыталась спросить себя, почему так засуетилась. Однако ответа найти не смогла.

Автобус ехал, слегка покачиваясь, заворачивал в разных направлениях, а я никак не могла понять, почему Элиас сидит именно здесь? В дешевом общественном транспорте, которым пользуются одни, по его мнению, отбросы. Разве мы достойны того, чтобы сидеть в одном салоне с этим королем мира?

Я следила за тем, как он переворачивал страницы одну за другой, иногда улыбался, иногда хмурился и плавно бегал глазами по тексту. Потом, когда он наклонил книгу так, что показалась обложка, я наконец поняла, что именно он читает.

«Над пропастью во ржи» Джерома Сэлинджера.

Элиас был настолько увлечен книгой, что совсем не отвлекался, даже ни разу голову не поднял, чтобы хотя бы автоматически взглянуть на меня, сидящую прямо перед ним.

Я поймала себя на мысли, что шокирована подобным зрелищем.

Глупо, наверное, считать, что все люди, которые издеваются над тобой, идиоты, не умеющие даже правильно писать. Они же такие плохие, конечно, ты будешь так считать.

После первой же попытки Элиаса меня задеть и унизить я возненавидела его. Равно как и всех других, кто поступал так же. Я пыталась вдолбить себе в голову, что он – тот самый идиот. Глупец, придурок, человек, думающий только о развлечениях. Почти зазвездившийся, избалованный мальчишка.

А он сидел прямо передо мной с книгой «Над пропастью во ржи» и не видел ничего, кроме букв, образующих слова и предложения.

Все-таки, может, я не до конца права.

* * *

Элиас так меня и не заметил.

Когда автобус остановился, он ловко захлопнул книгу, не забыв оставить на нужной странице закладку, и выбежал, не взглянув в мою сторону.

Я возрадовалась.

Выждав несколько секунд, я вышла следом за той старой и разукрашенной леди с желтой сумочкой. Она вдруг повернулась в мою сторону, не успела я сделать и шагу.

– Какая красивая девочка.

Я попыталась по привычке распознать в ее голосе язвительные нотки, но не смогла. Я даже повернулась, чтобы взглянуть на того, кто стоял за мной, но позади никого не оказалось.

– Но будь осторожнее, милая. Этот мир жесток для тех, кого не принимает общество. Для всех тех бедолаг, что намерены выживать, а не жить.

Сказав это, леди улыбнулась и прошла мимо меня. Я с ней, в общем-то, согласилась.

Дом Честера, куда я добралась за несколько минут пешей прогулки, выглядел почти так же, как и дом Элиаса, но с очевидной разницей – он расположился в одном из самых роскошных районов Нью-Йорка, в Квинсе, Форест Хилл.

Двухэтажный, с высокими потолками, украшенный дорогими материалами снаружи, наверняка еще и с просторным задним двором… Мой дом рядом с ним показался бы хибарой, какая стоит и по сей день у моих дедушки и бабушки в Айове.

Ночь придавала особую атмосферу улице, на которую я вышла. Она голубоватой тенью ложилась на крышу дома и на входящих внутрь подростков. Их здесь было много. Мне даже подумалось, что Честер умудрился пригласить на свой день рождения всю школу.

Но, как бы то ни было, идти придется. И я на ватных ногах двинулась вперед.

Шаги давались с трудом. Будто я тащила за собой привязанные к лодыжкам гантели. И по мере приближения к жилищу Честера, сердцебиение ускорялось, а дыхание учащалось.

– Эй, вот она, – донеслось до меня.

Парни и девушки моего возраста оборачивались в мою сторону, кто-то из них улыбался, кто-то решил ограничиться перешептыванием, но факт оставался фактом: на меня все смотрели с каким-то восторгом. Будто бы и не было уже той неприязни.

А может, я это просто выдумала, дабы успокоиться? В любом случае, самой мне ответа не найти.

– Ламия! – воскликнула Руби, подбегая ко мне. Они с Рэем и впрямь сидели в машине, ожидая меня. – Потрясающе выглядишь! Не думала, что можно здорово сочетать шарф и такое платье.

– Моя мама – мастер на все руки, – объяснила я.

Меня повели в дом, и я снова окунулась с головой в это дурацкое состояние, когда тебя будто бы медленно парализует, но одновременно с этим внутри все скачет как бешеное.

На проигрывателе, подсоединенном к стереосистеме, играла не так давно вышедшая пластинка Born In The U.S.A. Я успела подумать, что это не совсем подходящая для молодежных вечеринок песня. Может, Честер просто чересчур гордился тем, что он американец и брал в расчет лишь припев?

– Отпадный прикид, – произнесла мимо проходящая девушка с пышной прической, одетая в синюю блузку и яркую розовую юбку. На мочках ушей у нее звенели сережки-обручи.

Сперва я решила, что она говорит не мне.

– Полностью согласна, – ответила кудрявая блондинка. – Как тебя зовут, прости, забыла?

– Ламия, – произнесла за меня Руби.

– Ламия, должна признать, сегодня днем ты произвела фурор. Мы с Джекс в шоке!

Я натянуто улыбнулась. Вместо этого мне хотелось свести брови вместе и в полном недоумении упереться взглядом в их горящие глаза. Они захихикали, как две дурочки, и пошли дальше, в направлении едва переставляющего ноги парня, одетого в куртку с эмблемой школьной баскетбольной команды.

Меня окружала музыка, танцы, веселые голоса, закуски, газировка. Все выглядело не так уж и плохо. По крайней мере, я ожидала худшего.

На вечеринке собрались любители яркой одежды. Я прекрасно помню слова из той записки: «Надевай что-нибудь поярче». Этому правилу последовали все, кроме меня, одетой в мрачное полотно, начиная с головы и заканчивая ногами.

– Восточная красавица все же явилась?

Элиас стоял у меня за спиной. Я обернулась.

Перед мысленным взором тут же возникла сцена из автобуса. Наверное, поэтому я не испытала резкого всплеска раздражения при виде его. Что-то заставило меня по-дурацки смягчиться.

– А ты чего-то другого ожидал? – спросила я и мысленно себя осадила. Мне приходилось одергивать себя от слов более дерзких, нежели то, что каждый раз выдавал мой рот. Проблем наживать не хотелось, но и молчать я не планировала.

Элиас усмехнулся, будто прочитал мои мысли, и я начала сомневаться, не вслух ли я все это произнесла.

– Нет, – махнул он головой. – Зная твою безбашенность, я как раз твоего прихода и ожидал.

Его волосы и глаза казались еще более темными в полумраке гостиной, хоть я и считала ранее, что такое невозможно. В воздухе чувствовалось крайнее напряжение. На нем было желтое худи с капюшоном, который он накинул на голову. Теперь он походил на типичного тинейджера, который мог бы выдавать себя за крутого парня.

– Как ты это сделала? – вдруг спросил Элиас после долгой паузы.

– Что сделала?

– Обыграла меня, Элиаса Конли – лучшего скейтбордиста во всем Нью-Йорке.

– Те трюки, что ты мне показал, мог бы выполнить и четырехлетний ребенок.

Он ухмыльнулся. Элиас долго на меня смотрел, пока я боролась с желанием развернуться и пойти прочь, но гордость не позволила.

– С меня выполнение двух твоих желаний, помнишь? Ведь я успел показать тебе только два трюка вместо трех.

Ох, а я и забыла.

– Можешь ничего не делать, – ответила я. – Мне ничего не надо от тебя.

Я хотела пройти мимо, потянув за собой и молчавшую Руби, но Элиас преградил мне путь рукой. К счастью, он не дотронулся до меня, а всего лишь прижал ладонь к стене, лишая возможности пойти вперед.

– Так не пойдет, – нахмурился он. – Я выполняю все условия спора, ясно? И сейчас, даже несмотря на то что ты меня порой раздражаешь, я выполню свое обещание. Какими будут твои желания? – Сделав совсем короткую паузу, он вдруг добавил: – Только предупреждаю, без поцелуев. Я ни за что к тебе и пальцем не притронусь.

Он думал, что меня до глубины души оскорбили его слова, но мне было настолько все равно, что я не нашла в себе сил даже на то, чтобы закатить глаза.

– О, Ламия Уайт собственной персоной! – вдруг прокричал женский голос.

Появившаяся словно из ниоткуда Кристина сделала несколько шагов к нам, причмокивая после каждого глотка из красного стаканчика. Она медленно меня рассматривала, будто желая запомнить каждую деталь моей одежды, лица и вида в целом.

За ней из темноты вышел Честер.

Вид у обоих был довольно угрожающий.

– Как поживает девчонка, первая в школе осмелившаяся бросить нам вызов? – спросил он. – Кажется, совсем скоро она вообще никак поживать не будет.

Кровавая парочка хохотнула от своей же шутки.

Честер зачесал каштановые волосы назад и теперь отдаленно напоминал молодого Рональда Рейгана[20], даже несмотря на косички.

– Братишку своего жалко стало? – спросила Кристина. Я будто только сейчас заметила, что голос у нее хриплый, словно она выкуривала по пачке сигарет в день. Она медленно подошла почти вплотную ко мне. Настолько близко, что я видела пирсинг в ее пупке, выпирающий сквозь тоненькую майку.

– Но мы ведь предупреждали, что твои слова дорого тебе обойдутся…

Я не успела даже пальцем шевельнуть, как на меня вдруг брызнуло что-то холодное и горькое.

Пара секунд молчания. А потом…

Смех. Злой, протяжный, издевательский, готовый разорвать меня на куски.

Смех, бьющий меня со всех сторон.

– Упс, – послышался голос Руфа над моим ухом, и сразу следом я почувствовала, как кто-то схватил мой намокший хиджаб.

В ужасе и растерянности я не успела ничего предпринять, как меня с силой потянули в сторону за платок.

Но, к счастью, с головы он не слетел. Зато слетела я. Прямо на пол, пока меня окружали хохочущие подростки. Жестокие и мерзопакостные твари, легко маскирующие свои отвратительные и лицемерные души.

– Я случайно, – саркастично выдал Руф. – Черт, а жалко, что эта фигня не свалилась с твоей головы… Ты что, его в череп гвоздями вбила?

Я сидела на полу на коленях, пыталась вытереть тыльной стороной ладони лицо, в которое брызнули каким-то алкогольным напитком. Это сделала Кристина, не было и капли сомнения.

Глаза Элиаса впивались меня с другой стороны комнаты. Он улыбался. Вот так просто. Улыбался, будто смотрел какое-то веселое телешоу, будто наблюдал за зверем в цирке. Улыбался, словно это была услада для черных, как и его душа, глаз.

Это был уже не тот Элиас, которого я встретила в автобусе. Не тот Элиас, который увлеченно читал «Над пропастью во ржи», листая страницы одну за другой и совсем не замечая мира вокруг.

Мне будто разбили сердце.

Я поднялась. А сердце так и осталось лежать там, в окружении собственных осколков.

Глава 11

Как же глупо продолжать на что-то надеяться, когда жизнь в лицо тебе кричит, что ты обречена.

Руби хотела проводить меня. Но где она была, когда в меня плеснули алкоголем и чуть не сорвали с меня хиджаб?

– Ламия, как все ужасно вышло, пожалуйста, давай я…

– Отвали. – Мой голос прозвучал как бомба замедленного действия. Как хищник, готовящийся напасть на свою жертву. Как острие заточенного ножа. – Отвали от меня.

Она замерла, наблюдая за тем, как я шла дальше, расталкивая всех на своем пути. Я скрипела зубами от злости, а в горле образовывался ком.

Я их всех ненавижу.

Ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу.

Я ничего не видела на своем пути. Одно мутное, переходящее в разноцветные цвета пятно. Я подозревала, что это, должно быть, слезы, но дождь, который вдруг полил, их попросту смывал, едва они скатывались на щеки.

Я шла под ливнем к остановке. На меня то и дело оборачивались удивленные моим видом прохожие, скрывавшие свои фигуры под зонтами. Я успешно игнорировала их взгляды.

Мне ничего не хотелось.

Автобус остановился, раскрылись двери. Я бросила монеты, приобрела билет, села на сиденье и просидела так всю поездку, прижавшись щекой к холодному запотевшему стеклу, за которым капал дождь.

Домой я добралась быстрее, чем на вечеринку. Открыв дверь, ступила на порог своими заляпанными ботинками и бросила на столик в прихожей недоеденный батончик «Кранч», который купила по дороге. Я думала, что мама, папа и Кани уже давно спят, но ошиблась.

Мама выглянула из кухни, когда услышала, как я шевелю ручкой двери, пытаясь снять обувь. Наверное, я выглядела отвратно: хиджаб промок до нитки, та же судьба постигла и мое платье, а ботинки перепачкались в грязи и оставили на полу серовато-коричневые пятна.

– Ламия? – ужаснулась мама. – Что случилось?

Она подошла ближе. Я подняла на нее отсутствующий взгляд.

– Все в порядке, – прошептала я. – Впрочем, как и всегда.

Не дав маме опомниться, я прошла мимо, поднялась на второй этаж и вошла в свою комнату. Силы остались только на то, чтобы раздеться, откинуть в сторону платье, забраться в постель и проклинать сегодняшний день.

Шторки на моем окне были раскрыты, и в него по-прежнему виднелся роскошный дом через улицу. Теперь он прочно укрепился в моей голове ассоциацией с Элиасом.

Я возненавидела этот дом точно так же, как его самого.

От злости я дернула шторку и закрыла себе обзор.

Спустя несколько минут безмолвного нытья в комнату вошла мама. Я увидела, как тоненькая нить света становилась больше, пока не заполнила всю комнату.

– Ламия, – произнесла она тихо.

Зашагала в мою сторону, а я так и осталась лежать, прижавшись щекой к подушке.

– Ламия, пожалуйста, повернись ко мне.

Я послушалась.

Мама притянула стул и села возле кровати, протягивая мне поднос с чашкой горячего шоколада и миской с печеньем.

– Расскажи, что случилось.

Меня охватило такое ощущение, будто, если я начну говорить, то точно разрыдаюсь, как плаксивая девчонка. Это крайняя степень унижения.

– Ничего не случилось, – солгала я. Хотя называть это ложью неправильно, поскольку мама и сама поняла, что я говорила неправду.

– Почему у тебя мокрые волосы?

– Мы просто веселились.

Голос прорывался с трудом, к тому же тебя не слишком хорошо слышно, когда половина лица зарыта в мягкую подушку.

– Тебя кто-то обидел, – заключила мама. – И я хочу знать, кто.

– Вас с отцом завтра вызывают в школу, – призналась я. Наверное, мне просто захотелось поставить точку в этом разговоре и перейти к другой теме.

Мама удивилась.

– Почему? Случилось что-то серьезное?

– Да. В моем рюкзаке нашли украденные сережки. И директриса решила, что их украла я.

Мама не стала задавать глупых вопросов вроде: «А это не ты?», потому что слишком хорошо знала родную дочь. Это не было попыткой пустить себе пыль в глаза, лишь бы найти глупое, но оправдание любимой дочурке. Нет. Мама просто знала, что я не способна на такие поступки.

– Как так получилось? – спросила она. – Почему сережки оказались у тебя?

– Не знаю… И знать не хочу.

Я смахнула с лица прилипшие волосы, зарылась в одеяло и начала мечтать о лучшей жизни. О жизни без этих проблем.

Глупая Ламия. Боже мой, какая глупая Ламия.

– Давай завтра поговорим, – произнесла мама. Ее рука нежно легла на мое плечо. Она пару раз похлопала по нему, а затем встала и вышла из комнаты.

Я слышала сверчков с улицы, отдаленные голоса, музыку, напомнившую о вечеринке. О хохоте, болезненном и жутком издевательстве надо мной.

О лице Элиаса. Его улыбке в автобусе, которая превратилась в ухмылку в доме Честера. Сперва его взгляд был таким добрым, а рот не произносил гадости, а потом все его существо кричало о том, что я ничтожество. Что мне не место в одном с ним мире.

Это два его способа высказать эмоции, и непонятно какому из них верить.

Я их всех ненавижу.

С этими мыслями я и заснула.

* * *

Прозвенел звонок на перемену, и толпа подростков моментально выскочила из кабинета.

Родители приедут к двенадцати, так что я успевала зайти в библиотеку, взять какие-нибудь книжки и отвлечься на перемене от унылости школьных будней.

Войдя в помещение, заставленное книгами, я вдохнула аромат бумаги, представляя, как же, наверное, здорово работать здесь. Школьная библиотека – это скопление тысяч историй, хранящихся на бледных, желтоватых или белых страницах под самыми разными обложками. А еще здесь было не так много людей, что заставило меня тихонько обрадоваться.

Я прошлась вдоль полок, ведя пальцами по шершавым корешкам. Некоторые книги были уже достаточно стары, чтобы успеть пожелтеть, и пахло от них по-особенному классно. Я всегда любила запах старых книг.

Рука остановилась сама по себе.

Я прочитала название на корешке: «Над пропастью во ржи». Внутри неприятно завибрировало, но я успешно привела свои эмоции в порядок в ту же секунду.

У меня нет времени на все это безобразие.

Я схватила книгу почти бездумно, устроилась за пустым столиком и открыла первую страницу.

«Если вам на самом деле хочется услышать эту историю, вы, наверно, прежде всего, захотите узнать, где я родился, как провел свое дурацкое детство, что делали мои родители до моего рождения, – словом, всю эту дэвидкопперфилдовскую муть. Но, по правде говоря, мне неохота в этом копаться»[21].

Мне тоже неохота копаться в своем дурацком детстве, подумала я. Хотя стоило бы. Ведь это, пожалуй, единственное хорошее, что у меня в жизни-то и было.

Я читала, надеясь уйти с головой в книгу, а вовсе не потому, что это произведение читал Элиас. Просто он подсказал, что именно можно взять.

Всем вокруг показалось бы, будто я оправдываюсь.

Я и сама так посчитала, по правде говоря.

Я перелистнула страницу. Затем еще. Еще и еще. Страницы оставались позади, я глотала предложение за предложением, упиваясь прочитанным, хотя сюжет как таковой еще даже не начался.

Оказывается, мы с Холденом[22] товарищи по несчастью. Потому что оба связаны с Нью-Йорком. С этим серым и злым городом. Только вот он решит скитаться по нему в поиске смысла своей жизни, а я – давно уже потерянное в этом мире дитя.

– Вы не против, если я присоединюсь к вам, мисс Уайт?

От неожиданности я едва не выронила книгу и очень медленно, словно боялась, что вот-вот в меня снова что-то полетит, подняла голову. Мистер Хэммингс улыбался мне слишком добродушно, чтобы не улыбнуться в ответ.

– Нет, не против. – Не знаю, почему я так сказала. Можно же было что-нибудь придумать, чтобы выпроводить его.

Учитель биологии сел передо мной. Он положил на стол толстенную книгу, переплетом похожую на энциклопедию.

– Как поживаете, мисс Уайт? Как успехи в школе?

– Стабильно. Все как всегда.

Мой голос был полон безжизненности.

– Я слышал о том, что случилось, – сказал он. От стыда я была готова провалиться сквозь землю. – Но я верю, что это не ваших рук дело.

Тут я в недопонимании нахмурила брови. Потом до меня дошло, что он говорил вовсе не о вчерашней вечеринке и моем позоре, а о сережках, и вмиг расслабилась.

– Почему вы верите, что это не я? – спросила я и отодвинула «Над пропастью во ржи» в сторонку.

– Вы производите впечатление честной девушки.

– И все? Это и есть ваш ответ?

– Увы, да.

Я опустила голову и уперлась взглядом в деревянное покрытие стола.

Тишина продлилась недолго.

– Как вы справляетесь? – задал вопрос мистер Хэммингс. – Я слышал немало историй о том, как тяжела ваша доля в Штатах, но при этом вы умудряетесь ходить в школу как ни в чем не бывало. При том, что каждый готов обмакнуть вас в грязь. Так как вы справляетесь?

Ответ был слишком прост, но я решила его все-таки озвучить:

– Просто привыкла.

– Неужели не возникает желания что-нибудь изменить?

Меня его слова удивили и даже ввели в замешательство.

– Что вы имеете в виду? – спросила я.

– Вы прекрасно поняли, что я имел в виду, мисс Уайт. Хотели ли вы оставить все это?

Под «все это» он, конечно же, имел в виду мой хиджаб. Это было очевидно.

– Нет. Моя вера важнее мнения кучки идиотов.

– И это очень хороший ответ, юная леди.

Я уже решила, что разговор на этом окончен, но мистер Хэммингс так и остался сидеть за одним столом со мной. Пока спустя несколько секунд тишины снова не заговорил:

– Вы уже разобрались с датами проведения АСТ?

– Да, – кивнула я.

– Как идет подготовка? Вы ведь готовитесь?

Я бы ответила честно: дерьмово, но в таком случае выставила бы себя не самой вежливой девчонкой, так что мне пришлось ограничиться коротким:

– Нормально.

– Вы готовитесь сама или прибегаете к помощи репетиторов? Экзамен все же довольно сложен.

Абсурдность его слов заставила меня фыркнуть.

– Моя семья не может позволить себе репетитора, – честно ответила я, игнорируя неприятное чувство внутри. Выставляю себя каким-то жалким ребенком, на чьи хотелки у родителей нет денег.

Мистер Хэммингс задумался. Наверное, у себя в голове он начал жалеть меня, сочувствовать, как бедному малышу, просящему милостыню на улице, протянувшему тощие грязные ручки.

– Я очень хочу помочь вам, мисс Уайт, и потому не могу проигнорировать одну хорошую для вас возможность, – вдруг снова заговорил учитель. – Элиас Конли – один из лучших наших учеников. В прошлом году ему удалось подтянуть по химии нашего, можно сказать, худшего ученика, мистера Сильву. Я вижу, что у вас есть потенциал, вы хорошо осваиваете темы, которые мы задаем на уроках, несмотря на ваше весьма неприятное положение среди одноклассников. Я думаю, мистер Конли смог бы вас поднатаскать в этом деле.

Этому точно не бывать!

От нервов у меня заболел живот.

– Нет, спасибо, мистер Хэммингс. – Я помотала головой. По-моему, даже слишком активно, так что чуть не хрустнула шея. – Элиас, может, и один из лучших учеников, в это я могу поверить, но он также один из худших по отношению ко мне людей в этой школе. Спасибо за ваше предложение, но я на это не пойду.

– Вы меня не так поняли, мисс Уайт, – улыбнулся учитель. – Это было не предложение, а мой вам указ, если уж называть все своими именами. С сегодняшнего дня вы занимаетесь с мистером Конли по часу в день после занятий у меня в кабинете. Надеюсь, вы меня не проигнорируете, потому что это пойдет вам только во благо, мисс Уайт.

Он взял свою толстенную книгу со стола и, больше не произнося ни слова, оставил меня.

Я возненавидела жизнь еще больше.

Глава 12

Историю у нас ведет мисс Шустерман – поразительно низенькая полноватая женщина со «взрывом макаронной фабрики» на голове. Кожа ее цвета темного шоколада, а ногти покрыты ярко-красным лаком, который резко с ней контрастирует.

– Кто скажет мне, что особенно значительного произошло в 1861 году в нашей стране?

Класс, разумеется молчал. У этих идиотов не было времени на учебу, в отличие от вечеринок.

– Гражданская война, мисс Шустерман, – ответил Элиас.

Не оборачивайся. Только не оборачивайся. Делай вид, что его для тебя никогда не существовало, Ламия. Будь благоразумнее.

Кто-то хихикнул. Этому недоумку показалось веселым то, что наша темнокожая учительница начала рассказывать о Гражданской войне.

Я попыталась уткнуться взглядом в свою тетрадь, чтобы не участвовать в происходящем. Так бывает, что, стоит притвориться чем-то занятым, как становишься невидимым для учителя. Интересно, как это работает?

– Отлично, мистер Конли. Все верно. – Мисс Шустерман взяла мел, и спустя несколько секунд на доске уже красовалось: «Гражданская война».

– Кто даст мне определение? – продолжила она.

– Позвольте мне.

Элиас либо нарочно строил из себя умника, либо и впрямь отличался образованностью. Но разве образованные люди будут заниматься ерундой вроде издевательства над новенькой ученицей в классе? Нет. У образованных людей есть дела поважнее. Значит, он такой же придурок, как и все остальные.

– Гражданская война началась 12 апреля 1861 года, – начал он, – когда южные штаты объявили о своей независимости от Соединенных Штатов Америки. Но одной из главных причин войны стал вопрос о рабстве, который вызывал напряженность между южными и северными штатами. Всего война продолжалась четыре года и стала самой кровопролитной в истории США. Большинство боевых действий происходило на территории южных штатов, которые были более уязвимы из-за слабого развития инфраструктуры и военной техники. Северные же штаты имели преимущество в численности и обеспеченности армии. Победу одержали как раз они. В завершение конфликта Авраам Линкольн издал прокламацию о свободе, которая освободила всех рабов в США. Это стало одним из ключевых моментов в борьбе за гражданские права и свободу.

Мои чувства были очень противоречивыми. С одной стороны, хотелось закатить глаза и раздраженно фыркнуть, а с другой – я была поражена и даже в какой-то степени восхищена.

Мисс Шустерман тоже была в восхищении.

– Все верно, мистер Конли! Вы, как всегда, не перестаете меня радовать.

– Получается, если бы тогда эта война не случилась, – послышался голос Кристины с задних парт, – вы бы и сейчас были чьей-то рабыней?

Я обернулась, чтобы взглянуть на нее, хоть этого делать совсем не стоило. Много раз пыталась дать себе обещание забыть о существовании этой компашки, но все пока тщетно.

Кристина устроилась на последней парте, как у себя дома. Она откинулась всем телом на стул. На ней был черный короткий топ, открывающий живот, зеленая мини-юбка и колготки в сетку. На парте лежал плеер, к которому подсоединены наушники, и две кассеты, будто она и не собиралась скрывать, что слушает музыку прямо во время урока.

Мисс Шустерман устало вздохнула.

– Мисс Никотера, не кажется ли вам, что это весьма неприемлемый вопрос учителю?

– Нет, не кажется, – бросила та. – Я лишь констатировала факт.

Ох, как же хотелось бросить в нее что-нибудь тяжелое, чтобы она очнулась, спустилась на землю и убедилась в том, что является обычным человеком, как и все мы. Что она не богиня, сошедшая с небес.

– Спасибо, мистер Конли, за ваши ответы, – резко сменила тему мисс Шустерман, – но мне еще очень хотелось бы послушать нашу новую ученицу.

Снова по телу пробежали мурашки, внутри все разом упало вниз. Ненавижу это поганое ощущение.

– Какие факты о Гражданской войне вам известны, мисс Уайт?

– Гражданская война привела к серьезным для США экономическим и социальным последствиям, – выдала я то, что первым пришло в голову. – Она ослабила экономику и привела к разрушению инфраструктуры.

Мой ответ очень удивил учителя.

Наверное, она из тех, кто посчитал бы, что платок на моей голове говорит о невежестве и необразованности. Для нее я будущая жена какого-нибудь бородатого мужика, у которой не будет права слова и права на получение образования. Другими словами, в будущем я вечно усталая, глупая, недальновидная неудачница, бесконечно рожающая детей.

– Очень хорошо, мисс Уайт, – произнесла учительница. – Кстати, я ознакомилась с вашими баллами. Вы весьма преуспеваете.

Я натянуто улыбнулась, и на этом все закончилось.

Урок истории подошел к концу, я выбралась из душного кабинета и пошла по коридору. За мной следовала чья-то тень.

– Мистер Хэммингс дал мне указание, – сходу начал Элиас, поравнявшись со мной. – Теперь я твой репетитор.

Я остановилась возле шкафчиков.

– Можешь валить на все четыре стороны. Я все равно не стану ходить на занятия с тобой. Предпочитаю умереть.

Элиас одновременно и ухмылялся, и удивлялся.

– С чего бы тебе иметь такое мнение обо мне, восточная красавица?

– И перестань называть меня так!

Видимо, я крикнула слишком громко, потому что обернулись даже учителя, которым обычно все равно на всех вне уроков.

– Не получится увиливать, дорогуша, – усмехнулся Элиас. – Я сам не хочу тратить свое драгоценное время на тебя, но, увы, придется. Тебя ждут низкие баллы, если откажешься.

– С чего бы мистеру Хэммингсу понадобилось все это дерьмо?!

У Элиаса округлились глаза, и он едва сдержался, чтобы не ахнуть.

– Ничего себе. А ты не такая уж и святая, я смотрю.

Я пошла прочь от него, метая молнии из глаз, готовая придушить любого, кто попадется мне на пути.

– Плохие баллы разрушат твои грезы о лучшей жизни, – продолжал Элиас, шагая за мной. – Ты же хочешь поступить в колледж?

Сейчас он говорил так, будто ему и впрямь было до меня дело. Смешно.

Я остановилась и обернулась. У мнея не получалось подобрать нужные слова.

– После того, что вы сделали вчера на вечеринке, я ненавижу твоих друзей. И тебя ненавижу. Понял? Я не хочу никого из вас видеть. Отвали от меня!

– Не надо оценивать ситуацию так критично, – улыбнулся он в ответ. Мои слова были для него пустым звуком. – Пусть то, что произошло на вечеринке, там и остается.

Я пришла в настоящий ужас…

…И дала ему звонкую пощечину.

Не знаю, как это произошло, как я позволила своей ладони соприкоснуться с его кожей, как смогла дать волю злобе, как спустила с поводка обиду.

И наконец, как я вообще осмелилась поднять руку на Элиаса Конли?

Было поздно пытаться себя одернуть, когда уже произошло то, что произошло. Мне оставалось лишь наблюдать за его реакцией. Бояться смысла уже не было.

Он повернул голову обратно так медленно, будто вот-вот я встречусь с обличием самого Сатаны.

Но вопреки всему на его лице показалась улыбка…

Такая восхищенная и очарованная, словно я вовсе и не ударила его всего секунду назад. Вместо этого произошло что-то чудесное.

Это я спятила, или Элиас сумасшедший?

– Вау, это было круто.

Он что, правда это сказал?! С ума сойти!

– Проверь голову, – сказала я тихо и натянуто. – У тебя явно с ней какие-то проблемы.

Ладонь все еще горела, и я представить себе не могла, каково пришлось Элиасу после такого удара. Было ли ему вообще больно? Хотя бы чуточку. Просто из его поведения можно было сделать совсем другой вывод.

Зато он не стал за мной идти. А значит, пощечина принесла хоть какие-то плоды. Странный путь, ничего не скажешь.

Я открыла свой шкафчик и достала подушку с булавками. Платок вечно сползал, видимо, я плохо его закрепила на этот раз.

– Ламия? – раздалось рядом.

Передо мной стояла непривычно мрачная Руби.

Я закрыла шкафчик, не стала тратить времени даже на то, чтобы окинуть ее взглядом, и пошла вперед.

– Подожди, – попросила она.

Ее чересчур нежный голос все-таки заставил меня остановиться. Но я по-прежнему на нее не смотрела.

– Ты обижаешься, наверное.

Наверное…

– Извини, что я так поступила. Что не вступилась за тебя… Просто… Просто…

– Ты испугалась, – закончила за нее я. – Так и скажи: «Я испугалась этих мажоров. Испугалась того, что они могут сделать что-нибудь и со мной». Но, по правде говоря, сообщать мне это уже не нужно. Я и так все поняла давным-давно.

Видно было, что Руби стыдно. Она опустила глаза, как провинившийся перед родителями ребенок. Не хватало лишь взять в руку плюшевого Винни-Пуха.

– Ты меня не простишь? – вдруг спросила она.

«Нет», хотелось ответить мне. Считалось ли это предательством? Если да, то это было единственным, что я никогда и ни при каких обстоятельствах не прощала.

А поступок Руби я сочла именно предательством. Может несправедливо, но как есть.

– Слушай, Руби, – начала я, – можешь не пытаться быть хорошей девочкой по отношению ко мне. Мне никто не нужен. Я как-нибудь выживу до окончания школы, а потом никогда вас больше не увижу. И вы меня не увидите больше. Так что можешь расслабиться.

Ответить она не успела, потому что совсем рядом раздался удар о железный шкафчик.

Я автоматически повернула голову.

– Слушай меня, ты, – угрожающе произносил Честер, прижав незнакомую девушку спиной к шкафчикам, – я шутить не буду. Чем ты, черт возьми, занималась все это время, а? То время, которое должна была уделить мне?

Надо было развернуться и пойти прочь. Ведь это не мое дело. Ведь так они все поступали, когда дело касалось меня.

Зуб за зуб.

Но я не смогла пройти мимо.

– Хэй, у тебя такой принцип – угрожать слабым?

Честер в недоумении повернул голову в мою сторону, а вместе с ним и девушка, которую он продолжал прижимать за шею.

– Что ты сказала? – Он наконец ее отпустил и выпрямился, глядя на меня.

– Я сказала, что ты трус, у которого смелости хватает только на то, чтобы угрожать тем, кто слабее.

Он начал приближаться ко мне. Я не сдвинулась с места.

– Тебе не хватило вчерашнего купания? – Честер усмехнулся своим воспоминаниям. – Хочешь повторить?

– Прямо сейчас, если честно, я хочу проехаться по твоей физиономии.

«Зачем, Ламия? – взмолился кто-то внутри меня. – Зачем ты продолжаешь наживать себе проблемы, вместо того чтобы просто молчать в тряпочку и готовиться к экзамену? Ведь в приоритете для тебя сейчас успешное окончание старшей школы».

Все из-за моего характера. Молчать в тряпочку – не в моем стиле.

– Ты у нас что, защитница слабых? Заступница за таких же ничтожеств, как ты сама?

– Кроме тебя ничтожеств поблизости я не вижу, а за тебя заступаться не намерена.

Честер вспыхнул от злости.

Я испытывала его терпение.

Что ему стоит впечатать меня в стену точно так же, как он это сделал с девчонкой всего минуту назад? Что ему стоит толкнуть меня с такой силой, что я сломаю ребра? И что ему, наконец, стоит дождаться окончания уроков, а потом, пока я буду идти домой, последовать за мной и избить в какой-нибудь подворотне?

Ничего не стоит. Он запросто может все это сделать.

– У тебя совсем нет мозгов? – спросил Честер. Его голос прозвучал так, будто он задал этот вопрос на полном серьезе. – Они испеклись под этой половой тряпкой у тебя на голове? Иначе я не могу объяснить твою никому не сдавшуюся храбрость. Хотя, учитывая обстоятельства, лучше назвать это тупостью.

– Тупой тут только ты. Это твои мозги расплющились под тяжестью этих дурацких косичек.

Разве не он был одним из тех ржущих недоумков в классе на уроке истории, когда мисс Шустерман упомянула Гражданскую войну? Смеется над темнокожими, а сам стоит передо мной с африканскими косичками на голове. Идиот.

– Тебе не хватило? – произнес Честер раздраженно.

То, что произошло следом, заняло несколько секунд, которые для меня показались пшиком. Я успела лишь заметить, как Честер поднял руку, намереваясь направить ее в мою сторону. Может, ударить, может, снова попытаться стянуть с меня хиджаб – не знаю.

Но суть в том, что он не успел.

Потому что на него полилось что-то горячее.

– Черт! – крикнул Честер, шипя и пытаясь приподнять ошпаренную футболку. – Вот же дерьмо!

– Ой, прости, Чес! Чувак, я случайно!

Элиас возник из ниоткуда. Он держал в руке опустевший стаканчик из-под кофе, произносил тысячу извинений и пытался помочь другу охладить место ожога.

– Твою ж мать, – только и ныл в ответ Честер, стискивая зубы.

Вот он и показал свою истинную слабую сторону. Бедненький. Горячим кофе обжегся. Я злорадствовала.

– Мы еще не закончили, – кинул он в последний раз и двинулся в противоположную сторону.

Элиас проводил его сожалеющим взглядом, а затем повернулся ко мне.

Улыбка. Вот что я увидела на его лице в следующую секунду. Ни капли сожаления за пролитый на лучшего друга горячий кофе. Вместо этого что-то вроде улыбки победы застыло на его губах.

– Не за что, – произнес Элиас, поглядывая на свой пустой стаканчик. Потом поднял взгляд на меня. Черные глаза, в которых отражалась я сама. Улыбнулся шире. – Не за что, восточная красавица.

Затем он развернулся и пошел за Честером.

Я осталась в полном смятении, нахмурившись почти до боли, и пыталась понять, что только что произошло. Элиас Конли пролил горячий кофе на своего друга, чтобы… чтобы я не получила по лицу?

Он… заступился за меня?

Я отрицательно покачала головой. Нет, быть того не может. Все это случайность. Очевидно же.

– Ламия? – Чей-то голос вырвал меня из мыслей.

Я повернулась и увидела родителей: они ведь должны были прийти к миссис Дейфус сегодня. Настроение упало ниже некуда.

Мама была в своем любимом черном одеянии – очень свободном платье с пришитым к нему хиджабом, прикрывающим ее с головы до ног. Именно такой вид всех и пугает.

Я точно не желала осматриваться и следить за реакцией проходящих мимо школьников. Они наверняка еле сдерживаются, чтобы не пустить какую-нибудь колкость в сторону моей мамы. Я даже подозреваю, что теперь, после ее эпичного появления в школе, начнут разрастаться куда более громкие обсуждения и сплетни, нежели были до этого.

Разве жизнь может быть еще хуже? Оказывается, может.

Глава 13

Я стояла в коридоре и ждала возвращения родителей.

По ту сторону двери в кабинет директрисы Дейфус слышны были лишь приглушенные голоса. Настолько приглушенные, что я не могла разобрать, кто именно говорил.

Было страшно. Страх стал одним целым со мной. Ощущение такое, будто я и впрямь провинилась.

Но не воровала же я никакие сережки. Никакого отношения к произошедшему я не имею.

И все же справедливость еще оставалась моей единственной надеждой на счастливый исход.

До конца занятий остался один урок. Затем мне придется идти в кабинет мистера Хэммингса – Элиас с его вечно довольной улыбкой и час подготовки к АСТ.

Поверить не могу, что я реально согласилась на все это. Что покорно приняла факт того, что теперь каждый мой школьный день будет заканчиваться занятиями с одним из тех, кого я искренне ненавижу.

Принять такое решение было непросто, но я справилась. Хорошие баллы для меня важнее, так что потерпеть несколько дней не составит никакого труда.

Дверь открылась.

– Хорошо, миссис Уайт, мы попробуем это доказать, – заговорила директриса, выпроваживая моих родителей.

– Да, пожалуйста, – добавил папа. Взгляд его был хмурым, он явно злился. Я впервые видела его таким. – Мне кажется, это нужно было сделать до того, как подвергать мою дочь таким унижениям.

– Прошу прощения. Мы сделаем все, что в наших силах.

Мама же оставалась молчаливой. Холодной, я бы даже сказала. Она повернула голову в мою сторону, и я с ужасом распознала в ее глазах разочарование. Я и подумать боялась, что она впрямь во все это поверит…

– Как только появится новая информация, я дам вам знать, – заключила миссис Дейфус, и дверь в ее кабинет наконец закрылась.

Я осталась в коридоре с папой и мамой.

– И что она вам сказала? – спросила я. Правильно, лучшая защита – это нападение.

– Тебя назвали воровкой, Ламия, – ответил папа. – Отвратительно.

Он не меня отвратительной называл, а обстоятельства.

– Да я уже привыкла, – отмахнулась я. – Честно. Вы не волнуйтесь. Как-нибудь переживу и это.

Родители посмотрели на меня с жалостью. У меня подкосились ноги. Терпеть не могу, когда на меня так смотрят.

– Миссис Денфис… Или…

– Дейфус, – подсказала я папе.

– Да, точно. Миссис Дейфус пообещала разобраться со всем, так что не переживай. Она узнает, кто это устроил.

Я кивнула. Он улыбнулся. Потом потрепал меня по голове, как маленькую девочку. Мне пришлось придержать хиджаб, чтобы он не сполз под большими ладонями моего отца.

Мама все молчала, и мне уже становилось не по себе.

– Адиля? – произнес папа. – Что ты думаешь по этому поводу? Ты как-то чересчур молчалива.

Она подняла голову. В ее намокших от слез глазах читалась боль. Мне стало дурно.

– Мам, что случилось? – Сердце в груди сжималось, и снова из-за мыслей, что она могла поверить в эту наглую ложь. – Почему ты плачешь?

Мама пару раз моргнула, не дав слезам покатиться по щекам.

– Все в порядке, Ламия, – сказала она. – Мне просто сложно каждый раз смиряться с тем, как нам нелегко. Да простит меня Аллах за эти слова, но… Он так или иначе видит мое сердце.

Тогда я сделала то, что делала достаточно редко.

Я подошла и обняла ее. Точно так же, как это делала она – нежно, успокаивающе, подбадривающе. Правда, во мне не хватало той же легкости, что была у нее, поэтому в объятии все-таки отразилась часть и моего характера.

– Все будет хорошо, – прошептала я. – Мы справимся.

* * *

Элиас побежал за мной, едва я успела выйти из кабинета биологии, где мистер Хэммингс миллион раз многозначительно пялился на меня, ожидая, наверное, вселенской благодарности. Благодарить его мне точно не хотелось. Особенно после угрозы снизить баллы, если откажусь от его условия.

– Готова к нашему первому занятию? – Элиас улыбался, как идиот, пока шел рядом, обходя всех идущих навстречу.

Я искренне не понимала, чему он так радуется.

– Не напоминай мне, – кинула я.

– Как это – не напоминай? Мы идем заниматься прямо сейчас. Но сначала я чего-нибудь пожру, а то с утра ничего не ел… – После коротенького рассказа о планах, на которые мне было, конечно же, плевать, Элиас в недоумении спросил: – Кстати, а куда это ты вообще намылилась? Занятие пройдет в кабинете биологии, к твоему сведению.

Я остановилась возле своего шкафчика.

– Хочу взять учебник по подготовке к АСТ. Если позволишь, – раздраженно кинула я.

Перед глазами все еще стоял его отвратительный образ, но периодически его пыталась затмить сцена из автобуса. А я нарочно старалась фокусироваться на том, как он повел себя на вечеринке.

Он смеялся и улыбался вместе с остальными, глядя на то, как меня унижают. В нем нет ничего хорошего. Хватит пытаться относиться к нему нейтрально. Он не заслуживает этого.

Я открыла свой шкафчик, вытащила разноцветный учебник. На пол вдруг посыпались кассеты, которые я в прошлый раз весьма неудачно сложила на краю верхней полки.

Элиас опустился на колени, чтобы их поднять.

– Слушаешь Modern Talking? – спросил он, разглядывая одну из кассет. – Не думал, что вы вообще слушаете музыку… И не думал, что у тебя есть плеер.

– Да, есть, представь себе. – Я грубо выхватила у него из рук кассету, при этом очень стараясь не прикоснуться случайно к его коже. – Не трогай больше мои вещи!

– Дура, – кинул он, улыбаясь.

Я могла бы швырнуть в него рюкзаком, но мне не хотелось портить учебники и тетради, которые в нем лежали, так что я обошлась злым взглядом в его сторону.

Мы вернулись к кабинету биологии, но перед этим Элиас успел прихватить шоколадный батончик из школьного автомата, который стоял в коридоре, и теперь уплетал его за обе щеки.

Мистер Хэммингс все еще сидел за своим рабочим столом, перебирая какие-то документы.

– О, как хорошо, что вы снова со мной, мои юные друзья, – встретил он нас с порога.

Я нехотя вошла в класс, кинула рюкзак на стул, учебник аккуратно положила на парту. Думаю, я успела морально подготовиться к тому, что грядет.

Здесь все еще попахивало потом: на предыдущем уроке была физкультура, где парни из нашего класса активно сдавали нормативы. Вероятно, о существовании дезодоранта они не догадывались.

Мистер Хэммингс сложил руки в замок, довольно оглядел нас обоих с головы до ног и сказал:

– Обещаю, что мой дорогой пасынок не будет вас больше обижать, мисс Уайт.

От удивления и неожиданности у меня расширились глаза. Я переводила взгляд с Элиаса на учителя биологии, как мне показалось, больше миллиона лет.

– Ага, – кивнул парень, даже немного радуясь моей реакции. – Филипп Хэммингс – мой отчим. Вот почему я теперь должен с тобой возиться.

– Аккуратнее с выражениями, молодой человек. Ты помнишь о моем условии?

В ответ Элиас лишь пробурчал что-то себе под нос, проходя к моей парте.

– В общем, я надеюсь, занятия будут продуктивными, и помощь этого молодого человека станет ключевой причиной успешной сдачи экзамена, мисс Уайт. Если он вас обидит, сообщите мне. – Учитель биологии схватил свою куртку, накинул ее на плечи, поправил очки и, в последний раз нам улыбнувшись и пожелав удачи, покинул кабинет.

В помещении остались только мы вдвоем.

Напряжение в воздухе можно было есть ложкой.

– Так он и тебе чем-то пригрозил? – спросила я. Хотелось позлорадствовать, если честно.

– С чего ты взяла?

– Потому что только что вы буквально об этом и говорили.

Элиас взял стул с соседней парты и подсел ко мне. А парта наша ужасно маленькая, она рассчитана на одного человека, ведь именно так все устроено в американских школах.

– Он – новый муж моей мамы. И я очень уважаю его как человека, потому что он делает для нашей семьи в миллион раз больше, чем мой родной отец. Я согласился на его просьбу без раздумий. – С минуту на его лице показалось совершенно непривычное выражение. Мне даже подумалось, что я сплю, и мне все это кажется. – Так что вот… Постарайся меня не разочаровать, восточная красавица.

Я буркнула и открыла страницу, на которой остановилась. Двадцать пятая из семидесяти. Очень плохо, на самом деле.

– Хэй, не торопись, – произнес Элиас, положив ладонь на учебник. – Я твой учитель, так что это я выбираю, с чего мы начнем.

Видимо, раздражаться я буду очень часто.

– Как у тебя обстоят дела с английским? – задал он ужасно глупый вопрос. – Слышу, что говоришь ты на нем бегло, но что насчет грамматики? Сложно было перейти с арабского на английский?

– Я родилась здесь, повторяю уже в пятидесятый раз, – начала я громко, четко выговаривая каждое слово, – провела все свое детство в Штатах, ни разу не была ни в одной арабской стране, куда вы меня все пихаете… Дома говорю на английском, почти не знаю арабского за исключением нескольких слов. Достаточно понятный ответ?

– Ага, вполне.

Элиас взял мой учебник, пролистал страницы и дошел до раздела «чтение»[23].

– Мне кажется, начать нужно с этого. Я хочу проверить твои основные знания.

– Тебя привлекло название?

Он удивился моему вопросу и выглядел так, будто я застала его врасплох.

– В смысле?

– Тебе же читать нравится, да? – спросила я.

Элиас, кажется, ужаснулся.

– Кто тебе такое сказал?

– Я видела тебя в автобусе. Ты читал «Над пропастью во ржи».

Было здорово наблюдать за тем, как в ответ он нахмурился, смутился и даже почти покраснел. Ура, мне наконец удалось заставить его чувствовать себя неловко, и теперь он уже не кажется тем самоуверенным засранцем, за которым мне приходится наблюдать каждый школьный день.

– Тебе показалось, – кинул Элиас после долгого молчания. – И вообще, не твое дело. Сейчас у нас совсем другая тема разговора.

Я усмехнулась. Просто не смогла сдержаться.

Так, значит, он скрывает свою любовь к чтению? Зачем? От кого? Да нет… Понятно, от кого, но вот зачем? Неужели увлечение книгами сулит неприятности в его «популярной» и «успешной» жизни, когда каждый в школе готов перед ним на коленях ползать? Чтение испортит его имидж?

Мне стало интересно, я втянулась и захотела продолжить.

– Занятие подождет. Почему ты скрываешь, что любишь читать?

– Хэй, я же сказал, не твое де…

– Эти тупицы посчитают тебя ботаником? Ты этого боишься? Начнут издеваться, как вы это делаете с ребятами, которые проводят свой досуг за чтением книг?

Элиас посмотрел на меня очень мрачно. Похоже, я задела его чувства.

– Я не собираюсь с тобой об этом разговаривать.

Я очень удивилась тому, как быстро сменились его тон и настроение. Всего минуту назад он называл меня своим излюбленным «восточная красавица», подкалывал, пытался строить из себя умника, а теперь… Теперь, после того как я все это начала, он действительно помрачнел. И дело в том, что я и злостью-то это назвать не могу.

Элиас тяжело вздохнул.

– Мне не хочется заниматься с тобой сегодня, – сказал он, захлопнул мой учебник, толкнул его в сторону и встал, чуть не отбросив стул. – Позанимайся как-нибудь сама.

Он схватил свой рюкзак, накинул на плечо и вышел из кабинета, даже не взглянув в мою сторону.

На этот раз я осталась в полном смятении.

Вот одно из доказательств, что их тоже можно как-то приструнить. Что они не сверхлюди, которым все нипочем.

Я каким-то образом задела чувства Элиаса Конли. Одного из самых популярных учеников, друга Честера и Кристины, человека, которого любят – нет, даже боготворят! – почти все.

И все же, интересно, почему его так взволновали мои слова? Я оказалась права? Или все же дело тут в чем-то более сокровенном?

Поживем – увидим.

Глава 14

Весь следующий день Элиас меня избегал.

И, казалось бы, вот оно! То, о чем я мечтала. Он больше меня не достает, не язвит и не пытается задеть своими дурацкими тошнотворно-стереотипными шуточками…

Однако я почему-то в восторге от происходящего не была.

– Не спим, девочки! – крикнул мистер Уэзерс, пинком вытолкавший меня из глубины раздумий. Спортивный, энергичный, громкоголосый и накаченный, как Рокки Бальбоа, – наш учитель по физкультуре. Его волосы уже поседели, и видно, что ему давно за пятьдесят, но он профессионально занимался спортом и выглядел, как сам Чак Норрис.

Я стояла в сторонке, наблюдала, как одноклассницы радостно бежали к мешку с мячами, и почувствовала себя Кэриэттой Уайт[24]. Впрочем, я ею и была. У нас даже фамилии одинаковые. И мы обе неудачницы и имеем общего врага по имени Кристина. Только вот у меня телекинетических способностей, к сожалению, не наблюдалось.

– Эй, Ламия! – вдруг окликнула меня одна из девушек. Она поправила свои коротенькие шорты и подбежала ко мне.

Я автоматически подготовилась защищаться.

– Побудь в нашей команде, пожалуйста! – взмолилась она.

У меня отвисла челюсть.

– Ч-что?

– Я видела, как ты на скейте катаешься. Ты неплохо подготовлена, во всяком случае, я так думаю.

– Да у нее кишка тонка! – выкрикнул кто-то из парней.

Я уже было ответила этому тупице, но меня перебили, прежде чем я успела и слово выдать.

Мистер Уэзерс все слышал, и его глаза вдруг засияли.

– Вот, что я предлагаю, ребята! – воскликнул он воодушевленно. – Разделяйтесь на две команды: мальчики против девочек. Чья команда победит, те уйдут с урока на полчаса раньше.

– Так себе приз, – недовольно буркнула девушка рядом со мной.

– У тебя есть идея получше? – услышав ее, спросил учитель. – Было бы здорово послушать.

– Пусть проигравшая команда будет мыть полы в туалете… скажем… целую неделю! Очень хочется посмотреть на то, как наши любимые мужчины сотрут руки в кровь.

– А чего это сразу мы? Эта судьба ждет вас. Еще плакать будете, как истерички.

– Ладно, принимается! – выкрикнул мистер Уэзерс. – Но что тогда ждет победителей?

Последовала куча вариантов того, что можно было бы устроить выигравшим. Я слушать не стала.

Итак, команды были сформированы. Парни издевались над девочками, девочки кидали язвительные словечки парням. В общем, все спорили насчет того, кто лучше.

– Готовимся! – Мистер Уэзерс дунул в свисток, который висел у него на шее. – Маккензи, Элшер, отойдите от сетки! Внимание на мяч!

Он встал ровно посередине, оглядел каждого ученика, а все вокруг так напряглись, направив взгляды вверх, что я невольно усмехнулась.

В следующую секунду мяч взлетел в воздух.

Тут же раздались крики, за мячом выскочили со своих мест сразу несколько человек.

На улице стояла довольно прохладная погода, и мое черное худи не слишком защищало от ветра. Тело то и дело покрывалось неприятными мурашками, а нос, я так подозреваю, покраснел, равно как и уши под хиджабом. Даже платок из плотной ткани не помогал.

Небо окрасилось в серый однотонный цвет, двор школы казался мрачнее, чем обычно. Весь этот вид отдавал странной тоской.

– Лови, Хью! – крикнул рыжий парень, когда девушка по фамилии Маккензи ловко ударила по мячу ладонью. – Черт, Хью! У тебя что, руки из задницы растут?!

– Я?! Это она кинула, как криворукая! – жалобно проскулил в ответ Хью.

– Просто признайтесь, что вы неудачники! – смеялись девушки.

Мистер Уэзерс поставил себе в блокнот балл женской команде и снова принялся внимательно на нас поглядывать.

Из-за ужасной погоды желания играть у меня не было, хотя волейбол входил в список моих самых любимых игр.

– Ламия!

Я успела прийти в себя, прежде чем мяч стукнулся о землю. Вытянув руки и сложив их как надо, я откинула мяч, и он вновь полетел в сторону соперников. В сторону Элиаса, если быть точнее. Он только пришел.

– Конли, где ты шлялся? – заметил его мистер Уэзерс, и игра на минуту прервалась. – Не думай, что я не увидел, как ты явился сюда секунду назад.

– Простите, сэр, я отлучался по делам, – оправдался парень, отстукивая мячом по земле, как в баскетболе. – Больше не буду. Обещаю.

Мистер Уэзерс раздраженно вздохнул, будто ему часто приходилось мириться с подобным поведением, и снова сунул в рот свой свисток.

Игра продолжилась.

– Кидай уже! – прикрикнула блондинка рядом со мной.

Элиас усмехнулся. Я испытала нечто странное. Облегчение?

Желто-синий мяч взлетел в воздух, затем мощным ударом Элиаса направился прямиком на нашу половину поля. Снова все кричали, бегали, суетились, как на самом настоящем соревновании, а я… Ну, я постоянно кидала взгляд на парня, который, в свою очередь, на меня совсем не смотрел.

Надо же. Мы поменялись ролями?

И все же. Что случилось вчера? Что такого было в моих словах, что заставило его подняться и уйти?

Не мое дело. Меня это вообще волновать не должно.

– Дания, долго я буду еще тебя звать?!

Обратно на землю меня опустил громкий голос мистера Уэзерса.

Я подняла голову и посмотрела на выжидающего чего-то и строгого мужчину. Он явно был недоволен.

– Ламия, – поправила его я.

– Не важно, – кинул он. – Ты видишь, как одеты другие?

Снова неприятное скользкое чувство глубоко внутри меня.

Опять двадцать пять…

Я демонстративно оглядела одноклассников, которые, в свою очередь, пялились на меня. Все одеты в яркие цвета: розовые лосины, ярко-желтая футболка, шорты в разноцветные полоски… И плевать на погоду.

Одна я вся такая в траурном черном. Но дело, конечно, не в цвете.

– Допустим, – выдала я после осмотра. Мистер Уэзерс фыркнул.

– И что из этого следует?

– Что я могу плевать на то, как одеты другие, и одеваться так, как удобно мне?

Мой ответ его поразил.

Густые седые брови мужчины свелись в злости, изо рта выпал свисток, руки напряглись, хотя понятия не имею, какую роль они могли бы сыграть в данной ситуации.

– Что за неуважительный тон? – почти свирепо произнес он.

А мне смешно стало.

– Я общаюсь с вами точно так же, как вы общаетесь со мной. Уж извините.

– Ты нарушаешь дресс-код школы. На занятия по физкультуре одеваются определенным образом. А ты словно на похороны пришла!

Звучали его слова, как если бы в меня ими кидался какой-нибудь одноклассник.

Я успела лишь воздуха в легкие набрать, чтобы выдать ответ, пока меня вдруг не прервали:

– Да что вы придрались к ее внешнему виду, мистер Уэзерс?

Все повернулись в сторону Элиаса.

И будто впервые за миллион лет он взглянул-таки на меня.

Странно это осознавать, но я втихую порадовалась.

– Что? – Учитель в недоумении глянул на парня. Ух ты ж… Это опять происходит?

Наступила могильная тишина. Мне даже собственный стук сердца слышался. Никто не смел и звука издать. Все с интересом ждали продолжения.

Я порадовалась, что на наше занятие на природе не пришли ни Честер, ни Кристина. Сказать честно, я ужасно не желала видеть эту парочку, особенно Честера, учитывая, как дерзко я пыталась его унизить еще вчера.

– Повтори, что ты только что сказал, – прорычал мистер Уэзерс.

– Вы прицепились к ее одежде несправедливо, вот я и захотел высказаться по этому поводу.

– Несправедливо?

Для этих двоих, кажется, уже не существовал никто другой. Они полностью втянулись в спор.

– Да, несправедливо. А как иначе назвать то, что вы только что наговорили?

– Наша школа не пристанище для исламисток. – Мистер Уэзерс почти выплюнул эти слова. – Мы не живем в Аравии. У нас свои правила, свои обязанности, свои законы! И раз она сюда заявилась, то обязана жить по нашим установкам!

– Это тупо, мистер Уэзерс, – скучающе протянул Элиас. – Вы сами не понимаете, что говорите. У нас ведь уже давно есть закон – о неприкосновенности по расовому признаку, национальности и в том числе вероисповеданию. Вот в чем несправедливость.

У меня снова челюсть отвисла и целую вечность не закрывалась.

Меня переполняло недоверие. И к тому же неприятное предчувствие чего-то нехорошего. Ждать хорошего от человека, который был настроен резко против, невозможно. По крайней мере, вести себя так, словно ничего и не было, я не могу.

– Ты знаешь, что я сейчас скажу. – Голос мистера Уэзерса был грубым, резким, холодным. Он говорил, а мне казалось, что вместо голоса у него сталь, режущая воздух. – Ты отстранен от моих занятий на три недели. И эти три недели будешь думать над своим поведением. А потом сдашь все нормативы. Если нет, не видать тебе хороших баллов и рекомендательных писем в колледжи.

Этот человек вел себя так, будто уроки физкультуры имели какое-то великое значение, тогда как большинство учеников относились к ним как к развлечению.

– Класс, – кинул Элиас. – О’кей. Пусть будет по-вашему.

Мистер Уэзерс фыркнул, оскалился, как злой пес, и окинул меня презрительным взглядом, а потом отвернулся и отошел подальше. Свисток вновь вернулся в его рот.

– Продолжаем урок!

* * *

Удивительно, но теперь за Элиасом, как только он вошел в школу после урока физкультуры, побежала я.

– Так, значит, ты на меня больше не обижаешься? – спросила я, держа путь к своему шкафчику. Он, похоже, направлялся туда же, ведь наши шкафчики находились по соседству.

– С чего ты взяла, что я на тебя обижался?

Элиас остановился и повернулся ко мне. Он снова улыбался и казался прежним Элиасом, а не тем неожиданно помрачневшим парнем, с которым я успела познакомиться вчера.

– Мне так показалось, – сказала я.

– Вот именно. Тебе показалось.

Я вытащила свой рюкзак, а он положил на полку кассету рядом с наушниками и плеером.

– Готова к занятию?

– А ты что, уже отошел от вчерашнего?

Элиас молча кивнул, но как-то неуверенно, будто на миг вспомнил о произошедшем. Тогда и я безмолвно взяла свой учебник по подготовке к АСТ, показала ему, и он снова кивнул.

Мы последовали в кабинет мистера Хэммингса. На этот раз в классе его не оказалось. Внутри пахло свежестью и надвигающейся грозой: окна были настежь открыты, в кабинет проникал удивительно чистый, прохладный воздух.

– А у тебя нос покраснел, – вдруг сказал парень. – Замерзла на улице?

Я заметила улыбку, с которой он это сказал, и попыталась придумать ему оправдание – наверняка он надо мной смеется.

– Ага, – кивнула я, не понимая, как вообще должна реагировать.

– У тебя такая кожа светлая. Я думал, все арабки темненькие. Хотя, учитывая вашу фамилию… Твой отец совсем не араб, верно же?

– Да. Он из Англии. Суррей.

Элиас выглядел так, будто до него наконец дошла очень важная информация, которую он искал годами.

– Так вот откуда у тебя этот прикольный акцент, – произнес он задумчиво.

Мне все это ужасно надоело. Терпение кончилось.

– Слушай, а когда это мы перешли с «я ненавижу тебя, исламистка» до «у тебя такой прикольный акцент»? Я что-то не успела заметить, как ты перескочил с одного на другое. В чем дело?

Элиас сел за парту, похлопал рукой по деревянной поверхности, как бы намекая на то, что я должна последовать его примеру. Я отодвинула стул и села возле него.

Пару минут он изучал меня взглядом, словно я была диковинкой для его глаз.

– Просто я изменился. Не видно?

– Люди не меняются, – отчеканила я. – Только не такие, как ты.

– Такие, как я? Неужели ты считаешь меня совсем уж тварью?

– Тебе честно сказать?

– Не-а, лучше соври.

Я замолчала. Опустила взгляд, начала страницы перелистывать. Так хотелось, наконец, начать подготовку. Пока что мы только и делали, что трепали языками.

– Нет, серьезно. Считаешь меня полным уродом?

– Тебя это так волнует? – Мне пришлось снова на него посмотреть. В глазах его читалось разочарование.

– Да. Потому что я не урод. Я славный парень. Ты пока просто не хочешь этого признавать.

– Славные парни не издеваются над слабыми.

– Но ты далеко не слабая, Ламия.

Ох, он впервые назвал меня по имени. Оно так странно звучало его голосом… У меня в голове будто что-то взорвалось. Стыдно в этом признаться, но… мне понравилось.

– Почему ты так решил? – спросила я, при этом опуская взгляд. Мои глаза слишком часто говорят правду, даже если язык поступает иначе.

– Хотя бы потому, что ты все еще здесь.

– У меня просто нет другого выбора. Приходится терпеть.

Элиас подвинулся ближе, уперся локтями о парту, положив голову на ладони, и уставился на меня снова.

– Терпеть и то, что делаешь ты, – вещи разные. Могу с уверенностью доложить, что ты не терпишь.

– Да что ты вообще в этом понимаешь? – спросила я, искренне удивившись.

– Я очень внимательный. Все вокруг замечаю.

– А замечаешь ли ты, что я терпеть вас всех не могу?

– Да. И они тебя тоже терпеть не могут. Ну, вернее, многие из них.

– Включая тебя, – кинула я.

Он промолчал. Что и требовалось доказать.

Пальцы пролистнули учебник до нужной страницы, и я посмотрела на Элиаса выжидающе, надеясь, что он, наконец, начнет наше занятие.

– Знаешь, а это уже какой-никакой, но все же контакт.

Я в недоумении уставилась на него, понятия не имея, о чем это он говорит.

– Твоя ладонь помнит мою щеку, а моя щека помнит твою ладонь, – объяснил он. – Это так круто – осознавать, что я у тебя первый.

Наверное, я покраснела до самых кончиков ушей, когда услышала это. Да, он имел в виду нечто совсем безобидное, но я еле сдержалась, чтобы не закашлять.

– Может, уже начнем? – спросила я нетерпеливо и с долей раздражения.

Элиас посмотрел на мой учебник и будто бы только сейчас понял истинную причину того, почему мы сюда заявились.

– Да. – Он кивнул. – Как скажешь, восточная красавица, как скажешь…

Глава 15

Я сидела в своей комнате и рисовала в любимом блокноте. После последнего депрессивного рисунка на чистой странице появилось нечто весьма позитивное. А значит, жизнь начала сворачивать в лучшую сторону.

Ну, по крайней мере, я на это надеялась.

Глаза то и дело поглядывали в сторону приоткрытого окна, на дом напротив. Там живет Элиас. Надо же, как близко мы друг к другу находимся.

И почему я вдруг об этом задумалась?

Вернувшись к своему занятию, я вырисовывала силуэт, заменяя лицо пестрыми цветами, как пионы и жасмин, потом закрашивала их цветными карандашами. На стареньком магнитофоне играла недавно вышедшая Cheri Cheri Lady, в которую я влюбилась с первого прослушивания.

Мои густые черные волосы были собраны в неаккуратный пучок, но некоторые пряди свисали на лицо, поэтому я периодически заправляла их за уши.

– Ламия! Я ей признался!

Кани влетел в комнату как ошпаренный. Родителей дома не было, поэтому он мог позволить себе кричать.

Я в удивлении к нему повернулась и стала ждать более подробных разъяснений.

Несмотря на растрепанные волосы и пижаму, младший брат выглядел очень воодушевленным и энергичным.

– Я признался ей! Поверить не могу! Признался! Ламия, ты представляешь?

Тогда-то я все и поняла. Кани выглядел очень радостным, а значит, признание в любви прошло хорошо. Может, даже взаимно.

– Рассказывай скорее, – заулыбалась я. – Очень не терпится услышать.

Брат плюхнулся на мою кровать. Он был единственным, кому дозволялось так делать. Я же устроилась на стуле удобнее, поджав ноги под себя.

– В общем, – начал Кани медленно, то опуская взгляд, то поднимая, – я признался… Я сказал ей, что она мне нравится. Ох, как было тяжело, ухти, ты не представляешь!

Мне показалось, у него пот выступил от напряжения, пока он это говорил.

Я широко улыбнулась.

– Я очень за тебя рада, Кани. Правда, рада… – Прядь волос выбилась из прически, и я вновь заправила ее за ухо, задавая вопрос: – Но как она отреагировала?

– Сначала в шоке вроде была, но потом… Бли-и-ин, она так мило выглядит, когда смущается, Ламия! Ни на что не похоже!

– Это любовь, – сказала я, да еще и таким тоном, будто разбиралась в значении этого слова. На самом деле это понятие всегда было для меня столь же размытым, как запотевшее окно.

– Я на ней точно женюсь!

Я засмеялась:

– Кани, тебе всего двенадцать.

– Ну и что? Некоторые люди заранее сватаются, чтобы никто не увел. Блин, если кто-то уведет ее, я буду… Буду… Ну, короче, я всем бошки поотрываю.

– Охотно верю.

– Я серьезно! Не хочу, чтобы она стала девушкой какого-нибудь другого парня.

Я в свои двенадцать только книжки детские читала и знать не знала о том, что кто-то уже в мои годы по-настоящему влюбляется. Мы с Кани все-таки люди совсем разные, хоть и родные.

– А как у тебя дела в школе? – Брат резко переключился на меня. Огонек в его глазах погас. – Что это был за парень?

Я едва не ахнула.

– О ком ты?

– Ну, тут напротив живет парень один. На скейте, кстати, катается, прямо как ты! – Кани заулыбался с хитрецой. – И он один раз подходил к двери, как будто хотел постучаться, а потом передумал. Странный какой-то. Чудик.

Зачем Элиасу подходить к нашей двери, а потом уходить? Этим вопросом мне пришлось заинтересоваться всерьез.

– Откуда ты знаешь, что он живет напротив? – спросила я, чтобы точно убедиться в том, что говорил он именно об Элиасе.

– Я видел, как он оттуда выходил. Еще со скейтом своим.

Точно про него.

Я задумалась, хотя совсем этого делать не хотела.

Зачем забивать голову всякой ерундой?

– Так кто это? – не унимался Кани. – Твой возлюбленный?

Я нервно усмехнулась.

– Значит, да, – решил брат.

– Не говори глупостей! Ни за что в жизни мне не понравился бы такой придурок, как он!

– Почему придурок?

Мне не хотелось сидеть в своей комнате, постепенно заполнявшейся прохладой из приоткрытого окна, и объяснять своему двенадцатилетнему брату, почему я считаю Элиаса Конли придурком. В конце концов, чтобы выдать ему все, о чем я думаю, понадобилось бы лет десять. А у меня времени в обрез.

– Иди спать, Кани, – сказала я, поворачиваясь к своему рабочему столу. – Мне нужно уроки делать. А тебе спать пора.

Он без лишних слов встал и направился к двери.

– Спокойной ночи, ухти.

Я улыбнулась брату:

– Спокойной ночи.

Тогда его фигурка исчезла за дверью, и я осталась в тишине, снова в своем маленьком мирке, где воздух пропитался моими мыслями от пола до самого потолка.

Передо мной лежал учебник по подготовке к АСТ, и теперь он четко ассоциировался у меня с Элиасом. Глядела я на страницы, а видела, как их переворачивают его пальцы. Мы вчера неплохо позанимались, и я не без удивления подметила, как хорошо ему удается объяснять непонятные темы.

Я уже не так сильно ненавидела мистера Хэммингса за эту затею. И Элиас уже не казался мне напыщенным идиотом, каким я его считала раньше.

После занятий он попрощался со мной и побежал к своим друзьям-тупицам. Честера среди них не было, и я снова напряглась.

Смешно. Постоянно показываю себя с храброй стороны, а внутри без остановки осторожничаю.

Я взяла в руку Коран. Обычно он всегда лежал на самой верхней полке, обмотанный тканью, чтобы не садилась пыль или еще чего-нибудь не случилось. Говорила я на арабском, может, и плохо, но читать умела бегло.

Обычно все удивляются: как это я не знаю арабского? Так бывает, когда растешь в смешанной семье, к тому же мама жила в Америке еще до моего рождения, так что и она толком на родном языке не говорила. А после встречи с папой – чистокровным англичанином – и вовсе забросила это дело.

Первую страницу Корана я прочла меньше, чем за минуту. Приступила к следующей.

Дверь открылась.

– Ламия, одевайся, – сходу начала мама. – Нас пригласили на ужин.

Этого мне еще не хватало.

Я оглядела ее с ног до головы: нарядная, красивая, нежная. Моя мама выглядела потрясающе в любой одежде, но в этой сирийской абайе[25] с золотистой вышивкой она казалась настоящей королевой.

– Я не хочу никуда идти… – Мой голос прозвучал уверенно.

Мама взволнованно посмотрела мне в глаза.

– Это из-за того, что в школе случилось?

– Нет. Просто у меня нет настроения.

– Нас пригласили к Куперам, – добавила она. – Я думаю, и Эми там будет.

С Куперами родители дружили, сколько я себя помню. Обычно они захаживали к нам на выходных, пока не переехали в соседний город. И вот причина номер один: мне ужасно не хотелось сейчас ехать так далеко.

– Круто, – выдала я, – но я все равно не хочу.

Пришлось отложить Коран, чтобы ненароком его не уронить.

Мама долго всматривалась в меня, словно выискивая в моих глазах истинную причину того, что меня беспокоило и почему я не хочу отдохнуть в компании приятных людей (а Куперы были на редкость приятными, хоть и полностью отличались от нас религиозными убеждениями). Если говорить точнее, они увлекались буддизмом. В прошлом католики, Куперы как-то отправились в Мьянму и вернулись оттуда совершенно другими людьми. Еще и со статуэткой Будды. На вечерних посиделках наши семьи часто и религию обсуждали, однако никогда не позволяли друг другу сказать что-то неуместное ни про ислам, ни про буддизм.

– Ты уверена? – спросила мама.

– Да, – стойко выдала я. Она кивнула.

– Хорошо… Тогда мы уезжаем. Будем поздно. Запри все двери и никому не открывай.

– Мам, мне не пять лет, – улыбнулась я, и она улыбнулась в ответ.

– В холодильнике лежит оставшийся ужин. Можешь подогреть, если проголодаешься.

– Хорошо.

Тогда мама наклонилась, поцеловала меня в лоб и все-таки вышла из моей комнаты.

Спустя минут пять в окне сверкнул свет от фар, и машина папы, выехав из гаража, отправилась в путь со всей моей семьей.

Я осталась в тихой комнате одна и с полчаса читала Коран, прежде чем решила закрыть окно. Но, накинув на голову шарф и подойдя к окну, уставилась на дом напротив, который казался переполненным. Я слышала веселые разговоры, которые доносились до меня вполне отчетливо, заметила пару новых припаркованных автомобилей, которые явно не принадлежали хозяевам.

Входная дверь вдруг открылась, не успела я спрятаться за шторкой. На улицу вышел Элиас, прижимая свой желтый, усыпанный наклейками скейт. Он бросил его на землю и покатился. Я подумала, что он, должно быть, собирается куда-то поехать, но он просто принялся исполнять разные трюки.

Пока вдруг не заметил меня.

– О, привет, восточная красавица, – улыбнулся он, когда поднял голову, встречаясь с моим полным стыда взглядом. – Ты за всеми так шпионишь из своей комнаты?

Ну и потянуло же меня это дурацкое окно закрыть! Могла бы немного и подождать с этим!

– Привет, – быстро кинула я в ответ.

Уже даже собралась забраться обратно в дом, закрыть окно и никогда-никогда больше не подглядывать за кем-то снаружи. Но я не успела этого сделать, потому что Элиас оказался быстрее:

– Ты что, дома тоже это носишь?

Его взгляд был направлен на шарф на моей голове.

– Нет. Только когда выхожу на улицу и когда меня кто-то может увидеть.

– Получается, вы в вечном напряге. Не дай боже кто-то увидит хоть волосок. Что вам за это будет?

– На этот счет ничего не скажу, но что будет с тобой, если не перестанешь задавать мне такие тупые вопросы, точно могу сказать.

Элиас усмехнулся. Видимо, ему понравилось то, как я ставлю его на место.

– Может, покатаемся? Я видел, у тебя предки отъехали. Никто мне голову не отрубит.

Снова он за свое.

– Тогда лучше лишний раз не рисковать, а то мало ли. – В моем голосе чувствовалось раздражение.

– Ну ты чего, – снова улыбнулся он. – Я же шучу. Да, согласен, тупые шутки.

Я долго смотрела на него, потому что обдумывала его предложение. Самой удивительно, почему я вообще разрешила мыслям крутиться вокруг него. Безумие какое-то.

– Ладно, – выдал мой голос, а голова кивнула как бы сама собой.

Элиаса все устроило.

Я переоделась в свою излюбленную толстовку, светлые джинсы и черный хиджаб. На ноги натянула уже порядком потертые кеды, потуже завязав шнурки, не забыла захватить и скейт. У меня он был исписан граффити.

– Прикольно выглядишь, – встретил меня Элиас. – На самом деле эта штука у тебя на голове круто сочетается с обычной одеждой. Я раньше думал, что вы носите те странные штуковины на все тело. Знаешь, такая черная и какая-то стремная простыня.

– Это называется абайя, – подсказала ему я. – Кто хочет, тот ее носит. Я не хочу.

– Почему?

Я закрыла дверь, кинула скейт на землю и повернулась к нему.

– Почему ты не носишь юбки? – спросила я, не рассчитывая на ответ.

– Понял, – коротко ответил он, усмехнувшись.

Подтолкнувшись вперед на скейте, я все еще мысленно задавала себе миллион вопросов, большинство которых звучали так: «Почему я согласилась с ним покататься?»

– Я все еще помню, что должен тебе два желания, – снова заговорил Элиас. – Я их услышу когда-нибудь?

Пришлось задуматься.

– Ты так хочешь, чтобы я что-то придумала?

– Ну, я же говорил, что всегда держу слово, – сказал он.

Спустя несколько недолгих секунд мне, наконец, пришло в голову возможное «желание».

– Хочу, чтобы ты ответил на один вопрос.

– Я весь внимание, восточная красавица.

– Ты знаешь, кто подкинул мне сережки?

Мой вопрос его удивил. Казалось, он ожидал чего-то более неожиданного и интересного.

– Откуда ты знаешь, что мне известно про сережки? – спросил он.

– Считаешь меня идиоткой?

– Нет, конечно. Ну, разве что слегка.

Мы выехали к середине дороги. Улица почти утопала в тишине, освещением служили лишь высокие фонари, выстроенные в ряд, как солдаты. И лишь иногда слышны были голоса и смех, которые, как мне казалось, доносились из дома напротив.

– Не знаю, – ответил парень. – Я лишь слышал, что ты украла какие-то сережки и…

– Не крала я никакие сережки!

– Ладно-ладно. Я слышал, что якобы украла. И теперь ты считаешь, что тебе их подкинули?

– А в чем тут еще может быть дело? Это же очевидно.

Элиас задумался, перебирая варианты подозреваемых.

– Подозреваю, что любой мог. – Потом он улыбнулся, будто издеваясь надо мной.

Мы ехали на скейтах вперед, потом развернулись обратно. Посмотрев в сторону горящих окон его дома, я спросила:

– Что у вас происходит?

Он взглянул на меня и ответил:

– Обычные семейные посиделки. К нам приехали дальние родственники. – Элиас издал смешок. – Никого из них не знаю. Вот и решил по-тихому слинять.

– Не любишь семейные сборища?

– Терпеть не могу.

И я его прекрасно поняла. Сама была такой всю жизнь.

– Зачем ты позвал меня кататься? – спросила я. В общем-то, вопрос непонятный, но почему-то мне захотелось его задать.

– Чтобы ты составила мне компанию, – усмехнулся Элиас. – И мне хотелось поближе тебя узнать.

Я недоверчиво фыркнула. Так, будто он сморозил неведомую чушь, слишком яркую и очевидную, чтобы я могла ее не заметить.

– Серьезно? – саркастичным тоном произнесла я. – Это с каких таких пор Элиас Конли решил спуститься с небес к простолюдинке?

– Да я и не живу на небесах.

– Как отреагируют твои друзья? Мне кажется, их искренне заденет то, что их друг общается с…

– Милой девушкой?

Я очень постаралась, чтобы меня не выдали мои щеки, которые моментально налились жаром.

– Давай забудем о моих друзьях и моем статусе, о’кей? – почти взмолился Элиас. – Давай просто покайфуем от жизни? Займемся тем, что нам по душе.

Он указал взглядом на скейты у нас под ногами, потом предложил скатиться по медленному спуску дальше по улице. Как бы наперегонки. Кто доедет до небольшого магазинчика в самом конце, перед поворотом налево, тот выиграет.

Я приняла вызов.

Мы встали на одном уровне, удерживая доски одной ногой.

– Готова проиграть? – усмехнулся Элиас.

– В прошлый раз это закончилось твоим поражением.

Он пожал плечами, не зная, что ответить, но мои слова его совсем не задели; это было видно по выражению его лица.

Итак, мы приняли готовую стойку, слегка наклонившись. А потом разом оттолкнулись вперед и полетели.

Наши скейты ехали почти на одном уровне, разве что Элиас казался на пару сантиметров дальше от меня, поэтому я взяла дело в свои руки. Я отталкивалась ногами, успевала даже флипы и мэнуалы совершать. Мне хотелось не столько прийти к финишу первой, сколько впечатлить его тем, что я умею делать. А скорость, с которой мы ехали, позволяла мне исполнить задуманное.

И вот мы почти доехали.

Огромной ошибкой Элиаса стало то, что он напоследок, видимо, уже уверенный в своей победе, повернулся ко мне. Потому что в последнюю секунду споткнулся и приземлился задницей прямо на свой скейт.

Я остановилась возле того самого магазина и повернулась в сторону Элиаса, свалившегося буквально за полметра до пункта назначения. Он выглядел непривычно глупо, сидя на земле передо мной.

Видит Аллах, я пыталась сдержаться. Сначала старалась взять под контроль вырывающийся наружу смех, потому что с моей стороны непозволительно было бы хохотать над чужаком. И дело тут совсем не в религии, а в моих принципах. Искренние эмоции только для близких – такого правила я придерживалась всю осознанную жизнь.

Но я потерпела неудачу: смех самым настоящим взрывом полился из моего рта.

Я хохотала до боли в животе, а пришла в себя только в тот момент, когда заметила, что он неотрывно смотрел на меня все это время. Не было в его лице смущения, злости или раздражения из-за моего поведения. Ведь как отреагировал бы человек, больно приземлившийся на задницу, на дуру, которая стоит и смеется над ним? Правильно, любой бы разозлился.

Любой, но только не Элиас.

– Что? – спросила я, с трудом остановив свой хохот, но еще продолжая бесконтрольно улыбаться.

Он, продолжая на меня неотрывно смотреть, заговорил:

– У тебя красивый смех… И улыбка. Она тебе к лицу.

И это были первые слова от Элиаса Конли, которые не вызвали у меня раздражения за все время нашего знакомства.

Глава 16

Мы катались до часу ночи.

Я поняла это только тогда, когда вернулась домой и взглянула на настенные часы. К счастью, родители так и не вернулись, иначе смерть была бы мне гарантирована. Хотя нет, какая смерть? Просто серьезный и нудный разговор на тему того, почему нельзя девушке находиться до такой поздней ночи на улице, да еще и с парнем.

Я этого благополучно избежала, слава Аллаху.

Сняв шарф, я не забыла первым делом запереть двери, как было велено, потом побежала на кухню, открыла холодильник и, не тратя времени на поиск стакана, отпила прямо из горлышка холодного освежающего апельсинового сока. Сердце колотилось в груди, и я убеждала себя, что это из-за катания на скейте. Точно не по другой причине. Ведь так?

В моей комнате было по-прежнему прохладно. Я забыла закрыть окно, перед тем как отправиться в небольшое приключение с Элиасом, но не осмелилась подойти к нему снова. Что, если он все еще стоит там? Подумает еще что-нибудь не то, если я высунусь…

Я обмотала Коран тканью и аккуратно вернула его на полку, переоделась в пижаму и зарылась поглубже под одеяло.

Почти до самого утра я пролежала в кровати, улыбаясь непонятно чему, как полная дура.

* * *

Урок литературы проходил даже энергичнее, чем физкультура. Мистер Карвер, ужасно гордившийся своей фамилией (хотя, насколько я поняла, никакого отношения к Реймонду Карверу[26] он не имел), говорил бегло, но при этом интересно. Я не замечала, как пролетает минута за минутой. Сегодняшний урок был посвящен сборнику рассказов «О чем мы говорим, когда говорим о любви»[27].

– Итак, ребята, – начал мистер Карвер, опираясь на свой стол, – кто мне скажет, что такого уникального есть в стиле письма этого автора?

Я ждала, что с задних парт что-то прокричит Элиас. Как обычно. Но его в классе не оказалось.

– Может быть, вы знаете? – учитель обратился ко мне с очень широкой улыбкой.

Почему на занятиях все обращаются именно ко мне?

– Э-э-э, – протянула я, не имея ни малейшего понятия, что говорить. – Я…

– Вы читали книгу? – поинтересовался мистер Карвер, заметив мои тщетные попытки говорить внятно.

– Если честно, нет.

Он задумался, как будто я сказала что-то удивительно глупое.

Книга вышла-то всего несколько лет назад. С чего бы ему так удивляться тому, что я ее не читала? И вообще, почему мы обсуждаем современные книги вместо классики?

– Очень зря. – Взгляд мистера Карвера, по-моему, был осуждающим.

Я едва сдержалась, чтобы не фыркнуть.

– Так кто скажет, в чем уникальность?

– Да никакой уникальности, – раздалось с задних парт. – Очередной сентиментальный придурок решил выпендриться и издать книжку о розовых соплях.

Это сказал Честер. У меня автоматически поджались колени.

Не то чтобы я не знала, что он в классе, просто упорно игнорировала этот факт.

– Так. – Мистер Карвер снял свои толстенные очки и взглянул на парня как будто впервые. – Мистер Бака, – заключил он, оглядев его. – Почему же вы назвали такое прекрасное чувство, как любовь, простите меня, «розовыми соплями»?

– Потому что это они и есть.

– По-моему, вам должно быть известно это чувство. Вы ведь с мисс Никотерой встречаетесь. Ваши отношения тоже «розовые сопли»?

– Наши отношения вас не касаются.

Я все еще поражалась тому, с какой дерзостью эти двое позволяют себе обращаться к учителям. Без капли страха, без капли заслуженного уважения.

Но мистер Карвер не повел и бровью.

– Так… Давайте все-таки обсудим этот прекрасный сборник… – Он вдруг замер, надел очки обратно, оглядел класс и задумчиво произнес: – А где мистер Конли? Что-то я его не наблюдаю.

– Ему нездоровится, – произнесла девчонка, которую вроде как звали Стеллой. – И он просил передать, что не придет на урок литературы.

– Уже третью неделю подряд, – цокнул мистер Карвер, качая головой с таким видом, будто отчитывал малое дитя. – Я уверен, никакого «нездоровится» здесь нет. Передайте мистеру Конли, чтобы явился ко мне сегодня после уроков.

– Он не сможет, – снова заговорил Честер. – У него каждый день после уроков занятия с нашей террористкой.

Я отреагировала так же, как и учитель: не повела и бровью.

– Ну вот пусть мисс Уайт и сообщит ему об этом, – совершенно не смутившись оскорбления, произнес он и взглянул на меня. – Хорошо?

– Сообщу, – ответила я.

И урок прервался на перемену.

Я встала, взяла в охапку учебник и тетрадь и прошла к двери.

Честер быстро меня настиг, не успела я выйти в коридор.

– Слушай, ничтожная, а тебя еще не наказали за воровство?

– А зачем кому-то наказывать меня, если я ничего не украла? – Я постаралась взглядом дать ему понять, как мне неприятно с ним общаться.

– Все равно накажут. Еще как. Ты же скоро что похуже сотворишь.

И тут-то до меня и дошло.

Это его рук дело? Похоже, что так, хотя я не была до конца уверена. С таким же успехом это могла организовать и Кристина. Или любой другой ученик этой идиотской школы.

– Отвали уже от меня, – плюнула я. – Как же ты меня достал!

Я отпихнула его локтем.

И вдруг он крепко схватил меня за запястье. За кожу на моем запястье.

У меня в горле застрял крик ужаса, все тело окоченело. А когда он толкнул меня к стене, больно прижав руки к холодной поверхности, я была готова кричать.

Никакая я не смелая. Просто искусно притворяюсь таковой.

– Ты уже совсем офигевать стала, ничтожная, – процедил он, и столько было ярости и гнева в его голосе, что я едва не содрогнулась, как от рыка дикого зверя. – Это легко исправить. Прямо сейчас.

Он вдруг схватил край моего хиджаба. И тут-то я не смогла совладать собой.

Я крикнула что есть мочи. Во все горло. Пока не почувствовала, как голос трескается, превращается в жалкий хрип.

Как же унизительно, как отвратительно, как мерзко. Как страшно.

Честер потянул было за ткань на моей голове, но его руку перехватила другая. А потом эта же рука оттолкнула его от меня подальше. Я наконец оказалась на свободе.

– Хэй, чувак, оставь ее.

Это был Элиас.

Элиас, Элиас, Элиас.

Меня охватила неимоверная, странно сочетающаяся с ужасом, всего секунду назад беспощадно овладевшим моим телом, радость.

– Какого… – У Честера глаза округлились. – Ты чего? С ума сошел, что ли?

– Я же вроде ясно выразился, – улыбнулся Элиас, встав между мной и своим крупным другом. – Оставь ее.

Коридор с тремя нашими фигурами посередине превратился в сцену, вокруг которой с любопытством притормаживали проходящие мимо подростки. Они останавливались и наблюдали за происходящим, как самые настоящие зрители.

– С какой это стати? – не унимался Честер. – У тебя мозги набекрень? Занятия с ничтожной дали свои плоды?

– Да, походу так и есть.

Честер сощурился. По нему можно было сказать одно: он ничего не понимает.

– Потом объясню, чувак, – на этот раз по-дружески произнес Элиас.

У меня внутри что-то рухнуло.

Видеть его другом этих ужасных людей – нечто по-настоящему кошмарное. То, во что я не хочу верить. Но вот и доказательство, у меня перед носом.

Как еще не верить?

Нас спас голос миссис Дейфус.

– Что здесь происходит? Мистер Бака, снова от вас одни проблемы?

– Нет, что вы, мэм, – улыбнулся Честер, будто улыбка была ему присуща. – Просто поближе знакомился с нашей милой одноклассницей.

Женщина одним щелчком пальцев дала ему понять, чтобы он катился, потому что она пришла к нам с Элиасом. А это я поняла по тому, что в следующую секунду женщина развернулась и двинулась вперед, попросив нас следовать за ней.

Мы кратко переглянулись, но все же сделали, как и было велено.

Возле ее кабинета мне снова стало не по себе. А когда зашли внутрь, сделалось только хуже.

– Так, у меня серьезный разговор к вам обоим, – сходу начала миссис Дейфус. – Начнем с вас, мистер Конли. Почему вы уже третью неделю отсутствуете на уроках литературы? Мистер Карвер в полном смятении. В чем дело?

Элиас отвечать совсем не спешил. Он опустил голову, но не из-за чувства вины, а оттого, что не хотел отвечать. Это было видно по характеру его движений.

– Я слушаю, мистер Конли, – недовольно продолжила директриса. – У меня нет никакого желания просидеть здесь с вами до вечера. Меня ждут важные дела, но прежде я хочу услышать причину. Может быть, тогда я смогу придумать что-нибудь, что переубедит мистера Карвера занижать вам баллы. Вы один из самых преуспевающих наших учеников, не хотелось бы, чтобы этот казус поставил точку на вашем успешном, я уверена, будущем.

Я тоже ждала ответа. Уж больно меня все это заинтриговало. Я и забыла, что нахожусь в очереди по отчитыванию, но пока не знаю, из-за чего именно.

Да и ждать чего-то хорошего тоже не приходится.

– Мне нездоровилось, – проговорил он.

– Не врите мне, – холодно парировала она.

– Понижайте мне баллы. Мне все равно.

Миссис Дейфус слегка удивилась.

– То есть, по-вашему, лучше утаить причину, но испортить себе поступление в колледж?

– Все именно так, – улыбнулся Элиас, будто все это было какой-то шуткой.

Почему Элиас – тот, который совсем недавно увлеченно читал книжку в автобусе, не отрываясь и не отвлекаясь на весь остальной мир, – избегает уроков литературы уже третью неделю и даже готов рискнуть своей безупречной репутацией и оценками, лишь бы не озвучивать причину?

Тут что-то не так.

– Что ж, поговорим об этом позднее, – заключила миссис Дейфус после долгой паузы. – Вы пока свободны. Но я еще с вами не закончила.

Элиас лениво встал и зашагал к двери. Прежде чем выйти, он на миг взглянул на меня. Я срослась с полом.

– Итак, мисс Уайт. – Она будто смаковала мою фамилию. И не оттого, что та ей нравилась, а скорее потому, что ей нравилось то, как я вздрагиваю в ответ.

– Я смотрю, вы все еще в этом… головном уборе.

О, ясно дело. Вот чем дело пахнет.

– Да, – кивнула я. – Как видите.

– А вот грубить я бы крайне не советовала. Тем более в вашем положении. Вы лгунья и к тому же воровка.

Хотелось взять ее за плечи, хорошенько встряхнуть и крикнуть, что я этого не делала. Что это какая-то ошибка. И вообще, у них все еще нет доказательств.

– Я не воровка. И не лгунья. – Мой голос прозвучал слишком по-детски, поэтому пришлось замолчать.

– Как бы вы не оправдывались, факт есть факт. – Миссис Дейфус сложила руки в замок перед собой и строго на меня посмотрела. – Вернемся к теме, касающейся вашего внешнего вида.

– Я уже говорила, что не буду его снимать. Ни при каких обстоятельствах. Он значит для меня больше, чем просто головной убор.

– Я не хочу ничего слышать. Это нар…

– Скажите, а этот крестик у вас на шее… Что он для вас значит?

Она машинально дотронулась до золотого крестика, висящего на тонкой цепочке.

– Какое это имеет значение? – произнесла она.

– Это часть вашей религии. Точно так же, как и мой платок. Только он имеет гораздо больше смысла и значения для меня, нежели для вас эта цепочка.

Она молчала.

Я уже решила, что победила, но не тут-то было.

– Даю вам время до среды. Если вы снова явитесь в школу в хиджабе, я буду вынуждена вас отчислить.

На каком таком основании, хотелось спросить мне. Но так я лишь усугубила бы свое положение и растянула эту дурацкую беседу еще на полчаса, так что не произнесла больше ни слова.

В коридор я вышла с хмурым и мрачным видом. Элиас все еще был там.

– Ты особо не парься, – тут же начал он, и я поняла, что он все слышал. – Директриса у нас немного психичка.

Меня его слова вообще не успокоили. Я была вся на нервах и невероятно зла.

– Теперь эта психичка отчислит меня из школы, – произнесла я так, словно ждала сочувствия и жалости. – Я совсем не против свалить отсюда, но разве я могу быть уверена, что в другом месте меня не ожидает тоже самое, если не хуже? Я похожа на человека, который будет с радостью менять школы каждые пару месяцев?

Он задумчиво на меня уставился. А я только сейчас вспомнила о его поступке и решила сменить тему. Наверное, думала, так будет легче смириться с происходящим.

– Зачем ты это сделал? – спросила я.

Элиас понял без разъяснений. Конечно, я говорила о том, что он заступился за меня перед Честером.

– Потому что мне не понравилось то, что я увидел.

– Не понравилось то, как надо мной в очередной раз издеваются? Ты сам занимался тем же.

Он надолго замолчал. Мне показалось, прошло часа три, не меньше. А еще смотрел в глаза. Очень внимательно, как будто пытался что-то там разглядеть.

А потом слегка наклонился, потому что все-таки был выше меня, и тихо так сказал:

– Мне не нравится, когда девушку, которая мне нравится, обижают.

Глава 17

Я впала в ступор. Ноги будто к полу приклеились.

Элиас все смотрел на меня, и казалось, он получал истинное удовольствие от моего растерянного вида.

Гаденыш.

– Ладно, я прикалываюсь, – вдруг выдал он, хохоча. – Ты бы видела свое лицо! Это было великолепно.

Не знаю, что со мной произошло в следующую секунду: то ли я расстроилась, то ли обрадовалась. Что-то между. Потом решила все-таки пойти дальше, чтобы не вгонять себя в ситуацию еще более неловкую, чем эта. Хотя куда еще хуже?

– Обиделась? – догоняя меня, вопрошал Элиас. Я на него даже не взглянула.

– Да брось! Ты что, втюрилась в меня?

– Ни в кого я не втюрилась! – не выдержав, кинула я. – Тем более в тебя! Не льсти себе!

– Втюрилась, значит. Именно так люди и оправдываются, когда хотят отвести от себя подозрения.

– Отстань!

Я свернула за угол, встречаясь с Рэем и Руби, шедшими нам навстречу, держась за руки. Самая сладкая парочка школы. Руби остановила меня: просто встала на пути, не дав пройти дальше.

– Ламия, нам нужно поговорить, – взмолилась она, глядя на меня почти щенячьими глазами. – Пожалуйста.

И я решила дать ей шанс быть услышанной. Элиас остановился, наблюдая за нами, что меня очень напрягло. Я уставилась на него, как на полного идиота, и произнесла:

– Тебе, наверное, нужно по делам?

Он ухмыльнулся.

– Намекаешь, чтобы я свалил?

– Нет, не намекаю. Говорю прямым текстом.

Элиас шутливо фыркнул, прошел мимо нас, кинул короткое: «Ариведерчи! Встретимся на занятии», и исчез за очередным поворотом.

– Я слушаю. – Я повернулась к Руби, вид которой говорил о том, что ей очень жаль.

Она кинула мимолетный взгляд на своего парня, видимо, ища поддержки, а потом снова посмотрела на меня.

– Как мне загладить свою вину перед тобой?

Я не знала, что и ответить.

– Ты должна понять, что Честер и Кристина способны на все, – вдруг заговорил Рэй. – Они неуправляемы. Руби, к сожалению, не могла поступить иначе.

– А зачем вам вообще нужно мое прощение? – спросила я, действительно заинтересовавшись этим вопросом.

Они переглянулись.

– Как зачем? – Девушка слегка улыбнулась. – Я тебя обидела и теперь хочу искупить свою вину. Разве это не нормальное желание нормального человека?

Только вот в этой школе нормальных людей, как я думала, попросту нет.

Я состроила задумчивое выражение лица. Даже не так. Я и вправду задумалась. Выходит, не такие уж все тут и идиоты. Найдется место и для хороших людей.

– Все в порядке, – наконец выдал мой голос. И он был искренен и честен. – Тебя можно понять.

Мне показалось, будто эти слова осчастливили Руби. Она расплылась в улыбке до самых ушей. Потом резко подалась вперед и крепко обняла меня. Как сестру, как кого-то родного и близкого.

Все еще не привыкшая к подобным нежностям, я оцепенела.

– Слава богу, все наладилось! – облегченно воскликнула она. – Я так переживала!

– Она каждый день говорила о том, как плохо с тобой поступила, – подтвердил Рэй за ее спиной. – Ночью и днем думала только об этом. Правда.

Я слабо улыбнулась, пытаясь выразить благодарность. Вместе с тем внутри снова зашевелилось что-то приятное и теплое. Давно позабытые чувства будто стали постепенно ко мне возвращаться. С ума сойти.

После этой небольшой сцены прозвенел звонок на следующий урок. Ребята пожелали мне удачи на занятии с Элиасом, лишний раз напомнив о том, что я все еще слишком робка в столь тесном общении с парнем, а потом ушли в свой класс.

Я развернулась слишком резко, едва не врезавшись в парочку возникших передо мной девчонок из группы поддержки. Обычно они тут самые громкие, визжат, словно курицы, которых режут. Они совсем не обратили внимания на мою фигуру, просто обошли и зашагали дальше по коридору, хихикая. Среди этих смешков я вдруг расслышала свое имя.

– Ламия просто по уши в дерьме, – сказала одна.

– До сих пор поверить не могу, что Крис реально подкинула те дурацкие сережки Стеф.

– Тише, она же может услышать, – сказала вторая.

И они синхронно исчезли за углом.

Сперва я обомлела, потом потихоньку начала разгораться, точно пожар на автозаправке, где началась стрельба.

Кристина – вот имя моих бед. Нет Кристины – нет проблем. Но убить, к сожалению, не вариант – религия не позволяет, а вот поставить на место можно.

Преисполненная злостью, я вбежала на ступеньки и начала подниматься. Я понятия не имею, где эта дура находится, но ноги почему-то продолжали нести меня куда-то. И это «куда-то» быстро перестало быть тайной – я шла в столовую.

Из-за нее меня унизили не только перед всей школой, но еще и перед лицом моих родителей. Из-за нее глаза мамы впервые за долгое время намокли. Из-за нее папа разозлился так, что я его с трудом узнала.

Из-за нее все это. С самого первого дня.

Так дело дальше не пойдет ни в коем случае. Либо я молчу и глотаю все ее нападки, как жалкая серая мышка, либо даю отпор, и ни за что она больше меня не тронет.

Выбираю, разумеется, второй вариант. Он больше в моем стиле.

Я ворвалась в столовую, ощущая, как легко даются шаги. Многие обернулись ко мне, но не Кристина. Она и впрямь была здесь. Я угадала.

А еще тут были и Честер, и Элиас, и тот третий парень, Руф, кажется. Последнего я вижу намного реже, и, наверное, поэтому особой ненависти к нему не испытываю, хотя на вечеринке именно он потянул меня за хиджаб.

Я прошла вперед, слушая свое сердце, – как громко и безотказно оно стучало о ребра, словно о мощный барабан. И в этих стуках слышались отдаленные голоса, твердящие, что сейчас я права на все сто процентов. Я слушала их до тех пор, пока не подошла к столу, за которым сидела Кристина. До тех пор, пока она наконец меня не заметила и не подняла голову.

– Что-то не так? – начала она, ухмыляясь.

Но ухмылялась она недолго. Я выхватила из рук Руфа стаканчик с мороженым. Конечно, грех так поступать с едой, но иного выбора у меня не было. Мороженое полетело на голову Кристины, как птичий помет, – прямо на ее идеально уложенные черные волосы. Я догадывалась, что потратила она на это кучу времени, пока собиралась утром в школу.

Оттого становилось лишь веселее и сладостнее на душе. Да!

В столовой наступила тишина. Почти. Кристина, визжа, как кот, которому наступили на хвост, вскочила с колен своего горячо любимого Честера, ужасно раздражаясь произошедшему. На остальных я внимания не обратила.

– В следующий раз, – начала я громко и четко, – когда решишь что-нибудь украсть, убедись, что вокруг нет тупиц, которые тебя сдадут. А еще лучше постарайся вообще больше ничего не красть.

Вокруг меня раздавались одни охи и ахи. Но это не было похоже на возгласы ужаса. На меня смотрели почти так же, как во дворе школы, когда я без труда повторила трюки Элиаса. В глазах было… восхищение.

Я развернулась, бросив стаканчик в сторону Честера, который увернулся, но предпринимать каких-то действий в ответ не стал, и ушла из столовой, радуясь своей ма-а-аленькой, но, так или иначе, победе.

Меня обсуждали, пока я шла по коридору из столовой.

Меня обсуждали, когда я вошла в уборную, чтобы смыть с пальцев липкие следы от мороженого.

Меня обсуждали даже тогда, когда я сидела на уже начавшемся уроке биологии.

– Поверить не могу, что это говорю, но… какая же ты классная! – раздался шепот совсем рядом.

Я и не заметила, как на соседнем стуле возник Элиас. Он всегда так спонтанно появлялся.

– Я классная? – переспросила я.

Врать не буду, я нуждалась в повторе.

– Да, – кивнул он. – Ты классная. И правильно поступила.

Я еле сдержала улыбку, которая была бы намного шире, чем его.

– Но она твоя подруга, – сказала я.

– Иногда даже моим друзьям нужно устраивать взбучки, – усмехнулся он.

Мистер Хэммингс начал объяснять новую тему, встав около доски и схватив мел. Я слушать не стала.

Меня крепко затянуло в пучину мыслей.

– Но ты не парься, – Он тыкнул меня в рукав кофты, и я подняла голову, чтобы услышать: – Если что, я буду рядом, чтобы защитить. Теперь уж точно… Иначе мой драгоценный отчим меня убьет. Я дал ему слово.

А потом пересел обратно на свое место, оставив меня с вечными противоречиями, борющимися глубоко внутри меня еще с того самого дня, когда он облил Честера горячим кофе.

* * *

После уроков Элиас ждал меня в кабинете биологии. Терпеливо, спокойно, расслабленно. Даже чай попивал.

Я положила сумку на свое привычное место, но не успела сесть за парту, как парень заговорил:

– Так каким будет последнее твое оставшееся желание?

– Что?

– Я должен выполнить еще одно твое желание, ведь ты утерла мне нос своим скейтом. Я бы даже сказал, проехалась по мне бульдозером.

Я все же села поудобнее, сложила руки в замок и задумалась. Но выдала первое, что пришло в голову:

– Итак, мое последнее желание: сделай так, чтобы я была такой же, как все остальные. И чтобы на меня больше не пялились, как на ходячую бомбу, и не отвешивали дурацкие шутки про Ирак.

Элиас кивнул, да еще и с таким видом, будто реально мог все это устроить.

– Без проблем, – с полной уверенностью сказал он. Потом пересел за парту напротив меня и взял учебник. – Ты же выполнила домашнее задание, которое я тебе дал?

Настала моя очередь кивать. Я достала из рюкзака тетрадь и протянула Элиасу. Он не стал забирать ее, а попросил меня прочесть все, что я написала.

Меня это немного удивило.

Я никогда не отличалась скромностью, когда дело касалось выуживания информации, так что и сейчас решила не смущаться.

– Второе мое желание: я хочу, чтобы ты сказал, в чем дело.

Он на меня уставился в недоумении.

– О чем ты?

– Хватит прикидываться дурачком, Элиас.

Парень вдруг замер. Потом его губы медленно сложились в улыбку. И теперь мне было сложно не засмущаться от этого пристального взгляда и дурацкого выражения лица.

– А ты меня впервые по имени назвала. Конечно, заодно и дураком обозвала, но все же…

Я даже не заметила, но быстро решила не отвлекаться, потому что очень уж хотела получить ответ на свой вопрос.

– Не меняй тему. – Я скрестила руки у груди в выжидающей позе. – Ты ведь мой должник.

Элиас цокнул:

– Загадай что-нибудь другое. Любое другое.

– Нет. Я решаю, что загадывать, и только что прозвучало мое решение.

Я видела, как он не хотел отвечать. Как сдерживался изо всех сил, чтобы снова не уйти, как в первый день так и не состоявшегося занятия.

Это лишь разогревало во мне интерес, а вовсе не отталкивало, как, наверное, ему могло показаться.

– Ну? – Моя бровь выгнулась в нетерпении. Элиас посмотрел на меня совсем иначе.

– Зачем ты меня мучаешь? – спросил он.

– Я тебя не мучаю. Я хочу знать, почему ты избегаешь чтения. Почему скрываешь, что любишь читать?

– Я не люблю читать.

– Не ври. В автобусе ты казался очень увлеченным книгой.

– Потому что я всеми силами пытался понять, что там написано, а когда понимал, радовался.

– Э-э-э… – протянула я, не понимая, что он имел в виду.

Элиас не стал больше молчать и отпираться.

– Я не могу читать. Для меня буквы, образующие слова, не имеют никакого смысла.

Сначала мне подумалось, что это какое-то образное выражение, но я поняла, что ошиблась, когда он продолжил:

– Представь, я не могу читать, как это делаешь ты, он или она… Да и все, кто учится в этой школе. Мне не понятны тексты в учебниках. Домашние задания я не способен выполнять без чьей-нибудь помощи. А нужен мне кто-то только для того, чтобы мне прочли все, что там написано. Сам я этого делать не могу.

Я молчала и слушала его, а он будто не просто рассказывал мне о своей особенности, а по-настоящему изливал душу. Казалось, он никому прежде об этом не говорил.

– У меня дислексия[28], – в завершение произнес он. – Паршивая штука, скажу я тебе. Особенно это чувствуется на уроках литературы.

Я ожидала услышать все что угодно, но только не это. Вмиг мне стало не по себе. Я почувствовала себя в теле какого-нибудь подростка в духе Кристины или Честера. Ощутила себя в шкуре своих же врагов.

Как будто теперь я издеваюсь над кем-то.

Мне ужасно сильно захотелось положить руку ему на плечо и извиниться. Так искренне, насколько это вообще было возможно.

Но, разумеется, я сделала не совсем так.

– Прости, – тихо произнесла я.

Элиас выглядел так, будто вовсе не нуждался в моих извинениях.

– Все хорошо, восточная красавица. Зато теперь я могу быть на сто процентов искренен с тобой и не бояться… – Он замолчал всего на несколько секунд, а потом с еще большей эмоциональностью добавил: – Обалдеть можно, да? Быть на сто процентов с кем-то искренним…

Вот и я была того же мнения.

Удивительно, поразительно, почти невозможно.

Но теперь это возможно с Элиасом. Или я все же ошибаюсь?

Глава 18

Весь вечер, лежа в своей постели, я размышляла о том, как же, наверное, тяжело Элиасу дается учеба. Каково так преуспевать, не имея возможности изучать материалы самостоятельно?

Мои проблемы ни в какое сравнение не идут с его.

Потом я вскочила, набравшись энергии, открыла учебник по АСТ, пролистала страницы и дошла до нужной. Элиас оставил некоторые пометки и отметил все задания, которые я должна выполнить к следующему уроку. Потихоньку он действительно превращался в моего личного учителя.

На выполнение поставленных задач у меня ушло полчаса. Из этого парня получился бы отличный репетитор – темы, которые я не до конца понимала раньше, он умудрился популярно объяснить всего за час.

После того как домашнее задание было выполнено, я поменяла кассету в магнитофоне и поставила более энергичную музыку, чем депрессивное Mad World группы Tears For Fears, которая всегда очень помогала мне выполнять скучные уроки. Теперь по комнате снова разлетелись голоса любимых Modern Talking.

Вообще мои родители не слишком одобряли мою любовь к музыке и к тому, что за моей дверью всегда слышалось чье-то приглушенное пение. Они предпочли бы слышать, как я читаю Коран. Но справедливости ради, я умела совмещать одно с другим.

Дома по вечерам всегда тихо, каждый занят своим делом. Мама всегда любила называть этот период дня «личным временем». Мы даем слово друг друга не отвлекать и не нарушать личные границы. Она верит, что у каждого должно быть время для себя.

Я обычно провожу вечера перед своим дневником с рисунками. Как и сегодня. Иногда спускаюсь на первый этаж в гостиную и смотрю по «ящику» какую-нибудь глупую передачу или фильм. У нас на полке всегда лежала моя любимая кассета с недавно вышедшим «Назад в будущее», и, признаться честно, я была тайно влюблена в Марти Макфлая. А когда узнала, что, возможно, снимут продолжение, читая очередной выпуск журнала «Голливудский репортер»[29], едва сдержалась от радостного визга.

Так вот, три вещи, которые вызывали у меня искренние и невероятные эмоции:

1) скейтбординг;

2) рисование в дневнике;

3) фантастические фильмы.

Глупый список для девчонки. В моем возрасте остальные увлекаются разве что косметикой и дурацкими разноцветными нарядами. Пытаются казаться старше, моднее, красивее всех вокруг, привлекать внимание парней и вовсю с ними флиртовать. Ужасно чуждое для меня чувство.

Я захлопнула свой дневник с рисунками и спрятала его в шкафчике, хотя в этом не было необходимости: никто в доме никогда не трогал вещей друг друга. Мы придерживались строгого правила: не прикасаться к чужому.

Потом я снова приземлилась на свою кровать и на этот раз выключила музыку. В комнате стало тише и спокойнее – идеально для крепкого сна.

* * *

Завтрак я провела в одиночестве: папа уехал на работу гораздо раньше, мама отправилась в магазин за продуктами. Подозреваю, что мама прикупит и чего-нибудь для празднования моего приближающегося выпускного.

Поверить не могу, что совсем скоро окончу школу и больше не придется видеть эти дурацкие лица. Хотя их заменят другие, может, даже лица похуже, учитывая то, какой беспредел часто происходит в колледжах.

Позавтракав овсяными хлопьями с молоком, я отправилась в путь пешком, но на сей раз без привычного сопровождения музыки, потому что хотела очистить голову от надоедливых мыслей.

В школе кипела жизнь, как и в любой другой обычный день. Я вошла в здание с неохотой, морально готовясь снова окунуться в этот липкий неприятный омут из вечных недовольств, косых взглядов и нападок как со стороны школьников, так и со стороны учителей.

Но едва я сделала шаг, как оцепенела от крайней неожиданности.

Если бы кто-то вчера вечером, пока я лежала в кровати и слушала песни своих любимых групп, сказал мне, что именно я увижу сегодня в школе, я бы посмеялась этому человеку в лицо и, наверное, даже сказала бы, что вместо мозгов у него какое-то пюре.

Вот за такой гранью фантастики было то, что меня встретило.

– Привет, Ламия, – здоровались со мной ученики школы и улыбались.

Улыбались!

Мне!

Должно быть, я сплю и не сознаю, что это просто сон. Ужасно, ужасно реалистичный сон.

На меня смотрели около тридцати девушек, чьи головы были покрыты шарфами! У всех они были одинаковых цветов, но надеты совсем не так, как у меня. Девушки просто закинули ткань на головы, не прикрывая волосы. Я вдруг вспомнила свое желание Элиасу, и мне стало дурно. Я что, сошла с ума?

– Ты молодец, – похвалил меня кто-то из проходивших девушек.

– Это было круто, – сказал еще кто-то.

А я все проводила их взглядом, пытаясь свободной рукой себя ущипнуть. Такого абсурдного сна я еще не видела.

Но боль не вернула меня в чувства. Я уже почти исчезла с поля зрения девушек в платках, как впереди показалась еще парочка. Мне уже подумалось, что я спятила. Видно, стресс совсем доконал меня.

– Признаю, ты крута, – призналась еще одна, остановившись у меня на пути. – Так поступить с Кристиной! С ума сойти!

На ее голове тоже был шарф темно-зеленого цвета, а губы расплылись в широкой и восхищенной улыбке.

Это какой-то розыгрыш? Общешкольный заговор?

Не успела я и слова вставить, как они уже прошли мимо меня.

Но самое страшное было впереди. Хотя, нет, кого я обманываю? Самое страшное случилось в следующую секунду, когда по коридору вдруг пронесся строгий, тяжелый голос миссис Дейфус:

– Мисс Уайт, можно вас на секунду?

Это не было вопросом, как могло показаться.

Скорее четким приказом.

Я была растеряна настолько, что уже не видела никакого смысла пытаться что-то предпринять, поэтому послушно поплелась в сторону директрисы. Она стояла в коридоре в своем деловом костюме. Видимо, куда-то собиралась, но заметила меня и вспомнила, что сегодня еще не докапывалась.

– Слушаю, – сказала я, но голос получился очень слабым.

– В чем дело? Вы что, совсем из ума выжили?

Господи, что на этот раз? Я едва подавила желание закатить глаза от усталости.

– Каким образом тебе удалось заставить полшколы вырядиться в это безобразие?

– Прошу прощения, но… – начала я.

– Будь добра ответить на мой вопрос! Зачем ты упорно пытаешься дискредитировать меня в глазах всей школы, в глазах моих коллег? Ты выставляешь меня посмешищем! Думаешь, я намерена терпеть твои выходки?

Я чуть было не начала снова оправдывать себя, но не видела в этом смысла, поэтому просто молчала, слушая ее излияния.

– Это все тебе не поможет! Я просто исключу тебя из школы! И тогда…

– Подождите, секундочку!

Это был голос Элиаса, снова взявшегося из ниоткуда.

Я была рада его появлению. Как странно.

Повернувшись, я ожидала увидеть прежнего Элиаса Конли – с его черными волосами, пронзающими, словно кинжалы, глазами, ухмылочкой и, может, даже со скейтбордом. Но на этот раз передо мной предстал немного другой человек.

Парень не спеша подошел ближе, пока и я, и миссис Дейфус были ужасно смущены его внешним видом. Я в очередной раз подавила желание ущипнуть себя.

– Что это та… – начала было директриса, но Элиас ее перебил:

– Ламия никого не подговаривала, мэм. – Его глаза заулыбались. – Это сделал я.

Он поправил куфию[30] у себя на голове точно так же, как я всю жизнь поправляла хиджаб. Его лицо было частично прикрыто, из-под платка показывалась лишь часть черных волос и его глаза, которые теперь благодаря куфии казались еще более выразительными. Если бы его кожа была темнее, я бы решила, что это новый ученик, выходец из Ближнего Востока.

– Что происходит, мистер Конли? – наконец сумела заговорить миссис Дейфус. – Что вы устроили в моей школе?!

Кажется, она уже начинала выходить из себя.

Но будем честны, плевать мне сейчас на это.

Гораздо интереснее было рассматривать Элиаса в этом «арабском» обличии. И пока миссис Дейфус еще что-то там высказывала, он мимолетно повернул голову в мою сторону и подмигнул, отчего мысли в голове мигом разлетелись.

Вероятно, и мозги тоже разлетелись на мелкие кусочки по всему школьному коридору.

– Миссис Дейфус, никогда не думал, что буду прибегать к подобным мерам, но, – заговорил Элиас, и директриса замолчала, – вы же ничего не сможете мне сделать.

Женщина подняла бровь, но по ее лицу было видно, что она все поняла.

А вот мне понятно не было от слова совсем.

– Ступайте на занятия, – только и сказала директриса, а потом вдруг просто развернулась на своих низких каблуках и пошла прочь.

Я осталась стоять в полном недоумении. И что это было?

– Вот блин, – произнес Элиас, опуская часть куфии вниз, тем самым открывая нижнюю часть лица. – В этой штуке чувствуешь себя каким-то ниндзя. У тебя то же самое?

– Спасибо, – прошептала я.

Я сама была в шоке оттого, как легко эти слова вылетели из моего рта. Будто бы я произносила их миллионы раз, уже успев достаточно натренироваться.

Элиас, кажется, удивился.

– За что?

– Ты знаешь за что.

Он улыбнулся.

А я вмиг забыла, что он совсем недавно был одним из тех, кого я ненавидела. Сейчас я уже не ненавидела его. Я испытывала чувства куда более сильные, но непонятные и странные. Незнакомые мне, в каком-то роде пугающие, ставящие в тупик.

Я привыкла держать под контролем все, что было мне подвластно. Свои собственные чувства я тоже считала подчиняющимися мне одной. Но сейчас все вдруг переменилось. Без понятия, хорошо это или ужасающе плохо.

Но как бы это не было связано с черными глазами, которые на меня каждый день смотрят.

– Не смотри так, – шутливо произнес Элиас. – Я просто решил сменить имидж.

– Как ты подговорил их это сделать? – спросила я в надежде отвлечься от своих же мыслей.

– Меня все здесь слушаются, – ответил он. – И любят.

– И каково это, когда тебя любят?

Наверное, сказанное прозвучало очень печально и жалобно, поскольку именно эти чувства передавал взгляд Элиаса.

Мои слова означали: «Меня никто не любит. Пожалейте меня! Я такая несчастная!»

– Забудь, что я сказала, – махнула я рукой, понимая, как все это прозвучало. – Правда, я не то имела в ви…

– Уверен, есть люди, которые тебя любят, – перебил он меня.

– Да, конечно, есть. Моя семья. Родители, брат, всякие там тети, дяди и…

– Я.

Я превратилась в статую всего за секунду. Вот на что было способно это короткое «я», сказанное Элиасом.

– Ух ты ж… – Он продолжил глупо улыбаться, невероятно радуясь моему выражению лица. – Я что, вслух это сказал?

В очередной раз издевается? Ведь так, получается?

– Да, ты это сказал вслух, – добавил мой голос как бы сам по себе. Я не слишком большое участие принимала в дальнейшем разговоре. Потому что мозг, делающий меня личностью, уже парализовало.

– А может, оно и к лучшему? В ином случае я бы чувствовал себя ужасно неловко, если бы пришлось все-таки признаться.

– Элиас, ты…

– Дурак?

– Я не знаю, что на это сказать.

О Аллах, я вот-вот сгорю на месте. От стыда, от нелепости того, что только что произошло.

Мне в любви, что ли, признались? И как люди реагируют на такие заявления? Благодарят?

– Не нужно ничего говорить, – произнес Элиас. – Достаточно того, что ты услышала меня.

Я тебе не верю, хотелось сказать мне. Ты просто смеешься опять надо мной, кричал мозг, но голос оставался в глубине души, так и не осмелившись выбраться наружу.

А я все-таки дам шанс. Хотя бы самой себе.

Глупо.

Только больно себе сделаю.

Глава 19

Предпоследний на сегодня урок – урок философии – отменили из-за неожиданного отъезда миссис Гриффин по срочным делам, а потому мистер Хэммингс одолжил нам с Элиасом свой кабинет для очередного занятия.

Я думала, как это здорово и как ужасно одновременно. Можно не бояться в ожидании окончания учебного дня, чтобы пойти с ним заниматься подготовкой к АСТ, но в то же время теперь страх и неловкость лишь возросли.

Когда мы сели за парту, открыв учебник, я никак не осмеливалась взглянуть Элиасу в глаза. Так бы и сидела, потупив взгляд, пялясь на все что угодно, поворачивая голову в разные стороны, клянусь, но мне периодически все же приходилось поднимать на него взор. И каждый раз давался с огромным трудом.

Но он ни разу не заикнулся о том, что произошло.

Не сказал ни слова.

– Мы приступаем к следующему разделу, восточная красавица, – произнес он, переворачивая страницу. – Поздравляю.

– Уверен, что остальные я знаю достаточно хорошо?

– Да. Ты в этом великолепна, даже не сомневайся.

Опять эти дурацкие бабочки в животе, о которых было сказано столько слов, а я все же надеялась их не глотать.

Я кивнула, вместо того чтобы еще что-нибудь ляпнуть.

А в голове такой бардак!

Я не могла вспомнить, когда все свернуло в противоположную сторону. Когда это я перестала ненавидеть Элиаса? И что такого он сделал для того, чтобы это было возможно?

– Как у тебя с математикой? – спросил Элиас, и мне пришлось выныривать из собственного разума.

– Думаю, нормально, – ответила я, звуча так, будто сил у меня не было даже на разговор.

– Ну, давай посмотрим.

Он пролистнул почти до конца раздела математики и указал мне на одно из заданий.

– Реши этот пример. – Спустя небольшую паузу Элиас добавил со смешком: – И перестань так смущаться, как будто я тебе предложение руки и сердца делаю.

– Что? – растерянно выдала я.

Как же я ненавижу быть растерянной! Как маленький ребенок, потерявшийся в огромном продуктовом магазине.

– Пе-ре-стань. Сму-щать-ся. Го-во-рю, – произнес он по слогам. – Куда исчез весь твой пофигизм?

– Он никуда не исчез. Не понимаю, о чем ты вообще говоришь.

– Ну да, ну да. Это связано с тем, что я тебе в любви признался?

Меня снова бросило в жар. Класс…

– А тебе когда-нибудь признавались в любви?

– Нет, – не тратя времени на бесполезные раздумья, выдала я сходу.

Элиас казался удивленным моему ответу.

– Серьезно?

– Да. А я что, разве похожа на человека, в которого могут влюбляться?

– Я же как-то влюбился. Еще в тот день, когда ты меня по лицу шлепнула. Это было больно и приятно одновременно.

Он снова поправил куфию на голове, и видно было, как ему в ней неудобно. Я нашла это забавным и в какой-то степени… милым.

В любом случае он надел ее ради меня. С ума сойти.

– Смущение смущением, но решить пример придется, – издал смешок Элиас и протянул мне учебник.

Я ушла в страницы с головой и постаралась не видеть ничего вокруг – только цифры, напечатанные на бумаге.

* * *

По школе разлетелись слухи о том, что Кристина Никотера ищет Ламию Уайт. Очевидно же, для чего именно, верно? И, очевидно, я не стану прятаться, поджав хвост, как трусливая собака.

– Ты искала меня? – произнесла я, оказавшись у нее за спиной.

Она обернулась, а на лице возникло искреннее удивление моим появлением.

Люблю заставлять людей удивляться.

– Ты совсем за свою жизнь не боишься? – спросила она, и в голосе сквозил такой тон, будто я самую абсурдную вещь вытворяю.

– Тебя я точно не боюсь.

Хотелось, чтобы на этом разговор был окончен, но не тут-то было.

Кристина скрестила руки на груди и принялась меня рассматривать. Это продлилось настолько долго, что я даже успела почувствовать, как на мне дыры появляются.

– А знаешь… – вдруг задумчиво протянула она. – Ты, может, не такая уж и сука, какой мы тебя считали.

У меня глаза округлились. Собралась даже обозвать ее как-нибудь в ответ, но сразу поняла, что хочу быть выше этого. К тому же сквернословие в исламе – вещь совсем не одобряемая.

– В хорошем смысле, расслабься, – добавила Кристина, а с ее пухлых, намазанных темной помадой губ не сходила ухмылка.

У нее, кстати, глаза были такие же, как у Элиаса – очень-очень черные. Меня из-за этого даже пронзил укол ревности.

– Что? – переспросила я, хотя прекрасно расслышала каждое слово, которое она произнесла секунду назад.

– Никогда бы не подумала, что такие, как ты, могут представлять из себя нечто большее, чем члена какой-нибудь исламистской секты.

– К твоему сведению, секты не одобряются в исламе. Так что твои напад…

– Да плевать мне, что у вас там в исламе одобряется, а что нет. – Она закатила глаза настолько, что остались одни белки. – Нафиг эта информация мне не нужна.

Прошло уже, кажется, больше минуты, а мы все еще не вцепились друг в другу в глотки. А еще я почему-то подумала, что она вовсе забыла о случае в столовой.

– Чего ты хочешь? – решила спросить напрямую я, ибо эта затянувшаяся игра меня достала. – И давай без очередного вранья.

– Что у вас с Элиасом?

От неожиданного вопроса я сперва опешила:

– Чего?

Кристина повторила вопрос. А я снова опешила.

– Ну вы же постоянно вместе тусуетесь после занятий, – продолжила она. – И он ведет себя как полный кретин в последнее время.

Сейчас наше общение напоминало обычную дружескую беседу.

Мне ужасно это все не нравилось. Я привыкла быть начеку.

Обойдя Кристину, я пошла дальше, надеясь тем самым поставить точку на ее неожиданном ко мне интересе, но не тут-то было: она отправилась за мной.

– Я не привыкла задавать вопросы и не получать ответов, – зло прошипела она. Прежняя ведьма в ней снова давала о себе знать.

– Что ж, привыкай.

– Понятно. У вас с ним что-то есть. Мы его друзья, и мы видим, что он изменился.

– Как скажешь.

Я не собиралась обсуждать свою жизнь с Кристиной и уж тем более рассказывать что-то о своих взаимоотношениях с Элиасом.

Самой бы в них разобраться.

Спустившись на первый этаж, я вдруг осознала, насколько голова забита происходящим: места для нормальных и уместных мыслей почти не осталось.

Только этого мне сейчас не хватало…

Кабинет литературы уже был переполнен и трясся от шума – топота ног, голосов, смеха, быстрых движений. Если, к примеру, на занятиях по биологии в классе сидят в основном одни и те же лица, то на литературе количество учеников уменьшается. Наверное, в связи с тем, что этот предмет выбирают для изучения не так уж много школьников, ориентируясь на свои будущие профессии, которые часто связаны с медициной[31].

– Сегодня будем обсуждать «Над пропастью во ржи»! – весело ввалился в кабинет мистер Карвер, закрывая за собой дверь.

Я автоматически взглянула на Элиаса, который на этот раз на урок явился. Он по-прежнему сидел в куфии, отчего меня постоянно тянуло улыбаться. Мы казались какой-то арабской парочкой…

О Аллах, знать бы, что я при этом чувствую…

– О, мистер Конли, вы… – Учитель опешил, оглядев Элиаса и его неожиданную смену имиджа. – Это у вас…

– Я без понятия, как эта штуковина называется, мистер Карвер, – заулыбался в ответ парень, – но, может, вы знаете?

– Полагаю, это куфия. Арабский мужской платок, который носят преимущественно в арабских странах, где много песка и солнца. И прежде, если говорить честно, я не видел, чтобы его носили в нашей школе. Равно как и не видел, чтобы половина женской аудитории нашей школы приходили бы на занятия в… эм… хаджамах.

– В хиджабах, – поправила его я.

– Да, верно. Прошу прощения. Какой-то сумасшедший сегодня день.

– Просто решили отдать дань уважения арабской культуре и нашим друзьям с Ближнего Востока, – продолжил Элиас. – Не вы ли всегда говорили, как важно чтить традиции и уважать людей вокруг, какой бы они ни были национальности?

Мистер Карвер казался смущенным.

– Да… Конечно. Всегда так говорил и… эм… всегда буду так считать.

Неискренними были эти его слова, наверное, раз он так неуверенно согласился.

Я подвинулась ближе к своей парте и была готова слушать очередные пересказы сюжета от мистера Карвера.

– Вы своим неожиданным видом отвлекли меня от того, что я на самом деле хотел сказать, – начал учитель вместо слов о сегодняшнем уроке. – Могу ли я узнать, где вы пропадали все это время? Вы в курсе, что пропустили по меньшей мере двенадцать моих занятий? С такими результатами ваши баллы на поступление в колледж стремительно падают, да и рекомендательное письмо я не смогу написать, как вы понимаете.

– Могу загладить вину и немного поговорить с вами о «Над пропастью во ржи», – совершенно спокойно ответил Элиас, – которую мы будем сегодня обсуждать.

Мистеру Карверу, видимо, эта идея показалась заманчивой, потому что лицо его приобрело задумчивый вид, и рука потянулась к подбородку.

– Что ж, ладно. – Он прошел к своему столу. – Тогда начните, мистер Конли. Если все, что вы сейчас расскажете, мне понравится, то, так уж и быть, я прощу ваши пропуски.

Я мигом вспомнила о его особенности в понимании текста, и мне стало очень интересно, сможет ли он действительно поделиться своим мнением о книге.

Элиас набрал в легкие побольше воздуха, хрустнул пальцами и начал:

– Я считаю, что эта книга показывает, как сложно бывает пройти через периоды боли, потери и самоанализа, особенно когда ты еще находишься в столь юном возрасте. Моментами я ставил себя на место Холдена и часто понимал его чувства. Автор потрясающе описал внутренний мир главного героя. Я почувствовал его одиночество, разочарованность во многих вещах и страх перед неизбежными изменениями, хотя, по правде говоря, сам особо и не сталкивался с подобным.

– Вам никогда не приходилось наблюдать за изменениями в своей жизни и при этом испытывать страх? – прервал его мистер Карвер. – Никогда не испытывали одиночества?

Элиас замолчал на несколько секунд, потом вдруг посмотрел на меня, и я от смущения даже начала невольно дергать ногой под партой, чего, я надеюсь, никто не заметил.

– Ну как вам сказать… – продолжил он, снова взглянув на учителя. – Наверное, прямо сейчас я собираюсь кое-что в своей жизни поменять. Из-за одного человека в большей степени. А насчет одиночества… сказать очень трудно. Я никогда не бываю одиноким, потому что компанию мне всегда составляют мои бесконечные мысли.

Я его в этот момент очень хорошо поняла. Настолько хорошо, что самой стало страшно.

– Мне кажется, эта книга – прекрасный пример того, как литература может помочь нам понять и осознать себя и мир вокруг нас. Мне она помогла, это точно. И может, это прозвучит чересчур драматично, но она затронула мои чувства и эмоции. А еще заставила задуматься о важности общения, поддержки и понимания в жизни каждого.

И после этих слов мне впервые показалось, что в черных глазах Элиаса проступили грусть и тоска.

Глава 20

Я очнулась, наверное, около четырех часов ночи.

Подняв тяжелую голову с любимой мягкой подушки, я прислушалась к шуму, доносившемуся со стороны окна.

Признаться честно, темнота никогда не вызывала у меня доверия, а особенно поздно ночью, когда что-то вроде как в ней шевелится.

Я взглянула на часы, рядом с которым висело расписание намазов. Минут через десять зазвонил бы мой будильник на утреннюю молитву, так что я проснулась, как оказалось, очень вовремя.

Тем не менее, несмотря на зарождающийся в сердце страх, я встала с кровати, накинула на голые плечи кофту на молнии, а на голову – длиннющий шарф для намаза, и медленно приблизилась к окну. Сердце стучалось в груди с такой силой, что я едва сохраняла равновесие.

Но вот, когда моя рука только потянулась к шторке, за ней неожиданно показались чьи-то пальцы.

– Тихо, тихо! – опередив мой визг, кто-то тут же зашептал. – Только не кричи, восточная красавица! Это я!

Конечно, кто же еще мог так меня назвать? Я сразу узнала Элиаса.

Мои руки тут же потянулись к хиджабу на голове, желая убедиться, что все волосы спрятаны под тканью.

– Какого… Что ты здесь делаешь? – в ужасе округлив глаза, произнесла я чересчур громко.

Пришлось резко повернуться к двери, будто она вот-вот откроется и в комнату вбежит либо папа, либо мама. Хотя было полным абсурдом так считать, потому что никто в моей семье в комнату без стука не врывался. Кроме Кани, который иногда мог по случайности так поступить, еще не привыкший, что мы теперь живем в отдельных комнатах.

Элиас, к моему удивлению, на меня не смотрел. Его голова, показавшаяся за окном, была отвернута в сторону, а глаза, похоже, закрыты.

– Ты сейчас в своем дурацком шарфе? – спросил он. – Я могу повернуться?

Этот жест заставил меня слабо улыбнуться, но я почти сразу же мысленно дала себе пощечину, ибо нечего улыбаться, как идиотка, в подобной ситуации.

– Да! – раздраженно кинула я. – А что бы ты, интересно, делал, если бы я спала? Подошел бы и разглядывал мои волосы?

Элиас состроил такую мину, будто я его очень обидела, и невозмутимо произнес:

– За кого ты меня принимаешь?

– Что я еще могу думать в таких обстоятельствах?

– Например, о том, что я ради тебя изучил расписание намазов. Скоро как раз утренний, так что ты уже должна была вставать. Можешь спасибо сказать, что я тебя вовремя разбудил. Могла бы проспать и заработать себе грешок.

Я поразилась услышанному и не нашла слов для ответа.

Элиас зашевелился, опустил голову, будто собирался что-то достать.

– А я тут, кстати, принес тебе пиццу, – сказал он с невозмутимым лицом. – Ты же голодна? Можешь не врать. Все девчонки голодны поздно ночью.

Тут я уже не смогла смолчать.

– Серьезно? Ты приперся ко мне домой в четыре часа ночи, чтобы принести пиццу?

– Почему бы и нет? Действительно.

Я не придумала ничего лучше, чем скрестить руки на груди и уставиться на него, как на полного идиота. Хотя я таким образом искусно врала, потому что на самом деле идиотом его не считала.

Мне очень-очень хотелось улыбаться, и тогда идиоткой выглядела бы я, это точно.

– Так мне можно зайти? – спросил Элиас, наклонив голову набок и улыбнувшись в своей излюбленной манере.

Я неуверенно на него посмотрела.

– Не боишься, что тебе голову отрубят, если найдут?

– Это стереотипы, – ответил он таким тоном, будто я говорила серьезно. – И вообще, я быстро бегаю. И у меня с собой это.

Он показал мне свой скейтборд.

Я впустила его, но успела подумать, что об этом явно скоро пожалею.

Элиас взобрался через окно, как профессионал, будто этим и занимался всю свою жизнь. А мне сразу стало как-то некомфортно и неловко. Не оттого, что в одной комнате со мной парень, которого я толком еще не знаю, а от ощущения, будто впустила чужого человека в свой тайный мир, который прежде существовал только для меня.

– А у тебя очень неплохая комнатка, – осматривая все вокруг, сказал Элиас. – Снаружи выглядит хуже.

– Спасибо за честность.

Он коротко засмеялся.

– Ну извините, какой есть, такой есть. Я всегда говорю то, о чем думаю.

Я кивнула. Мне захотелось куда-нибудь сесть, потому что стоять посреди комнаты с Элиасом… В общем, расстояния между нами было совсем мало.

– Знаешь, я не могу есть любую пиццу, – сказала я, чтобы как-то заполнить возникшую тишину.

– Что это значит? У тебя особенные предпочтения? Ты одна из тех извращенцев, которые предпочитают пиццу с ананасом?

– Нет… Я просто не могу есть пиццу, в которой есть колбаса или курица, не убедившись, что она…

– Халяльная[32]?

С каждым днем Элиас не перестает меня поражать. Вот и в этот раз я не смогла проконтролировать собственную челюсть, которая чуть не упала на пол.

– Мне хочется окунуться в твой мир с головой. Понять тебя, Ламия. – Снова он произнес мое имя, и мне снова стало приятно на душе. – Поэтому я стараюсь изучать твою религию.

– Зачем тебе это?

Мой вопрос удивил его, и вместе с тем он будто его и ожидал услышать.

– Я же уже говорил.

– Повтори это еще раз.

В ужасе от собственных слов я закрыла лицо, смущаясь и сгорая от стыда.

Как я могла ляпнуть нечто подобное? К моим рукам что-то прикоснулось, и то была не рука Элиаса. Что-то другое. Я убрала ладони от лица и взглянула на то, что он держал, но Элиас вдруг снова потянулся в мою сторону.

Я дернулась. Он улыбнулся.

– Да брось. Я не собираюсь к тебе прикасаться. Слушай, это уже даже не смешно. Я что, по-твоему, маньяк какой-то?

– А что ты собираешься делать? – Мои глаза сузились в недоверии.

И тогда Элиас снова решил попытать удачу, потянулся к моей руке и остановился в нескольких сантиметрах. Я опустила взгляд и поняла, что он протягивал мне карандаш. За один конец тремя пальцами держался он, а другой предлагал мне.

– Это теперь наш способ контактировать друг с другом, – воодушевленно сообщил мне он. – Раз я не могу к тебе прикасаться, ведь это чревато отсечением моей прелестной головы, позволишь ли чувствовать тебя хотя бы таким способом?

Улыбка. На этот раз с моей стороны. И вполне искренняя.

– У тебя хиджаб сползает с головы, – сказал Элиас. – Я просто хотел его поправить.

Не шарф, не тряпка, не «странная штуковина», а хиджаб. Казалось, настроение мне может поднять что-то действительно невероятное, но сейчас я убедилась в обратном.

– Спасибо, но я сама, – стараясь говорить вежливо и мягко, а не как всегда, произнесла я в ответ, потянувшись к платку.

Взяла булавку со стола, закрепила хиджаб крепче. Элиас прошел к столу, положил коробку с пиццей и посмотрел на меня выжидающе.

– Я был в магазинчике в одном мусульманском квартале и заказал пиццу там. Не волнуйся, курица в ней халяльная. Так что давай уже не страдать фигней, а приступать к поеданию этого шедевра итальянской кухни?

Мне стало страшно. За чувства, которые начали просыпаться во мне, будто после долгой комы. Элементарно от того, что, смотря в глаза Элиасу, я чувствовала, как в душе разливается тепло. Никогда прежде я не испытывала ничего похожего.

Ну ведь не может и в самом деле быть, что я…

Дверь вдруг открылась.

Я вздрогнула от неожиданности и, кажется, даже дернулась в сторону. Ожидания были самые худшие: это папа или мама, точно кто-то из них. Что они могли подумать, зайдя в комнату своей дочери посреди ночи и обнаружив незнакомого парня?

Легче умереть, чем увидеть их лица в этот момент.

Но худшие опасения не оправдались. Нас потревожили не родители, а Кани.

Мальчишка в полосатой пижаме стоял у двери сонный, видно, только-только пробудившись и явившись для того, чтобы разбудить меня к утреннему намазу.

– Ухти, – протянул он, потирая глаза, чтобы избавиться от остатков сна. – Пора встав…

Наконец он заметил Элиаса.

– Привет, дружок, – заулыбался мой ночной гость, помахав рукой. Вся эта сцена казалась ужасно глупой.

В его голове ничего страшного не стряслось, но в моей в эти минуты творился настоящий хаос.

– Кани, я… – Я могу все объяснить, хотелось сказать мне, но именно с этих слов начинаются все самые дурацкие оправдания. – Это…

– Кажется, это наш сосед, – улыбнулся Кани. – И тот чудик, который к нам домой никак не мог зайти. Прикольный способ он нашел.

Я перевела взгляд на Элиаса так, будто ждала его поддержки, а он лишь усмехнулся.

– Да, да. Я тот самый чудик, как ты выразился, малыш.

– Эй, я не малыш вовсе! – Брат поджал губы и сдвинул брови. – Я уже достаточно взрослый.

– Воу, ладно-ладно. – Элиас поднял руки, будто перед ним стоял полицейский, который велел ему сдаваться. – А ты чего не спишь?

– Пришел разбудить ухти к намазу. А ты ее парень?

От смущения я готова была под кровать залезть и краснеть до тех пор, пока не буду похожа на спелый помидор.

Элиас лишь улыбнулся, посмотрев на меня.

– О, это было бы замечательно, – сказал он, выдержав паузу, – но разве у вас так можно?

– Ну, вообще нельзя, конечно, но если ты не будешь всякие плохие вещи делать, то можно это правило обойти.

– Кани! – выпалив имя брата, я быстро зажала рот ладонью, поняв, что меня вполне могут услышать родители. Шепотом я продолжила: – Пожалуйста, не говори об этом маме или папе. Ты ведь…

– Спокойно, ухти, конечно, я никому не скажу. Я бы сказал, если бы вы делали что-то плохое. Но я знаю, что ты не стала бы делать ничего такого, поэтому и говорить не о чем.

Я как будто и успокоилась, и напряглась сильнее одновременно.

– Молодец, – подняв и оттопырив два больших пальца, произнес Элиас. – Одобряю! Ты отличный заступник для сестренки. И, конечно же, отличный взрослый парень.

Кани гордо раздул грудь, будто ему подобное слышать совсем не в новинку.

– Я пойду, потому что завтра в школу вставать очень рано, – сказал брат. – Ухти, не забудь сделать намаз, ладно?

– Погоди, дружок, – остановил его Элиас. Он оторвал два крупных ломтика уже остывшей пиццы и протянул их мальчику. – Держи. Ты заслужил.

– Пицца? – заулыбался Кани, хватая лакомства, и я в очередной раз вспомнила, как сильно он любит поесть чего-нибудь вредного, но вкусного. – Спасибо. Спокойной ночи.

Он вышел из комнаты так же быстро, как вошел, но в полной мере расслабиться у меня не получилось.

– Что ж, – протянул Элиас, – станешь моей девушкой? Твой брат меня одобрил.

Я в него в ответ подушку бросила, попав прямо в лицо. Он засмеялся, но быстро пришел в себя, зажав рот так же, как это сделала я до этого.

– Хватит болтать глупости, – прошептала я. – И вообще, нам завтра тоже в школу надо идти.

– Конечно. Пойдем спать. Только после плотного ужина.

Я сдалась и села за свой стол. Элиас предпочел есть стоя.

– Не скажешь, почему это твой брат называет тебя… – он напрягся, пытаясь вспомнить слово, – эм… Ухти, кажется?

– Это арабское слово. Означает «сестра».

– А, теперь понятно.

Пицца действительно уже остыла, но удовольствия от ее поглощения этот факт совсем не лишил. На самом деле именно пицца – это еда, которую я могла бы есть каждый день на постоянной основе, если бы это не было так вредно для организма.

– С тобой Крис разговаривала, – вдруг сказал Элиас, и его слова прозвучали одновременно и как вопрос, и как утверждение. – Она снова тебя оскорбляла?

Я проглотила кусочек курицы в томатном соусе и ответила:

– Нет, не оскорбляла. Я бы даже сказала, она… похвалила меня.

Он нахмурил брови.

– Пожалуйста, не ведись на слова Крис. Я знаю ее, можно сказать, с пеленок. Мы вместе практически выросли. Она та еще суч… то есть стерва.

– Я это и без тебя давно заметила.

– Нет, ты не до конца врубаешься. Она ужасный человек, – серьезно сказал он.

– Почему же ты тогда дружишь с такими ужасными, по твоим словам, людьми? В чем смысл, когда легко можешь отгородиться от них?

Элиас пожевал немного пиццы, задумался на несколько секунд… Ну или, по крайней мере, мне показалось, что задумался.

– Когда дружишь с человеком с самого детства, ты к нему привыкаешь и начинаешь относиться снисходительней, – начал он. – Не замечаешь порой минусов, даже если они размером с булыжник. Благодаря своим характерам и влиятельным отцам Чес с Крис держат всю школу в страхе. Ты, можно сказать, единственная, кто осмелился им ответить. Они к такому не привыкли и не стерпят.

– Но я все еще в порядке.

– Пока что… Это может длиться недолго. Тебе нужно быть осторожнее в общении с ними. – Улыбнувшись, Элиас добавил: – Я понимаю, ты вся такая из себя крутая, но с некоторыми людьми шутки плохи.

Я отправила в рот еще пару кусочков пиццы, пожевала, проглотила. Потом решилась спросить напрямую:

– Ты за меня волнуешься?

Элиас издал едва слышный смешок, опустив голову.

– Честно? – спросил он.

– Хотелось бы.

– Не буду пугать тебя словами о любви, но… ты мне нравишься. И как мне кажется, мое волнение более чем оправдано.

– Почему я тебе нравлюсь? – Этого вопроса не ожидала даже я сама, поэтому тут же загорелась желанием вернуть время вспять и не произносить этих слов. Он усмехнулся, а потом сказал:

– Не знаю. Думаю, никто не может ответить, почему он влюблен. Это чувство не ко всем возникает и всегда так не вовремя. Я вот только недавно думал, что ты меня бесишь, а вчера, блин, признался в том, о чем следовало бы молчать хотя бы из уважения к тебе и твоей религии. Я полный кретин, я знаю.

Он выглядел так, будто винит себя за искренность, тогда как это качество как ничто другое украшает человека в моих глазах.

Я могла бы в ответ сказать, что и он мне нравится, но испугалась этих слов. Не позволила этому случиться.

Зачем? Почему?

Ведь это все не для меня. И нет у нас никакого будущего.

Я – мусульманка.

Он – из другого мира.

Я даже не знаю, верует ли он в Бога вообще. И боюсь узнать.

Впервые в жизни мне до дрожи страшно за собственные чувства и сердце.

– Можешь ничего не говорить, восточная красавица, – решил успокоить меня Элиас. – Лучше расскажи о своей религии.

Такой просьбы я точно не ожидала.

– И что же тебе рассказать? – спросила я и поймала себя на мысли, что уже особо и не волнуюсь того, что в комнату все еще могут нагрянуть родители.

– Почему вы носите платок? В этом есть какой-то смысл или вы носите его, чтобы показать свою принадлежность исламу?

– Хиджаб – это не только про платок. Это общая одежда, которая скрывает всю красоту женщины. Те места, которые привлекательны для мужчин.

– Во избежание всяких извращенцев, любящих подглядывать под юбки или пялиться на грудь или задницу?

– И для этого тоже.

– Но почему так делают только девушки? Почему не заставить мужчин не глазеть?

Я будто ждала этого вопроса, поэтому смогла с уверенностью ответить:

– «Скажи верующим мужчинам, чтобы они опускали свои взоры». Это отрывок из Корана. Как видишь, безнаказанно пялиться у мужчин не получится. Каждый взгляд на любую женщину, даже если он не подразумевает восторг или… похоть, греховен.

Элиас улыбнулся, как будто я что-то веселое сказала, потом наклонился, слишком пронзительно глядя мне в глаза. Я снова почувствовала желание спрятаться под кровать.

– Я тогда, наверное, самый большой грешник на всей планете, потому что не смотреть на тебя просто невозможно, – произнес он после недолгой паузы. – Особенно в эти глаза.

Мне захотелось попросить его заткнуться, и вместе с тем я была готова улыбаться нескончаемое количество раз, снова и снова слушая его слова.

Приятные, не колючие, как это обычно бывало, а самые нежные слова.

В то же время мозг опасался ловушки. Опасался, что все это неправда. Что что-то здесь не чисто.

И я утратила способность здраво мыслить и упустила возможность понять, чему же все-таки верить: чувствам моего сердца или бесконечному потоку мыслей, несущемуся в голове?..

Глава 21

Элиас ушел через мое окно, когда на часах уже было ровно шесть утра. Когда родители вот-вот должны были встать.

Он прощался со мной еще минут десять. Напомнил о карандаше и, что отныне, если ему вдруг захочется взять меня за руку, я должна буду всего лишь ухватиться за кончик карандаша, пока Элиас будет держать другой.

Мы будто стали парой. Я – его девушкой, а он – моим парнем. Но ключевое слово «будто».

Когда зазвенел будильник, и пришлось встать, чтобы подготовиться к школе, эти мысли все еще крутились в моей голове. Мне не удалось избавиться от них даже тогда, когда я вышла из дома и побрела по уже знакомой улице навстречу очередному учебному дню.

И даже тогда, когда встретилась лицом к лицу с входной дверью школы.

Я вечность представляла нас парой. И может, это ужасно глупо, но на душе становилось легче от этих фантазий. Будто я впервые нашла свое место в этом мире.

– Ламия! Привет!

Руби протиснулась ко мне через океан движущихся подростков. Рядом с ней, наверное, впервые не было Рэя. Обычно эта парочка будто и не расставалась.

– Привет, – улыбнулась я.

– Ого, а что это случилось? – опешила она. – Ты так редко улыбаешься, что мне порой кажется, что заставить тебя улыбаться может что-то реально крутое.

Я попыталась спрятать улыбку, но сдалась слишком быстро, поэтому она так и осталась на моих губах.

– Ничего особенного, – соврала я. – Просто готовиться к экзаменам оказалось не так сложно, как я себе это представляла.

– Элиас хороший учитель, – кивнула Руби, чем меня удивила. – Мистер Хэммингс любит назначать его на роль наставника.

Мне вдруг захотелось спросить у нее:

– А ты знала, что мистер Хэммингс – отчим Элиаса?

– Конечно. Все знают.

– А что случилось с его настоящим отцом?

Может быть, мне следовало молчать и не задавать таких вопросов, потому что меня тут же захватило чувство, будто я лезу в чужую жизнь. Влезь кто-то так же в мою жизнь или иди речь о ком-то другом, я бы такого не стерпела, что же тогда происходит?

– Он много пил, – ответила Руби, и я решила, что на этом разговор закончен, но она продолжила: – Вроде бы я слышала, что он приходил домой пьяный поздно ночью и избивал свою жену, а вместе с ней и Элиаса.

Мне не пришлось даже задумываться: образ избитого Элиаса возник в голове сам собой, и меня едва не затошнило.

Я все еще умею жалеть, надо же.

– А как так получилось, что они живут в хорошем доме? – Осознав, что Руби может и не знать, где живет Элиас со своей семьей, я добавила: – Они мои соседи. И их дом достаточно большой для учителя биологии.

– Наследство, – пожала плечами девушка. – У его мамы очень богатые родственники, так что…

Я кивнула, должно быть, самой себе, иначе не знаю, как еще объяснить этот странный жест.

– Но отец Элиаса судья в одном из нью-йоркских судов и вроде как любит сына и иногда навещает их, – добавила Руби. – Так что они периодически общаются.

Мне вдруг стало понятно, отчего миссис Дейфус прекратила отчитывать его, когда он заговорил о том, что она ничего не сможет с ним сделать. Влиятельный отец.

– Волнуешься? – спросила Руби, быстро переводя тему. – Ну, все обычно волнуются перед выпускным, но ты, как мне кажется, не из них.

– Я не пойду, – честно ответила я. Руби пришла в ужас.

– Как? Выпускной ведь раз в жизни бывает. Такое нельзя пропускать.

– Мне он незачем. Переживу как-нибудь.

Руби взглянула на меня с грустью. Как на глубоко несчастного человека. Поэтому я поспешила пресечь все ее дурацкие мысли насчет моего решения:

– Я просто не хочу приходить на вечер, полный людей, которых недолюбливаю. Все будут танцевать, веселиться, орать, как всегда. Это просто не для меня.

– А мы с Рэем? Мы там тоже будем. Мы будем все вместе, и никто тебя не тронет.

Мне захотелось напомнить ей, что мы не так давно знакомы, чтобы я могла с уверенностью им доверять, но вместо этого я выбрала молчать и не казаться грубой.

– Спасибо, но я все же своего мнения не поменяю. Не хочу приходить на выпускной, и все.

– Ты не придешь на выпускной?

Я не ожидала услышать голос Элиаса, поэтому, едва он раздался, у меня внутри все завибрировало. Это такое странное, непонятное, стремное, в общем, чувство.

Я повернулась к нему лицом, потому что стоять спиной еще опаснее и страшнее.

– Привет, Элиас, – улыбнулась Руби.

– Привет, – кивнул он, но глаз от меня не отвел. – Чего это я только что услышал? Ты реально не придешь на выпускной?

– Подслушивать некрасиво.

– Не соскакивай с темы, восточная красавица.

Я тяжело вздохнула, чувствуя себя засранкой, отчитывающейся перед родителями за какой-то нехороший проступок.

– Да, не приду я на ваш идиотский выпускной. В чем проблема? С чего это мое присутствие так вас волнует?

Элиас закрыл мой шкафчик, который разделял нас, подошел ближе.

У меня ноги подкосились.

– Ты дурочка, – сказал он вдруг, улыбнувшись. – Как, блин, можно пропускать выпускной?

– Вот так! – громко произнесла я. – Представь себе, можно… И сам ты дурак!

Услышав, как хихикнула Руби, я бросила на нее гневный взгляд, и она замолчала, пожимая плечами и извиняясь.

– Вы, ребята, просто очень милые, – призналась она. – Не сдержалась.

Вопреки стараниям не выдавать себя, я повернулась в сторону Элиаса и увидела в его глазах радость от услышанного. А я снова начала втихаря фантазировать, представлять нас парой. Но быстро прекратила этот абсурд, тряхнув головой.

– Я пошла. – Поставив их перед фактом, я развернулась и потопала к лестнице, намереваясь подняться на второй этаж, где пройдет наш урок.

Но Элиас пошел за мной.

– Нет, так дело не пойдет, – цокнул он. – А смысл тогда мне приходить на выпускной, если тебя там не будет?

– Там всегда будут твои драгоценные друзья. Не много потеряешь.

– Драгоценна для меня сейчас только ты.

Ох, снова, кажется, бабочки зашевелились.

– Не болтай ерунду, Элиас. – Я старалась не останавливаться и не смотреть на него, пока поднималась по ступенькам, проходя мимо других школьников, выбравших пустое трепанье языком и смех над глупостями. – И прекращай.

– Что прекращать? – в недоумении спросил он.

– Это.

Я понадеялась, что он сам догадается о продолжении. Но Элиас настоял на том, чтобы я договорила.

– А подробнее?

– Прекращай вести себя так, словно тебе не плевать на меня. Я лицемерие ужасно не люблю.

– А я не люблю, когда человек, который мне нравится, игнорирует мои чувства. – Он ухмыльнулся и добавил: – Но я же все еще стою здесь и терплю.

– Это все неправда.

Я снова почувствовала себя настолько уязвимой, что, казалось, любое слово может разбить меня вдребезги.

– Ламия, – произнес Элиас. Третий раз за наше знакомство он назвал меня по имени, и я была готова позволить улыбке растянуться на губах, но сдержалась. – Когда ты уже поймешь, что я не тот идиот, которого ты встретила в первые дни?

– А как я должна это понять?

– Достаточно было бы прикоснуться к моей груди, чтобы ощутить стук сердца. – Он помолчал несколько секунд, затем фыркнул и развел руками. – Вот блин, что ты со мной творишь? Я уже разговаривать начал цитатами из книг.

Я едва сдержалась, чтобы не засмеяться.

– Вот увидишь, я докажу тебе, – продолжил Элиас. – А то ты меня уже бесить начинаешь своим недоверием.

Я возмутиться хотела, но вместо этого просто промолчала.

– Что у тебя сейчас? – спросил он.

– Биология.

– У меня тоже. Пойдем вместе?

Я опустила взгляд на его руку. Карандашик голубоватого цвета. Все тот же. Он мне его протягивал.

– Ну, давай, – взмолился Элиас, улыбаясь. – Возьмемся за «руки»? Как и договаривались.

– Зачем?

Смешно, наверное, я выглядела со стороны, но мне очень-очень хотелось немного поприкалываться над ним. Так же, как он это делал со мной.

– В смысле зачем? Потому что мы будем выглядеть, как милая парочка.

– Зачем нам выглядеть, как милая парочка?

– Ламия, блин!

Он уже убрал карандаш от отчаяния и почти взвыл. Я случайно усмехнулась. Элиас заинтересованно взглянул на меня.

– Я понял! Мне нужно унижаться перед тобой, чтобы ты улыбалась. Я правильно понимаю? Тебе доставляет удовольствие меня унижать.

– Если честно… да.

– Ну класс!

Я вполне могла бы хохотнуть, но приходилось вечно напоминать себе, что нельзя показывать свои слабости. А улыбка и смех – это они и есть.

Мы двинулись дальше, поскольку даже не заметили, что остановились посреди коридора, увлеченные беседой.

– У меня назрел вопрос, – произнес Элиас, и я снова убедилась в том, что без болтовни он не может прожить и минуты. – Что мне сделать, чтобы ты согласилась со мной встречаться?

Такого вопроса я не ожидала. Сердце забилось быстрее, словно от нервного тика.

– Ну, как у вас там принято? – продолжил он. – Я просто не в теме. Может, какие-то ритуалы проводятся?

– Да, – кивнула я. – Нужно выйти ровно в полночь, когда на небе четко вырисовывается луна. Сесть с Кораном возле дерева, открыть суру «Аль-Фатиха», прочитать ее около десяти раз… А потом прыгнуть с обрыва, думая о возлюбленной. Утром тебя найдут, соберут кости и воскресят. Вы обязательно поженитесь. Ритуал сработает.

Всего секунду Элиас слушал меня с неподдельным интересом, а теперь громко цокнул, когда понял, что я просто пошутила.

– Вот тебе смешно, а я же реально хотел уже будильник ставить на полночь и прикидывал, где в округе есть обрыв.

Я снова издала смешок. На этот раз больше похожий на чистый искренний смех. Зажала ладонью рот от неожиданности.

– Почему ты боишься мне улыбаться? – Он вдруг посерьезнел.

– Не понимаю, о чем ты.

Мы уже вошли в класс, игнорируя шумную тучу подростков.

– Ты хочешь казаться холодной и бесчувственной.

Его проницательность меня поразила. Хотя, быть может, я просто недооценивала людей, а на деле каждый мог сказать обо мне то же самое, лишь несколько минут понаблюдав за моим поведением со стороны.

Я решила ничего не отвечать.

– Почему? – не унимался Элиас. – Со мной ты, по крайней мере, можешь быть открытой.

Я молча достала учебник и села за парту.

– Ты все еще не уверена во мне? Думаешь, я второй Честер? Или Кристина?

– Ты их друг.

– Но это не значит, что я такой же, как они.

– Может быть, – согласилась я.

Элиас подвинул свой стул, сел рядом и принялся ловить мой взгляд, который я упрямо отводила. Что-то странное происходило в животе, когда он на меня смотрел. Поэтому я старалась избегать зрительного контакта.

– Мне ты можешь доверять. Я никогда еще не делал для кого-то того, что делаю ради тебя.

– Например?

– Например, заговорил с тобой, несмотря на это. – Он приподнял край толстовки, слегка обнажая пресс, и продемонстрировал мне длинный шрам, тянущийся от одной подвздошной кости к другой.

От удивления я затаила дыхание, представляя, как, наверное, больно было его получить. Но не смогла представить, при каких обстоятельствах это могло случиться.

Элиас опустил толстовку.

– Что это? – спросила я.

– Когда мне было шесть, – начал он, немного выждав паузу, – я играл во дворе со своими друзьями. Гоняли мяч, как всегда. И как-то мы наткнулись на троих мальчишек, на вид наших ровесников. Они были настроены не так дружелюбно, как мы. В общем, они избили нас палками. Мои друзья успели сбежать, но вот я… Меня повалили на землю и порезали… Мальчишки эти… они говорили на арабском. Я точно это знал, потому что уже слышал этот язык. Крови было много. Настолько, что я в деталях помню, как выглядела рана, когда они это сделали.

Пока он рассказывал, я заметила, как в его глазах появилось что-то… страшное. Будто его до сих пор режут.

Мне в миг поплохело. По двум причинам. Вот так вот, сидя на предстоящем уроке биологии за своей партой, перед которой устроился Элиас, я впервые поняла, отчего он был настроен враждебно по отношению ко мне с самого начала. Почему пытался задеть, унизить. У Честера и Кристины вряд ли были веские на то причины, но у Элиаса… они были.

А вот вторая причина… Я представила себе маленького черноволосого мальчика, которого друзья бросают в беде. Мальчика, которого толкают, бьют, пинают, а потом вырезают на тонкой коже длинную линию, совсем не испытывая сожаления. И это, возможно, были, ребята той же национальности, что и я. Которые наверняка себя теперь мусульманами называют. И их родители тоже.

Меня с головой накрыл стыд.

– Я… – Мой голос казался охрипшим, будто я его сорвала. – Мне очень жаль.

Самое глупое, что можно было вообще сказать. Но Элиас лишь улыбнулся. Вот так просто.

– Ты не должна испытывать стыда за тех детей, – сказал он уверенно. – Прежде я считал, что вы все такие. Плохие, злые, жестокие… Но ты меня переубедила, Ламия. Благодаря тебе я теперь знаю правду.

* * *

После урока биологии Элиас исчез.

Я не видела его ни на следующих уроках, ни на перемене, ни в столовой.

Мне начинало не нравиться, что он пропадает без предупреждения, и эти мысли пугали все больше.

А еще я постоянно вспоминала тот шрам у него на животе и ужасающую историю, которую он мне поведал. Внутри у меня что-то ныло от жалости к нему.

На очередной перемене мы с Руби и Рэем сидели в столовой. Я только-только совершила обеденный намаз.

– Я хочу надеть это. – Руби листала журнал и тыкала картинками в лицо своего парня. – Как тебе?

Сегодня она оделась еще более женственно, чем обычно: платье нежного оттенка, заколки с цветами в светлых волосах. Если сравнить ее со среднестатистическим школьником, следующим моде, она на его фоне выглядела бы сказочной феей из книжек.

А Рэй все также был с ног до головы в черном.

– Не слишком тускло для выпускного? – спросил он Руби. – Мне кажется, все же лучше выбрать что-нибудь поярче.

– Хочешь, чтобы на меня все смотрели?

– Да. И завидовали, когда видели рядом с тобой меня.

И они поцеловались прямо у меня на глазах.

Я отвернулась и воспользовалась ситуацией, чтобы отыскать среди обедающих подростков Элиаса, но увы, его там не оказалось. Не было его и в компании Кристины и Честера.

– А ты не передумала насчет выпускного?

Я повернулась обратно к Руби, ожидавшей ответа. Я уже не была так уверена насчет того, что не пойду, но не хотелось обременять ее ложными надеждами, поэтому я предпочла сменить тему:

– Что вы знаете о Честере и Кристине?

Мой вопрос их удивил. Они коротко переглянулись.

– Много чего, – почти синхронно выдали Руби и Рэй.

– По какой причине Кристина может внезапно стать добренькой и заговорить с человеком, которого до этого старательно пыталась унизить?

– Кристина Никотера – самый лицемерный человек, которого я когда-либо знала, – заговорила Руби. – Обычно она начинает общаться с людьми, если от них ей что-то нужно.

– Что ей может быть нужно от меня?

– Скорее всего, им просто не нравится, что с тобой общается Элиас, – произнес Рэй. – Они не любят, когда в их компашку кто-то врывается. А милой Кристина может притворяться, чтобы отвлечь.

– Да… Так что будь осторожна, Ламия, – закивала Руби, подтверждая слова своего парня.

Я как раз повернулась в сторону смеющейся Кристины, которая сидела на коленях у Честера.

Наши взгляды неожиданно встретились, и она кивнула и улыбнулась.

Улыбнулась…

Что же ты от меня хочешь, Кристина Никотера?

* * *

Возвращение домой после очередного долгого учебного дня был как глоток свежего воздуха, в котором я нуждалась. Я невыносимо устала, несмотря на то, что занятия с Элиасом сегодня не было. Он так и не появился, и мистер Хэммингс ничего сказать о его отсутствии не смог. Конечно, мне это показалось странным: он ведь глава семейства, отчим Элиаса. Почему ему неизвестно, где шляется его пасынок?

С этими мыслями я вошла в дом.

На кухне горел свет, и меня это насторожило.

Часы на стене в прихожей показывали четыре – обычно в это время семья организовывает что-то вроде тихого часа, расходясь по своим комнатам. Но сегодня дело обстояло иначе.

Я прошла глубже, отставив в сторону рюкзак, мимо лестницы и оказалась возле двери на кухню. Когда я ее открыла, мне подумалось, что я вижу очень реалистичный, но тревожный сон.

– О, ассаляму алейкум, Ламия, – поприветствовал меня папа, и слова его все еще звучали с британским акцентом.

– Привет, – улыбнулся мне Элиас, сидевший рядом с ним.

Глава 22

Шок оказался настолько глубоким, что я не могла выдавить ни слова, потому что прозвучала бы, как жалкий щенок, только-только научившийся тявкать.

– Почему ты не предупредила, что Элиас к нам зайдет? – спросил Кани и глупо улыбнулся, наверное, вспоминая о том, что только вчера этот парень ел пиццу в моей комнате.

Я пригрозила ему взглядом, и он постарался состроить невинную мину.

– Может быть, пройдешь? – улыбнулась мама. – Поприветствуешь одноклассника?

Я сделала неуверенный шаг вперед, будто не в кухню своего собственного дома входила, а шла навстречу электрическому стулу. Неуверенно поглядывая на Элиаса и пытаясь понять, каким образом он здесь оказался, я медленно села за стол.

– Элиас сказал, что готовит тебя к экзамену, – проговорила мама, ставя передо мной чистую тарелку.

Посреди стола уже лежала запеченная в духовке курица со спаржей, заправленная моим любимым вустерским соусом[33] – папиным любимым, напоминавшим ему родину.

– Да, – ответила я кратко, про себя надеясь, что Элиас не ляпнет чего-нибудь лишнего.

Мама разложила всем по кусочку курицы и гарнира из вареного картофеля, а затем присоединилась к нам и села рядом с папой.

Я не отрывала взгляда от Элиаса, ожидая с его стороны каких-то неожиданных «сюрпризов». Было бы ужасно, если бы он вдруг заговорил о вчерашней ночи.

– Все сказали «бисмилля»? – поинтересовался Кани.

Папа поблагодарил его за напоминание и повторил за ним, мама улыбнулась, кивая, я есть вообще не собиралась, поэтому не было необходимости в произнесении этого слова.

А вот Элиасу стало любопытно:

– А что значит «бисмилля»?

– Ламия? – обратилась ко мне мама. – Может, ты поведаешь нашему гостю, что это значит?

Я захотела исчезнуть. Градус неловкости и так превышал все нормы, а после маминой просьбы мне захотелось провалиться сквозь землю.

– Так мы благодарим Бога за еду, – сказала я, собравшись с духом. – Говорим «бисмилля» перед приемом пищи и «альхамдулиллях» в конце.

– Звучит прикольно. – Элиас мне улыбнулся, я сделала вид, что ничего не заметила… и не почувствовала. – У нас такого нет. Если честно, мы вообще о боге не говорим.

Родители никогда не были из тех фанатиков, которые при упоминании атеизма или других религий, начинали плеваться. Поэтому и на сей раз они лишь понимающе закивали.

– Ты относишь себя к какой-нибудь религии, Элиас? – спросил папа.

В связи с последними событиями – точнее, в связи с моей неожиданно появившейся к нему симпатией, – мне стало страшно услышать ответ. Будто я собиралась связать свою жизнь с ним, и слова «Я не верю в Бога» меня очень расстроили бы.

С чего бы мне вообще волноваться об этом?

– Вам же можно сказать правду? – произнес Элиас.

– Папа с мамой никогда не осуждают людей ни по каким признакам, хабиби[34], – сказал Кани, жуя огромный кусок курицы. – Так что можешь не париться.

Элиас издал смешок, ухмыльнулся, потом снова на меня посмотрел.

Мне хотелось крикнуть ему, чтобы перестал, потому что родители не слепые и все прекрасно видят. Страшно было даже подумать, что они заметят, как взгляд парня постоянно стреляет в мою сторону.

– До этого самого дня я никогда не задумывался о существовании или не существовании бога, – начал он. – Знаете, как это бывает? Просто живешь, ни о чем не думаешь. Тусуешься, болтаешься с друзьями, прогуливаешь уроки. В общем, я не самый правильный подросток.

Папа понимающе кивнул, взглянув на маму с улыбкой. Она тоже не выказывала протеста, хотя я едва могла представить ее прогуливающей уроки или тусующейся с друзьями.

– Мы все с одной земли, Элиас, – сказала она. – У всех свои мысли, свои права на рассуждения о тех или иных выборах. Одни выбирают жить в неведении, другие ищут ответы. Я родилась в мусульманской семье, но этого мне было мало. Хотелось знать об исламе больше, а не следовать указаниям по наставлению родителей. – Мама сделала небольшую паузу, будто дав нам всем возможность понять чувства, которые она испытывала. Сейчас, сидя за одним с ней столом, я испытала немного другое чувство: удивление. Мне никогда не приходилось сомневаться в том, что она с самого рождения была уверена в своей религии. А сегодня я вдруг узнаю, что все было не совсем так. – У тебя, Элиас, тоже есть выбор.

Парень кивнул, соглашаясь, но с лица не сошло крайне задумчивое выражение, говорившее о том, что в голове у него наверняка витал миллион мыслей.

– А вот я оказался в ситуации еще более непростой, – вдруг сказал папа и хихикнул.

– Было бы интересно послушать, мистер Уайт, – произнес Элиас и отложил вилку. – Я страсть как люблю веселые истории. А, судя по выражению вашего лица, у вас припасено что-то прикольное.

– О да. Но я бы не сказал, что история исключительно веселая или забавная. Скорее, это невероятное стечение обстоятельств.

Я сразу поняла, о чем пойдет речь, и подготовилась внимательно его слушать, потому что всегда любила папины истории.

Сотни раз, наверное, я слышала рассказ о том, как они встретились с мамой, но каждый раз он пробирал меня до мурашек. Вот и сейчас я была готова ими покрываться.

– В общем, тогда я был еще совсем неряшливым студентом известного университета Чикаго. Учился, конечно, хорошо, но не был популярен как парень, если ты понимаешь, о чем я. – Папа снова хихикнул, его смешок поддержал и Элиас. – В нашем университете училось много иностранцев. Люди с самых разных уголков планеты. И я не особо, если честно, им доверял. Даже несмотря на то что сам был приезжим.

На этот раз усмехнулась мама. Слышать это от нее было так непривычно, что я сперва опешила. К приходу Элиаса мама надела свой самый любимый хиджаб черного цвета с несколькими искусственными жемчужинками по бокам. Уж не знаю, надела ли она то, что первым попалось под руку, или, пока папа открывал дверь, успела подняться к себе и основательно подготовиться. Но выглядела она, как всегда, прекрасно. Красивая, как луна, которая показывается в чистом ночном небе.

– Нам с Адилей пришлось сесть рядом. Хотя, если честно, я так и задумывал, – продолжил свои признания папа. – Она казалась очень загадочной. Мне действительно было любопытно узнать ее ближе. Но Адиля всячески увиливала от моих вопросов и попыток выйти на контакт.

Я тут же вспомнила себя. И Элиаса. Нас.

А потом вдруг по-новому посмотрела на родителей. Теперь я видела их совершенно иначе. Когда в голове начали образовываться сравнения, я почти открыла рот от удивления.

Мы так похожи. Мы с Элиасом как мои родители в молодости!

Как я раньше не замечала очевидных параллелей?

Я нервно отодвинулась от стола. Решила, что пора бы Элиасу уже покинуть мой дом, пока эти дурацкие мысли снова не появились.

Как же страшно было действительно в него влюбиться. Как полная дура. Я же не такая.

Или все-таки?..

Может, уже поздно пытаться что-то отрицать и обманывать саму себя?

– Я пойду, – сказала я, привлекая всеобщее внимание. – Мне нужно готовиться к экзамену.

– Но ты не поела, – запротестовала мама.

– Я не голодна… Поела в школе. Спасибо, мам.

Хотелось еще добавить, что сегодня Элиас не явился в кабинет мистера Хэммингса для очередного занятия, но я предпочла промолчать об этом.

Но вот он не промолчал:

– А с каких это пор ты готовишься к нему одна?

Я взглянула на него осуждающе. По крайней мере, постаралась посмотреть именно так. В ответ на его губах вновь появилась усмешка, будто происходит что-то смешное.

Родители смотрели на меня, ожидая ответа.

– Ты же ушел, – сказала я, сдаваясь и ничего не пытаясь отрицать. – Я тебя ждала, но ты не пришел.

– Но сейчас же я здесь, – парировал Элиас, и вместо усмешки на его лице показалась улыбка. – Прости, что не предупредил. Нужно было вернуться домой по делам. А тебя найти не смог.

– Вы займетесь подготовкой в комнате Ламии? – спросила мама, встав и начав убирать посуду.

Элиас ответил за меня, утвердительно кивнув.

– Здорово, – улыбнулась она и ушла на кухню с тарелками. Затем вернулась, чтобы взять остальное, но Элиас вдруг встал и предложил ей помощь.

Меня очень удивил и умилил этот его жест. Даже гораздо больше умилил, чем удивил.

– Не стоит, – постаралась вежливо отклонить его предложение мама, но он уже взял со стола тарелку и сложил в нее грязные вилки.

– Почему? Мне только в радость вам помочь. – Элиас подошел ко мне, чтобы взять мою тарелку. – Я почти всю жизнь прожил с мамой и привык помогать убирать со стола.

Чтобы забрать тарелку, ему пришлось наклониться, и, признаюсь честно, когда край его рукава соприкоснулся с моей рукой, стало трудно дышать. Как же это глупо! Это ведь не кожа, а всего лишь ткань. Чего это я так взбудоражилась?

– Спасибо, – поблагодарил его папа. – Мне теперь самому захотелось помочь. Сынок, ты только что надавил на мою совесть.

– Я и не думал, – хохотнул Элиас в ответ. – Ничего такого и в мыслях не было.

На этой шутливой ноте ужин в нашей кухоньке кончился.

После мы все же поднялись ко мне в комнату. И, о ужас, как же неловко это было! Родители лишь пожелали нам удачи, а сами сели в гостиной, чтобы посмотреть какой-нибудь фильм, Кани многозначительно мне подмигнул и тоже исчез в коридоре, скрывшись в своей комнате. Я подозревала, что он проведет свободное время за игровой приставкой, которую выиграл в конкурсе в своей школе.

Я закрыла дверь и предпочла от неловкости не смотреть на Элиаса, который уже прошел вглубь комнаты.

– И снова я здесь! – воодушевленно сказал он, будто только этого и ждал всю сознательную жизнь. – Ты рада меня видеть, восточная красавица? Ну, я имею в виду, здесь.

– Нет, – отрезала я.

– Что? Почему-то твои слова меня обижают…

Я, кажется, все еще немного на него зла.

Пройдя к столу, я села и скрестила руки на груди.

– Зачем ты явился ко мне домой? Зачем с родителями познакомился?

– А что, нельзя?

– Я не говорила, что нельзя, просто…

– А звучит именно так, словно ты мне запрещаешь. – Элиас ухмыльнулся, потом сел на мою кровать. – Слушай, не парься ты так. Все будет хорошо.

Я повторила свой вопрос. Он цокнул.

– Просто хотелось познакомиться. К тому же мы соседи, – наконец ответил парень, но меня его ответ совсем не устроил. Я его не засчитала. – Рано или поздно познакомились бы. Вот и все.

– Неправда. Кто станет заниматься подобной ерундой?

– Я стану. Ты меня совсем не знаешь, восточная красавица. Я всю жизнь ерундой занимаюсь.

Мне тут же вспомнился его рассказ о шраме. Невольно взгляд опустился к тому месту, где он находился, и я ощутила резкое желание перестать ему грубить.

Так я, в общем-то, и сделала.

– Сядешь? – спросила я, вставая. – У нас же будет занятие?

– Конечно, будет. Не зря же я рисковал своей головой. Хотя, учитывая, что твой отец не араб…

– Элиас! Хватит! – Неожиданно для себя я позволила резкости вновь завладеть моим языком. – Ненавижу, когда ты пытаешься…

– Выставлять арабов какими-то дикарями, которые головы отрубают?

– Да! Меня это ужасно бесит.

– Прости. Просто я так слышал. Что, если отцы своих дочерей видят с другими парнями, то это обязательно карается смертью парня.

Я закатила глаза от такой наивности. А еще от того, что он и в самом деле так считал, а не просто шутил.

– Эти небылицы придумали дегенераты, – сказала я, попутно доставая из рюкзака учебник по подготовке к экзамену. – Не нужно верить всему, что ты слышишь.

– А как в твоей религии относятся к отношениям?

– В исламе отношения могут быть только между мужем и женой. Никаких свиданий и парочек.

– А как же знакомство? – Элиас все еще сидел на моей кровати, но теперь чуть подался вперед, приняв ожидающую позу. – Вы что, реально замуж выходите или женитесь на человеке, которого совсем не знаете?

– Для этого есть специальные свидания. При свидетелях.

Я продолжала терпеливо отвечать на его вопросы. Когда меня спрашивают об исламе, сложно устоять перед соблазном рассказать о своей вере человеку, совсем в ней не разбирающемуся.

Мне нравилось, что Элиаса интересовали эти вопросы.

– Что значит «при свидетелях»? – нахмурился он. – А что насчет поцелуев? Целоваться что, тоже при свидетелях? А если не хочешь при каких-то левых чуваках?

Я вмиг раскраснелась, как спелый помидор. Щеки горели настолько сильно, что впору было потрогать лоб и убедиться, что это не температура.

Меня хватило лишь для того, чтобы сказать:

– Я не думаю, что ты задаешь мне этот вопрос всерьез.

Элиас улыбнулся и махнул рукой.

– Да, я прикалываюсь, восточная красавица. Понятное дело, что вы не целуетесь. Раз встречаться нельзя, то целоваться тем более.

– Тогда больше не задавай мне таких вопросов. Даже если по приколу.

Его выражение лица в миг сменилось. Теперь он не выглядел так, будто готов еще о чем-нибудь пошутить.

Элиас поднялся с моей кровати и медленно приблизился. Я сидела за столом спиной к нему и листала учебник, но мне не удалось проигнорировать запах свежести, который всегда исходил от него. Он будто каждый день купается со стиральным порошком – вот какой чистотой от него веет.

– Я сделал что-то ужасное, Ламия?

Меня его вопрос удивил. Потому что задал он его очень-очень серьезным тоном.

– Что? – Я повернулась к нему, и теперь мне пришлось приподнять голову.

– Когда пошутил про поцелуи. Это было отвратительно с моей стороны?

Меня все еще удивляло его нескрываемое сожаление и осторожность в голосе. Я даже не сразу нашлась с тем, что ответить.

– Извини… Мне, наверное, нужно держать язык за зубами чаще. Я очень не хочу тебя как-то обидеть или задеть, поэтому… Если что не так, можешь сразу мне по носу дать, о’кей? Я вполне серьезно. Не жалей меня и всегда указывай на границы, потому что у меня их просто нет.

Я снова вспомнила о шраме, о боли, которую он испытал, и в совокупности это все произвело на меня неизгладимое впечатление. Если быть точнее, я испытала сильное желание его пожалеть. Сейчас, когда он смотрел на меня этими глазами, в которых читалась искренняя надежда, мне пришлось вспомнить его детство и тот ужасный случай.

Я была бы полной гадиной, если бы продолжала на него сердиться.

– Все в порядке, Элиас, – наконец все обдумав, ответила я. – Все хорошо. Тебе незачем извиняться.

Он задумчиво улыбнулся, посмотрев мне в глаза настолько пронзительно, что я начала теребить свои штаны под столом. А потом тихо и спокойно, но все с той же улыбкой, сказал:

– Называй меня по имени чаще. Ты единственная, от кого мне нравится его слышать, Ламия.

Глава 23

Следующий день в школе прошел ровно так же, как и все остальные будни. Разве что с одним отличием. Я заметила нечто странное и любопытное, пока стояла возле своего шкафчика.

Я могла бы поклясться, что видела, как Честер Бака передал какой-то прозрачный пакетик, наполненный белым порошком, другому подростку – прыщавому парню с лишним весом, которого все в школе называли Пузырем.

Закрыв свой шкафчик, я принялась наблюдать, но они так быстро разошлись, что я осталась в полном недоумении, еще долго прокручивая в голове увиденное.

Пакетик с порошком. Это же не может быть то, о чем я подумала, ведь так? С другой стороны, что еще это могло быть?

Вместо того чтобы долго размышлять об этом, я развернулась и проследовала в кабинет литературы, где должен был пройти следующий урок. Честер вошел несколько минут спустя.

– Чуваки, я жесть как задолбался сидеть на этих говенных уроках, – заскулил Руф, вошедший вместе с другом. – Никто не в курсе, когда каникулы начинаются?

– Скоро уже. Потерпи, придурок, – кинул Честер, кладя ноги на парту прямо за мной.

Его ботинок чуть не задел мою толстовку, поэтому я не сдержалась, повернулась и сказала:

– Если собираешься сидеть в такой позе весь урок, пересядь в другое место.

Мои слова его раззадорили.

– Офигела? – издевательски бросил он в ответ. Было видно, какое наслаждение ему доставляла возможность осыпать меня оскорблениями. – Следи за своим столом и не лезь ко мне.

Потребовалось меньше пары секунд, чтобы понять, что язык его заплетался, а слова лились медленнее, чем обычно.

Я вспомнила о пакетике и решила использовать это в свою пользу:

– А учителя в курсе, что ты распространяешь по школе кое-что не совсем законное?

Его настроение резко испортилось. Ухмылка исчезла с губ, брови изогнулись, придав его лицу устрашающий вид.

– Ты мне сейчас угрожать вздумала, киса? – Он попытался увильнуть от неловкого вопроса. – Например, довожу девчонок до дрожащих коленок прямо в туалете или заставляю всех вокруг мне кланяться, как богу, которому ты поклоняешься. Что конкретно тебя интересует?

Я проигнорировала его непристойности, хотя меня искренне удивило то, что Честер такими словами разбрасывается, будучи в отношениях с Кристиной.

А может, уже не в отношениях?

– Ладно, я сама пересяду, – сказала я твердо и встала, не желая больше разговаривать с этим омерзительным человеком.

Но он вдруг схватил меня за запястье. Снова.

В классе наступила тишина. На нас пялились с интересом, ожидая продолжения.

Я пришла в дикий ужас и раздражение, попыталась вырваться.

– Отпусти меня, – прошипела я зло. – Отпусти мою руку, пока я твою не сломала!

Честер хохотнул и встал. Он не был таким высоким, как Элиас, поэтому меня его рост совсем не пугал. Напрягала лишь сила его мышц, потому что он выглядел как человек, проводящий кучу времени в спортзале, – крупного телосложения, чем-то похожий на Дольфа Лундгрена[35].

– Как же страшно, – саркастично пропищал он, изображая женский голос. – Вот-вот описаюсь.

Его рука лишь сильнее сжала мое запястье.

Никто вокруг даже не подумал что-то сказать или помочь. Все просто сидели и наблюдали.

Смешно. А чего я ожидала? Думала, раз им понравились мои трюки на скейте или дерзкие высказывания в сторону Честера и Кристины, то я теперь самая популярная девчонка школы? Что теперь я стала своей? Что впредь буду одной из них?

Ужасно глупо было позволять таким надеждам проникнуть в голову.

– Честер, – процедила я. – Отпусти. Мою. Руку.

– Отпущу, но сперва…

Я совсем не ожидала того, что он сделает дальше.

Честер толкнул меня, и я упала на пол, больно ударившись локтем о край парты. Вокруг зашевелились подростки, но не для того, чтобы встать и прекратить происходящее. Они лишь удобнее устроились на стульях.

– Сперва я хочу и сам увидеть, и другим показать, что скрывается под этой одежкой.

Тело сжалось от ужасающего страха и давящей паники. Стало трудно дышать.

Честер прижал меня к полу и навис надо мной, точно туча.

– Ну что, ребята, кто хочет взглянуть на нашу мисс террористку без этих тряпок? Сейчас она предстанет перед вами моделью «Плейбой»[36]!

– Йу-ху-у, класс! – воодушевился Руф, сев ближе. – Давай, не тяни!

Я не могла поверить в происходящее. Не могла поверить, что меня и в самом деле прижимают к полу и собираются раздеть.

И речь не только о хиджабе.

Меня едва не затошнило от осознания реальности. Я была готова умереть на месте, лишь бы избежать всего этого.

Не может же быть…

Кто-то закрыл дверь, и этот звук отдался в голове глухим и болезненным эхом.

Когда рука Честера дотронулась до кожи на моих запястьях, а потом поползла к шее, я почувствовала себя самым грязным существом на свете. Впервые я ощутила свою беспомощность в полной мере.

Свою слабость, которую упорно скрывала.

Свою никчемность и неспособность за себя постоять.

Какой ужас.

Честер схватил мой хиджаб, а я укусила его за руку, потому что ничего лучше придумать не успела.

– Ай! Черт! – крикнул он, отдернув руку. Я успела заметить небольшой ожог у него на лице и вспомнила, как Элиас вылил на него кофе.

Элиас… Господи, как же я хочу его видеть. Прямо сейчас.

– Отпусти меня, иначе я откушу тебя палец, урод! – крикнула я, всерьез намереваясь исполнить свою угрозу, если понадобится.

– Да? – хохотнул Честер вновь. – Ну давай, киса, откусывай.

Он попытался засунуть палец мне в рот, но я плюнула ему в лицо, что заставило его отвернуться.

Вокруг все по-прежнему с интересом пялились.

Я впервые до конца осознала, с какими чудовищами учусь в одном классе, в одной школе. Стало тошно.

Ты можешь находиться в серьезной опасности прямо на глазах у толпы, но никто, абсолютно никто и пальцем не шевельнет, чтобы помочь. Они будут просто смотреть, кто-то даже умудрится наслаждаться зрелищем, для кого-то нечто подобное окажется веселым и интересным, вроде какого-нибудь шоу.

Как же отвратителен и жесток этот мир.

– Отпусти! – кричала я, ненавидя себя за то, что не могла ничего сделать.

– Да не дергайся ты! – выкрикнул Честер. – Чем быстрее закончим, тем быстрее ты отсюда уйдешь!

Он отпустит меня после совершенного. Конечно, отпустит. Ему нечего бояться. У него богатые родители, а я… ношу хиджаб. Я родилась в Штатах, но меня всегда будут считать эмигранткой, потому что мама таковой и является. Всегда будут обращать внимание на мою одежду и смеяться над моими религиозными убеждениями. Полиции невыгодно мне помогать, они лишь сделают вид, но никогда не помогут на самом деле. Никто не поверит, что случилось со мной в этом классе.

Честер может делать со мной все, что захочет, и нет у него на пути никаких препятствий.

Крупная рука почти стянула с моей головы платок, однако я из последних сил продолжала держаться за ткань мертвой хваткой.

Но внезапно…

– Что тут проис…

Элиас.

Это голос Элиаса!

Я не поверила своим ушам и решила, что мне послышалось. Разыгралась фантазия. Мне просто нужна была помощь, и я совершенно случайно воссоздала в голове иллюзорный голос человека, в котором нуждалась.

Но то, что случилось дальше, доказало реальность происходящего.

– Хэй! Какого черта ты творишь, чувак?!

Тело Честера вдруг отлетело в сторону с легкостью перышка. Я оказалась на свободе.

Недолго думая, я встала и в испуге отошла в сторону, судорожно поправляя одежду и платок. С омерзением и злобой я обернулась на продолжавших пялиться в мою сторону подростков, собрала всю ненависть в голосе и выплюнула:

– Кучка уродов! Я вас ненавижу! Каждого!

Но они не проронили и слова, не высказывая никаких эмоций, словно куклы. Словно единственное, что для них было важно, – потешаться над слабыми.

Элиас смотрел на меня, когда я обернулась. Мне все еще не верилось, что это и в самом деле он.

– Хэй, ты как? – спросил парень, а на лице показалось искреннее волнение. Такими глазами на тебя смотрит разве что самый близкий человек.

Я была готова расплакаться ему в плечо, кинуться в объятья, позабыв обо всем на свете. Но, конечно, я этого не сделала.

– Какого черта, Эл?! – бешено оскалился Честер. Сейчас он выглядел, как разъяренный зверь, у которого отняли добычу. – Объяснишь, твою мать?!

Только сейчас я увидела, что из его носа тонкой струйкой текла кровь. Она сползала к его губам и уже текла по подбородку на кофту.

Элиас повернулся к нему и встал ко мне ближе, прикрывая своим телом.

Я впервые почувствовала защиту и такое острое доверие, что сама ужаснулась тому, что способна на такое.

– Оставь ее в покое, Честер. – Его голос сейчас казался гораздо, гораздо взрослее. – Хватит.

– С какой стати? Чего это ты заступаешься за ничтожную? Что она, интересно, такого сделала? – Честер замолчал на пару секунд, а потом хохотнул, добавляя: – Я понял! Она показала тебе то, что так усердно от всех скрывает? Ну так поделись, какая у этой кисы фигурка?

Его рот открылся, чтобы еще что-то сказать. Но он не успел.

Элиас замахнулся с такой скоростью, что я даже не поняла, что произошло. Его кулак встретился с лицом Честера, и тот снова отлетел, словно из-за мощной взрывной волны.

Я прижалась к стене, и страх почти стерся. Я оказалась под защитой, в которой так долго нуждалась.

Драка, происходящая прямо у меня на глазах, казалась замедленной. Я словно смотрела фильм, записанный на старую, давно пылящуюся где-то среди такого же старья кассету. Картинка размытая, смазанная и отдаленная.

Моментами, когда Элиас или Честер замахивались, чтобы ударить, мне казалось, что я сплю. Я не могла поверить, что кто-то действительно за меня заступился, что кто-то готов за меня драться.

Это невозможно.

Но так и было.

За меня дрался один из самых популярных парней школы, почти навалял другому популярному парню. А все вокруг смотрели и наслаждались зрелищем, пока во мне бурлила ненависть.

Но вот, заставив шоу завершиться, дверь вдруг громко хлопнула. Я решила, что это другие подростки, которые задержались в любимой столовой, но последовавший за этим голос опроверг мои догадки.

– Что здесь происходит?!

Я вздрогнула, отходя в сторону и давая пройти вглубь кабинета миссис Дейфус. Вид ее был, как всегда, строгим до невозможности и очень-очень недовольным. Наверняка она не из тех директрис, кто готов терпеть подобное у себя в школе.

– Мистер Конли! – прикрикнула она.

Но Элиас обратил на нее внимание не сразу. Сперва ей пришлось еще несколько раз прокричать его имя. И только тогда он нехотя отстранился от избитого Честера.

На нижней губе у него красовалась ссадина, из которой текла кровь, пачкая и пол, и одежду. Он вытерся рукой и встал.

– Живо в мой кабинет! Оба!

Я сжалась в комок. Смысла оправдывать Элиаса не было. Скажи я ей, что он просто заступался за меня и предотвратил ужасное, она наверняка просто фыркнула бы и продолжила его отчитывать.

Поэтому я трусливо молчала.

– И вы, мисс Уайт, – вдруг сказала миссис Дейфус, и у меня подкосились колени. – Вы тоже пойдете с нами. От вас слишком много проблем.

Она хлопнула дверью, выйдя из кабинета.

Тишину прервали перешептывания. Элиас тяжело и громко дышал, равно как и Честер. Только вот вид у Честера был куда паршивее.

– Мы еще не закончили, сукин сын, – прошипел Бака, глядя на того, кого раньше считал другом.

– Это я еще не закончил с тобой, – зло кинул в ответ Элиас, и я не узнала его голос.

Честер вышел из кабинета вслед за директрисой.

Элиас же повернулся ко мне с лицом, искаженным тревогой.

– С тобой все хорошо, Ламия? – Голос звучал неожиданно тихо и заботливо, уже не так, как всего мгновение назад. – Скажи правду. Они успели… что-нибудь…

– Нет, – отрицательно покачала головой я. – Ничего они не успели.

Он кивнул. Скорее сам себе, наконец, удостоверившись в том, что я в порядке.

Мне захотелось разрыдаться прямо перед ним.

Но он снова разозлился, когда взглянул на подростков, все еще сидевших за своими партами. Его взгляд уперся в Руфа.

– Каждый из вас пожалеет о том, что произошло в этом кабинете, – процедил он сквозь зубы. – Каждый. Я об этом позабочусь.

Я опустила взгляд на карандаш, который Элиас достал из заднего кармана. Он заляпал его кровью, которой были перепачканы пальцы. Но тот конец карандаша, что смотрел в мою сторону, был чист.

Я взялась за него.

Это наша договоренность. Наша единственная физическая связь.

Мы вышли из кабинета и двинулись по тихому коридору к лестнице. Дошли до скамьи, стоявшей возле двери в кабинет миссис Дейфус, и обнаружили там Честера. При виде нас он сморщил окровавленный нос и сжал челюсти от злости.

– Мистер Бака, начнем с вас, – произнесла выглянувшая из кабинета директриса.

Он вошел внутрь. Мы с Элиасом сели на скамью.

Я не осмеливалась заговорить. Меня обуревали неловкость, стыд и страх одновременно. Грудь все еще теснило желание зарыдать, как маленькая девочка.

Прежде никто и никогда не доходил настолько далеко. С головы не пытались сорвать хиджаб, не собирались даже пальцем ко мне прикасаться. Нападки всегда ограничивались одними угрозами и насмешками, и потому осознание произошедшего заставляло меня мысленно биться в истерике с удвоенной силой.

– Мы придумаем что-нибудь, – вдруг сказал Элиас.

Я подняла глаза.

– Что?

– Мы что-нибудь придумаем, – повторил он. – Я не хочу оставлять все как есть. Чес всегда был не прочь творить беспредел, но сейчас… Сейчас это другое. Не могу все так оставить.

Мне хотелось его благодарить сотню раз подряд. За свое спасение, за заступничество, которого никогда прежде в моей жизни не было. Больше всего на свете хотелось его обнять. Крепко обнять, выказывая благодарность через прикосновение.

Но я не могла.

– Как же тяжело… – вдруг произнес Элиас, не дав тишине продлиться больше минуты. – Тяжело вот так сидеть, смотреть на тебя в таком состоянии и не иметь возможности утешить.

– Ты уже утешил меня, – сказала я, надеясь его успокоить. – Ты сделал гораздо больше.

Я удивилась нежности, которая проскользнула в голосе. Никогда не подозревала, что могу быть такой… искренней с кем-то, далеким от моей семьи, от моего мира.

А может, теперь мы живем в одном мире, образовавшимся от столкновения двух? И вот сейчас творится полный хаос, но в конце все обязательно наладится?

– Что Честер может хранить в прозрачных пакетиках?

Элиаса мой вопрос удивил. Он сперва и не понял, о чем я, но затем до него дошло.

– Честер Бака считает себя королем школы, а короли могут позволить себе много лишнего, ведь так, восточная красавица? – сказал он. – Поэтому торговля наркотиками для него не под запретом.

Выходит, я оказалась права в своих подозрениях.

Честер продает запрещенные вещества. Другими словами, совершает преступление на территории школы.

Однажды эта информация может мне пригодиться.

– И все об этом знают? – спросила я, боясь услышать положительный ответ.

– Ученики… Не все, но многие знают, а учителя нет… – Парень вдруг замолчал и взглянул на меня встревоженно. – Ты уверена, что готова сейчас обсуждать именно это? После того, что…

– Все уже нормально. Я не переживаю, и тебе не стоит.

Он продолжил смотреть на меня с негодованием, но голос директрисы, позвавший его по имени, заставил Элиаса встать и пойти к двери, за которой его ждала взбучка, пока я сидела и продолжала крутить про себя новый интересный факт: за меня вполне могут заступаться даже популярные парни.

Глава 24

Миссис Дейфус отпустила нас после долгого полуторачасового разговора. Ничего нового я о себе не услышала. Все то же самое.

Элиаса обвинили в провокации драки, которая, по ее словам, не имела никакого смысла. То есть он накинулся на Честера просто так. Я поверить не могла, что кто-то мог посчитать, что Элиас способен врезать кому-то без причины. Я вообще только что узнала, что он может кому-то врезать.

В общем, какой-то бред.

Выйдя из кабинета директрисы после долгих нотаций, я устало вздохнула и успела вспомнить о том, что до конца учебного года осталось не так много времени, а значит, мне совсем скоро можно будет не волноваться насчет этой дурацкой школы и дурацких людей. Как здорово. Настроение от этих мыслей слегка приподнялось.

– Пойдем в столовую?

Я обернулась на голос Элиаса, который, видно, все это время ждал, пока миссис Дейфус закончит посыпать меня антиисламскими фразочками в своем кабинете.

– Не знаю, – честно выдала я. – Может, не стоит нам вообще появляться вместе? Мне кажется, миссис Дейфус думает, что это я на тебя так повлияла.

– Не неси чушь, восточная красавица, – отмахнулся парень, засунув руку в карман. – К тому же мы используем этот карандаш довольно редко. Поэтому стоит периодически уделять ему время. – Он снова достал карандаш, который уже успел оттереть от крови.

Я не смогла удержать улыбку. Снова. Так непохоже на меня и в то же время невероятно приятно.

– Ламия, на этот раз я, блин, не хочу оставлять тебя одну, – продолжил Элиас. – После того, что эти уроды хотели сделать… Ты не в безопасности в школе. Может, только рядом со своими друзьями и… со мной.

Он так смутился сказанному… Удивительно, что активный и веселый Элиас Конли вообще может смущаться.

Я кивнула, и тогда мы вместе пошли в столовую, все так же держась за разные концы карандаша. Наверное, мы выглядели глупо со стороны, но меня уже давным-давно не интересовало мнение окружающих.

Столовая была переполнена, как и всегда на больших переменах. Отовсюду раздавался звон столовых приборов, стаканов, тарелок. Мимо проходили школьники с подносами в руках, заполненными картошкой фри, хот-догами и другими вкусными, но не самыми полезными продуктами.

Мы с Элиасом встали в очередь за раздаточный стол. Он тоже взял себе хот-дог, а я – одноразовую тарелочку с салатом.

– Ты не ешь здешнего мяса, да? – спросил Элиас, когда на моем подносе помимо салата появился лишь стаканчик с горячим шоколадом.

– Да.

– Потому что оно не было приготовлено по исламским традициям?

– Да.

– К тому же оно может оказаться свиным, верно?

– Да, верно.

Парень вдруг взглянул на свой хот-дог и отложил его обратно.

– Тогда и я попробую его не есть, – сказал он и улыбнулся, чем всерьез меня удивил.

– Ты серьезно?

– Да. Как я уже говорил, я хочу узнать твой мир. А для этого нужно придерживаться некоторых правил, ведь так?

Я не знала, что на это ответить, поэтому промолчала. Внутри у меня творился настоящий хаос. Столько чувств и эмоций, которые я не была способна показать. Мне казалось, все это сплошной сон.

Рядом нет никакого Элиаса, который всеми силами вдруг начал меня поддерживать, а я – просто свихнувшаяся девчонка, разговаривающая сама с собой. Наверняка его придумало мое воображение, чтобы хоть как-то облегчить нахождение внутри абсолютно другого мира.

Мы сели за стол.

– Расскажи мне еще немного о своей вере, – попросил парень. – Чтобы отвлечься. Да и мне интересно было бы послушать.

– А что ты хочешь услышать?

– Почему в исламе так много запретов?

Эта тема была достаточно сложной, но я все-таки решилась ответить самостоятельно:

– Во-первых, их не так много. В сравнении с количеством всего дозволенного их можно посчитать на пальцах. А во-вторых, все запреты во благо человеку.

Элиас ненадолго задумался, а потом попросил меня перечислить примеры. Я отказывать не стала.

– Например, распитие алкоголя. Вспомни, что происходит с тем, кто выпьет больше, чем нужно. Люди превращаются в животных. К тому же алкоголь вреден для здоровья, разрушает печень. А курение? То же самое.

– А что насчет свинины?

– Ученые давно доказали ее вред. Это животное грязное, оно питается мусором и… ну…

– Дерьмом? – улыбнувшись, добавил Элиас. – Скажи это слово. Дерь-мо. Нечего стесняться. По крайней мере, меня точно.

– Не буду я это говорить.

Он издал смешок, тыкнув карандашом в кончик моего носа. Я даже опешила.

– Ты такая милашка, Ламия. Прямо само очарование. И когда ты стесняешься… Короче, мне очень-очень хочется тебя потискать.

От такого заявления я, наверное, раскраснелась еще больше.

– И то, что я не могу до тебя дотронуться… – Голос Элиаса вдруг стал более серьезным, а веселая улыбка сползла с губ. – Должен признаться, иногда это невыносимо.

Я промолчала, боясь взглядом подтвердить его слова. Потому что и мне порой хотелось, чтобы он обнял меня. Мне точно полегчало бы.

– А у тебя никогда такого не бывает? – спросил он внезапно. – Ну, то есть, когда ты влюбляешься в парня, тебе не хочется взять его за руку? Или поцеловать? Хотя бы в щеку.

– Я никогда прежде не влюблялась, – честно ответила я.

Мой ответ его шокировал. Он отпил немного своего бананового коктейля и пододвинулся на стуле ближе к столу.

– Реально? На самом деле не влюблялась?

– Нет.

– А как так? Тебе ведь семнадцать. За семнадцать лет ты не успела в кого-нибудь втрескаться?

А потом случилось то, чего я меньше всего ожидала от самой себя. Потому что я, хоть и тихо, но все же различимо произнесла:

– Разве что в тебя.

Элиас молчал мучительно долго, а я не смотрела на него, опустив глаза к своему салату на тарелке. Мне очень не хотелось видеть его выражение лица в этот момент. Иначе я точно умерла бы.

Получается, я только что призналась в любви?

Как странно, ужасно, нелепо даже.

– Я польщен, – только и сказал в ответ парень.

Я даже захотела возмутиться, потому что мне стоило стольких усилий сказать вслух то, что я чувствую, а он ответил простым «я польщен».

– Но не могла бы ты поднять свои прелестные глазки? – продолжил он.

Я послушалась, хоть это и оказалось невероятно трудно.

Глаза Элиаса улыбались. Вот что значит «играют смешинки». Кроме того, у него ведь глаза черные, и из-за этого, когда в них поблескивает свет и при этом на губах выступает улыбка, кажется, что он действительно счастлив.

– Видишь, это не так уж и сложно: позволить сердцу говорить за тебя, – сказал он. – Такими темпами ты далеко пойдешь, восточная красавица.

И я с ним про себя согласилась.

* * *

Следующим уроком была физкультура. Элиас исчез в кабинете биологии, так что его со мной не было. Я чувствовала себя ужасно одиноко без его поддержки.

Надо же, что со мной случилось с его появлением в моей жизни… Еще недавно я была готова к одиночеству и отсутствию друзей. А сейчас, стоило мне пойти на один-единственный урок без него, как захотелось поскорее оттуда свалить, чтобы снова с ним увидеться.

Когда физкультура закончилась, я дождалась, пока все остальные переоденутся и уйдут, так что женская раздевалка пустовала. Даже голоса остались далеко за ее пределами. Я этому, конечно же, возрадовалась, потому что никогда не была той девочкой, которая любит во время процесса переодевания громко смеяться и болтать с подружками.

Я сняла хиджаб, затем толстовку и осталась в черном топе и штанах. Воздух в раздевалке стоял прохладный, поэтому я слегка поежилась и решила ускориться. Сменила спортивные штаны на простые джинсы, потом натянула на себя свободную темно-синюю толстовку. Невзначай вспомнила, что точно такая была у Элиаса. Он носил ее в те времена, когда я еще ненавидела его.

С ума сойти… Когда-то я и в самом деле ненавидела Элиаса Конли. А сейчас… Сейчас, кажется, он мне нравится. Может, как человек, а может, даже как парень. Не хотелось окунаться в это слишком глубоко, потому что ощущение, что еще рано, меня не покидало. Хотя кого я пытаюсь обмануть?

Конечно, он мне нравится. Может, я даже могу назвать это влюбленностью.

Схватив свой черный шарф и сжимая между губ булавки, я подошла к зеркалу.

И едва сдержала крик ужаса.

В отражении на меня смотрели черные глаза Элиаса, о котором я думала несколько секунд назад.

Вытаращив глаза, я дернулась в сторону, как от огня. И это не преувеличение. Могла бы и взвизгнуть, но крик застрял в горле, и мне пришлось сдаться, лишь внутри испытывая невыносимое недоумение и шок.

– Прости, прости, – сходу начал Элиас, и я краем глаза увидела, как он закрыл глаза ладонями. Но какой смысл, если уже слишком поздно? – Я не знал, что тут кто-то есть. Мне очень, блин, стыдно. Можешь мне поверить.

– Боже, зачем ты… – Во мне начало кипеть дикое смущение. Я будто голой предстала перед человеком. А для мусульманки в хиджабе оказаться вдруг без него перед взором парня, который тебе никем не приходится, это одно и то же! – О господи…

Я накинула на голову шарф и быстро прикрыла руками лицо. Ощущение крайней неловкости почти овладело разумом, и мне очень захотелось превратиться в пыль и исчезнуть на месте. Легче было умереть, чем до конца осознать, что только что произошло.

Элиас Конли официально стал единственным парнем среди моего окружения, не считая родных, кто увидел мои волосы. Не один волосок, случайно показавшийся снаружи, даже не прядь. Он увидел все мои волосы во всей их красе – черные, слегка волнистые и густые, доставшиеся мне от мамы, несколько секунд беспрепятственно находились перед его взором.

Какой кошмар.

– Нет-нет-нет, – начал нервно мой язык, пока руки судорожно кололи булавку в платок.

– Хэй, восточная красавица, ни к чему паниковать, – хохотнул Элиас.

Я на него разозлилась не на шутку.

Даже взглядом приметила заманчиво стоявшую неподалеку швабру, которую с удовольствием кинула бы в его сторону.

– Ни к чему паниковать?! – воскликнула я. – Ты! Зачем ты сюда вошел?! Еще и без предупреждения?!

– Ну… – начал Элиас, продолжая стоять ко мне спиной. В его голосе улавливались веселые нотки. – Вообще-то это мужская раздевалка. Те же вопросы у меня к тебе.

У меня глаза стали размером с два спелых арбуза в пик лета. Я в недоумении огляделась, не замечая никаких признаков того, что он сказал чистую правду.

– Что? – произнесла я, и мне пришлось говорить тише, когда злость почти сошла на нет. – В каком смысле?

– Можно повернуться? Или ты все еще не надела свой платок?

– Можно.

Элиас повернулся. На его лице читалось приятное удивление. Он будто бы в деталях снова и снова вспоминал то, в каком виде застал меня.

– Ну, я учусь в этой школе буквально всю жизнь и, сколько себя помню, эта раздевалка принадлежит пацанам, – повторил он.

Я едва переборола желание выпрыгнуть из окна, чтобы никогда-никогда не вспоминать этого позора.

Крепче завязав хиджаб и натянув поверх него капюшон, я выскочила из раздевалки, где остался Элиас. Я лишь услышала его очередной смешок, а затем повторное извинение, мол, ему ужасно неловко и он не хотел этого делать.

О Аллах, я чувствовала себя полной идиоткой, пока прижималась к стене спиной, сползая на пол и вспоминая произошедшее. Как можно было перепутать раздевалки? Как можно было так облажаться?

– Ламия, ты чего тут?

Голос Руби заставил меня наконец прийти в себя. Я подняла голову.

– Да так, – отмахнулась я, вставая. – Просто устала.

– Как проходят занятия с Элиасом? Готова к экзаменам? Я вот ужасно волнуюсь! Не хочу продуть при поступлении.

Она прижимала к груди учебники, а на плече висел розовый рюкзачок. Сегодня Руби заплела свои светлые волосы в косички и закрепила на резинках бантики.

– Думаю, тебе не о чем волноваться, – сказала я. – Ты кажешься той, кто предпочтет занятие уроками вечеринкам.

Она хихикнула на мое заявление, что выдавало полное ее согласие с моими словами.

– Ты права. Похоже, ты очень хорошо меня знаешь.

Я пожала плечами и сказала, что много внимания обращаю на детали.

– Итак, почему я пришла… – Руби достала из рюкзака небольшой клочок бумаги и ручку. – Знаешь, у нас с Рэем завтра годовщина. Мы два года уже вместе, представь себе! И в честь этого мы устраиваем небольшой вечер. Поход в кафе, если быть точнее. Будем мы и несколько наших друзей, может, и папа с мамой присоединятся… В общем, я хотела бы пригласить и тебя, Ламия.

Меня впервые охватило очень странное чувство, которое не доводилось испытывать раньше. Внутри разливалось приятное тепло, хотелось по-дурацки улыбаться.

Наверное, именно это и называют дружбой?

Я была безмерно благодарна Руби за то, что она для меня за такой короткий срок сделала. А сделала она нечто большее, чем то, что я могла от кого-либо ожидать.

Поэтому я позволила себе улыбнуться.

– Спасибо, Руби, – сказала я, и благодарность с легкостью полилась наружу. – Правда, никто никогда не относился ко мне так, как ты. Ты толком меня не знаешь, но с первого дня относишься ко мне совсем не так, как другие… Спасибо.

Девушка улыбнулась шире, едва ли не засветилась от счастья.

– Да что ты, Ламия! Тебе не за что меня благодарить. Я просто… Думаю, ты показалась мне интересной. Ты с такой уверенностью шла по коридору, несмотря на то что все вокруг таращились на тебя, как на инопланетянку. – Руби хохотнула, и вместе с ней усмехнулась и я. – И мне захотелось с тобой подружиться. Я люблю смелых. Потому что сама вообще ни разу не смелая.

Я не успела сказать что-то в ответ, как за ее спиной показался Рэй. Он положил свою ладонь, которая по сравнению с ладошкой девушки казалась громадной, на ее плечо и поцеловал свою возлюбленную в щеку, на что та хихикнула.

– Привет, Рэй, – сказала она.

– Привет, любовь всей моей жизни. – Затем он повернулся ко мне, легко улыбнулся и добавил: – И тебе привет, Ламия. Как дела?

– Неплохо. Если не считать последние события.

Я говорила разом и о случившемся в кабинете, и о позоре с волосами.

Парочка переглянулась, и я поняла, что они ничего не слышали о том, что устроил Честер. Меня это даже удивило, но стоило вспомнить, кем этот урод в школе себя считает и какое место занимает среди других школьников, я поняла, что ему ничего не стоило пригрозить всем, чтобы молчали. Хотя может быть и второй и даже третий вариант – пока никто не успел распустить сплетни или сплетни еще не распространились до каждого.

– А что произошло? – спросила Руби.

Мне пришлось дать себе целых пять секунд, чтобы поразмыслить о том, стоит ли рассказывать о случившемся или лучше оставить эти унижения глубоко внутри.

– Я… Мне не хочется об этом говорить, – сказала я наконец.

У них на лицах показалось волнение, но выпытывать у меня признания они не стали. И я была этому рада. Так или иначе они сами могут обо всем узнать, если Честер не прибегал к угрозам.

– Ладно… – вздохнул Рэй и затем сменил тему. – Руби уже пригласила тебя?

– Да, – кивнула я.

– И? Ты придешь?

Меня немного удивила его заинтересованность, так как до этой секунды я думала, что инициативу проявляла лишь его девушка.

– Не знаю, – выдала я после недолгих раздумий очень неуверенно. – Может быть…

– Давай, Ламия! – взмолилась Руби. – Обещаю, никто из приглашенных не будет смотреть на тебя косо.

– Да, если ты боишься этого… – добавил Рэй. – Можешь не волноваться.

Мне многое хотелось им сказать. Сперва поблагодарить, конечно, а потом высказать то, что чувствую, когда кто-то с таким уважением ко мне относится. Я бы сказала, как это необычно и приятно, особенно потому, что сталкивалась с этим гораздо реже, чем обычные люди. Но не хотелось выставлять себя в еще более унизительном и жалком свете, чем было на самом деле.

Кроме того, я все еще не была уверена. Кто знает, чем все может обернуться? Руби и Рэй могли уверять, что все пройдет гладко, но правда известна лишь одному Богу, так что…

Так что я очень сомневалась в своем ответе, который крутился в голове, быстро сменяясь другим.

– Можешь позвать Элиаса, если хочешь, – неожиданно добавила Руби и заставила меня удивленно распахнуть глаза.

Кого я пыталась обмануть, когда уверяла себя, что никто ничего не подозревает? Видимо, только саму себя. Потому что только слепой не заметил бы, как менялось выражение моего лица, когда рядом оказывался Элиас.

Вот и мои друзья прекрасно все понимали, судя по всему.

Однако эта находка ничуть меня не успокоила.

– Почему ты решила, что я захочу его позвать? – Спрашивая, я очень старалась, чтобы мой голос прозвучал незаинтересованно. Но меня выдавала мимика.

Руби с Рэем переглянулись и улыбнулись одновременно.

– Он ведь тебе нравится, – шепнула девушка.

– Что за глупости?! – попыталась отмахнуться я.

– Ничего такого!

– Ой, Ламия, поздновато отрицать. – Она коротко хихикнула, прикрыв ладошкой рот. – Да и в самом деле, что в этом такого? Здорово, что ты нашла того, кто заставляет тебя чаще улыбаться. Особенно когда вокруг одни гады.

– Он мне не нравится, Руби, – отчеканила я. – Ясно? Он… Он не может мне нравиться. Элиас… другой.

– Вот именно! Вот что больше всего меня и поражает! В хорошем смысле. Вы такие разные… Но глядя на вас, кажется, что вы всю жизнь провели вместе. Все о вас говорят. Тебя уже не считают… ну… той, кем считали до этого. Мы думаем, что во многом благодаря вашему общению.

Я испустила смешок, но он выдался очень мрачным, а не веселым.

Мне хотелось сказать ей, что все, кто меня обсуждают, вовсе не высокого обо мне мнения. Что, даже если они не считают и не обзывают меня больше террористкой, я все равно остаюсь чужой. Той, над кем можно издеваться. Смотреть, как на урода в цирке.

Но ничего из этого я не сказала.

– Наверное, я не приду, – сменив тему, выдала я. – Я забыла, что у меня планы. Перед окончанием учебного года родители хотели устроить праздник в мою честь. Так что… не получится. Простите.

Разумеется, я соврала. Ничего подобного не предвиделось. Мне просто в очередной раз стало страшно. А страх перед неодобрительными взглядами оказался намного сильнее, чем желание порадовать друзей.

Но они, видно, не сильно расстроились, а с пониманием отнеслись к отказу.

– Ладно, хорошо, Ламия, – улыбнулась Руби. – Как хочешь. Но спасибо за уделенное время.

Я кивнула, слабо улыбнувшись в ответ.

– Тогда увидимся завтра? Тебе пора на занятия с Элиасом, кажется… А мы с Рэем хотели еще успеть в торговый центр.

– Да, конечно. Пока, Руби. Пока, Рэй.

Мы попрощались, и они ушли по коридору, обнимаясь и, кажется, признаваясь друг другу в любви.

А я осталась думать, правильно ли поступила. А еще о том, как бы поскорее забыть о случае в раздевалке и как теперь смотреть в глаза Элиасу.

* * *

На следующий день я была в школе позднее, чем обычно. А все потому, что рюкзак, который я бросила у порога накануне, неожиданно испарился. Пришлось потратить больше получаса, чтобы его найти.

И вот, я снова в Олдридж Хай Скул. Но что-то было не так. Снова.

Меня одолело странное дежавю, как только я ступила внутрь здания. Все смотрели на меня так, будто видят в первый раз. Шептались, провожали хихиканьем. Я едва сдержалась от того, чтобы пониже натянуть свой капюшон, чтобы никто не видел моего лица, которое наверняка еще и раскраснелось.

Все продолжалось в таком же духе, когда я поднялась наверх, когда шла по коридору. Все на меня оглядывались, что-то шептали друг другу.

Мне стало душно.

Когда я встретилась глазами с Рэем и Руби, меня наконец охватило облегчение. Я сразу побежала к ним.

– Привет, Руби. Привет, Рэй, – поздоровалась я, встав спиной ко всем остальным пялящимся на меня подросткам.

В руках оба держали по небольшой фотокарточке, и я решила, что это приглашение на выпускной, потому что уже видела нечто подобное в других школах. А еще они оба казались смущенными.

– Что происходит? – спросила я. – Вы не знаете, почему все на меня так смотрят?

Они переглянулись в искренней досаде, которая отражалась на их лицах. Меня это лишь больше насторожило.

– А ты не знаешь? – произнесла Руби таким голосом, будто очень не хотела меня обидеть.

Сегодня она уже не была той милой улыбчивой Руби, какой была еще только вчера, приглашая меня в кафе.

Я очень медленно отрицательно покачала головой, все еще ничего не понимая.

Тогда Руби нехотя осторожно протянула мне фотокарточку.

Только тогда я поняла, что это вовсе не дурацкое приглашение на выпускной. Ничего подобного. На снимке была я.

Без хиджаба.

У меня задрожали руки, а внутри все сжалось. Я прижала фото к своей кофте, желая скрыть изображение. Но в этом уже не было никакого смысла. Я начала замечать подобные снимки у всех, кто меня окружал. Они были в руках девушек и парней, которые разглядывали мои волосы и ехидно на меня поглядывали. Наверное, для них это было соразмерно тому, что увидеть меня голой. По крайней мере, для меня именно так все и было.

– Ч-что… – начала я дрожащим голосом. – Ч-что это… Откуда…

И лишь спустя несколько секунд меня поразила догадка. Мощная, точно ударившая молния.

Темно-синяя толстовка. Мужская раздевалка, в которую я случайно зашла. Зеркало передо мной. А я ничего не подозреваю и собираюсь надеть хиджаб.

Эта фотография сделана в тот момент, когда Элиас застал меня вчера в раздевалке.

Толстый ком подкатил к горлу, мешая дышать. Сердце застучало с такой скоростью, что мне показалось, осталось всего ничего до того момента, когда я упаду замертво.

А вокруг продолжались перешептывания, разглядывания, смешки.

Но на этот раз было в сто, в миллион раз хуже, чем когда это происходило в обыденные дни.

– Слушай, а у тебя ниче такие волосы! – крикнул какой-то парень. – Вот бы увидеть побольше.

Я взглянула на Руби и Рэя, которые смотрели на меня с жалостью. В руках Рэя фотокарточка была порвана на множество кусочков: вероятно, он это и сделал.

– Ламия… – начала Руби осторожно.

– Откуда это? – Мой голос по-прежнему дрожал, но на сей раз сильнее, словно я готова была вот-вот зарыдать. Впрочем, так и было.

Но я не была готова услышать ответ. После небольшой паузы тихо, все с той же жалостью она сказала:

– Элиас… Фотографии по всей школе разослал он.

– Нет, нет, нет. – Я отрицательно покачала головой, отходя на несколько шагов назад. Повторила еще много-много раз, будто бы этим могла повернуть время вспять и сделать так, что Руби эти слова не произнесет. – Нет, ты ошибаешься. Нет.

Но глаза девушки не врали. И глаза Рэя тоже. Они были уверены. Смотрели на меня так, словно я очень многого о жизни еще не знаю.

Я сжала фото в руке и прошла сквозь толпу школьников, провожавших меня взглядами, к лестнице. Спустилась на первый этаж, увидела знакомую компанию, которую еще со вчерашнего дня думала никогда не увидеть вместе.

Но вот они – Честер, Кристина, Руф и… Элиас. Рядом с ними.

Я почти подбежала к ним. В руках они держали по снимку. На мое появление отреагировали все.

– Вау, вот и наша киса, – произнес Честер, омерзительно ухмыляясь. – А ты чего так скрывала свои прекрасные волосы? Ну ничего, благодаря Элиасу мы-таки их увидели.

Кристина хохотнула, прижимаясь к нему, Руф хихикнул, продолжая разглядывать фотографию.

Мне показалось, что я умерла. Ровно в тот момент, когда Честер упомянул Элиаса в своих издевательских словах.

– Ч-что? – Я взглянула ему в глаза. В черные глаза, которые посмотрели на меня в ответ. – Э-это…

На его губах появилась улыбка.

А я захотела превратиться в пепел.

– Почему ты улыбаешься? – Мой голос звучал ужасно жалко. Он был тихим и дрожал. А на глазах предательски выступили слезы. Впервые я дала себе выпустить наружу боль. – Скажи, что они врут.

– Извини, – сказал он и пожал плечами. – Такова жизнь, восточная красавица.

Это я виновата. Я сама во всем виновата.

Обессиленная, я отпрянула. В миг лицо, которое мне нравилось еще вчера, исказилось до безобразия. Элиас предстал передо мной страшным чудовищем.

Раньше я и не догадывалась, что такое душевная боль. Не знала, что такое предательство. Оказалось, она раскрывается внутри, словно огонь, выжигающий каждую клетку существа. Это непередаваемая агония, которая охватывает разум, сердце и душу.

Душевная боль страшнее физической, потому что ты беспомощен против нее. Ты ничего не можешь сделать, пока она не пройдет сама собой. Не можешь наложить бинты или выпить обезболивающее.

Остается только терпеть.

Вот и сейчас я пыталась терпеть.

– Наверное, теперь думаешь, что зря ему доверилась? – произнесла Кристина. – Так в жизни и бывает, когда ты наивна и тупа.

Мертвыми глазами я взглянула на Элиаса вновь. Не знаю, наверное, я просто надеялась, что он вот-вот скажет, что пошутил. Как это обычно и бывало. Ведь он всегда был шутником и любил надо мной прикалываться.

Но он так и не опроверг своих слов, растоптав меня окончательно.

Тогда я развернулась и, минуя образовавшуюся пропасть, пошла вперед, ни разу не обернувшись. Казалось, вместо сердца у меня образовалась глубокая дыра, а в глазах скапливалось все больше и больше слез, пока они не начали стекать по щекам, как водопады.

Я себя ненавидела. Правда ненавидела. И винила за то, что произошло.

За свое слепое доверие.

Глава 25

Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь…

Я не хожу в школу ровно семь дней.

Понедельник, вторник, среда, четверг, пятница длятся, словно вечность. Наступают выходные, а потом я снова не иду ни в понедельник, ни во вторник. Звонят директриса, учителя. У мамы для всех один и тот же ответ: Ламии нездоровится, мы принесем справку. Последнее она добавляет, чтобы меня не поперли из школы. И мне даже временами становится стыдно от того, что теперь родителям придется тратиться на липовую медицинскую справку.

Но потом я смотрю на свое лицо в зеркале и забываю обо всем остальном. И о проблемах.

Всего за девять дней я превратилась в зомби из старых фильмов ужасов: мешки под глазами появились из-за бессонных ночей, а сами глаза стали красными и опухшими из-за нескончаемых и таких позорных слез.

Однажды меня даже навестила Руби. Я не смогла признаться ей, что не хочу никого видеть. Что даже ей не доверяю после случившегося. А про случившееся она прекрасно знала. Вся школа знала об этом в мельчайших подробностях.

Иногда мне не удавалось сдержаться, и, лежа на своей кровати, я осторожно приоткрывала шторку и смотрела на дом Элиаса. Однако его я за всю неделю так и не увидела. И была этому рада. Я просто не выдержала бы в очередной раз встретиться с ним взглядом или, не дай Аллах, увидеть его улыбку.

Именно она в последний раз разбила меня на части.

Итак, неделя…

Осталась неделя до выпускного.

А мне плевать. Я сломана, валяюсь, как ненужная кукла, на кровати, пытаюсь перебрать причины, по которым все еще существую. Удается с трудом.

Время, проведенное дома, в своей комнате, я трачу на воспоминания. Приходится все вспоминать.

Например, март. С него все и началось.

Конец марта, когда я впервые вошла в здание Олдридж Хай Скул. Смешки, издевательства, попытки унижения со всех сторон. Всем отвечаю дерзко, потому что привыкла. Успела привыкнуть уже давно.

Начало апреля, когда Элиасу дают задание подготовить меня к экзаменам. Я готова к ним благодаря ему, и из-за этого проклинаю каждую страничку учебника по АСТ, каждый миллиметр, к которым прикасались его пальцы.

Ненавижу снова. Ненавижу, как всегда. Ведь так обычно и бывает.

Снова, снова и снова.

Сейчас уже середина мая. Я вернулась к тому, с чего все началось.

– Ламия?

Мама вошла в мою комнату, не постучавшись. Впервые. Значит, все серьезно. Она наверняка предполагает, что я могу с собой что-то сделать.

Какой вздор.

– Папа принес пиццу. Твою любимую.

Я ничего не ответила. Сил не было даже на такие простые вещи.

– Ламия, прошу, поднимись.

Я продолжала лежать, уставившись в одну точку.

Знаете, наверное, самое глупое в моменты слабости – это попытки убедить себя в том, что жизнь продолжается. Ничего не случилось. Может быть, мне просто показалось? Может, я все не так поняла? Но стоит вспомнить лицо Элиаса, как мир снова рушится на миллион кусочков, а затем превращается в пепел.

– Ты должна помнить, – сказала мама.

Я бросила взгляд в ее сторону. Она, верно, решила, что это знак того, что я готова слушать, и продолжила:

– Должна помнить о Всевышнем. О том, что все трудности и неудачи приходят нам как испытание. Как проверка нашей стойкости. А в конце мы будем вознаграждены за терпение, а все, кто причинил нам боль, ответят за это.

Конечно, я прекрасно все это знала. Но как же сложно слабой девчонке вроде меня придерживаться этих правил.

– Я знаю, мама, – сказала я, и голос у меня снова дрогнул. – Но я не такая сильная, как ты. Я слишком слаба.

Она нежно погладила меня по голове, заботливо перебирая волосы. И через эти прикосновения я почувствовала всю заботу, всю нежность и любовь, которых мне не хватало.

– Нет, Ламия, ты ошибаешься, – сказала она и улыбнулась. – Ты намного сильнее меня.

– Разве сильный человек валяется в кровати целую неделю от того, что к нему отнеслись так же, как и всегда, просто он на время ослеп?

Она помолчала, но вовсе не потому, что не нашла ответа. Она просто дала мне время остыть, и я была благодарна ей за это.

Мама, кстати, тоже обо всем знала. Кроме того, что сделал Честер. В остальном я сама ей призналась. Даже в том, что Элиас мне нравился. Мне было настолько все равно, что я кинула ей эти слова с особой легкостью, чего никогда бы не сделала, будь я в здравом уме.

– Знаешь, что делает тебя сильной? – спросила она меня.

Я шмыгнула носом и посмотрела на нее. Мама продолжила:

– Все. Все в тебе. Ламия, ты сама сила. И ты не должна ни в коем случае позволять людям доводить тебя до того состояния, когда ты теряешь эту свою силу.

Как же я хотела верить ей. Как же мне хотелось быть уверенной в том, что эти же самые слова она сказала бы мне, даже не будь я ее дочерью.

Я желала быть сильной, как считала мама. Но вот для того, чтобы поверить, что я могу быть такой, понадобится время.

Нужно справиться с разрушениями, что после себя оставил Элиас Конли.

* * *

Вернуться в школу было немыслимым испытанием. Особенно после того, как все видели меня без хиджаба. Заявиться снова с ним на голове казалось теперь чем-то глупым и бессмысленным.

За неделю ничего не изменилось. Те же лица, тот же шум, та же ненависть как с моей, так и с их стороны.

Я сняла намокший от дождя капюшон и потерла слегка раскрасневшийся от холода нос, подходя к своему шкафчику. Его шкафчик был рядом, но я постаралась затмить эти странные навязчивые мысли, которые возникли ужасно некстати.

Вдали я заметила своих друзей. По крайней мере, я продолжила их таковыми считать. И они меня тоже заметили. Однако их шаги навстречу мне были такими неуверенными, что я на какое-то время посчитала себя страшным чудищем, к которому и подойти страшно.

Впервые за долгое время я улыбнулась. А они облегченно вздохнули.

– Привет, Руби, Рэй, – поздоровалась я.

Друзья смущенно переглянулись и слегка удивились.

– Привет, – ответила Руби. – Мы очень рады, что ты снова с нами, Ламия… А ты…

– У меня все чудесно! Люблю жизнь и каждого в этой школе.

Мои слова удивили их еще больше. Теперь они смотрели на меня, как на полоумную. Хотя… почему «как»? Таковой я и была.

– Знаешь, Рэй почти у всех отнял те снимки и выбросил в мусор, – поспешила сказать Руби. – Перед этим хорошенько разорвав, конечно.

А мне действительно стало вдвое легче, хоть я считала, что мне уже все равно.

– Если я вдруг увижу у кого-то еще, то обязательно заберу, – добавил Рэй. – Так что не беспокойся об этом.

– Спасибо, – проговорила я вполне искренне. – Спасибо вам обоим.

А потом я схватила учебник, тетрадь, попрощалась с друзьями и двинулась прямиком в кабинет мистера Хэммингса. К очередному стукнувшему меня по голове живому напоминанию об Элиасе. Мне на миг стало интересно, слышал ли он о случившемся? Последовал ли разговор с пасынком?

Но доверять теперь не хотелось никому. И учитель тоже попал в этот список.

Я вошла в кабинет намного раньше, чем должен был прозвенеть звонок. Но мужчина уже сидел там.

– О, мисс Уайт, доброе утро! – поприветствовал меня он.

Я прошла к своей парте и постаралась не смотреть на стул, стоявший по соседству.

– Доброе, мистер Хэммингс, – ответила я. Внутри теплилась надежда, что он не станет продолжать и ограничиться одним своим приветствием.

Но не тут-то было.

– С вами все хорошо? Вы отсутствовали в школе целую неделю.

– Да. Теперь все хорошо… Мне просто нездоровилось. Наверное, отравилась чем-то.

– Грустно слышать. Надеюсь, теперь вы чувствуете себя гораздо лучше.

Отвечать я не стала. Случившееся подтолкнуло меня перестать обращать внимание на глупости и заняться исключительно учебой. Это я и пыталась делать, когда начала читать напечатанный на страницах текст.

Но мистер Хэммингс, похоже, не хотел оставлять меня в покое.

– Мисс Уайт, я слышал, что произошло неделю назад.

– Да? – Я изобразила удивление, хотя саркастичная интонация была слишком очевидна, чтобы списать ее на шутку. – И как вам? Понравилась история?

Я всего на секунду подняла глаза, но увидела, как учитель нахмурился, беседуя со мной. Как лицо его приняло выражение, заставившее меня посчитать себя, вероятно, самым жалким существом на планете. Только на таких существ смотрят с такой невообразимой жалостью в каждой морщинке лица.

– Мне очень-очень жаль, мисс Уайт. Это было отвратительно. Невероятно ужасно.

– Да-да. А теперь позвольте мне заняться уроками. – Не ожидав такой грубости с моей стороны, мистер Хэммингс слегка опешил, а я успела возрадоваться, что теперь-то он оставит меня в покое.

И я оказалась права. Оставил. Но вот в кабинет начали входить ученики.

– Мистер Хэммингс, как дела? – произнес один.

– Вы видели, какую крутую вечеринку готовят ребята из организационного комитета?

– Да, мистер Тобин, видел, – улыбнулся в ответ учитель. – Выпускной у вас выдастся замечательный.

– Не то слово!

Я сделала глубокий, но незаметный вдох, когда рядом появилась тень. Она превратилась в самый настоящий силуэт, а потом его обладатель сел на стул за соседней партой, бросив рюкзак рядом. Старалась не смотреть, не поворачивать голову и не делать себе еще больнее.

Осталось всего ничего. Каких-то жалких семь дней. Неделя. И все это кончится.

Итак, Элиас сидел за соседней партой.

Я подумала, что он может выдать что-нибудь такое, что заставит меня подняться и отвесить ему пощечину. Если такое вдруг случится, на этот раз я не пожалею сил.

Но, как оказалось, заговаривать со мной он не собирался. Его голова лишь временами поворачивалась в мою сторону, будто он хотел что-то сказать, но не осмеливался. Если это так, то я могла радоваться. Теперь-то мне хотелось, чтобы все меня побаивались. Особенно Элиас.

– Итак, дамы и господа! – Мистер Хэммингс вдруг хлопнул в ладоши, привлекая всеобщее внимание. – До начала урока осталось несколько минут. Может, расскажете о своих планах?

Только не это.

Я едва не застонала от отчаяния, когда в полной мере поняла, что теперь мне, вероятно, придется трепать языком.

– Надраться на выпускном! – прокричал кто-то, посчитав это остроумным. – Вот чего нам всем хочется в первую очередь!

Несколько учеников хохотнули. Я лишь глаза закатила.

– Не самые правильные планы, мистер Дэлл, но ладно… Вы еще молоды, и у вас будет время осознать, что алкоголь – это далеко не все, что может дать вам жизнь.

– А я хочу после выпускного слетать с родителями во Флориду, – сказала голубоглазая девушка с задних парт. – Наверное, в Орландо. Жесть как хочу побывать в Диснейленде!

– Пф-ф-ф, тебе что, пять лет? – усмехнулся парень, сидевший слева от меня.

– Плевать на все, что будет после выпускного! – воскликнул другой парень. – Главное, не пропустить сам выпускной.

Мистер Хэммингс уселся на свой стул на колесиках, который выкатил ближе к доске, чтобы хорошо всех видеть.

– Мистер Конли, – вдруг позвал он Элиаса. – Может, и вы поведаете о своих планах?

– Ты прекрасно знаешь о моих планах, – как-то сухо и ужасно непохоже на него кинул в ответ Элиас. – Мы живем в одном доме.

– Но пока мы находимся внутри школы, я в первую очередь ваш учитель. Так что будьте добры говорить со мной в уважительном тоне.

Несмотря на все свое сопротивление, я все же взглянула в его сторону. Не сумела сдержаться. По его лицу казалось, что он в таком же паршивом настроении, что и я, хотя у него нет никаких на это причин.

– Я не смотрю так далеко в будущее, мистер Хэммингс, – сделав акцент на последнем, выдал наконец парень.

– Далеко? – У мужчины слегка приподнялись брови, а губы дернулись в улыбке.

– Да. Я могу умереть уже сегодня, не дожив до выпускного, так что незачем смотреть так далеко.

Его слова меня немало удивили. Они были пропитаны негативом. Очень на него непохоже… Хотя откуда я могла знать настоящего Элиаса, когда все это время он искусно врал и обводил меня вокруг пальца? Нет, я ничуть его не знала. Никогда.

Но видеть его недовольную физиономию было сплошным удовольствием, признаться честно.

– Ужасно мрачные мысли, – заметил мистер Хэммингс. – Совершенно не то, что я хотел услышать от преуспевающего ученика. Что случилось?

А я только сейчас задумалась: что подразумевал учитель, когда говорил о том, что он знает о случившемся? О нападении Честера? Или все же о предательстве Элиаса? Второй вариант может быть исключен, потому что прозвучавший вопрос значил лишь одно: он не имеет понятия о том, что сотворил его пасынок.

Элиас несколько секунд смотрел вперед, и со стороны могло показаться, что смотрел он на учителя, но на самом деле глаза его были устремлены куда-то в одну точку ближе к полу. А потом он кинул.

– Да неважно.

Мистер Хэммингс приставать с расспросами больше не стал. Вместо этого он переключил свое внимание на меня.

– А что скажете вы, мисс Уайт? Вам, наверное, есть что сказать, потому что вы выглядите очень расстроенной.

Я едва не выругалась вслух, поскольку не желала показывать и вида, что расстроена произошедшим. Мне следовало строить из себя холодную и непробиваемую девчонку, которой дела нет до всего, что случилось с ней чуть больше недели назад. Но, видно, из меня вышла бы отвратительная актриса.

– Хочу поступить в Хантер Колледж, если получится, – сказала я, стараясь придать голосу естественный тон. – И я не расстроена. Просто волнуюсь перед экзаменами.

– Мистер Конли справился со своей задачей? Вы все еще занимаетесь или уже закончили?

Стало понятно, что об истории с хиджабом он не в курсе.

Я знала, что он мог спросить об этом, но легче не стало.

– Да. Занятия уже закончились, и я думаю, что готова к экзаменам процентов на девяносто. Спасибо Элиасу за помощь.

Элиаса моя благодарность, видно, шокировала. По крайней мере, именно такой вывод я смогла сделать, исходя из удивления на его лице.

Мистер Хэммингс же просиял. Наверное, радовался тому, что его роль «спасателя несчастной девчонки» дала свои плоды.

– Я очень рад вашим успехам, мисс Уайт. Вы очень умная девушка. Думаю, у вас все получится. Все еще впереди.

Не знаю, поверила ли я его словам, но кивнула, сделав вид, что согласна. Хотя, может, и действительно так думала.

* * *

На перемене в столовой произошло нечто невообразимое. Со мной все-таки заговорил Элиас.

Я стояла с Руби около раздаточного стола, набирая на поднос полезные салаты и не совсем полезные напитки, когда вдруг учуяла знакомый запах свежести, а затем и увидела высокую фигуру рядом.

– Хэй, Ламия, можно с тобой поговорить? – сказал он, и я совершено не ожидала услышать его голос так близко снова.

Внутри все сжалось и продолжало сжиматься по мере того, как в голове возникали воспоминания. Я заметила все тот же карандаш в кармане его джинсов. Захотелось разломать его на кусочки голыми руками.

Я повернулась к Элиасу с искусственной улыбкой, которую натянула на губы.

– Да, конечно, – сказала я таким тоном, будто действительно была готова его выслушать. А потом добавила: – Только, мне кажется, тебе нужно сперва переодеться.

На подносе у меня стоял бумажный стаканчик с горячим шоколадом. Очень горячим. Без лишних колебаний я решила им воспользоваться. Но не совсем так, как изначально планировала.

Я выплеснула свой горячий шоколад прямо на идеально чистую футболку Элиаса.

Ошпаренный, он отпрыгнул, пока сладкая густоватая жидкость стекала на пол. Руби удивленно отошла в сторону, и я даже услышала, как она резко вздохнула.

– Не подходи ко мне больше, – процедила я, сменив прежде искусственно дружелюбный тон. Была бы возможность, я бы больно ткнула пальцем ему в грудь, говоря все это. – Если подойдешь, в следующий раз я плесну горячий шоколад тебе в лицо.

Я решила, что выиграла, поэтому, грубо толкнув его плечом, прошла мимо, так на него больше и не посмотрев.

Руби побежала за мной, слышен был стук ее каблучков.

– Здорово ты его… – сказала она. – Я, конечно, не из тех, кто тоже так смог бы, но ты поставила его на место, кажется.

– Все равно мне здесь осталось недолго. Напоследок я хотела немного ему отомстить.

Звучала я, должно быть, ужасно по-детски, но испытывала при этом радость от совершенного, поэтому не обратила на это внимания.

Учебный день шел ровно, не было в нем ничего особенного.

Я игнорировала всех, кто смотрел на меня, кто шептался за моей спиной, а также Честера с Кристиной, которые казались как всегда веселыми и радостными. Прошло больше недели, а они все смеялись надо мной.

Когда уроки подошли к концу, я по привычке достала учебник для подготовки к экзамену и замерла на несколько секунд, держа его в руке. На душе снова стало неприятно, и я в отчаянии и раздражении бросила его обратно в шкафчик с глухим стуком.

От удара вдруг открылась соседняя металлическая дверца, которая, как оказалось, была не заперта на замок.

Местечко, в котором хранились вещи Элиаса.

Я решила, что хочу что-нибудь с ними сделать. С его учебниками, может, с журналом и парой комиксов, которые лежали в стопке на полке. Мне хотелось взять их в руки и разорвать в клочья, а потом эти самые клочья запихнуть обратно, чтобы, когда Элиас откроет шкафчик, оттуда посыпались бы одни кусочки бумаги.

Я огляделась. Всем было все равно, никто на меня даже не смотрел, каждый занят своими глупыми разговорами. Мне показалось, это отличная возможность.

Все считают меня плохой? Отлично. Тогда я буду плохой.

Я приоткрыла дверцу шире и взяла первое, что попалось под руку: комикс X-Men. Выпуск выглядел совсем новеньким, будто Элиас купил его на днях. Здорово. Значит, боль от утраты будет сильней, если я разорву этот журнал.

Но я не успела воплотить свою задумку, потому что что-то упало к моим ногам. Небольшой сложенный лист бумаги, заточенный между страницами комикса. Я отложила журнал и наклонилась, чтобы подобрать листок. Это было что-то вроде записки.

Мое дурацкое отношение к Ламии Уайт.

Вот что было написано небрежным почерком на одной стороне сложенного вчетверо листочка. А внутри – много текста. Это было видно невооруженным глазом по текстуре и просвечивающим чернилам ручки.

Мне показалось невероятно интересным сейчас прочесть все, что излилось из его души. Я даже понимала, что прочитанное мне не понравится. Но сопротивляться… сопротивляться любопытству я, как всегда, не могла.

Я сделала вдох. Достаточно глубокий и долгий, чтобы успеть подготовиться морально.

Ожидания были самыми худшими. Ненавистью, наверное, пропитана каждая буковка. Это такая форма садизма, но в отношении самой себя. Так называлось то, что мне хотелось сейчас сделать.

Итак, я развернула лист бумаги.

В общем, не думал, что докачусь до чего-то подобного…

Блн Блин я как девчонка какая-то решил днвник дневник вести. На самом деле конечно это никакой не дневник а просто.

Ну типа просто хочу как-то высказаться что ли. По другому сложно. Нет никого кому мжно можно все это сказать в общем.

У Элиаса красивый почерк, но много исправленных слов. В некоторых местах букв не хватало. Я ничего не знала о дислексии, и, возможно, это одна из особенностей. Вероятно, кроме чтения, он испытывает трудности и с письмом.

Я продолжила читать, набрав в легкие еще больше воздуха.

А сказать-то я хочу о Ламии.

Восточная красавица. А она ведь рельно реально красавица. Я это заметил сразу еще тогда когда она в школу пришла певый первый раз. Такая необычная и хорошенькая.

От неожиданности я отодвинула руку, держащую листок, в сторону, чтобы переварить прочитанное. А потом продолжила.

Мне было стрмно стремно признаться в этом. Ну в том что мне она понравилась поэтому я как идиот пытался отмести все подозрения от себя. Сейчас себя виню за то что так обошелся с ней. А она ведь и так много плхого плохого повидала в жизни. Капец я мудаком полным был конечно. Я сравнивал свои чувства которые испытывал смотря на нее с некотрым некоторым противоречивым восторгом, которое испытывали девчонки глядя на какого-нибудь Банди. Даже несмотря на те зверства что он совершил и на то что его блин приговорили к казни на электрическом стуле и должны теперь через пару лет вроде казнить его.

Конечно странно что я сравнил Ламию с серийным убийцей. Самому смешно становится.

Но меня тоже как бы можно понять. Я ее сперва видел как девчонку в общем одну из тех, кто тогда порезал меня. Было фигово честно скзать сказать. Столько крови было, уверен был что прямо там и умру.

После этого считал всех этих арабов дикарями.

Думал она такая же.

Но нет. Она оказлась оказалась потрясающей.

Я даже сейчас вспоминаю день когда она утерла мне нос ездой на скейте. Это было очень круто. Я наверное впервые в нее влюбился именно в тот день. А еще в ней было кое-что… Плевать она хотла хотела на мнение окружающих. Вот что в ней меня зацепило.

Такая классная господи.

Уже наверное месяц прошел пока я собрал книги которые нужны были. В мечеть сходил, попросил чувака оттуда ну который там глвный главный, как священник если говорить о церкви. В общем я его попросил эти книги озвучить на кассету, чтобы я слушать мог. Пришлось даже рассказать ему о своей идиотской болезни. Так он вместо того чтобы просто записать свое чтение мне еще дал кассету с чтением Корана. Я был очень ему благодарен.

И все время думл думал о Ламии. О том что смогу заставить ее улыбаться когда она наконец увидит что я стараюсь. Ради нее в первую очередь.

А вот во вторую очередь мне самому интересно что в этой религии такого особенного что такая девушка как Ламия выбрала ее. И разобраться хотелось в правде. Я постоянно видел пренебрежение к эмигрантам, боязнь и осуждение которое на них лилось со всех сторон. И был уверен, что все так и есть. Наверное они реально заслуживают этого. Потому что весь мир слышал о Хамасе или Аль-Джихаде. Эти ребята делали не самые приятные вещи и пугали всех. А когда ты видишь одного из них рядом ну причин волноваться становится больше.

Вот и я был такго такого мнения. Пока не увидел семью Ламии. В тот день пришлось убедиться в том как многие ошибаются. У нее потрясающие родители. Да отец конечно англичанин, а вовсе не какой-нибудь араб но мама. Она не была одной из тех типичных женщин как всем внушали. Рабыня, безвольная, угождающая своему мужику. Такими все выставляют у нас в стране мусульманок. Мама Ламии не такая.

И Ламия тоже не будет такой.

Я просто как идиот сейчас. Готов на все ради нее.

Это какая-то болезнь. Посильнее любой другой.

Ламия Уайт просто безжалостно украла мое сердце и я уже не знаю куда себя девать. Она такая недоступная и скрытная. Как ходячая загадка. Как какой-то супер сложной пазл.

Меня это убивает и привлекает одновременно.

Я заметила, что мои руки начали дрожать. Что я снова почувствовала это… Симпатию, которая была строго запрещена. Которую я сама себе запретила.

Нельзя, нельзя, нельзя. Нельзя, нельзя, нельзя. Нельзя, нельзя, нельзя…

Миллион раз я повторила себе это слово, но оно так и осталось пустым эхом где-то в закоулках памяти.

Такие слова… Неужели такие слова способен писать и держать в голове человек, что так поступил со мной? Я не могла понять, зачем. Что случилось потом, спустя время после того, как были написаны эти слова? Почему при всей этой симпатии он вдруг решил предать меня? Что сподвигло его на столь омерзительный поступок?

Зачем?

Ответа я, видно, не дождусь.

Бросив взгляд на последние слова, я скривилась и бросила листок обратно в шкафчик. А написано там было: «Кажется, я могу сказать что люблю Ламию Уайт и не считайте меня дураком из-за этого».

Глава 26

Я могла бы вручить самой себе приз за то, что последующие дни почти не вспоминала о записях Элиаса. Почти, но это уже неплохо.

Эта неделя прошла гораздо успешнее, чем я могла рассчитывать. Начались итоговые экзамены.

В четверг я сдала экзамены и оценочные работы по литературе, биологии и истории. На следующий день – по английскому и математике. Наступили выходные. В понедельник я сдала экзамен по географии, а во вторник – по химии.

Все прошла успешно. Я получила хорошие баллы.

Затем, игнорируя крутящиеся мысли об Элиасе, который мне, к слову, не встречался, я зашла к мистеру Хэммингсу, чтобы получить рекомендательное письмо в колледж. Такие же письма написали еще несколько учителей, у которых не было предвзятого ко мне отношения. Я даже успела порадоваться, что миссис Дейфус не числилась в списках моих преподавателей. Иначе она точно настрочила бы целую книгу «НЕрекомендательных» писем, из-за которых меня точно ни в один колледж бы не взяли.

Вот и все. Я избавилась от долгов. Остался самый страшный экзамен, который предстоял в середине июня, ближе к концу. Экзамен АСТ, к которому я вроде как была готова, а вроде все равно тревожилась и едва не падала в обмороки, когда вспоминала о его существовании.

Когда наступила среда, а до выпускного оставалась пара дней, я сидела на кухне и доедала свою порцию пиццы с курицей, которую мы купили в мусульманском кафе.

И эта пицца, конечно же, напомнила мне об Элиасе. О той ночи, когда он отважно пробрался ко мне в комнату и принес угощение, которое я до дрожи любила с самого детства.

Куда же все это делось?

С каждым днем не думать о нем становилось легче, но в груди все еще теснилось чувство, название которого я пыталась не формулировать.

– Я принесла платье, Ламия, – вдруг раздался голос мамы, зашедшей на кухню.

Я отставила горячий чай и ломтик покусанной пиццы, чтобы взглянуть на нее. Мама накинула на руку чехол для одежды, в котором было платье.

– Откуда оно у тебя? – спросила я, пока она доставала его из чехла, расстегивая молнию.

Да, на выпускной сходить я все-таки решилась. Было бы признанием поражения, если бы я пропустила этот день. А мне очень не хотелось угождать всем, кто меня обижал. Я и вида подавать не буду.

– Мы с папой копили деньги на твой выпускной вечер, – улыбнулась мама. – Это наш тебе подарок.

– Как нашей умнице-дочке, – добавил неожиданно явившийся папа.

Мама наконец вытащила платье, а я от изумления сделала лишь жалкий короткий вздох, едва не задохнувшись.

Сколько себя помню, я всегда была любителем черных или темных оттенков, так что представшее передо мной зрелище не должно было вызвать такого восторга.

Мама держала в руке длинное платье нежно-голубого цвета с подолом, усыпанным блестками, словно звездами. У него были длинные рукава, плавно расширяющиеся книзу. На груди расположились блестящие тонкие узоры, вырисовывающие птиц, летящих к уровню талии.

Я никогда прежде не видела платья более красивого, чем это.

Оно было необычным и непривычным. Совсем не то, что носили все вокруг.

– Это было простое голубое платье, – сказал папа. – Адиля немного его подправила.

Подправила – слишком слабое слово для того, чтобы описать, что именно мама сделала.

Кани рядом со мной издал протяжное «ва-а-ау», а потом принялся уплетать свою пиццу.

– Мам, – начала я и заулыбалась во все зубы, при этом стараясь не думать, во сколько ей обошлось преображение моего выпускного подарка. – Оно невероятное! Я никогда раньше не думала, что платье могло бы вызвать во мне такой восторг…

Родители посмеялись, а папа сказал, что так он и думал.

А потом я по очереди их обняла. Сначала маму, потом папу. Столько благодарностей за один день я не высказывала ни разу в жизни. А они искренне радовались, улыбаясь и прижимая меня к себе.

Ради таких моментов и стоит жить, сказала я себе, когда отстранилась. Потом взглянула на Кани, жующего пиццу. Он отметил, что платье совсем не в моем вкусе, так почему это я так радуюсь? Мы дружно над этим посмеялись.

Затем начались каникулы, и во всех домах, где жили подростки, оканчивающие школу, бурно и шумно готовились к выпускному, дата которого была назначена на воскресенье. Я видела в окно, как суетились соседи, и прикладывала титанические усилия, чтобы не смотреть на дом, в котором жил Элиас.

Целый день я пялилась на платье, висевшее у меня в комнате, и удивлялась тому, как же сильно мне хотелось его надеть. Я успела его примерить и могла точно сказать, что никогда не видела себя такой красивой и… женственной. Я не думала, что могу выглядеть, как настоящая леди, и даже хиджаб не казался в этом образе чем-то неуместным.

Вскоре наступила пятница. И именно в этот день у меня от трепетного ожидания начало громко стучать сердце. Еще совсем недавно я не хотела идти на выпускной, а теперь с волнением смотрела на календарь, висевший у входа в кухню, и не могла поверить самой себе. Удивительно, как легко мы можем менять свои решения!

Суббота… В субботу мама приготовила мой любимый банановый пирог, который украсила свечками, а белым кремом написала «С окончанием школы, Ламия!», добавив улыбающуюся мордашку в конце и сердечек из разноцветной посыпки. Я улыбалась и по-детски задувала свечи так, будто мне снова пять лет. Кани надо мной посмеялся, а потом шутливо дразнил.

И вот долгожданный день наступил. И, как это обычно бывает, я оказалась совсем к нему не готова.

– Мам, ты не видела мой платок? – выкрикнула я, высовывая голову из-за двери в свою комнату.

– На гладильной доске, – так же громко ответила мама с кухни.

Я с грохотом спустилась вниз и влетела в гостиную как ошпаренная. От моего вида хохотнул папа, сидевший у телевизора. Он был одет в черный костюм с ярким галстуком-бабочкой, которые сохранились у него еще со свадьбы. Я видела этот наряд на фотографиях.

– Ламия, необязательно летать по дому, – сказал он. – Ты можешь споткнуться и упасть. А прийти на выпускной в гипсе не самая лучшая идея.

– Пап, где ты научился так круто подкалывать? – удивился Кани, и в его голосе я подметила нотки лести.

– У тебя, сынок, – насмешливо парировал тот. Я была на нервах, так что решила их покинуть, схватив свой хиджаб с доски и снова поднимаясь в комнату. К счастью, хотя бы платье было там же, где я его оставила.

– Давай я накрашу тебя сегодня?

Уже одетая к выходу мама вошла в комнату неожиданно. В руках она держала сумочку, в которой хранила косметику.

Прежде я еще никогда не красилась, а вот мама всегда подкрашивала глаза черной подводкой, как обычно делают арабские женщины, носящие никаб[37].

– Думаешь, мне пойдет? – спросила я, улыбнувшись.

Мама улыбнулась в ответ и приняла мой вопрос за согласие. Она вошла, закрыла дверь и попросила переодеться. Так я и сделала. Всеми силами стараясь не помять платье, я аккуратно надела его. А затем почувствовала себя какой-то принцессой, вылезшей из сказки или из мультфильма Уолта Диснея. Наверное, все девочки так себя чувствуют в выпускной.

– Ты выглядишь очаровательно, Ламия, – сказала мама, разглядывая меня с ног до головы.

Я приподняла свои густые черные волосы и собрала их в пучок, чтобы надеть шапочку, а потом и сам платок. Он был цвета чуть светлее самого платья, изготовленный из легкой воздушной ткани, чтобы не было жарко. Хотя, учитывая, с какой скоростью у меня потеют ладони, я, наверное, буду плавать в собственном поту.

Мама опустилась и поправила подол.

– Я тебе завяжу, – проговорила она мне, забирая у меня шарф.

Я надела шапочку, тщательно скрыв под ней свои волосы, а мама накинула поверх нее платок, хватая со стола пару булавок, напоминающих осколки бриллиантов.

– Ты будешь самой красивой, – шепнула она, и я едва подавила нервный смешок.

Быть самой красивой означает быть в центре внимания. А я очень этого не хотела, хотя и знала, что мне не избежать его. В таком невероятном платье и с головным убором на голове я, имеющая статус «террористки» и «вонючей эмигрантки» в глазах остальных школьников, просто не смогу оставаться незамеченной.

Эти мысли снова и снова возвращали меня к той стадии моих размышлений, когда я сомневалась – идти или не идти на выпускной. А потом мне хватало того, чтобы напомнить себе о моральной победе, которую я одержу над всеми ними, если пойду, и желание снова во мне загоралось.

– Мам, как мне побороть страх? – спросила я, пока она закрепляла одной из булавок платок у лба.

Она немного призадумалась, а потом ответила:

– В очередной раз вспомнить, кто ты и каков твой путь в этом мире среди всех прочих.

Ее слова показались мне самыми разумными. Я кивнула, взглядом поблагодарив маму.

А когда платок легкими волнами спадал мне на плечи, напоминая необычную прическу, а в нескольких местах виднелись «бриллиантовые» булавки, которые казались украшением, а не способом закрепления, я была почти готова.

Мама принялась за мое лицо. Она нанесла тени на веки, помаду на губы, обвела глаза черным карандашом, и в зеркале на меня уже смотрела на Ламия Уайт, которая не любила подпускать к себе людей и предпочитала одиночество… На меня смотрела Ламия Уайт, которая была уверена в себе.

– Кристофер, – позвала мама отца. – Заводи машину. Мы готовы ехать.

И новая волна тревоги окатила меня с ног до головы.

Мы спустились вниз, и Кани шокированно раскрыл рот, глядя на меня.

– Не знал, что ты можешь быть такой, ухти, – шутливо высказался он.

– Я и сама не знала, ахи[38], – тем же тоном ответила я.

Папа вышел из гостиной и оказался в прихожей спустя пару минут. Ровно столько же он на меня с изумлением смотрел.

– Ламия, ты… – Ему пришлось сделать небольшую паузу, чтобы подобрать слова, – ты изумительна! Твоя мама знает толк в изяществе!

– Спасибо, пап, – ответила я, не смея скрыть улыбку.

– Чего мы ждем? Все на улицу к машине! Быстро, быстро!

Мы действительно торопливо вышли из дома, двинувшись к машине. Я придерживала подол платья, чтобы ненароком не запачкать его, а Кани приоткрыл мне дверцу. И пока родители запирали дом, мой младший братец чуть подвинулся ко мне и шепнул:

– Твой парень упадет, когда тебя увидит. Точно говорю.

Он не знал о произошедшем, так что я не винила его за то, что он напомнил мне об Элиасе, которого я пыталась забыть всеми силами.

– Он не мой парень, Кани, – сказала я ему.

– Да-да. Будущий парень.

– Нет… Он мне вообще никакой не парень.

Братец хихикнул, хотя знай он о случившемся, так бы себя не вел.

Родители зашли в машину следом.

А дальше – урчание заведенного мотора, шум в моих ушах, стук трепещущего сердца у меня в груди…

А затем… Я даже не успела понять, как мы доехали до школы, окруженной кучей машин. То и дело подъезжали все новые и новые автомобили, из которых выходили нарядные дети со своими родителями.

Мы оказались у входа всего за пару секунд, и это заставило мое сердце биться сильнее.

Я неуверенно шагнула вперед.

Школьный зал пестрил всеми оттенками розового, фиолетового, голубого и зеленого. Диско-шар, установленный высоко под потолком, крутился и сиял так, будто в нем собрались все звезды мира.

Так получилось, что мне пришлось идти почти посередине, и танцующие подростки начали расступаться при виде меня. Они провожали меня взглядами, в которых читалось и удивление, и неловкость, и… восторг. Точно так же на меня смотрели в тот день, когда я обыграла Элиаса в трюках на скейте.

К счастью, его среди изумленных лиц я не видела.

– Все на тебя смотрят, – заулыбался Кани. – Как же тут круто!

– Там вроде столики для родителей, – сказал папа, указывая в дальний угол.

И там действительно стояли столики, за которыми сидели взрослые незнакомые мне люди. Точно не учителя нашей школы.

Я повела туда папу, маму и младшего брата, приглашенных, как и остальные семьи, на выпускной их дочери. Они сели на свои места, а Кани сразу схватил бутылку газировки, не изменяя себе.

– Где твоя подруга? – спросила мама, пытаясь перекричать грохочущую музыку.

Она в своем черном арабском одеянии очень странно смотрелась на фоне школьной вечеринки, пока вокруг все в разноцветных нарядах танцевали и кричали от восторга.

Я огляделась и почти сразу обнаружила Руби.

– Вон она, – ответила я, указывая на девушку.

– Иди потанцуй. Мы пока посидим тут.

Взглядом я спросила ее, уверена ли она, и мама кивнула.

Я оставила их и прошла дальше, надеясь не отхватить по лицу чьим-нибудь локтем и избежать случайного столкновения с беснующимися подростками. Потом я увидела знакомые лица: учителя сидели поодаль за столиками и о чем-то беседовали. Среди них были и миссис Дейфус, и мистер Хэммингс.

– Ламия! – окликнула меня Руби, одетая в розовое пышное платье на бретельках. Она встала и помахала мне.

На ее лице была сияющая улыбка, а на талии – рука Рэя, который тоже не забыл меня поприветствовать.

– Садись. Это наше место, – оповестила меня девушка.

Так я и сделала. На столе стояли закуски и пустые стаканы. Свой я заполнила содовой из стеклянной бутылки, отпила немного сначала, а потом осушила его залпом.

– Ты так круто выглядишь! – восторженно пропела Руби. – Это платье… Боже, ты невероятно красива! Все в полном восторге!

– Спасибо, – ответила я и вмиг загрустила.

Вслед за мной печаль охватила и подругу. Она потянулась ко мне, накрыла мою руку своей, а потом осторожно сказала:

– Забудь ты о том, что он сделал. Сегодня наш день. Лучший день. Сегодня все это только ради нас, и ты не должна упускать шанс расслабиться, понятно?

Я ей благодарно улыбнулась.

Надо же. Впервые в жизни я ощутила это ужасное чувство. Опустошение, которое рискует затянуть тебя в свои самые глубокие ямы. Омерзение к самой себе, всепоглощающая обида, а потом еще и миллион вопросов: почему я позволила всему этому случиться? Я сама виновата. Никто не заставлял меня довериться Элиасу. Никто не тянул общаться с ним.

С самого начала было очевидно, все это плохо кончится. На что я вообще рассчитывала?

Дура, дура, дура. Просто дура.

Но все еще так больно.

Я снова отпила содовой. Другие обычно вливают в себя литры алкоголя, но, понятное дело, мне подобное не дозволено.

– Смотри, – произнесла Руби, обращаясь не ко мне. – Что, если я надену это? Твоя мама не слишком придирчива?

– По-моему, в самый раз, – улыбнулся Рэй, притягивая ее к себе ближе за талию.

Руби положила голову ему на плечо и показывала фотографии из какого-то модного журнала.

Неправильно все это, но… я возненавидела видеть их вот такими. Счастливыми.

Я отвернулась и посмотрела на импровизированную сцену в надежде как-то отвлечься. Диджеи в свободных, почти до самого пола свисающих штанах и усыпанных блестками майках настраивали виниловые проигрыватели.

Они вытащили кучу пластинок, перебирали их по исполнителям, один постоянно бурчал, что это не то, другой был раздражен недовольством первого, а третий молча осматривал коллекцию и настраивал звуковую систему.

В зале, украшенном золотыми картонными звездами и сияющими ленточками, свисающими с потолка, стоял шум, состоящий из множества голосов и веселого смеха подростков. А стены разрывала музыка. Я разобрала голоса Агнеты Фэльтског и Анни-Фрид Лингстад[39], поющих свою знаменитую Gimme Gimme Gimme. Мне было десять, когда эта песня только вышла, а сейчас я – семнадцатилетний подросток – сижу и все еще по-настоящему наслаждаюсь ею.

– Потанцуем? – снова заговорила Руби, вставая.

– Давай как-нибудь без меня, Ру, – улыбнулся ей Рэй, оставаясь сидеть.

– Ламия? – Девушка изогнула бровь, взглянув на меня.

Я отрицательно покачала головой, и она, видно, была готова к такому ответу. Тогда, махнув рукой, Руби побежала на танцпол в своем красивом пышном платье, присоединяясь к группе других танцующих девушек. Наверняка она, вся такая общительная, активная и милая, дружит со всеми ними. Я в этом не сомневалась.

– Я знаю, это не мое дело, но… – вдруг начал Рэй, и я удивленно к нему повернулась, совсем не ожидая, что он со мной заговорит. – Ты зря злишься на Элиаса.

Мои губы сложились в усмешку, а изо рта послышалось глухое фырканье.

– Проснулась мужская солидарность? – спросила я.

Рэй улыбнулся.

– Да нет. Мы с ним за все годы учебы перекинулись лишь парой слов. Я вообще его не знаю, и плевать мне было бы на его благополучие, так что мне незачем за него заступаться.

Я отпила немного содовой, готовясь слушать дальше. Потому что стало действительно любопытно.

– Но я тот человек, который всегда будет топить за справедливость, понимаешь?

– И к чему ты ведешь? – Я чувствовала, что начинаю злиться, не веря своим ушам. – Думаешь, я поступаю несправедливо, игнорируя его за то, что он разослал по всей школе мои фото? Эти фотографии для меня то же самое, как если бы по рукам передавались фотографии обнаженной Руби. Тебе бы это понравилось?

У Рэя лицо скривилось, будто ему было очень неприятно представлять себе такую ситуацию. Хотя нет, не будто. Ему действительно было бы крайне неприятно. Но именно это я и хотела до него донести.

– Этот поступок был ужасен, согласен, – кивнул он. – Но те, кто его совершил, остались безнаказанны.

Я нахмурилась, пытаясь понять, о чем он говорит.

– Это не Элиас разослал те фотографии, – продолжил Рэй. – Это сделала Кристина. По договоренности с Честером.

– Что за бред ты несешь? Принимаешь меня за идиотку? Ты не видел его лица, когда я кинула в него те фотографии и спросила напрямую. Ты не знаешь, что он был там один и только он мог сделать фото.

– Нет, Ламия. – Рэй покачал головой. – Да, он был в той раздевалке, но также там были и Кристина с Честером. А промолчал он, потому что они пригрозили ему тем, что причинят тебе вред, если он расскажет правду.

Я была удивлена настолько, что потеряла дар речи.

– У него просто не было выбора. Потому что он не хотел, чтобы ты пострадала. Ему как никому хорошо известно о том, что могут вытворять эти двое.

И вот мир снова содрогнулся у меня под ногами. Но на этот раз он начал приподниматься, и разломанные его части принялись соединяться в одно целое, затягивая трещины.

– Что? – пробормотала я.

– Я слышал, Ламия, – сказал Рэй, полный уверенности. – Своими ушами слышал, как они об этом шептались и смеялись.

О да, смеяться точно в их стиле.

Будто обессилев, я отложила свой пустой стакан и уставилась в пол. Я была шокирована настолько, что даже начала сомневаться, а не послышалось ли мне все это.

Мысли в голове разбросались, будто мусор. Воспоминания, остатки ненависти, неуверенность в себе, страхи… Все вылилось наружу, и теперь я могла отчетливо контролировать себя.

Я огляделась, выискивая ненавистные с первого же дня лица, и мигом их нашла – за дальним столиком слева от нас.

– Знаешь, – произнесла я, – кажется, у меня появилось одно дело…

Рэй проследил за моим взглядом и вдруг улыбнулся, словно понял, что я имела в виду.

– Что-то мне подсказывает, это нечто очень разумное.

Я усмехнулась и немедленно затем встала. Мне хотелось расставить все по местам. Чтобы всем досталось по заслугам. Именно поэтому я пошла в сторону столика, где сидели Честер и Кристина, то ли целуясь, то ли обнимаясь.

Я громко шлепнула ладонями по их столику, привлекая внимание. И даже сквозь громкую музыку они меня услышали.

– О, привет, – пьяно выдала Кристина. – Удивительно, но я рада тебя видеть. Выглядишь супер!

– Не обращай внимания, – сказал Честер, но не успел договорить, как девушка его опередила:

– Да. Не обращай. Потому что все, что я сказала, было ложью и лестью. Не надо опять тупо верить каждому слову. А то повторится история с Элиасом.

Последнее она сказала с особым наслаждением, явно надеясь сделать мне больно.

А я ведь уже знала правду, и больно мне уже не было.

Я усмехнулась, скрестив руки на груди.

– Как раз об этом я и хотела с вами поговорить.

Оба выглядели так, будто успели напиться. Даже если они и впрямь это сделали, то точно за территорией школы, потому что алкоголь на выпускном был запрещен.

– Сперва мне хотелось бы поделиться с вами всем, что я о вас думаю, – продолжила я.

– Да? – ухмыльнулся Честер. – Давай, киса. Удиви.

– Еще раз назовешь меня кисой…

– И я вырву тебе язык, чувак.

Я оцепенела, услышав мужской голос позади себя. Голос Элиаса. В груди снова зашевелилось сердце.

– Чего? – Честер явно был пьян, потому что его язык уже начал заплетаться. – Ты что-то сказал?

– Ага. – Элиас пошел в нашу сторону и, поравнявшись со мной, слегка наклонился к Честеру и добавил: – Я сказал, что вырву тебе язык.

– Ты не забыл о нашей договоренности? – В голосе Кристины начала звучать недоброжелательность и угроза. – Какого черта ты так с нами разговариваешь?

– Заткнись, Крис. Умоляю, заткнись.

Я смотрела на него в полном восторге и даже не пыталась этого скрыть. Удивительно ведь. А он наконец отвел глаза от своих друзей и взглянул на меня.

Улыбнулся, а губы прошептали: «Скучала по мне, восточная красавица»?

Я готова была упасть в обморок.

– Ты что-то хотела им сказать, Ламия? – спросил Элиас.

Это было каким-то издевательством. Я ведь контролировала ситуацию, пока он вдруг не подошел, пока не раздался его голос, который вновь заставил меня нервничать.

Нечестно до жути.

Но когда Элиас Конли приподнял брови в намеке на продолжение и слабо усмехнулся, я все-таки пришла в себя.

– Да, точно, – сказала я громко, снова поворачиваясь к Честеру с Кристиной. – Я хотела сказать, что ты, Честер, просто жалкий, а ты, Крис, его собачка.

Как невыносимо сложно было произнести последнее слово, но я справилась.

Элиас прыснул и одновременно в шутливом тоне возгласил:

– Ого! Ну ты даешь, Ламия. Не ожидал такого от тебя!

Кристина подскочила от злости. Элиас быстро оказался впереди, прикрыв меня точно так же, как он это уже однажды делал.

– Тише, Крис, только без лишних движений, – сказал он, продолжая улыбаться. – Я серьезно. Она же, блин, сказала правду.

– Знаешь, что… – произнес Честер, вставая со своего места. Глаза его пылали от гнева. – Не на того наехала, грязная арабка.

– Да? – сказала я. – Позволите?

Я схватила со стола сумочку Кристины. Конечно, я не была уверена, что что-то в ней найду, но когда моя рука нырнула внутрь и нащупала пакетик…

– Ты и Кристину подсадил на это? – спросила я, доставая его.

Элиас положил руку на грудь Честера, чтобы тот не двинулся на меня, а я воспользовалась своей защитой на все сто процентов.

– Давай, восточная красавица, жги! – воскликнул Элиас, и во мне будто сил прибавилось.

Я побежала к сцене и поднялась на нее, уже не переживая насчет платья. Диджеи удивленно и растерянно взглянули на меня, когда я вырвала у одного из них микрофон.

– Внимание всем! – сказала я.

И это снова была та самая Ламия Уайт, глядевшая на меня из зеркала в доме. Уверенная в себе Ламия Уайт, не боявшаяся зрителей. Сейчас я была в самом центре внимания.

Музыка притихла, все без исключения повернулись в мою сторону.

– Миссис Дейфус, вы следите за порядком, – продолжила я, и та в своей строгой манере нахмурила брови. – Но вы кое-что упустили.

Я бросила на сцену сумочку, откуда вывалилось несколько пакетиков. В толпе сразу стали видны лица тех, кто знал об этом, кто, вероятно, покупал запрещенные вещества или только собирался.

А вот учителя ахнули.

– Что это? – спросила миссис Дейфус.

– Это сумочка Кристины Никотеры, а пакетики принадлежат Честеру Баке.

Все разом повернулись к парочке. Те выглядели сердитыми и застигнутыми врасплох одновременно.

Директриса встала и приказным тоном велела выключить музыку. Сама она на каблуках добралась до пакетиков и слегка наклонилась, чтобы рассмотреть их. Убедившись в том, что я говорила чистую правду, миссис Дейфус снова выпрямилась и сжала губы в тонкую линию.

– Мистер Бака, мисс Никотера, – сказала она. – Что это?

– Она все врет! – крикнула Кристина. – Вы что же, ей поверите?!

– Да, поверит, Крис, – улыбнулся Элиас. – Потому что все скажут, что так оно и было, верно, ребята?

На этот раз шокировав меня, толпа вдруг громко прогудела: «Да!». Не все, конечно, но большая часть.

Я в удивлении огляделась, а Элиас выглядел так, будто только что провел масштабный хитроумный план. И тогда я все-все поняла. По его движениям, по взгляду, голосу и раскованности.

Это он все устроил.

А затем кто-то вызвал полицию. Родители Честера и Кристины, которые на выпускном, как оказалось, отсутствовали, были приглашены прямиком в участок, а парочку сковали наручниками как самых настоящих преступников, пока выводили на улицу.

Потом все стихло, пока внезапно кто-то не прокричал:

– Включайте, чуваки! Отметим как надо!

Музыка завопила с новой силой.

Миссис Дейфус все еще стояла возле выхода, обсуждая произошедшее с двумя учителями, и выглядела жутко нервной. Наверное, боялась, что безупречная репутация директрисы теперь запятнана.

Но потом она посмотрела на меня, а в следующую секунду кивнула и слабо улыбнулась, словно благодаря. Пришлось отвернуться, чтобы не выказать своего изумления и не показаться еще большей дурой.

– Как тебе шоу, восточная красавица? – едва пробираясь сквозь движущуюся толпу, прокричал Элиас.

Он оделся не совсем так, как остальные. На нем были светло-зеленая рубашка с контурами листьев и темные штаны, тогда как все остальные поголовно вырядились в белые или черные смокинги. Впрочем, было в его образе и что-то знакомое: цветок в нагрудном кармане.

– О, а это тебе, – словно вспомнив о чем-то, сказал Элиас, а затем достал бутоньерку в виде браслета.

Это была нежно-фиолетовая ленточка с закрепленными на нее бежевыми цветами. Красивая традиция многих американских школ.

– Ты же будешь моей парой на выпускном? – спросил он, держа цветы около моего запястья.

Но ответа мог и не дожидаться. Мой взгляд говорил сам за себя.

И тогда он все-таки надел на меня браслет. А я снова стала сказочной принцессой, а не Ламией Уайт, которой была всю жизнь.

Мы отошли в сторону от активно дрыгающихся под музыку подростков, и я наконец получила возможность обо всем узнать.

– Что это было? Как ты…

– Так же, как и уговорил полшколы девочек надеть платки, – усмехнулся Элиас, не дав мне договорить и поняв меня с первых же слов. – Может, ты и не знала, но больше половины школы недолюбливали Чеса и Крис, так что уговорить их сказать правду было совсем не сложно. Раньше они боялись, но я все разрулил.

Я открыла рот, чтобы еще кое-что спросить, но не успела и звука издать.

– А насчет фото… Как оказалось, до меня в раздевалке тебя застукал Чес. У него был фотоаппарат. Когда я направился к двери, они с Крис, хохоча, выскочили из раздевалки, и тогда я решил, что они просто там развлекались… Ну, как всегда. Ты понимаешь, о чем я.

Я постаралась не выдать смущения.

– Прости, – произнес Элиас, выждав пару секунд. – Они сказали, что подожгут ваш дом, если я не возьму на себя проступок с фотографиями. А потом я решил от них избавиться, но не мог ничего сказать тебе, чтобы случайно не выдать себя. Да и ты выкинула этот свой фокус в столовой…

Я с искренним сожалением посмотрела на него, вспомнив, что вылила на него свой горячий шоколад.

– Извини… Я просто считала тебя…

– Полным мудаком? – засмеялся он. – Ну, я таким и был всю жизнь. Ты ничуть не ошиблась.

Улыбка сама возникла у меня на губах, и Элиас улыбнулся в ответ, смотря на меня с такой нежностью, что у меня едва воздух не вышибло из легких.

– Так! Внимание!

Громкий голос зазвучал из динамиков. Я повернула голову к сцене, но Элиас почему-то по-прежнему глядел на меня.

– Вы не поверите, кто у нас тут сегодня! – почти завизжал ученик, который, судя по одежде, отвечал за организацию выпускного бала. – Подарок Ламии Уайт от нашего любимчика Элиаса Конли – группа Modern Talking!

Зал взорвался от криков и аплодисментов, а я изогнула брови в недоверии. Ведь все знают, что американцы предпочитали рок и такие группы, как Bon Jovi, Guns N Roses и U2, слушали Майкла Джексона или Мадонну. Я была одной из немногих, кто обожал Modern Talking[40].

Я стояла среди кричащих подростков и не могла поверить в то, что услышала. В растерянности я повернулась обратно к Элиасу, который все это время следил за моей реакцией. Он пожал плечами, будто был ни при чем, а тем временем в зале заиграла музыка. Одна из моих любимых песен одной из моих любимых групп.

Это была Cheri Cheri Lady, и пели ее настоящие Modern Talking!

От восторга мне хотелось пищать, точно как девчонки всего в паре метров от нас, которые подняли руки и уже тянули их к Томасу Андерсу, только потому, что он известен.

– Твой братец мне рассказал, – прокричал Элиас, – как безумно ты их любишь. Что хранишь плакаты с ними у себя в шкафчике дома. Признаюсь, я, как и другие американцы, не жалую исполнителей из других стран, но ради тебя договорился, чтобы они приехали.

Это был лучший подарок из когда-либо подаренных мне.

Элиас протянул мне карандаш, и я впервые с уверенностью взялась за противоположный край.

– I’ve been lonely too long, – вдруг стал подпевать он.

– Oh, I can’t be so strong! Take the chance for romance. Take my heart[41]…

Элиас вдруг потянул карандаш вверх, и я прокрутилась вокруг своей оси, словно мы танцевали какой-нибудь вальс. Я едва сдержала смех.

Впервые за миллион лет мне было по-настоящему весело.

– I need you so, – продолжил он петь. – There’s no time. I’ll ever go-o-o-o[42]…

– Cheri cheri lady, – присоединилась я, улыбаясь. – Going through emotion. Love is where you find it[43]…

– Listen to your heart[44], – спели мы вместе.

И слова, словно знак, подтолкнули меня к мыслям. Они вылечили все мои раны, успокоили взбунтовавшуюся душу.

Я так непривычно для себя самой, без стеснения танцевала с Элиасом посреди зала, среди других танцующих подростков, и не могла насытиться прекрасными песнями моей любимой группы, приглашенной сюда для меня. Я не спрашивала, как он это сделал. Я просто была бесконечно благодарна ему за возможность сиять ярче всех.

Мы танцевали до тех пор, пока музыка не кончилась и не началась целая церемония. По традиции объявляли короля и королеву бала. Рэй и Руби стали счастливчиками, которые вышли на сцену и примерили короны. Видя их такими счастливыми, счастливой стала и я сама.

– Как насчет того, чтобы сбежать отсюда и прогуляться? – шепнул Элиас, когда музыка снова зазвучала и все прошли к своим столикам, чтобы подкрепиться закусками. – Может, поесть мороженого или выпить чего-нибудь охлаждающего?

– Пойдем, – кивнула я.

Направляясь к выходу, я встретилась взглядом с мамой. Она улыбнулась мне, а я улыбнулась в ответ.

Мы вышли со школьного двора и зашагали по полупустой улице, на которую уже успел лечь свет луны. Элиас остановился у вендингового аппарата. Купил себе колу, а мне вишневого «доктор Пеппер»[45].

Я крепче сжала пластиковый стаканчик, который обжигал мне ладонь ледяным холодом. Свободной рукой придержала краешек трубочки и сделала глоток освежающего напитка. В последний раз я пробовала нечто подобное года два назад – моя семья не часто балует нас вредными напитками.

– Ну как тебе? – спросил Элиас, а я и забыть успела, что он рядом.

Я посмотрела на него. Его взгляд говорил о многом, но в первую очередь он выказывал искреннее наслаждение моим выражением лица.

А я наверняка даже глаза прикрыла от удовольствия. И его это порадовало.

– Вкусно, – коротко бросила я, но почти сразу решила показать ему и свою воспитанную сторону, предложив: – Хочешь попробовать? У нее более оригинальный вкус, чем у твоей колы.

– Правда? Тогда давай, – улыбнулся Элиас в ответ.

Я не успела протянуть ему стакан, как он сам вдруг ко мне наклонился. Элиас взял трубочку пальцами, и его лицо оказалось так близко к моему, что я от неожиданности едва не вскрикнула.

– Ты была права, восточная красавица, – сказал Элиас, подняв взгляд и усмехнувшись. – Действительно вкусно.

Но я, кажется, к тому времени уже дотла сгорела от смущения. Однако Элиас не дал моему телу окончательно превратиться в прах, который легко поднял бы ветер и унес куда-нибудь далеко, потому что следом неожиданно сказал:

– Зайдем в мечеть?

Меня очень удивило его предложение.

– Зачем? – спросила я, выбросив опустевший стакан в мусорку вместе с трубочкой.

– Я хочу принять ислам.

Я была готова ко всему что угодно… В смысле, серьезно ко всему, но только не к тому, что выдал этот парень секунду назад.

– Что ты сказал? – спросила я.

– Что слышала, дурочка, – усмехнулся он.

Растерянность заменила все чувства разом. Я хлопала глазами, хотела себя ущипнуть, чтобы убедиться в том, что это не сон. Что я в своем уме.

Так мы и оказались около небольшой и малолюдной мечети, в которую мои родители часто захаживали, чтобы помолиться.

– Хватит, Элиас, – сказала я, затормозив. – Твоя шутка зашла слишком далеко. Идем обратно.

– Но это не шутка, – серьезно сказал он. – Я читал, что ислам можно принять в присутствии… эм… Сейчас, минутку, я вспомню. Только не подсказывай! – Он изо всех сил напрягся и, вспомнив то, что хотел сказать, почти прокричал: – Имам[46]! Да, точно. В присутствии имама.

Я была шокирована этим заявлением, а потом вспомнила о его записке, в которой он уже упоминал, что тайком изучал ислам, и мне стало понятно, откуда он знает об этом.

– Ты…

– Да-да, восточная красавица. Я хочу принять ислам. Вместе с тобой. Если ты не против.

Он улыбался, а я видела его улыбку как нечто самое удивительное, что вообще есть на планете. И его самого я тоже таким считала.

Мы вошли в мечеть, сразу оказываясь в просторном зале с укрытым молитвенными ковриками полом. В воздухе пахло чистой тканью и мускусом. Устремив взгляд на подставку возле себя и на лежащий на ней открытый Коран, сидел мужчина с седой бородой. Имам этой мечети.

– Вот он, – сказал Элиас почти радостно. – Идем быстрее.

Я все еще не могла поверить в происходящее.

Мужчина услышал нас и лишь голову повернул, отрываясь от чтения.

– Добрый вечер, сэр, – поздоровался Элиас, а потом переменился в лице так, будто только что понял, что сказал что-то очень глупое. – Ой… Честно сказать, я даже не в курсе, как нужно к вам обращаться.

– Добрый вечер, молодые люди, – улыбнулся имам, немного растерявшись. – Чем я могу вам помочь?

Элиас набрал в легкие побольше воздуха, посмотрел на меня, потом снова на мужчину. А затем уверенно выпалил:

– Я хочу принять ислам. У вас не найдется свободной минутки, чтобы… Ну, вы же имам вроде, да?

Улыбка имама стала более живой, когда он услышал Элиаса. Мужчина осторожно закрыл Коран, встал, положил его на полку, а затем снова вернулся к нам. Он был одет в арабскую мужскую накидку черного цвета, а на голове сидела белая чалма. Кожа у него была смуглая, характерные черты лица выдавали арабское происхождение.

– Очень радостно мусульманину слышать подобное, – сказал он наконец. Его взгляд метнулся ко мне, и в глазах появились вопросы. Наверняка ему стало интересно, кто я и почему явилась сюда с этим парнем. – Как тебя зовут, сынок?

– Элиас.

– Хорошо. Пойдем.

Мужчина пошел к дальней стене, чтобы не мешать людям, которые могли бы зайти, чтобы совершить молитву, и мы с Элиасом пошли за ним.

– Что ты знаешь об исламе, сынок? – спросил имам, сложив руки в замок.

– Много чего. Я изучил кучу информации. – С легким смешком парень добавил: – Вы бы с катушек слетели, если бы узнали, какой ценой мне досталось все разузнать.

– Это поразительно… Сколько тебе лет?

– Восемнадцать.

– Это твоя подруга?

Я вмиг смутилась от неожиданности. Элиас с улыбкой взглянул на меня.

– Это моя помощница. Она – моя живая энциклопедия по миру ислама.

Мужчина его шутку оценил и улыбнулся еще шире. Потом кивнул мне, приветствуя.

– Ты уверен в том, что готов, сынок? – Он снова переключился на Элиаса. – Принятие ислама – это ответственное решение, которое стоит хорошо обдумать.

– Я уже все решил, – уверенно выдал тот. – Я ужасно этого хочу.

А я вдруг вспомнила его родителей: маму, мистера Хэммингса… Знают ли они о планах сына? Придут ли они в ужас, когда Элиас вернется домой и сообщит им, что стал мусульманином?

Так или иначе, спрашивать об этом было уже поздно.

Я вынула из его кармана карандаш так, что он не заметил.

Имам тем временем кивнул, и лицо его стало невероятно спокойным.

– Хорошо, сынок. Тогда тебе нужно повторить за мной несколько слов.

Элиас выпрямился.

– Да… Я готов, сэр.

Вот-вот будут произнесены слова свидетельства, которые я слышала лишь однажды, когда была в мечети с родителями и наблюдала за тем, как один из друзей папы принимал ислам. В тот день было много трогательных слез.

Я затаила дыхание.

– Ашхаду ан… – произнес имам.

– Ашхаду ан… – повторил Элиас, и я видела, как в неспокойном волнении участилось его дыхание.

Мне захотелось взять его за руку, и вместо этого я ткнула карандашом в его ладонь. Он лишь на секунду опустил взгляд и сдержанно улыбнулся мне, но я видела, как нелегко ему было сдержать смешок.

– …Ляя иляха илляЛлах, – продолжил мужчина.

Я постаралась вести себя спокойнее и убрала карандаш, сев ровно.

– Ляя иляха илляЛлах, – повторил Элиас уверенней.

– Уа ашхаду анна…

– Уа ашхаду анна.

– Мухаммадан уа расулюЛлах.

И сделав вдох, Элиас почти прошептал:

– …Мухаммадан уа расулюЛлах[47].

Вот и все.

Радость переполнила меня до самых краев, в груди затрепетало сердце.

Имам искренне улыбнулся, положил ладонь на плечо парня, коротко кивнул и добродушно произнес:

– Добро пожаловать в ислам, сынок.

Вот так Элиас Конли принял мою веру.

Я любовалась тем, как сияло его лицо, и копошилась в своих воспоминаниях.

Несмотря на то что все люди разные, мы с ним поистине происходили из разных вселенных. Наши души были необъятно далеки друг от друга в масштабах планеты, но сумели найтись. Сумели стать одним целым.

И сейчас, глядя в его черные глаза, которые считала когда-то бесчувственными, я была уверена, что влюблена. Влюблена в то, какой он есть. И в итоге я позволила этому случиться, потому что сопротивляться дальше было бы неразумно.

Мы как Солнце и Луна. Как спокойствие и буря. Как вода и пламя.

Как два таких разных мира, что их столкновение многие посчитали бы сумасшествием. Да и я сама, я тоже бы так посчитала.

Однако теперь я здесь. И он здесь.

И я впервые осторожно тянусь и касаюсь кончиком пальца его одежды, а он ошеломленно смотрит на меня в ответ, не веря в происходящее, будто бы я прямо за руку его взяла. Едва сдерживая смех, я понимаю, что дальше будет только лучше.

А пока посмотрим, куда заведет нас эта дорога.

Сноски

1

Арабские блинчики. Их выпекают только с одной стороны, а затем склеивают в виде кулечка и наполняют начинкой.

2

Исламский женский платок, скрывающий волосы и шею. Но часто под словом «хиджаб» также подразумевают разные виды мусульманской одежды.

3

Священная книга в исламе.

4

Обязательная пятикратная молитва мусульман.

5

Моя сестра (араб.).

6

Жизнь моя (араб.).

7

Главные герои фильма «Бриолин».

8

Главные герои фильма «Назад в будущее».

9

Полуденная молитва мусульман, входит в число пяти обязательных ежедневных молитв.

10

Восточный салат, закуска, в основном состоящая из булгура и мелко порубленной зелени петрушки. Иногда вместо булгура используется кускус.

11

Запеканка из картофеля и фарша.

12

Мама (араб.).

13

American College Testing (англ.) – экзамен, который большинство учащихся США сдают, чтобы поступить в колледж или университет.

14

В исламском праве: близкий родственник, за которого женщина не имеет права выходить замуж по причине родства и с которым имеет право оставаться наедине и отправляться в путешествие.

15

Порядок слов и действий, составляющих мусульманскую молитву.

16

Военизированная ливанская шиитская организация и политическая партия, выступающая за создание в Ливане исламского государства по образцу Ирана.

17

Американский серийный убийца, некрофил и похититель трупов. Один из самых известных серийных убийц в истории США. Его образ широко проник в популярную культуру второй половины XX века.

18

Личная мольба мусульманина на родном языке, обращение к Аллаху. Одна из разновидностей поклонения. Дуа произносят в различных житейских ситуациях. Обычно мусульмане просят Аллаха о помощи, начиная какое-то дело.

19

Эротический развлекательный журнал, впервые вышедший в 1965 году.

20

Американский государственный и политический деятель, актер, 40-й президент Соединенных Штатов Америки от Республиканской партии.

21

«Над пропастью во ржи», перевод Р. Я. Райт-Ковалевой 1960 г.

22

Главный герой романа «Над пропастью во ржи» Джерома Сэлинджера.

23

Раздел американского экзамена АСТ, при котором студентам предлагаются тексты из разных областей знания, и они должны ответить на вопросы, касающиеся основной мысли, деталей и т. д.

24

Главная героиня романа «Кэрри» американского писателя Стивена Кинга, изданного в 1974 году.

25

Длинное традиционное арабское женское платье с рукавами; не подпоясывается.

26

Американский писатель-минималист, автор романов и рассказов. Его произведения описывают жизнь обычных людей и были признаны одними из лучших в своем жанре.

27

Сборник рассказов Реймонда Карвера, опубликованный в 1981 году.

28

Неврологическое расстройство, которое может приводить к трудностям в чтении и письме, распознавании слов.

29

Ведущий американский журнал, основанный в 1930 году Уильямом Вилкерсоном, который отслеживает события в киноиндустрии.

30

Мужской головной платок, служащий в арабских странах в качестве защиты головы и лица от солнца и песка.

31

В старших классах в США ученики имеют возможность выбирать свой учебный план, который может включать в себя различные предметы, сложность курсов и количество часов, проводимых в школе. Таким образом, в классах могут сидеть ученики, не являющиеся одноклассниками.

32

Все то, что разрешено и допустимо в исламе. Наиболее часто это понятие используется для обозначения правильно приготовленной и дозволенной мусульманам пищи, т. е. мяса животного, заколотого во имя Аллаха со словами «Аллаху Акбар», что означает «Аллах Велик».

33

Густой английский соус длительной выдержки на основе уксуса.

34

(Мой) любимый (араб.).

35

Американский киноактер, кинорежиссер, сценарист и продюсер шведского происхождения, знаменитый благодаря ролям в боевиках 1980-х – 1990-х годов.

36

Эротический журнал для мужчин.

37

Традиционный женский головной убор, закрывающий лицо, с узкой прорезью для глаз. Обычно бывает черного цвета.

38

Брат (араб.).

39

Солистки группы ABBA.

40

Группа Modern Talking не пользовалась особой популярностью в США в 80-е годы.

41

Я слишком долго был одинок, о, я не могу быть таким сильным! Не упусти шанс завести роман. Забери мое сердце…

42

Ты мне так нужна, не наступит то время, когда я уйду от тебя…

43

Дорогая, милая леди, ты живёшь без эмоций. Любовь там, где ты ее находишь.

44

Прислушайся к своему сердцу.

45

Безалкогольный газированный напиток.

46

Руководящая должность в исламе. Для мусульман-суннитов слово «имам» чаще всего используется как титул руководителя богослужения в мечети. В этом контексте имамы могут возглавлять исламские богослужения, руководить молитвами, быть лидерами общин и обеспечивать религиозное руководство.

47

Свидетельство веры. Слова, которые произносятся при принятии ислама. «Я свидетельствую, что нет божества, кроме Аллаха, и что Мухаммад – Посланник Его».

Content

Фэя Моран
Такие разные миры

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Сноски