Вилфред Долфсма

Провалы государства

Общество, рынки и правила

Wilfred Dolfsma

Government Failure. Society, Markets and Rules

* * *

© Edward Elgar Publishing Ltd, 2013

© Издательство Института Гайдара, 2017

Слова признательности

Эта книга в значительной степени основывается на результатах моей предыдущей работы, в которой мне повезло участвовать вместе с друзьями и коллегами. Я искренне благодарен Джейн Клэри, Джону Финчу, Кору Гриту, Киллиану Маккарти и Роберту Макмастеру, с которыми мы вместе трудились над осуществлением отдельных исследовательских проектов. В процессе работы я осознал истинные причины своего участия в них (помимо радости, которую приносила мне совместная работа) – все вместе эти проекты образовали единое целое. Мои друзья и коллеги внесли важнейший интеллектуальный вклад в написание этой книги. Без их доброжелательной поддержки она никогда не стала бы тем, чем является сейчас – надеюсь, что вы воспримете ее как источник, полезный для ученых и студентов, политиков и более широкой аудитории, для всех, кто ищет ответа на вопрос о должном месте и роли государства (и экономики).

Некоторые из научных результатов, о которых рассказывается в этой книге, были впервые опубликованы в журналах Journal of Economic Issues, Research Policy и Review of Social Economy. В «Провалы государства» они были включены в пересмотренных формулировках. Я хотел бы выразить огромную благодарность редакторам, ассоциациям и издательствам названных выше журналов за разрешение воспроизвести эти публикации.

Некоторые главы книги основываются на материалах, опубликованных ранее, и используются здесь в пересмотренном виде:

Dolfsma, W. (2005), «Towards a dynamic (Schumpterian) welfare theory», Research Policy, 34(1), 69–82. Copyright © 2012 by Elsevier B. V. Used by permission of Elsevier, Inc. All rights reserved. Not for reproduction.

Dolfsma, W., J. Finch and R. McMaster (2005), «Market and society: (how) do they relate, and contribute to welfare?», Journal of Economic Issues, 39(2), 347–356. Reprinted from the Journal of Economic Issues by special permission of the copyright holder, the Association for Evolutionary Economics.

Dolfsma, W. (2006), «IPRs, technological development and economic development», Journal of Economic Issues, 40(2). Reprinted from the Journal of Economic Issues by special permission of the copyright holder, the Association for Evolutionary Economics.

Dolfsma, W., J. Clary and H. Jensen (2010), «Sen on public policy: private incentives, public virtues?», Review of Social Economy, 68(2), 227–236. Reprinted from the Review of Social Economy by special permission of the copyright holder, the Association for Social Economics.

Dolfsma, W. (2011), «Government failure – four types», Journal of Economic Issues, 45(3), 593–614. Copyright © 2013 by Association for Evolutionary Economics. Used by permission of M. E. Sharpe, Inc. All rights reserved. Not for reproduction.

Dolfsma, W., J. Finch and R. McMaster (2011), «Identifying institutional vulnerability: the importance of language, and system boundaries», Journal of Economic Issues, 45(4), 805–818. Copyright © 2013 by Association for Evolutionary Economics. Used by permission of M. E. Sharpe, Inc. All rights reserved. Not for reproduction.

Dolfsma, W. and R. McMaster (2011), «Policy conflicts: market-oriented reform in health care», Journal of Economic Issues, 45(2), 309–316. Copyright © 2013 by Association for Evolutionary Economics. Used by permission of M. E. Sharpe, Inc. All rights reserved. Not for reproduction.

Глава 1

Введение в проблему провалов государства

Государство, каким бы оно ни было, обязано серьезно относиться к интересам всех членов общества. Основной посыл Великой хартии вольностей (была составлена в 1215 г.) в некотором смысле заключался в ограничении власти короля и установлении, что в своем правлении он должен руководствоваться не только собственным благом. Тем не менее Томас Гоббс в «Левиафане» (1651) утверждал, что только государство способно избавить человека от постоянных терзаний под «страхом смерти, бедности или другого бедствия», от «одинокой, бедной, беспросветной, тупой и кратковременной» жизни. Левиафан – это библейское морское чудище, часто воспринимаемое как сам дьявол. Может показаться, что Гоббс выступал за деспотическое правление, но, возвращаясь к «Государству» Платона (360 г. до н. э.), мы убеждаемся, что многие видели способность Левиафана оказывать благотворное влияние на общество. Государство или некий воплощающий его (в понимании Никколо Маккиавелли) «Государь» (1513) служат интересам определенного общества и имеют право использовать любые средства в отношении как его членов, так и внешних лиц.

Томас Мор, описывая в своей «Утопии» (1516) идеальное общество, по-видимому, расходится с Т. Гоббсом в том, что следует приветствовать любое государство, устанавливающее определенные правила, до тех пор, пока они применяются ко всем и каждому.

Мор, почитаемый Римско-католической церковью, в коммунистических странах и либертарианцами, был предтечей Карла Поппера с его «Открытым обществом» (1945). Сходным образом Дж. С. Милль в статье «О свободе» (1859) высказывал мнение, согласно которому государство, представляя интересы общества, может оказаться неэффективным, потерпеть неудачу и не оправдать наших ожиданий. В соответствии с утилитарным подходом, на котором основывается аргументация Милля, вероятность такого рода события гораздо ниже, чем возможный провал государства, опирающегося на индивидуальные (естественные) права, о чем рассуждает Джон Локк в своем «Втором трактате о правлении» (1689).

Утверждение о том, что государства и правительства время от времени могут терпеть неудачи и провалы, в значительной степени основывается на доводе о неминуемой их неэффективности, приведенном Фридрихом Хайеком в «Дороге к рабству» (1944). В ней содержится предупреждение «об опасности тирании, которая является неизбежным результатом государственного контроля над экономическими решениями посредством централизованного планирования». Страшные события Второй мировой войны были восприняты как предвестие ужасов мирного времени; поэтому обсуждение экономических выгод централизованного планирования привело к широким дебатам. Хайек, вместе со своим коллегой, австрийским экономистом Людвигом фон Мизесом, настаивали на том, что государство, его правительство per se, не способно организовать сбор и обработку всей информации, используемой для централизованной разработки различных планов, на основе которых функционирует коммунистическое народное хозяйство (одновременно были сделаны первые шаги к созданию такой научной области, как информационная экономика). Эта точка зрения значительно отличалась от позиции наиболее авторитетной в то время национальной экономической ассоциации:

1. Мы рассматриваем государство как институт, положительная помощь которого является одним из необходимых условий прогресса человеческого общества[1].

Несмотря на то что в соответствии с первым пунктом первого устава Американской экономической ассоциации государство исполняет благотворные с точки зрения общества функции, в наши дни экономисты весьма скептически оценивают его роль в народном хозяйстве. Помимо экономической теории и политической философии либертарианства важную роль в широком распространении этой точки зрения сыграли Айн Рэнд (с романом «Атлант расправил плечи», опубликованным в 1957 г.), а впоследствии – правительства Рональда Рейгана и Маргарет Тэтчер. Если обратиться к современному обществу, не может ли государство занять в нем роль, позволяющую представлять общественные интересы перед лицом экономической реальности?

Беды и напасти, обрушившиеся в последние годы на экономику, отрицательные результаты и последствия которых до сих пор не преодолены в самых разных странах мира (McCarthy and Dolfsma 2009), показали, что роль государства в обществе должна состоять по крайней мере в установлении правил, которым следовали бы игроки. Без этих правил, ввести которые способно только государство, экономика впадает в амок, или, проще говоря, «съезжает с катушек».

Следовательно, государство необходимо, но его начинания могут потерпеть провал. В то же время в политико-философских по своему характеру дискуссиях довольно редко обсуждаются вопросы, когда государство терпит провал и в чем состоит этот провал. Если же их задают, то обсуждение вращается вокруг уровней государственных расходов (Tanzi 2011): чем крупнее доля общественных расходов в валовом внутреннем продукте (ВВП), тем заметнее провалы правительства. Данный подход к изучению вопроса о надлежащем месте и роли государства в обществе представляется нам приблизительным, едва ли не примитивным. Наиболее наглядно простота (которая хуже воровства) этой позиции, или, если пойти от обратного, фундаментальный характер дискуссии о возможных провалах государства, проявляется в случаях, когда она ведется по вопросам здравоохранения, а также стимулирования инноваций и технологического развития. В этих обстоятельствах преследуются более долгосрочные цели, с монетизацией которых могут возникнуть значительные трудности. Более того, такого рода монетизация нередко наталкивается на сопротивление.

В одном отношении довольно простая идея оценки провалов государства с использованием показателей общественных расходов или долга может быть вполне корректной, когда мы рассматриваем государство как представителя общества, имеющего непосредственное отношение к экономике. В социальных науках вопрос о соотношении рынка и общества является предметом горячих дебатов (более подробно см. главу 2). На уровне теории этот дискурс восходит к изучению социального порядка (уклада) и идеям Томаса Гоббса, Адама Смита и Давида Юма. В рассматриваемой нами дискуссии присутствуют множество важных идеологических «обертонов», связанных с относительной значимостью рынка для благосостояния и благополучия. Как правило, благосостояние концептуализируется в понятиях, связанных с материальными благами, и мы предполагаем, что и рынок, и общество способствуют повышению благосостояния и благополучия. Однако область рынка «соседствует» с другими различными сферами. Поэтому определенное рыночное достижение может способствовать повышению благополучия, которое не «захватывается» благосостоянием, – в этой главе данное положение отнюдь не отрицается. В процессе концептуализации соотношения рынка и общества мы уделяем более пристальное внимание периодам реформ, рассматривая в качестве примера преобразования в сфере здравоохранения.

Глава 3, в которой представлено эмпирическое исследование Киллиана Маккарти и Тао Чжу, показывает, насколько влиятельным может быть государство. Знакомство с его результатами позволяет осознать громадность «Г-фактора» (то есть фактора государства) – характеризуя происходящее на рынке, часто используют понятие «невидимой руки». Однако во многих случаях увидеть реальные последствия действий государства еще труднее, чем разглядеть причины и следствия чисто рыночных событий. Правительство, полагающееся на использование монетарных стимулов, затрагивающих внешние мотивы граждан, может функционировать отнюдь не так, как ожидают экономисты, даже такие просвещенные, как лауреат Нобелевской премии Амартия Сен.

Экономисты рассматривают рынок как принимаемую по умолчанию основу общественного порядка, обращая взгляд на роль государства только в случаях провала рынка. В то же время убедительный анализ роли правительства в экономических процессах должен начинаться с рассмотрения провалов государства как таковых. Опираясь на научные достижения институциональной экономики, экономического анализа права, а также философии права и делая особый акцент на необходимости правил ведения хозяйственной деятельности, мы развиваем в главе 5 понятие провалов государства, выделяя четыре их основных типа. Правительство имеет возможность создавать для хозяйственных процессов и акторов институциональные структуры или устанавливать правила[2], которые могут быть (1) слишком подробными, (2) слишком общими, (3) волюнтаристскими или (4) вступающими в конфликт с иными правилами, действующими в отношении других взаимосвязанных вопросов (могут носить и неэкономический характер). Провал государства иллюстрируется в контексте закона о правах на интеллектуальную собственность (ИС) в его связи с антимонопольным законодательством. В главе 6 рассматривается провал государства четвертого типа – политический конфликт – в контексте здравоохранения, а в главе 7 мы показываем, что политический конфликт, внутренне присущий политическому полю прав на ИС, оказывает реальное динамическое воздействие на технологическое и экономическое развитие.

В главе 8 прослеживаются попытки правительства (Голландии) восстановить систему предоставления услуг в системе здравоохранения, в которой «рынок» играет более значимую роль. Несмотря на высокое качество здравоохранения в этой стране и относительно низкие издержки предоставления соответствующих услуг, нам представляется, что данное обстоятельство никак не связано с недавними попытками государства возродить эту систему. В результате внедрения в систему предоставления медицинской помощи правил, подобных рыночным, возник рынок «без руля и без ветрил». «Заслуга» в этом целиком и полностью принадлежит государству, которое так и не пришло к пониманию, что рынки должны быть обеспечены адекватными правилами. Вместо этого оно «свалило в кучу» правила из различных областей или систем, не озаботившись проверкой их соответствия друг другу, вследствие чего возникла ситуация, когда их поддержка и их воспроизводство так и не стали эндемичными (что изначально было отнюдь не очевидно). Начиная с самых первых шагов правила оказались весьма уязвимыми. Концептуальному обсуждению институциональной уязвимости посвящена глава 9. Эта уязвимость возникает в процессе коммуникаций между акторами, разговаривающими друг с другом на одном языке. Для того чтобы воспринять данное положение, требуется знание аргумента Джона Серля о языке как о фундаментальном институте (Searle 1995, 2005). Язык обозначает и очерчивает границы сообщества. В отсутствие общего языка сообщество никак не способно функционировать. Язык, в свою очередь, задает границы сообщества, позволяя ему осуществлять целенаправленные внутренние коммуникации. Но языковые коммуникации сопряжены с неоднозначностью. Поэтому институциональное воспроизводство при посредстве языка представляет собой процесс с неопределенным результатом (Luhmann 1995).

Динамика народного хозяйства во все большей степени зависит от знаний. Поэтому статическая экономическая теория благосостояния, по Вильфредо Парето, является неадекватной и нуждается в дополнении, которым может выступить динамическая (шумпетерианская) теория благосостояния, признающая роль знаний и коммуникаций. В главе 10 предлагаются идеи, которые могут использоваться для ответов на вопросы о том, в какой степени вводимые и поддерживаемые государством правила позволили добиться успеха или привели к неудаче. Кумулятивный характер приращения знаний в социальной среде нередко затрудняет их распространение или обмен. Мы рассмотрим различные издержки коммуникаций, от которых зависит приращение новых знаний. Оценка изменений в законодательстве, связанном с правами на интеллектуальную собственность, позволит определить степень их воздействия на коммуникативные издержки, а значит и на экономическое благосостояние в будущем – добьется ли государство желанного успеха или в очередной раз потерпит провал?

Глава 2

Соотношение рынка и общества[3]

Одна из классификаций соотношения рынка и общества представлена на рис. 2.1–2.3, отображающих три возможных широких способа его восприятия. На рис. 2.1 рынок (или рынки) представлены как две отдельные области. Очевидно, что примером данной трактовки является неоклассическая экономическая теория, а именно вальрасианский подход[4]. Рынок и общество остаются разделенными во все времена. Безусловно, точка зрения на рынок, которая содержится в литературе, является в высшей степени абстрактной, – по словам Фрэнка Хана, рынки всего лишь «придуманы» – вследствие чего ее реалистический характер может быть поставлен под сомнение. Посягательство рынка на общество приводит к возникновению, по крайней мере у некоторых, чувства отчуждения, в том смысле, в котором мог бы начать изложение своей теории Карл Маркс. Появление этого чувства может быть вызвано различиями в мотивах, которые движут людьми в обеих сферах, их различным ви́дением мира в те моменты, когда они воспринимают себя пребывающими в одной и в другой сферах (van Staveren 2001; Le Grand 2003). Кроме того, рис. 2.1 представляет еще одну точку зрения на соотношение рынка (рынков) и общества. Имеется в виду позиция Талкотта Парсонса и Нейла Смелзера (Parsons and Smelser 1956). По мнению этих исследователей, различные рынки (nota bene: во множественном числе) зарождающиеся и развивающиеся на границах различных сфер, такие как полития и другие подсферы общества, фактически изолируют данные сферы друг от друга (Finch 2007).

Рис. 2.1. Сепаратистская точка зрения: отдельные друг от друга рынок и общество

Второй подход к концептуализации рынка по отношению к обществу наиболее последовательно представлен в трудах Карла Поланьи (Polanyi 1944; Поланьи 2002) и Марка Грановеттера (Granovetter 1985; Грановеттер 2002). Рынок воспринимается ими как неизбежно и глубоко встроенный в общество в целом, включая такие рыночные институты, как деньги и фирма. В данном случае рост сферы рыночных отношений может интерпретироваться как расширяющийся эллипс в рамках более широких социальных границ, отображенных на рис. 2.2. Растущий рынок взаимодействует с обществом, в процессе чего изменяются и первый и второе, даже тогда, когда рынок концептуально имеет генерализованные черты (Rosenbaum 2000). Установление воздействий растущего рынка на общество неоднозначно. Действительно, проведение границ между рынком и обществом носит бессистемный характер, что признают специалисты и по социальной, и по институциональной экономической теории (Waller 2004; Dolfsma and Dannreuther 2003b). Отсюда последствия расширения сферы рыночных отношений далеко не очевидны даже в тех случаях, когда повышение материального благосостояния не вызывает сомнений. Институциональные и социальные экономисты должны задать вопрос: «Какой ценой?» Поскольку расширение сферы рыночных отношений вызывает изменения в обществе, сравнение возникшей ситуации с предшествующим положением представляет собой сложную задачу. Очевидно, что проведение такого сравнения с точки зрения благосостояния по Вильфредо Парето невозможно, поскольку его структура основана на подходе, согласно которому рынок и общество – это две отдельные сферы (рис. 2.1)[5].

Рис. 2.2. Вложенная точка зрения: рынок встроен в общество

Согласно точке зрения, на которой основываются кейнсианские концепции государства всеобщего благосостояния, рынок рассматривается как регулируемый господствующими социальными или социетальными ценностями, такими как нормы распределительной справедливости, и являющийся элементом этой системы ценностей (рис. 2.2) (O'Hara 2000; Fine 2002). С точки зрения справедливости распределения процесс либерализации и приватизации («реформа») сводится к ослаблению роли государства, что рассматривается как сдвиг в системе ценностей в направлении отдельной личности, а также в направлении негативной свободы. В этой перспективе государство рассматривается как аппарат насилия, а рынок – как область свободы (van Staveren 2001).

С другой стороны, рынок можно рассматривать не как монолитный, но как гетерогенный феномен (Hodgson 1999)[6]. На рис. 2.3 мы видим результат размытия границ Парсонса-Роббинса между экономической и социальной областями, когда утверждается, что условием функционирования рыночной системы является присутствие в рыночном контексте нерыночных элементов. Это не означает, что «социетальные» элементы рождаются рынком, что общество всецело подчинено рынку или находится в его тени. Данная точка зрения в значительной степени зависит от того, как определяется рынок, и, как представляется, требует применения строгого определения, согласующегося с «контрактным» (договорным) подходом, предполагающим повсеместное распространение отношений рыночного типа между агентами (Hodgson 1999)[7]. По сравнению с двумя предыдущими подходами в данном случае имеет место принципиально иной взгляд на природу роста рынка. Используемые аргументы относятся не только к вторжению конкретных рынков в другие области общества, но к тому, как на них распространяется мыслительный процесс рыночного типа и связанные с ним способы мышления и восприятия. По Джеффри Ходжсону и другим авторам, такого рода экспансия возможна, но она ни в одном из случаев не способна полностью «затенить» все элементы «общества» в пределах рынка не подвергая опасности саму себя. Даже тогда, когда Ходжсон не дает точного определения «примесного состояния» и не указывает, явным образом, к чему оно относится, мы понимаем, что присутствие «примесей» связано с мотивами акторов и их отношениями друг с другом. Как представляется, это соответствует точке зрения Ходжсона (Hodgson 1999).

Рис. 2.3. Примесная точка зрения: общество в границах рынка

Таким образом, взгляд на вклад рынков в благосостояние зависит от концептуализации соотношения рынка и общества. Восприятие экономики (сферы экономических отношений) как сферы, существующей отдельно от общества, сопровождается убеждением о том, что рынки с необходимостью вносят вклад в благосостояние. Учитывая, что в соответствии с мейнстримом экономической теории рыночные отношения имеют самое широкое распространение, мы утверждаем, что вышеизложенное является корректным отображением экономической ортодоксии. В экономической теории преобладают функциональные концепции рынка – в соответствующих условиях рынок является проводником эффективности; отсюда он порождает благосостояние, а также благополучие. Создание этих условий задает направления политики. В то же время «сепаратистская» точка зрения отнюдь не является единственно возможной перспективой рассмотрения соотношения общества и экономики. Есть еще по крайней мере две точки зрения, которые приняты и развиваются в институциональной и социальной экономической теории, а также в других научных дисциплинах. Три точки зрения на соотношение экономики и общества могут использоваться для уточнения взаимодействий между рынком и обществом.

2.1. Изменение отношений между рынком и обществом

Мы признаем, что функционирование рынков способно привести к увеличению благосостояния и благополучия. Данное положение получило различные теоретические обоснования и было подтверждено эмпирически. В этой главе мы отнюдь не пытаемся поставить его под сомнение, но указываем на «темные стороны» рынков. В процессе изменения или реформы существует реальный способ представления отношений между рынком и обществом и стороной «защиты», и стороной «обвинения». Мы разделяем позицию тех, кто защищает изменения. Для того чтобы четко и наглядно показать ее, обратимся к примеру реформ в сфере здравоохранения.

В стабильных условиях акторы, участвующие в той или иной деятельности, признают, что ее экономические аспекты «вложены» в более широкий социальный контекст; данная точка зрения представлена на рис. 2.2. Они признают и то, что мотивы, направляющие их действия, как и действия других людей, отражают ряд соображений, часть из которых является материально ориентированной, в то время как другая часть носит в большей степени реляционный, связанный с отношениями, характер (рис. 2.3). В условиях изменения «адвокаты» ссылаются на «чистую» ситуацию как на рис. 2.1, на котором рынок и общество представлены двумя отдельными сущностями как с точки зрения сфер, так и с точки зрения мотивов. При этом они указывают на предполагаемые социально-культурные ценности, лежащие в основе рынка – транспарентность, ответственность и эффективность. Эти ценности служат ориентиром для тех, кто находится в поиске новых институциональных условий (см.: Dolfsma 2004). Возникновение новой стабильной ситуации означает, что изменившаяся деятельность с необходимостью вступает в отношения с окружающим ее обществом в целом, в результате чего появляются «примеси», «загрязнения». Тем не менее бифуркация между обществом и рынками (некоторыми) является достаточно серьезным (с неолиберальной точки зрения) основанием для проникновения первого в сферу последних. Даже в случае отсутствия убедительных свидетельств в пользу реформы, когда утверждения о ее влиянии вызывают только растерянность, могут раздаваться голоса, настаивающие на том, что отсутствие желаемых результатов вызвано тем, что пока были осуществлены лишь частичные преобразования. Политические следствия данной точки зрения очевидны: расширение рыночной области на эти неэкономические/рыночные области необходимо для создания «соответствующих условий». Следствием же возникновения последних становится повышение эффективности, а значит и благосостояния (понимаемого согласно паретианской/утилитарной структуре). Так и произошло в случае реформ в здравоохранении (Light 2001a), подробный разбор которых приводится ниже.

2.2. Здравоохранение

В последние годы во многих странах сфера здравоохранения является объектом непрерывных реформ, подразумевающих возрастающую роль рынка (McMaster 2002). Их экономическое обоснование по большей части базируется на предположении, что здоровье и здравоохранение могут рассматриваться как товары[8]. Действительно, любая реформа, ориентированная на рынок, требует все более частого обращения к контрактуализации отношений между сторонами, расширению договорной сферы, идет ли речь о пациенте и враче, или, как это имеет место в Великобритании, о вертикально дезинтегрированных частях системы. Учитывая стремление подвести все действия под рубрику эффективности, эта расширенная кодификация сопровождается апелляцией к множеству количественных показателей. Более того, такого рода шаги вращаются вокруг выработки монетизированных показателей ценности и технических приемов экономической оценки, указывая на превращение здравоохранения в товар[9]. Ценность деятельности концентрируется в меновой ценности, в противоположность потребительской ценности; отсюда требование измеримости, поддерживающее сосредоточенность на результатах, посредством таких показателей, как индикаторы деятельности. Все это поощряет тенденцию и установку на консеквенциализм.

В сущности, все это включает в себя «рынок» и ссылки на рынок, которые приобретают больший вес, нежели ссылки на другие организационные механизмы. Размышляя о происходящих изменениях, можно прийти к выводу, что они указывают на то, что рассматривавшиеся нами три точки зрения на отношения между рынком и обществом помогают лучше понять процесс. Кроме того, бросается в глаза, что способ защиты и осуществления изменений, по крайней мере в случае здравоохранения, предполагает удаление из системы в попытке создания чистого рынка de novo ряда элементов, рассматриваемых как неэкономические (Light 2001 a, b). Для специалистов по институциональной и социальной экономической теории очевидно, что такого рода попытки обречены на провал. В новой конфигурации подсистеме придется поддерживать отношения с другими подсистемами и обществом в целом (Light 2001a). Между ними никогда не существует четких и ясных границ; они изменчивы и проницаемы. Кроме того, «примеси» (мотивы) – при условии, конечно, что перед этим от них удалось избавиться – вновь проникают и в саму подсистему, которая, как полагали, нуждалась в «очистке».

Мы рассматриваем возможность того, как неизбежность возвращения к ситуации «инфицированности» – существующей лишь в головах теоретиков чистого рынка – может быть показана с точки зрения индикаторов, введенных самими такого рода адвокатами в поисках способа переделки системы. Поскольку ожидания «адвокатов» так и не сбылись, пришлось предлагать новые программы реформ (Hendrikse and Schut 2004), пришлось повторно предпринимать меры и встраивать механизмы. Поскольку такого рода меры и механизмы не позволяют предусмотреть все возможные в будущем обстоятельства, а также потому, что такого рода меры и механизмы неизбежно дополняют друг друга во взаимосвязанных областях, ограниченное влияние новых программ реформ было ожидаемым. В экономической теории эти два довода являются общепризнанными (Milgrom and Roberts 1990). Например, занятые в секторе люди изменяют свое поведение так, чтобы действовать согласно условиям введенных рыночных механизмов и мероприятий, но в действительности они способны «перехитрить» их, что отрицательно сказывается на эффективности. В некоторых случаях это является прямым нарушением условий, как в Великобритании, где участники сектора проводят встречи с целью координации деятельности, что прямо запрещено государственными нормами и правилами, а также договорами. В данном случае используются установленные в прошлом «социетальные» связи – отношения с людьми, которым можно доверять (Light 2001 a, b).

В то же время в здравоохранении все большее значение придается управлению предоставлением услуг, в частности методами, усиливающими воздействие финансовых стимулов (на врачей), а также предусматривающими использование ценообразования. Самое пристальное внимание уделяется вопросам отчетности и применению экономической риторики (используемой представителями мейнстрима) и дискурса (см., например, Fitzgerald 2004; chapter 8). По мере изменения риторики и дискурса здравоохранения новые метрики, новые показатели приобретают все большее распространение. Как теоретически обосновал и показал на большом количестве примеров из разных сфер жизни Витольд Кула, вновь введенные меры и показатели быстро «встраиваются» в существующие методы и практические приемы (Kula 1986), отчасти подрывая область своего применения (см.: Light 2001a). Как утверждают Джон Дэвис и Роберт Макмастер, реформа здравоохранения, и обосновывающая ее экономическая теория, по всей видимости, поощряют изменения характера медицинской помощи, предоставляемой системой здравоохранения (Davis and McMaster 2004). На образ действий и поведение врача в какой-то степени влияют социальные обязательства, обусловленные членством и принадлежностью к профессиональной группе, принесшей клятву Гиппократа. Пристальное внимание к измеримости и эффективности «разъедает», разрушает доверие, которое лежит в основе кооперации в рамках системы здравоохранения, необходимой для оказания (эффективной) медицинской помощи (Hunter 1996). Обстановка высокого доверия замещается обстановкой низкого доверия, когда рычаги контроля оказываются в руках разных людей с различными воззрениями на «должную помощь» (Fitzgerald 2004; chapter 8). Происходит маргинализация профессионального мнения. Вопрос о том, целиком ли это противоречит социальным отношениям, ассоциирующимся со все более частыми обращениями к шагам рыночного типа, таким как измерение результатов деятельности, монетизация стимулов и контрактуализация взаимодействий, является спорным. Тем не менее в некоторых недавних антропологических и этнографических научных трудах высказывается предположение о том, что изменения в механизмах управления предоставлением медицинской помощи приводят к изменению ее сущности, ее природы (см., например: Fitzgerald 2004; van der Geest and Finkler 2004). Отсюда ориентация на рынок поощряет менеджеров службы здравоохранения к принятию более абстрактной и обезличенной точки зрения на процесс оказания помощи, близкой к декартовскому подходу (Davis and McMaster 2007)[10]. Это контрастирует с более личностным фокусом части, хотя и не всех, клинических услуг, что может привести к конфликту и дезориентации агента (Fitzgerald 2004), а также к более узкой и редукционистской точке зрения на медицинскую помощь.

Концептуализация рынков как отдельных сфер, на которой основывались реформы, носила чрезмерно ограничительный характер, не соответствовавший концептуализации потенциального влияния рынков на общество, благосостояние и благополучие. Благодаря научным достижениям, в первую очередь К. Поланьи, М. Грановеттера и Дж. Ходжсона, стала возможной иная, более реалистичная, концептуализация соотношения рынка и общества. Этот подход расширяет представление о благосостоянии за пределы монетизированных параметров экономической ортодоксии и проникает в политические дебаты, благодаря признанию того, что функционалистская интерпретация рынка основывается на специфическом подходе к его связи с обществом.

2.3. Заключение: рынки, общество и благосостояние

В этой главе мы представили различные точки зрения на соотношение рынка и общества: рынок как отдельная сфера, рынок как вложенная область и «примесный» рынок. Как представляется, использование этих характеристик предполагает возможность проведения границ между различными областями. Но здесь возможны проблемы. Рассматривая в этой главе растущую роль рынка, как и в случае с реформой систем здравоохранения во многих развитых странах, мы говорим не об увеличивающемся в количественном смысле рынке, а о качественном расширении рыночной сферы, которая проникает в другие, смежные с ней области.

В процессе изменений, направленных на расширение роли рынка, на первый план выходит одна из рассматривавшихся нами точек зрения – экономика как отдельная от общества сфера. Она превращается в движущую силу институциональных изменений. Применительно к здравоохранению мы утверждали, что введение любых новых показателей такого рода отнюдь не привносит предполагаемый контекст чистого рынка. Эти новые показатели с необходимостью должны вновь встраиваться в общество, поскольку к системе в целом добавляются «примеси» – (вновь) возникающие «другие» неэкономические мотивы. Внедрение в «гибридный» контекст элементов чистого рынка совсем не обязательно приводит к росту благосостояния, не говоря уже о благополучии.

Представление о благосостоянии, в первую очередь с паретианской точки зрения, зависит от понимания рынка как отдельной от общества сферы. Имеется в виду, что «рынок» рассматривается одновременно как (необходимое) понятие, посредством которого достигается понимание благосостояния, и как требование об агрегировании индивидов, исполнение которого позволяет нам содержательно рассуждать об общественном благосостоянии. Казалось бы, в интересах измерения благосостояния мы должны принять, что общество = экономике. Для того чтобы возникла возможность понимания, в соответствии с которым общество в целом вносит вклад в повышение благосостояния, необходимо распространить идею рынка на пока свободные от нее сферы. В то же время мы утверждаем, что эта концептуализация рынка, а также интерпретация его соотношения с обществом, должны быть гораздо более сложными, допускающими изменение границ между двумя сферами, что позволяло бы «вступить в игру» различным мотивам, а также предложить понятие благосостояния, более близкого к благополучию. Предлагаемый подход противоречит положениям мейнстрима экономической теории, паретианской перспективы благосостояния (см.: Dolfsma 2005), а также точке зрения на экономику как на отдельную сферу. Благополучие более свободно связано с рынками и в еще меньшей степени подвержено их влиянию – положительному или отрицательному – в зависимости от развития рынков, их расширения, а также от процессов поступления в них «примесей» или очистки. Делать выводы о степени благополучия мы можем, конечно же, только после того, как «осядет пыль», поднятая изменением границ между рынком и обществом.

Глава 3

Г-фактор

Определение веса «видимой руки» государственного вмешательства

Киллиан Маккарти и Тао Чжу

В этой главе мы анализируем китайский рынок недвижимости, что позволяет нам предложить комментарии относительно применимости современных моделей этого рынка в экономической теории, а также обсудить некоторые проблемы современного состояния Китая на его пути к капитализму. Используя простую эмпирическую модель, а также данные о рыночных результатах в отрасли недвижимого имущества за 2000–2010 гг., мы приходим к выводу, что «рыночные модели» объясняют не более 1 % дисперсии в продажах недвижимости на этом, казалось бы, относительно нерегулируемом рынке. Добавление к спецификации модели переменной, позволяющей учесть вмешательство государства, позволяет нам предложить «модель регулируемого рынка». В результате ее прогностическая сила «взлетает» до 87 %. В «модели регулируемого рынка» значение ценовой системы дезинтегрируется – динамику рынка определяет не цена, а предложение со стороны государства. Мы предлагаем доказательство важной роли «видимой руки» правительства на китайском рынке недвижимости, то есть в секторе, казалось бы, относительно свободном от государственного вмешательства.

3.1. КНР и китайский рынок недвижимости

Превращение КНР в экономическую сверхдержаву – хорошо документированный процесс. В то же время одна из самых его драматических историй – история китайского рынка недвижимости – остается на периферии внимания. Мы можем выделить в его развитии несколько ключевых дат и политических документов. Их изучение позволяет идентифицировать три основные фазы эволюции рынка: период национализации (1949–1976 гг.) и время экономической реформы, которая подразделяется на два этапа – 1979–1994 гг. и с 1994 г. по настоящее время.

Национализация (1949–1976)

В 1949 г. к власти в Китае пришла Коммунистическая партия; государство быстро перешло к национализации всей частной собственности и разрушило систему частного жилищного строительства (Kuang 1992; Wang 1990). Вся недвижимость, принадлежавшая бывшим чиновникам, «антикоммунистическим реакционерам» и иностранным капиталистам, была конфискована (Zhou and Logan 1996). В 1953 г. в КНР были созданы муниципальные бюро управления жилищным фондом, призванные национализировать: (1) все жилые дома площадью от 100 кв. м и выше (обычно в этот целевой диапазон попадало жилье, принадлежавшее этническим китайцам, проживавшим за границей, и оставшимся представителям мелкой буржуазии, таким как купцы и владельцы малого бизнеса); (2) весь арендный жилищный фонд, находившийся в частной собственности; и (3) все коммерческие здания, находившиеся в частной собственности. Часть недвижимости оставалась вне этой сети. Она перешла в собственность социалистического государства во время Культурной революции (1966–1976) (Kuang 1992; Wang 1990). Одновременно была полностью запрещена продажа земли и застройка участков в спекулятивных целях (Wang 1990). В 1949–1976 гг. жилье рассматривалось как право на социальное обеспечение (Andrusz 1984): жилая недвижимость не подлежала покупкам и продаже, а распределялась в соответствии с правом на получение жилья (Zhou and Logan 1996). Арендные ставки устанавливались так, что «собственность» на сдаваемое в аренду недвижимое имущество не приносила никакого дохода (Deng et al. 2009; Lee 1988)[11]. Поскольку минимальная стоимость обслуживания более чем в три раза превышала собиравшуюся арендную плату, а фактические издержки предоставления жилья были почти в 25 раз выше (World Bank 1992), стимулы к инвестициям в жилищное строительство в рассматриваемый период практически отсутствовали. Вследствие этого в 1949–1979 гг. Китай одновременно испытывал острую нехватку жилья и страдал от ухудшения состояния имевшегося жилищного фонда, как с точки зрения его качества, так и в количественном смысле. Согласно действовавшей в КНР норме однокомнатная квартира предназначалась для проживания двух человек, двухкомнатная – трех-пяти и трехкомнатная – шести-восьми человек (Friedman 1983). В действительности не выполнялись и эти нормы, так как жилья постоянно не хватало (Zhou and Logan 1996). К 1978 г. норма жилой площади в расчете на человека составила 3,6 кв. м. (Li 1998). При этом 60 % жилищных единиц (квартира или дом) в КНР не имели исключительного доступа к проточной воде, 72 % были лишены санитарно-технических помещений и соответствующего оборудования и у 71 % отсутствовали собственные кухни (цит. по: World Bank 1992). Вследствие роста численности населения с 541 млн в 1949 г. до 961 млн человек в 1978 г. средняя жилая площадь в расчете на душу населения упала с 4,5 кв. м до 3,6 кв. м соответственно (Li 1998).

Модернизация (1979–1994)

Принимая во внимание эти ограничения, в 1979 г. государство вступило в период экономической реформы. Постепенно вновь были введены права собственности и свободная купля-продажа, что позволило воспользоваться выгодами постепенного улучшения ситуации и превратить сектор, который в прошлом поглощал государственные ресурсы и требовал все бóльших непроизводительных инвестиций, в двигатель экономического роста. В 1982 г. в Государственном совете КНР была создана специальная группа, ответственная за проведение реформы в жилищной сфере. По ее инициативе в качестве площадок для эксперимента по проведению преобразований были выбраны 4 города (впоследствии эксперимент был расширен еще на 80 городов в 23 провинциях страны) (Wang and Murie 2000; Zhou and Logan 1996). Арендные ставки были изменены, и началась приватизация жилищного фонда. В рамках последней государство инициировало процесс повторного подтверждения и перерегистрации прав на владение недвижимым имуществом, экспроприированным в годы Культурной революции. Огромное увеличение инвестиций в жилищное строительство, массовая приватизация государственного жилищного фонда и предложенные правительством сильные стимулы к покупке жилья подпитывали резкий экономический подъем. В результате к началу XXI в. доля частных домовладений в Китае возросла до 80 %.

В 1988 г. центральное правительство КНР приняло важный документ – «План осуществления постепенной реформы жилищной системы в городах и других населенных пунктах». Его основная цель состояла в эксплицитном преобразовании жилья из социального блага в «квазитовар», посредством привлечения денежных средств, необходимых для покрытия затрат на строительство и обслуживание жилых домов, а также в ограничении спроса на жилье (Zhou and Logan 1996). В результате по всей стране начались продажи государственных жилищных единиц по сильно заниженным ценам. Если продать дом или квартиру было невозможно, предпринималась попытка повысить арендную плату за жилье, несмотря на то что это увеличение все еще носило преимущественно символический характер и не покрывало основные расходы на техническое обслуживание. Как предполагалось, повышение арендной платы будет стимулировать вложения в приобретение квартир и домов со стороны жильцов (по сравнению с арендой, покупка жилья является более экономически выгодной), а также государственных и частных инвесторов (обещание более высоких доходов). Таким образом, политики, ответственные за разработку реформ, направленных на избавление от недостатка жилья и неравенства в его распределении, присущих социалистической жилищной системе, начали использовать рыночные силы.

До начала преобразований в КНР отсутствовал «рынок недвижимого имущества». В городах встречались частные дома и квартиры, а также допускался обмен государственного жилья, но реальные продажи осуществлялись редко. Земля принадлежала и все еще принадлежит государству. Изъятие земель для проектов, связанных с застройкой, происходило в рамках процесса централизованного планирования. Центральные, провинциальные и муниципальные органы исполнительной власти обладали полномочиями, необходимыми для того, чтобы обращать в свою собственность и распределять городские земли, а также здания. При этом владельцы последних могли получать лишь минимальную компенсацию. Аналогично органы власти были наделены правом изъятия земель сельскохозяйственного назначения, использовавшихся для государственных проектов застройки. Собственники таких земель в лице народных коммун могли рассчитывать на достаточную компенсацию. В 1988 г. Всекитайское собрание народных представителей внесло изменения в Конституцию КНР. В ней впервые появилось положение о возможности «передачи прав на землепользование». Тем самым государство юридически признало права собственности.

Но и в условиях нового режима правления эти права оставались слабыми, а рынок по-прежнему контролировался органами исполнительной власти (в первую очередь, муниципальными). В 1992 г. Министерство ценообразования на товары, Министерство строительства и Министерство финансов КНР приняли совместное постановление «О временных мерах по установлению цен на общедоступное жилье». Оно стало правовой основой для ценообразования на жилую недвижимость, диктуя законодательными средствами степень открытости системы ценообразования. Впрочем, на практике муниципальные органы власти устанавливали цены произвольным образом. Так цены на земельные участки варьировались от 10 до 1500 юаней за 1 кв. м, а на общедоступное жилье – от 500 до 3000 юаней за 1 кв. м (Zhou and Logan 1996). Очевидно, что китайские власти предприняли ряд шагов в правильном направлении, но для выполнения поставленной задачи необходимо было проделать еще очень большую работу.

Приватизация (с 1994 г. по настоящее время)

Важной вехой на пути к созданию рыночной системы стал 1994 г., когда правительство КНР приняло «Постановление об углублении реформы в городском жилищном строительстве». Во исполнение этой директивы были разработаны программы по развитию рынка жилищного строительства со стороны предложения и со стороны спроса. Что касается первой из них, то правительство КНР приняло решение о создании многоуровневой системы обеспечения жильем групп населения с различным уровнем доходов. Для поддержки спроса была учреждена двойная система финансирования жилищного строительства, объединяющая социальные и частные сбережения (Wang and Murie 2000; Deng et al. 2009). Семьи, приобретавшие жилье по рыночным ценам, получали полные права собственности, включая право на перепродажу квартир на открытом рынке, в то время как семьи, заплатившие за него субсидированную цену, получали право на частичное владение жильем, заключавшееся в ограничениях на его перепродажу (State Council 1994).

Непосредственно после реформы 1994 г. в КНР начался быстрый рост отрасли профессиональной жилищной застройки и беспрецедентный подъем жилищного строительства. Но квартиры в жилых домах продавались не отдельным семьям горожан, а в большинстве своем трудовым единицам[12], которые затем перепродавали их своим сотрудникам с очень большими скидками (Wang and Murie 1996). Поскольку многие трудовые единицы были государственными и не сталкивались с жесткими бюджетными ограничениями, их покупательское поведение оказало значительное искажающее воздействие на развивавшийся рынок жилищного строительства. В 1990 г. в городах КНР в целом 59 % жилья принадлежало и управлялось трудовыми единицами (Yang and Wang 1992). Даже в Шанхае, где в 1990 г. трудовые единицы владели и управляли 12 % жилых домов, на их долю приходилось около 86 % нового инвестиционного капитала, который вкладывался в государственное жилищное строительство (Bian et al. 1995; Zhou and Logan 1996).

Признавая это, правительство КНР в 1998 г. приняло решение о необходимости разрыва связи между трудовыми единицами и обеспечением жильем. В частности, в соответствии с «Официальным заявлением Государственного совета о дальнейшем углублении реформы системы обеспеченности жильем в городах и ускорении жилищного строительства», трудовым единицам было запрещено строить или приобретать новые дома и квартиры для своих сотрудников. Это означало фактическую отмену принципа социального распределения жилья, применявшегося более чем 40 лет (Ye and Wu 2008). В рамках этой стратегии жилищного строительства жителей городов поощряли к поиску подходящего жилья на рынке в зависимости от их собственных сбережений и доходов. Они уже не могли и дальше полагаться на органы власти или любую другую институциональную поддержку в приобретении недвижимого имущества. Таким образом, реформа 1998 г. стала поворотным пунктом преобразований в жилищной сфере КНР. Реальные рыночные механизмы заработали и в жилищном строительстве, и в приобретении жилья (Deng et al. 2009; Ye and Wu 2008).

Реформа принесла хорошо осязаемый эффект. Новая жилищная политика вышла на «проектную мощность» в январе 2000 г., а в 1997–2005 гг. годовой объем инвестиций в жилищное строительство увеличился примерно в 6 раз (Ye et al. 2006). Улучшились и жилищные стандарты: в городах Китая жилая площадь в расчете на душу населения увеличилась с 3,6 кв. м в 1978 г. до 17,8 кв. м в 1997 г. и до 24,97 кв. м в 2004 г. (Ye and Wu 2008). Благодаря массовой приватизации государственного жилья и предложенным правительством КНР сильным стимулам к приобретению домов и квартир, резко увеличился и уровень владения жильем, достигший в 2004 г. примерно 80 % (Feng 2003). Расширение прав собственности, свобода покупки и продажи жилья, а также возможность использования выгод от улучшения жилищных условий привели к тому, что «бездонный колодец», который «засасывал» огромные государственные ресурсы и непроизводственные инвестиции, превратился в двигатель экономического роста. Инвестиции в жилищное строительство, составлявшие в 1949–1978 гг. 1,5 % ВВП КНР (World Bank 1992), в 2005 г. достигли уровня в 7 % ВВП. Осуществление проекта массовой приватизации жилья и сильные стимулы к его покупке, предложенные правительством, привели к резкому улучшению жилищных условий и доли владельцев собственных домов и квартир (Li 1998; Ye and Wu 2008). Высокий спрос на жилье сохранялся и в начале нынешнего столетия; начиная с 2003 г. темпы роста цен на дома и квартиры составляли в среднем 10 % в год (Feng 2003)[13].

Преобразования, начатые в 1998 г. и завершившиеся в 2000 г., позволили правительству КНР реформировать общенациональный рынок жилья. На первый взгляд и в отсутствие возможности проведения тщательных сопоставлений государство вмешивается в функционирование китайского рынка недвижимого имущества не больше, чем правительства развитых стран мира в деятельность аналогичных рынков.

3.2. Моделирование рынка

По мнению некоторых видных ученых, реформы позволили создать систему, действительно основывающуюся на рыночных принципах (Ye and Wu 2008; Deng et al. 2009). Другие исследователи утверждают, что рынок недвижимого имущества остается под контролем правительства, так как согласно Конституции КНР земля находится в собственности государства и у местных органов исполнительной власти остается право изъятия земель сельскохозяйственного назначения и передачи их в распоряжение городских муниципалитетов. Поскольку органы государственной власти все еще контролируют предложение и регулируют районирование населенных пунктов, они и принимают решения о том, что может быть построено на том или ином участке и кто будет заниматься строительством. Отсюда вопрос: в какой степени основывается на рынке китайская система недвижимости?

Для того чтобы ответить на него, мы проверим релевантность двух моделей рынка недвижимости. Модель стандартного рынка включает в себя факторы, доминирующие в настоящее время в анализе систем недвижимости, основывающихся на рынке. В большинстве своем они включают в себя такие факторы, как цена, процентные ставки и доходы в расчете на душу населения, рассматриваемые при описании рынков недвижимости как наиболее важные объясняющие переменные (например, Quigley and Redfearn 1997; Gottlieb 1976; Quigley 1999; Mankiw and Weil 1989; Hendershott 1991; Englehardt and Poterba 1991; Aelpeovich 1995; Woodward 1991; Dipasquale and Wheaton 1992; Case et al. 2005; Campbell 2006). В рыночной системе львиная доля дисперсии на рынке недвижимости объясняется совокупностью факторов, которую образуют доходы домохозяйств, общенациональные экономические показатели (измеряемые с точки зрения валового внутреннего продукта), цены на жилые дома и квартиры, а также процентные ставки. Определенную роль играют уровень безработицы (как предвестник доходов домохозяйств), предложение жилья, ожидания инвесторов, готовность к расходам, доля пустующего жилья, доступность ипотеки и демографические изменения. В рыночной экономике рынок, направляемый стремлением отдельных людей, руководствующихся собственными интересами, к максимизации их частных прибылей, представляет собой «невидимую руку» (Smith 1776; Смит 2007) «спонтанного порядка» (Hayek 1945; Хайек 2011). В рыночной экономике направления использования ресурсов определяются ценой, спросом и предложением, а также индивидуальными экономическими решениями. Государство лишь обеспечивает соблюдение заключенных сторонами договоров (Cooter and Ulen 2004).

В модели регулируемого рынка предпринимается попытка эксплицитно, явным образом учесть роль, которую играет вмешательство государства в систему рынка недвижимости. На одном конце спектра (и в плановой экономике) находится центральное правительство, задача которого заключается в удовлетворении человеческих потребностей; оно является «видимой рукой», осуществляющей контроль над отраслью (von Mises 1920). В плановой экономике решения о направлениях использования ресурсов принимает государство. В наши дни стран с плановой экономикой почти не осталось. Однако в странах с рыночной экономикой степень вмешательства государства варьируется в широких пределах. В некоторых случаях эти интервенции могут оказывать положительное воздействие на функционирование рынка. Действительно, присутствие государства в рыночной экономике принято оправдывать возможными несостоятельностью (фиаско, неудачей, провалом) рынка и экстерналиями (внешними эффектами). Первые имеют место, когда частные стремления отдельных людей ведут к неэффективному с точки зрения общества результату (Mueller 2003; Мюллер 2007), а вторые – когда система цен «отказывается» передавать издержки или выгоды (Arrow 1969). Однако далеко не все интервенции могут рассматриваться в одном и том же свете. В некоторых случаях вмешательство государства направлено не на поддержку рынка, но на контроль над ним. Эта новая, основанная на рынке, система также имеет свой собственный «исторический след», в котором особенно выделяются характеристики, привнесенные Китаем (Deng et al. 2008). Важная роль местных органов исполнительной власти в функционировании рынка обусловлена тем, что согласно Конституции КНР вся земля в стране принадлежит государству. Поскольку местные власти представляют государство, они несут ответственность за изъятие земель сельскохозяйственного назначения и их использование под нужды городов, а также за ее распределение между различными землепользователями. Контролируя предложение и регулируя районирование населенных пунктов, местные органы исполнительной власти принимают решения о том, что может быть построено на том или ином участке и кто будет заниматься строительством. Насколько нам известно, никто из исследователей еще не предпринимал попытки модифицировать стандартную модель, чтобы точно описать изменение рынка недвижимости в регулируемой экономике. По всей видимости, в зависимости от уровня регулирования, интервенция может настолько сильно исказить ценовую систему, что она потерпит крах и единственным значимым фактором останется влияние государства.

В табл. 3.1 приводятся результаты исследований рынка жилья, с указанием на факторы, рассматривавшиеся в процессе анализа. Проводя различия между двумя моделями, мы пытаемся оценить масштаб и последствия действий государства. Разницу между этими моделями мы рассматриваем как меру государственного вмешательства и называем ее Г-фактором.

3.3. Методы

Данные, используемые при проверке наших гипотез, были предоставлены независимой консалтинговой фирмой, ведущей деятельность на международной арене. Они включают в себя сведения о рынке жилья за 2000–2010 гг., собранные на ежемесячной основе; то есть они свидетельствуют о состоянии рынка жилой недвижимости в первое десятилетие после осуществления большинства реформ, начатых в 1998 г. Выборка включает ряд общих экономических показателей, а также информацию о результатах функционирования китайского рынка недвижимости на городском и на общенациональном уровне[14]. Описание представлено в приложении к этой главе.

Таблица 3.1

Модели рынка жилой недвижимости

Обзор литературы

Зависимая переменная

В качестве зависимой переменной результатов функционирования рынка мы используем продажи жилой недвижимости. Для измерения продаж на рынке мы могли использовать три показателя «накопленные инвестиции в жилую недвижимость» (Invest), «накопленный объем продаж жилой недвижимости» (Sales_Volume) и «текущие продажи жилой недвижимости, выраженные в квадратных метрах» (Sales_Meters). Первые два из них отражают инвестиции в жилую недвижимость в стоимостном выражении и включают в себя все уровни капиталовложений на нишевом рынке в целом. Кроме того, показатель накопленного объема продаж жилой недвижимости может использоваться как опосредованный индикатор совокупного текущего рыночного спроса на жилую недвижимость. Напротив, текущие продажи жилой недвижимости, выраженные в квадратных метрах, описывают совокупное предложение жилой недвижимости в натуральном выражении. Исходя из целей нашего исследования мы выбираем в качестве зависимой переменной «текущие продажи жилой недвижимости, выраженные в квадратных метрах» (Sales_Meters).

Независимая переменная

Для измерения масштаба государственного вмешательства в функционирование рынка мы используем показатель «фактор государства» или «Г-фактор» (G-Factor). Мы определяем Г-фактор как логарифмическое отношение «новых жилищных проектов, выраженных в квадратных метрах» (New_Projects) к «площади земельных участков (в квадратных метрах), на использование которых получены государственные лицензии» (License):

Это отношение показывает, какие по площади земельные участки (в квадратных метрах) будут использовать органы исполнительной власти для того, чтобы добиться повышения показателей деятельности бизнеса в сфере жилой недвижимости в следующем раунде в результате текущих уровней вмешательства. Таким образом, оно описывает взаимодействие между государством и бизнесом. Отношение, конечно же, может увеличиваться или уменьшаться; в первом случае его изменение указывает на усиление рыночной ориентации, во втором – на расширение прямого государственного вмешательства[15]. Изменяющийся с течением времени тренд представлен на рис. 3.1, на котором мы видим: (1) уровень вмешательства государства изменяется в течение года; (2) с течением времени происходит усиление государственных интервенций. Имеющиеся оценки позволяют предположить, что в нашей десятилетней выборке самые высокие уровни присутствия государства на рынке наблюдались в 2010 г.

Рис. 3.1. Г-фактор

Аналогично мы строим переменную и для совокупного спроса и предложения на рынке жилой недвижимости (DS) во времени (T). Мы определяем его как логарифмическое отношение «текущего накопленного объема продаж жилой недвижимости» (Sales_Volume) к «уровню ежемесячных инвестиций в застройку жилой недвижимости» (Invest):

Наконец, мы учитываем кратко- и долгосрочные процентные ставки (S_Interest и L_Interest соответственно), цены на жилье (House_Price) и уровни средних доходов (Average_Income).

3.4. Модели

Наша модель китайского рынка недвижимости может быть представлена как уравнение (3.3), в соответствии с которым изменение продаж жилой недвижимости (Sales_Meters) может объясняться текущей ценой на жилую недвижимость (Price), совокупным спросом и предложением на рынке жилой недвижимости (DS), текущими кратко- (S_Interest) и долгосрочными (L_Interest) процентными ставками, а также уровнями среднего дохода (Average_Income). Добавляя к этому, в соответствии с обсуждением в параграфе 2.2.2, уровни государственного вмешательства (G), мы получаем уравнение (3.4).

δ ln(SalesMeterst) =

= β_0 + β_1ln(Price) + β_2δ(DSt) + β_3ln(S_Interestt) +

+ β_4ln(L_Interestt) + β_4ln(Average_Incomet) + ε (3.3)

δ ln(SalesMeterst) =

= β_0 + β_1ln(Price) + β_2δ(DSt) + β_3δ(Gt) + β_4ln(S_Interestt) +

+ β_5 ln(L_Interestt) + β_6ln(Average_Incomet) + ε (3.4)

Мы оцениваем уравнения (3.3) и (3.4) используя методы наименьших квадратов (МНК, OLS) и обобщенной авторегрессионной условной гетероскедастичности (GARCH). Сравнивая полученные результаты (имеются у авторов), мы приходим к выводу, что предпочтительным с точки зрения соответствия является второй метод, так как GARCH позволяет получить более высокое значение R-квадрат, более близкое к нулю значение информационного критерия Акаике (АIC) и более близкое к 2 значение критерия Дарбина-Уотсона (DW). Поэтому далее мы используем метод GARCH. Результаты нашего анализа представлены ниже.

3.5. Результаты

Мы оцениваем по два варианта уравнений (3.3) и (3.4). Модель 1 и модель 2 оцениваются с целью проверки уравнения (3.3) и проверки его соответствия стандартной спецификации, не включающей влияние интервенции со стороны государства. Модель 3 и модель 4, напротив, оцениваются в соответствии с уравнением (3.4) и эксплицитно учитывают государственное регулирование в контролируемой экономике. Модели 1 и 2 и модели 3 и 4 отличаются друг от друга только в том отношении, что они включают/исключают переменную DS. Результаты всех четырех моделей представлены в табл. 3.2.

ТАБЛИЦА 3.2

Результаты регрессии

Примечания: Двухвостовая; ***, ** и * значимы на уровне 0,005, 0,01 и 0,05.

Из результатов, представленных в табл. 3.2 и относящихся к модели 1 и модели 2 – стандартной модели, описание которой было приведено в параграфе 2.2.1, – мы рассмотрим воздействие на продажи цены (Price), спроса и предложения (DS), кратко- и долгосрочных процентных ставок (S_Interest и L_Interest), а также среднего дохода (Average_Income).

Фактически модель 1 показывает, что «невидимая рука» ценовой системы действительно работает: цена отрицательно и значимо связана (на уровне 1 %) с продажами жилой недвижимости до такой степени, что повышение цены на 1 % приводит к сокращению уровня продаж жилья на 6 %. Положительно и значимо связаны (на уровне 1 %) с продажами недвижимости долгосрочные процентные ставки, в то время как краткосрочные процентные ставки оказывают на реализацию жилья отрицательное значимое (на уровне 1 %) влияние. Данная зависимость объясняется тем, что краткосрочные процентные ставки отражают текущую цену денег, в то время как долгосрочные ставки процента могут рассматриваться как отражение ожиданий роста (Hirschleifer 1958). Повышение краткосрочных процентных ставок означает удорожание заимствований и снижение нормы инвестирования в недвижимость, в то время как увеличение долгосрочных ставок предполагает благоприятную перспективу, повышение цен на недвижимость и экономический рост, что способствует повышению привлекательности текущих инвестиций. Наконец, мы наблюдаем положительную связь уровня средних доходов и продаж недвижимости, которая выражается в том, что повышение первого на 1 % ведет к расширению вторых на 3,5 %. Наш интуитивный вывод заключается в том, что рассматриваемые в совокупности результаты модели 1 свидетельствуют в поддержку гипотезы 1 о естественном и знакомом функционировании ценовой системы свободного рынка в присутствии «спонтанного» порядка по Фридриху Хайеку. Наконец, для того чтобы принять во внимание связанность цены со спросом и предложением, в модели 2 мы оцениваем уравнение (3.4), без учета спроса и предложения. Мы видим, что эффекты, наблюдавшиеся в модели 1, сохраняются и являются надежными. По-видимому, китайская ценовая система функционирует достаточно устойчиво.

В то же время степень соответствия модели 1 и модели 2 является крайне низкой: значения коэффициента детерминации R² составляют 0,06 и 0,10, а скорректированного коэффициента детерминации Скорр. R² – 0,01 и 0,06 соответственно. Это позволяет предположить, что наши модели объясняют не более 1 % дисперсии в продажах недвижимости. Отсюда мы можем высказать предварительное суждение, в соответствии с которым модели свободного рынка не позволяют учесть некоторые важные объясняющие переменные, которые позволили бы лучше понять функционирование рынка.

Возвращаясь к результатам, представленным в табл. 3.2, отметим, что модель 3 и модель 4, как регулируемые модели, отображают нашу попытку исправить очевидное «упущение» – отсутствие в модели 1 и модели 2 фактора государственного вмешательства. Для этого мы добавляем к спецификации свободного рынка Г-фактор.

Модель 3 показывает, что действия государства отрицательно и значимо связаны (на уровне 1 %) с продажами недвижимости; она позволяет предположить, что усиление активности правительства на 1 % вызывает падение уровня продаж на 4,6 %. По всей видимости, между государственным вмешательством и продажами недвижимости существует значимая отрицательная связь. В то же время связь продаж недвижимости с другими переменными – спросом и предложением, кратко- и долгосрочными процентными ставками, ценами на жилье, а также средним доходом – более не является значимой. И вновь, для того чтобы учесть возможную связанность переменной спрос и предложение (DS) с ценой (Price), мы переоцениваем модель 3 с помощью модели 4, но на этот раз не учитываем влияние спроса и предложения. Мы видим, что в ней сохраняются незначимые, но последовательные влияния цены, наблюдавшиеся в модели 3. Тем самым подтверждаются наши выводы о влиянии государственного вмешательства в функционирование рынка; при этом повторно устанавливается значимость кратко- и долгосрочных процентных ставок.

Наконец, возвращаясь к степени соответствия (качеству «подгонки»), мы видим, что добавление в уравнение государственного вмешательства (имеются в виду модель 3 и модель 4) способствует значительно более глубокому пониманию нами дисперсии рынка. Значения R² на уровне 0,88 и 0,87 и скорректированного R² на уровне 0,87 и 0,86 соответственно позволяют предположить, что модели рынка недвижимости, учитывающие Г-фактор, объясняют по меньшей мере 88 % дисперсии продаж. По сравнению с результатами модели 1 и модели 3, полученные данные являются весьма впечатляющими.

В своей совокупности, полученные нами результаты свидетельствуют о том, что в отсутствие государственного вмешательства нормально функционируют и ценовая система, и рынок в целом. В то же время низкие значения R² в модели 1 и модели 2 позволяют предположить, что модели свободного рынка не способны объяснить бóльшую часть вариации китайского рынка. Добавление к уравнению модели 3 и модели 4 государственного вмешательства улучшает предсказательную силу модели; значения R² на уровне 0,88 и 0,87 и скорректированного R² на уровне 0,87 и 0,86 соответственно позволяют предположить, что модели рынка недвижимости, учитывающие Г-фактор, объясняют по меньшей мере 88 % дисперсии продаж. Тем самым у нас есть все основания предположить, что мы не только можем опереться на результаты моделей, учитывающих Г-фактор, но и сделать вывод, в соответствии с которым вмешательство со стороны государства играет значимую (пусть и не самую важную) роль в функционировании китайского рынка. В самом деле, поскольку в модели 3 и модели 4 цена (Price) утрачивает значимость, мы можем предположить, что использование «видимой руки» интервенционистского правительства способно нейтрализовать «невидимую руку» рыночного механизма.

3.6. Обсуждение

Рынок недвижимости направляется «невидимой рукой»…

Результаты, представленные в табл. 3.2, позволяют предположить, что в «базовом» случае и при использовании стандартных моделей рынка, рынок недвижимости функционирует в нормальных рыночных условиях. Согласно полученным результатам, цены на недвижимость, а также краткосрочные процентные ставки, оказывают отрицательное влияние на продажи, а долгосрочные ставки процента (мы интерпретируем их как ожидание будущего роста) и средние доходы – положительное. Мы предполагаем, что все эти интуитивные результаты подтверждают естественное функционирование «невидимой руки» на рынке недвижимости. В этом мы повторяем результаты многочисленных авторов, проводивших исследования рынка недвижимости (см. табл. 3.1).

…до тех пор, пока не вмешивается «видимая рука» государства

В то же время результаты модели 3 и модели 4 относительно значимости Г-фактора позволяют предположить, что следствием принятия во внимание «видимой руки» интервенционистского правительства становится исчезновение «невидимой руки» рыночного механизма. Наши результаты показывают, что Г-фактор оказывает значимые отрицательные влияния на объемы продаж; при этом в его присутствии ценовой механизм более не оказывает значимого влияния на объем продаж. Относительно долго- и краткосрочных ставок процента, а также средних доходов были получены ожидавшиеся результаты. Значимость Г-фактора свидетельствует о господстве «видимой руки» на рынке недвижимости. Данное положение имеет важное значение как для моделей рынка недвижимости в общем, так и для случая китайского пути к капитализму в частности. Из него следует не только то, что исследователи, перед которыми стоит задача предложить объяснения ценовой конъюнктуры на китайском рынке, должны учитывать роль государства; исходя из этого положения можно предположить, что, несмотря на достигнутый прогресс, рынок недвижимости КНР в значительной степени остается под контролем государства (то есть не является свободным и не приближается к этому состоянию).

Модели рынка недвижимости должны включать в себя государственное вмешательство

Низкие значения R² в базовых случаях обеих моделей дают основания для предположения, в соответствии с которым ценовая система свободного рынка позволяет объяснить лишь небольшую часть вариации китайского рынка недвижимости. Добавление к уравнениям в модели 3 и модели 4 фактора государственного вмешательства позволяет значительно улучшить их предсказательную силу. Модели, принимающие во внимание Г-фактор, объясняют по меньшей мере 88 % дисперсии продаж; государственное вмешательство играет значимую роль. За последние десятилетия в КНР был достигнут значительный прогресс в дерегулировании рынка недвижимости. У нас нет никаких оснований полагать, что в других странах государство оказывает на рынки (значительно) меньшее влияние, чем правительство КНР. В тех или иных странах способы влияния государства могут различаться, что обусловливает необходимость использования различных опосредованных показателей; но влияние государства в них, безусловно, присутствует.

Благодаря богатству данных и доступности наблюдений на уровне города мы изучили роль государственного регулирования в 9 городах КНР, а именно в Шанхае, Пекине, Гуанчжоу, Шэньчжэне, Тяньцзине, Ухани, Ханчжоу, Чунцине и Нанкине (в каждом случае оценивалось уравнение (3.4)). Полученные результаты (имеются у авторов) показывают изменения значимости государственного вмешательства в зависимости от региона. В восьми из девяти случаев государство оказывало значимое отрицательное (на уровне 1 %) влияние, при изменении бета-оценок в диапазоне от −0,24 до −1,18. Установление причины дисперсии выходит за рамки этого отдельного проекта, поэтому общая картина государственного вмешательства, вытекающая из нашего исследования, остается неясной, по крайней мере на местном уровне.

3.7. Выводы

В последние годы на рынке недвижимости КНР были осуществлены важнейшие реформы. Изменения были настолько глубокими, что, по крайней мере с точки зрения рынка недвижимости, Китай полностью перешел от централизованно планировавшейся государственной жилищной системы к системе, основывающейся на рынке и конкуренции в сфере производства и потребления (Ye and Wu 2008; Deng et al. 2009). В то же время принято говорить, что новая рыночная система имеет ряд характеристик, присущих только КНР. Решения о том, что может быть построено, когда и кто будет заниматься строительством, принимают местные органы исполнительной власти. Цель данного исследования заключается в том, чтобы описать состояние новой, основанной на рынке системе недвижимого имущества КНР. Для этого мы проверяем применимость стандартных моделей рынка недвижимости, приведенных в соответствие с ориентированными на рынок системами недвижимости.

Мы использовали простую эмпирическую модель, а также данные о функционировании рынка жилой недвижимости КНР за 2000–2010 гг. и ряд важных макроэкономических контрольных переменных. Проверка стандартной «рыночной модели» показала, что рынки, в общем, функционируют. В то же время стандартные модели объясняют не более 1 % дисперсии в продажах недвижимости; следовательно, огромная ее часть остается необъясненной. Добавляя к рыночной модели переменную, учитывающую государственное вмешательство, мы создаем «модель регулируемого рынка»; в данной спецификации предсказательная сила модели резко возрастает (до 87 %). В то же время в этой модели дезинтегрируется значимость ценовой системы. В моделях такого рода над продажами господствует не цена, а предложение со стороны государства.

Наше исследование имеет важные последствия. С точки зрения моделей рынка недвижимости мы предоставляем доказательство, что, несмотря на все попытки избавить рынок от влияния государства, решающую роль на данной «площадке» играет его «видимая рука».

3.8. Приложение

Таблица 3.П1

Описательная статистика

Таблица 3.П2

Корреляции

Таблица 3.П3

Описание данных

Глава 4

Государственная политика: частные стимулы, общественные добродетели?[16]

В 1995 г. в своем президентском послании к членам Американской экономической ассоциации Амартия Сен обозначил пути, на которых социальные решения могли бы способствовать устранению «экономических проблем, включая сохранение бедности и лишений, несмотря на общий экономический прогресс, случаев массового голода и более широко распространенного недоедания, а также угрозы природной среде и устойчивости мира, в котором мы живем» (Sen 1995: 1). Научные работы Сена в области теории социального выбора и экономики благосостояния заложили основы разработки социальной политики, направленной на решение и смягчение экономических проблем. Сен следует «общей рекомендации Аристотеля о том, что в процессе выбора необходимо руководствоваться „склонностью и рассудком, направленными на достижение определенной цели“» (Sen 1995). По Сену, конечная цель экономического развития состоит в преодолении проблем, которые делают трудной человеческую жизнь: экономических проблем, таких как бедность и недоедание, политических проблем, таких как нарушение политических и основных свобод, а также, в числе других, проблем сохранения окружающей среды. Существование и устойчивый характер этих проблем создают угрозу для благополучия отдельных членов общества, равно как и для самой устойчивости наших экономических и социальных жизней. Условием достижения целей развития становится осуществление адекватной и соответствующей (вплоть до «радикальной») экономической политики.

В то же время А. Сен на удивление мало говорит об осуществлении такого рода политики; скорее, он подчеркивает необходимость использования для достижения общественного блага должным образом ориентированных частных стимулов. Мы утверждаем, что в этом случае Сен может не рассчитывать на получение «пирога» и на то, что ему удастся откусить от него хотя бы «кусочек». Частные стимулы могут входить в противоречие с общественным благом, ведь принятия обязательств перед другими людьми и относительно общественного блага избегают не только «рациональные глупцы». Частные стимулы могут служить адекватными средствами достижения общественного блага только в той степени, в которой индивидам присуще экономическое рыцарство и нравственные ориентиры, достаточные для того, чтобы в стремлении к достижению социальных целей они задавали такое направление поведения, которое ведет к коллективным решениям. Эффективность экономического рыцарства с точки зрения существенно важных свобод, к обеспечению которых призывает Сен, еще не доказана. Мы хотели бы услышать от ученого более конкретные политические рекомендации. Без должного внимания к институциональной структуре возможность согласования общественных интересов и частных стимулов далеко не очевидна.

4.1. Общественный выбор

А. Сен призывает избавиться от «широко распространенной аллергии на межличностные сравнения профессиональных экономистов» (Sen 1973: 14), начавшейся после публикации почти сто лет назад эссе Лайонела Роббинса (Robbins 1932). Попытка Роббинса преуменьшить значение tour de force оказалась безуспешной. Во-первых, благодаря усилиям экономистов была создана так называемая новая экономическая теория благосостояния, паретианское происхождение которой очевидно. Дальнейшие научные труды Абрама Бергсона, Пола Самуэльсона и других ученых привели непосредственно к теореме о невозможности Кеннета Эрроу, в соответствии с которой «межличностное сравнение полезностей не имеет смысла и измеримость индивидуальной полезности на самом деле смысла, аналогичного сравнениям благосостояния, не имеет» (Arrow 1951: 9; Эрроу 2004: 15).

А. Сен переопределяет структурные границы социального выбора, преодолевая проблему невозможности с помощью использования «более богатой, по сравнению со структурой К. Эрроу, информации» (Sen 1995: 9). Экономисты способны выносить суждения, например, о «размере и распределении общих фактически достигнутых результатов» (Sen 1995: 8), поскольку «у нас есть основания стремиться к сокращению лишений, бедности и неравенства» (Sen 1995). Подход Сена, основанный на способностях и таланте, лег в основу его теории экономического развития, которая с неизбежностью сопровождается политическими последствиями. Использование подхода, основанного на способностях, открывает возможность изучения экономического положения и условий в бедных и в богатых экономиках с целью идентификации переменных, непосредственно относящихся к повышению качества жизни и благополучия населения разных стран и регионов. Фактически достигнутые результаты могут измеряться с точки зрения личной способности «делать определенные базовые вещи», такие как удовлетворение «потребностей в питании», а также с точки зрения возможностей личности реализовать свои более тонкие способности и таланты, порождающие более сложные фактические результаты. Отсюда функционал – это фактическая вещь, которую делает личность. Сочетание различных функционалов личности представляет собой фактические результаты, и «набор потенциальных возможностей означает свободу достигать» – различные комбинации функционалов, из которых может выбирать личность (Sen 1999a: 75; Сен 2004: 94). Переопределение структурных границ и «обогащение информационной базы» позволяют выносить суждения об общественном благосостоянии (Sen 1995: 18).

4.2. Экономическое развитие

Экономический рост представляет собой «не более чем средство для достижения других целей» (Sen 1983: 753), включая оптимальное благосостояние людей, достигнутое благодаря сокращению бедности в абсолютном и в относительном выражении, а также ее причин. Развитие состоит в совершенствовании способностей и талантов или в свободе достижения, сокращении неравенства в способностях вследствие раскрепощения, расширения агентской свободы тех, кто находится в невыгодном положении. Люди, исполняющие агентские роли, активируют свои скрытые способности, вследствие чего происходит расширение используемых ими функционалов. В результате повышается уровень благополучия тех, кто страдал от лишений; достижение благополучия зависит от достаточной доступности первичных благ. В процессе развития происходит совместное использование агентских ролей, спектров возможностей и вследствие этого функционалов, наряду с расширением ресурсной базы первичных благ.

В то время как развитие, способствующее повышению степени благополучия, зависит от надлежащего осуществления политики и выбора ее целей, процесс развития начинается с возникновения у агентов желания реализации своих целей в форме «функциональных достижений». В отличие от возможностей эти функционалы могут наблюдаться опытным путем (Sen 1992: 135; Sen 1999a: 19; Sen 2004: 34). Хорошей альтернативой дохода как индикатора экономических результатов может быть ожидаемая продолжительность жизни, так как она связана с «широким кругом экономических воздействий, включая политику в области эпидемиологии, в сфере здравоохранения, образовательных учреждений и так далее» (Sen 1997: 387). Опосредованным индикатором конвертируемых первичных благ служит показатель ВВП в расчете на душу населения, а индикаторами социальных услуг, создающих благоприятные условия для развития способностей и талантов – предоставление медицинской помощи и образования.

Большинство теорий А. Сена – результат его эмпирических изысканий, связанных с изучением массового голода и недоедания людей. Совокупность способностей личности, таких как удовлетворение потребностей в продуктах питания, зависит от «общественных отношений, связанных с законным правом на получение чего-либо, регулирующих владение и использование» (Sen 1981: 154). Под законным правом на получение (entitlement) понимаются «доступные в обществе правовые средства, включая использование производственных мощностей, торговых возможностей, права на что-либо vis-à-vis с государством и другие методы обеспечения пропитания» (Sen 1981: 45). Лишение способностей происходит в случаях, когда люди не могут воспользоваться законными правами на получение адекватного пропитания, жилья или медицинской помощи. Законное право личности на получение чего-либо зависит от (1) обеспечения или владения другими производственными ресурсами; (2) производственных мощностей и их использования, а также от воздействия технологий; (3) условий обмена, включая влияние, например, макроэкономических событий, таких как рецессии, условия рынка труда, таких как возможности занятости и спекулятивной деятельности, изменяющей цены (Sen 1981: 159; Sen 1999a: 162–164; Сен 2004: 184–187). Достижение понимания причин лишений и бедности должно основываться на анализе «экономического механизма в целом» (Sen 1981).

Например, жители индийского штата Керала, Китая и Шри-Ланки никак не могут похвастаться высокими доходами, но имеют более высокие показатели ожидаемой продолжительности жизни, чем население более богатых стран, таких как Бразилия, ЮАР, Намибия и Габон (Sen 1997: 387). Граждане некоторых бедных стран более благополучны, чем население казалось бы более состоятельных государств. А. Сен подчеркивает, что ожидаемая продолжительность жизни китайцев или жителей Кералы выше, чем мужчин из числа афроамериканцев в США, несмотря на то что вторые получают более высокие доходы. Ожидаемая продолжительность жизни новорожденных в Греции на 1,2 года выше аналогичного показателя для младенцев в США, несмотря на то что средний доход в первой из стран составляет чуть более половины аналогичного американского показателя (Wilkinson and Pickett 2009: 79–80).

Помимо экономического роста важную роль в достижении благосостояния играет «общественная или публичная поддержка» (Dreze and Sen 1989: 222; Sen 1997: 387–388). Последняя включает в себя «широкий охват населения медицинской помощью посредством общественных услуг в сфере здравоохранения, способствующий принятию гражданами решения <..> об обращении к врачам», основывающийся на высоких показателях грамотности мужчин и женщин (Dreze and Sen 1989: 222–223). Высокая грамотность способствует и «публичному участию в социальных изменениях и формированию общественного спроса на социальное страхование».

4.3. Радикальная публичная политика

Если цель экономической науки заключается в обеспечении благополучия людей, то какими путями она может быть достигнута? А. Сен всю свою жизнь «избегал давать советы властям» и «никогда не консультировал ни одно правительство» (Sen 1999a: xiv; Сен 2004: 18), но это не помешало ему высказать ряд разумных вещей о роли государства.

Сравнительно высокие уровни благополучия могут быть приписаны «радикальной публичной политике» (Dreze and Sen 1989: 222–224). Политические рекомендации являются двухуровневыми. Первоочередным требованием развития является «расширение человеческих возможностей» посредством стимулирования (более или менее латентной) склонности беднейших слоев населения к исполнению агентских ролей. Для устранения основных источников несвобод должна быть разработана стратегическая политика развития. К этим источникам относятся «нищета и тирания, скудность экономических возможностей и постоянные социальные лишения, убожество структур, обслуживающих население, а также нетерпимость либо чрезмерная активность репрессивных учреждений» (Sen 1999a: 3; Сен 2004: 21). Далее развитие требует расширения имеющихся у людей прав на получение, так как недостаточность ресурсов является причиной «сокращения возможностей (то есть их роли в жестком ограничении выбора людей, ведущего их к ценной и оцениваемой жизни)» (Dreze and Sen 1998: 11).

Любое внутреннее и безусловное расширение возможностей должно включать существенное расширение «конструктивных публичных действий», направленных на совершенствование способности людей к исполнению агентских ролей. Необходимо, чтобы действия разрабатывались с целью расширения «экономических возможностей посредством адекватного поддерживающего социального окружения» человека (Dreze and Sen 1989: 257; Sen 1999a: 91; Сен 2004: 111). Если быть более точным, то в данном случае могут быть названы следующие институциональные механизмы: «здравоохранение и <..> медицинские услуги»; качество «образования»; регулирование отношений между работодателями и трудящимися, когда наемные работники испытывают чувство гордости, вызванное тем, что они в определенной степени «контролируют» условия труда, рабочее время и вознаграждение; «политические и правовые привилегии»; «свобода <..> в поддержании социальных и личных отношений», таких как «семейные отношения и отношения между полами» (Nussbaum and Sen 1993: 1). Государственные инвестиции в развитие способностей агентов «воспламеняют» «процесс совершенствования способностей [находящихся в невыгодном положении] людей» (Sen 1983: 755). По мере того как индивиды будут во все большей степени интеллектуально соответствовать восприятию и концептуализации природы, желательности и достижимости вектора верхнего уровня, они будут постепенно переходить на более высокие векторы функционирования более высокого качества.

Но совершенствование способностей предлагает не более чем частичное решение проблемы бедности, так как публичные усилия, направленные на улучшение агентской деятельности, в тех случаях, если они не ведут к расширению доступности конвертируемых первичных благ, характеризуются убывающей отдачей (см.: Van Staveren 2001). Экономический рост, продуцируемый главным образом наукой и технологией, будет вести к расширению предложения абсорбируемых товаров. Технология или «техника» представляет собой «индивидуально приобретаемый и социально обеспеченный способ делать нечто»; наука – это способ понять, как сделать нечто для того, чтобы делать это лучше (Sen 1975: 11; см. также: Mokyr 2002; Мокир 2012). В слаборазвитых странах на пути экономического роста, движимого технологией, возникают два препятствия. Во-первых, они могут испытывать недостаток в науке, ученых, а также в исследовательских и лабораторных инструментах всех видов. Во-вторых, с этим дефицитом тесно связаны «некоторые из важнейших проблем в научно-техническом прогрессе в развивающихся странах, которые, как представляется, связаны с трудностями, возникающими в процессе использования научных достижений в интересах разработки технологий» (Sen 1975: 11). Рост, базирующийся на науке и технологиях, требует расширения старых и использования новых функций государственных институтов, включая экономическое планирование, осуществления исследований и разработок в государственных институтах, распространения полученных результатов и поддержки аналогичной деятельности в частных организациях, а также финансирования и организации расширенного научного и технического образования на всех релевантных уровнях обучения. Для расширения выпуска первичных благ необходимо увеличение государственных расходов на исследования и разработки в публичных и частных институтах и организациях, а также широкое распространение полученных результатов этой деятельности.

4.4. Общественно значимые цели и частные стимулы?

«Имеет ли смысл выступать в защиту действий государства? В последние годы мир решительно направился в сторону безусловного восхищения частным предпринимательством, в сторону восхваления и пропаганды опоры на рыночный механизм». Отсюда – какова «вероятность того, что будут услышаны доводы о необходимости расширения сферы действий государства?» (Dreze and Sen 1989: 257). Настроения в пользу частного предпринимательства и опоры на рынок по-прежнему сильны, но в некоторых отношениях условия уже изменились, что открывает возможность продвинуться вперед в осуществлении полезных действий со стороны государства. Многие страны, и экономически развитые, и развивающиеся, проводят политику, рекомендованную Жаном Дрезом и Амартией Сеном, открывая своим гражданам доступ к адекватным и качественным здравоохранению и образованию. Например, по данным Организации по экономическому сотрудничеству и развитию, в Норвегии доля государства в расходах на школьное образование достигает 97,8 %, в то время как в США она составляет 68,2 % (OECD 2004). Правительства многих стран обеспечивают адекватную широкомасштабную защиту труда посредством жесткого регулирования отношений между наемными работниками и работодателями, так что первые имеют возможность в определенной степени контролировать свою трудовую жизнь. Этот контроль способствует улучшению физического и психического здоровья людей, а также означает расширение демократии на рабочих местах (Wilkinson and Pickett 2009: 249). Многие скандинавские и европейские страны, наряду с такими программами, как семейные пособия, здравоохранение и дошкольное образование, дополнительно предоставляют матерям и отцам оплачиваемые отпуска по уходу за детьми. Все это – примеры экономической политики, направленной на поддержку граждан и приносящей весьма значительные выгоды, выражающиеся в хорошо воспитанных, здоровых и продуктивных взрослых людях. В то же время многие, даже экономически развитые страны, включая США, страдают от бедности и ограничений возможностей людей. Одним из условий долгосрочного экономического развития является публично инициированное расширение способностей людей в сочетании с обеспечением публично стимулируемых, опосредованных ростом, законных прав на получение первичных благ. Поэтому Ж. Дрез и А. Сен делают особый акцент на «огромной положительной роли государства» как субъекта, совершающего «публичные действия» и как координатора публичных и частных начинаний (Dreze and Sen 1989: 257). «Подчеркивая важнейшую роль, которую в современном мире играют действия государства, направленные на ликвидацию недоедания [и бедности, и несвободы], нельзя отрицать ни важность стимулов в общем, ни особую роль специфических стимулов, предлагаемых рыночным механизмом» (Dreze and Sen 1989: 259). Использование «стимулов» в действиях государства определяется тем, что они играют центральную роль с точки зрения логики этих действий (Dreze and Sen 1989). Дрез и Сен концептуализируют стимулы в довольно широком смысле: «в качестве стимулов должны рассматриваться не только такие побудительные причины, как получение прибыли на рынке, но и те, которые мотивируют правительство к осуществлению тщательно разработанной публичной политики, побуждающей семьи к отказу от внутренней дискриминации, поощряющей политические партии и новостные средства массовой информации к выдвижению обоснованных требований и вдохновляющей публику на кооперацию, критику и координацию» (Dreze and Sen 1989). «Сложный комплекс социальных стимулов едва ли может быть сведен к узкой, хотя во многих случаях и очень важной, роли рынков и прибылей» (Dreze and Sen 1989: 257). Да, частные стимулы играют важную роль в достижении благополучия, но мы «не должны упускать из виду и функции публичных, государственных действий, а также выгоды, которые они способны приносить» (Dreze and Sen 1989: 259).

4.5. Приготовить омлет не разбив яиц

Удастся ли А. Сену совместить несовместимое? Возможно ли добиться увеличения общественного блага, полагаясь на частные стимулы к труду? Ответ «да» означает, что Амартия Сен следует давней традиции экономического мышления, вставая в один ряд с мясником Адама Смита, пчелами Бернарда де Мандевиля и многими другими «певцами» пресвятой коммерции (Hirschman 1982). К тому же, как показал Самуэль Боулз с коллегами, в результате соприкосновения с рынками возрастает вероятность того, что люди будут идти на уступки и делиться общими ресурсами с другими (Bowles et al. 2005).

Несмотря на научные выводы, задача увеличения общественного блага посредством использования частных стимулов остается весьма проблематичной. Как представляется, те, кто настаивает на возможности ее решения, исходят из чрезмерно упрощенного понимания человека и общества. Частные стимулы в большинстве своем соответствуют внешним мотивам, которые могут быть удовлетворены посредством материальных благ. Последние научные данные свидетельствуют о том, что введение стимулирующих структур, ориентированных на материалистические склонности людей, во многих случаях приводит к противоположным, по сравнению с ожидавшимися, эффектам. Например, попытка введения штрафов для родителей, которые с опозданием забирали своих отпрысков из детского сада, привела к ослаблению чувства вины у взрослых, вызванного нарушением; денежная плата за проступок как бы «узаконивает» опоздания. Имея возможность купить «индульгенцию», все больше родителей начинали забирать детей еще позже назначенного времени (Gneezy and Rustichini 2000).

Аналогично люди занимаются делом не только ради денег (Frey 1997) – отсюда необходимость концептуализации отдельных людей в гораздо более широком смысле, чем это принято в экономической теории (Davis 2003). Объединение двух очень далеких друг от друга ценностных областей в одну «игровую площадку» для того, чтобы стимулировать людей заниматься одним делом в ущерб другому, может иметь самые неожиданные последствия (см.: Van Staveren 2001; Dolfsma 2009). Внезапно, в обмен на незначительное увеличение их вклада в общественное благо люди могут потребовать значительно большего, чем незначительное повышение заработной платы; об этом убедительно свидетельствует анализ таких сфер государственной политики, как здравоохранение и образование, предпринятый Джулианом Ле Грандом (Le Grand 2003). Бруно Фрей и Джулиан Ле Гранд доходчиво объясняют в своих работах, что во многих случаях школьные учителя, врачи общей практики, полицейские или пожарные принимают более низкое материальное (финансовое) вознаграждение, так как они рассматривают свой труд как значимый, за который они получают внутреннее (нематериальное) поощрение (Frey 1997; Le Grand 2003). В случае изменения подхода к представителям этих профессий, когда предпринимается попытка установить более тесную связь между трудовыми усилиями и вознаграждением, в реальной жизни это может привести к ослаблению первых. В тех случаях, когда трудовой вклад отчасти воспринимался людьми как служение обществу, попытка представить его как деятельность, осуществляемую исключительно в интересах работника, приводит к тому, что внутренние мотивы утрачивают бóльшую часть своей ценности. Вследствие этого поддержание (не говоря уже о расширении) предложения общественных благ, эксплицитно основывающееся на частных стимулах и материальном вознаграждении может потребовать значительно более крупных материальных инвестиций в первичные блага. Учитывая общую направленность деятельности А. Сена, его интерес к проблеме общего блага, а также масштабы и глубину его специальных знаний, изучение исследователем того, как и при каких обстоятельствах частные стимулы вносят вклад в увеличение общественного блага, было бы в высшей степени уместным и наиболее желательным.

По-видимому, А. Сен недооценивает всю сложность примирения идей, вытекающих из противоположных воззрений на мотивацию людей, по крайней мере в том случае, когда он рассматривает возможность осуществления радикальной экономической политики. Ему представилась возможность выступить в самое подходящее время с конкретными рекомендациями относительно осуществления государственной политики и разработки частных стимулов, которые способствовали бы увеличению общественного блага. В условиях современных экономического, финансового и социального кризисов такие действия становятся все более необходимыми и все более возможными, что, хотя бы отчасти, подтверждается дискуссиями о политике в сфере здравоохранения и других направлениях социальной политики в США. Кроме того, участие Сена в деятельности Комиссии по основным показателям экономической деятельности и социального прогресса позволило ему принять участие в поиске наилучших путей достижения социетальных целей посредством публичных действий (Stiglitz et al. 2009). Несмотря на то что недавно опубликованный доклад Комиссии посвящен исключительно измерениям и в нем отсутствуют политические рекомендации, было бы очень полезно, чтобы она представила общественности дополнительный доклад, в котором рассматривались бы проблемы разработки и осуществления экономической политики. Считанное количество ученых и политиков способны предложить решение проблем, относящихся к надлежащей государственной политике и надлежащим частным стимулам, необходимым для увеличения общественного блага посредством коллективного действия, и в их число входит Амартия Сен. Если ему удастся справиться с этой задачей, то он будет достоин присуждения второй Нобелевской премии по экономике.

Глава 5

Провалы государства

С течением времени положение «пункта», использовавшегося экономистами для наблюдения за государством и его воздействиями на экономику, неоднократно изменялось (Medema 2003). В противоположность тому, о чем гласит первая статья первого устава Американской экономической ассоциации, в наши дни превалирует в основном отрицательное отношение к воздействию государства на функционирование народного хозяйства в тех случаях и тогда, когда оно не ограничивается исполнением обязанностей «ночного сторожа». Современные экономисты в большинстве своем рассматривают рынок как стандартную основу для социального строя, оставляя за государством возможность вмешательства только в тех случаях, когда рынки терпят неудачу.

Принято считать, что типичной причиной провалов рынка являются (чрезмерные) положительные или отрицательные экстерналии (внешние эффекты) в случаях, когда осуществляется предоставление общественных благ, или когда естественная монополия ведет к возникновению несовершенств рынка, или когда предпринимается попытка «исправить» несправедливое, по мнению некоторых, распределение богатства или дохода. В то же время специалисты по социальной и институциональной экономической теории уделяют большее внимание роли государства в экономике. Подвергая ее эксплицитному изучению, представители этих областей экономической науки нередко рассматривают роль государства как благотворную в принципе. В частности, в институциональной экономике признается, что рынки способны функционировать только тогда, когда они «встроены» в более широкую совокупность взаимосвязанных институтов.

Вместе с тем убедительный анализ роли государства в экономических процессах требует концептуализации провала правительства как такового. Провал государства далеко не всегда является обратной стороной рыночного провала – по крайней мере теории «нерыночного провала» государства не существует (Wolf 1997: 24)[17]. В этой главе мы развиваем идеи провала государства, основываясь на научных достижениях институциональной экономики, права и экономики, а также философии права. Один из способов установить, какую именно роль государство может играть в экономике, заключается в подходе от противного. Имеется в виду поиск ответа на вопрос: «Когда имеет место провал государства?» Мы предлагаем структурную основу для понимания провала государства с социальной и институциональной точек зрения. В этой главе мы идентифицируем и рассматриваем четыре основных типа провала государства. Последнее устанавливает правила[18] для акторов, участвующих в экономических процессах, которые могут оказаться (1) слишком подробными, (2) слишком общими, (3) волюнтаристскими и (4) конфликтующими с другими правилами, введенными ранее и относящимися к другим, взаимосвязанным, вопросам (могут носить в основном неэкономический характер). Этот далеко не исчерпывающий перечень областей провала государства дает толчок к рассмотрению нами различных экономических проблем, которые будут изучаться нами в контексте закона о правах на интеллектуальную собственность в его связи с антимонопольным законодательством в частности.

5.1. Провалы правительства и провалы рынков

Представители экономического мейнстрима рассматривают рынок как принимаемый по умолчанию источник возникновения определенного порядка, строя. Впрочем, существуют различные источники установления общественного строя (Dolfsma 2009, chapter 4). В то же время многие экономисты полагают, что государство должно «вступать в дело» только в случаях провала рынков; они считают, что должная роль правительства неизбежно является ограниченной. По мнению части экономистов, государство обречено на провалы по самой своей сути, учитывая принимаемые ими исходные посылки относительно того, что движет индивидуальным поведением людей, включая государственных служащих. Учитывая особое положение последних, их действия могут рассматриваться как заранее предрасположенные к неэффективности. «Первыми скрипками» среди такого рода экономических систем научных принципов и идей являются теория общественного выбора и теория погони за рентой (Buchanan 1968; Krueger 1974; Tullock 1989).

Когда экономисты, принадлежащие к мейнстриму своей науки, обсуждают возможности провала рынков, неизбежно возникает тема эффективности по Вильфредо Парето. Если участники дискуссии пытаются привести доводы в ее пользу, они в большинстве своем попадают в безвыходное положение. Вместе с Кеннетом Эрроу экономисты утверждают, что правила принятия решения не могут одновременно оставаться демократическими (недиктаторскими) и вести к оптимальности по Парето. Приемлемая форма правления не способна обеспечить оптимальность; более того, вмешательство государства может привести к ухудшению ситуации. Однако и сами рынки обречены на провал, поскольку ситуация, необходимая для их успеха (когда существует рынок для всех возможных благ во все возможные времена во всех возможных обстоятельствах), существует лишь в теории. Если любой данный рынок не соответствует этому требованию, оптимальность по Парето недостижима. О том, насколько большим может быть разрыв, свидетельствуют научные результаты экономической теории информации (Stiglitz 1994). Согласно «теории второго наилучшего», в случае если в некоей точке оптимальность по Парето не достигается, то более не существует и оснований для прихода к ней посредством изменения обстоятельств в других аспектах или измерениях.

Консервативная позиция экономической теории благосостояния (Dolfsma and Dannreuther 2003a) основывается на концептуализации рынка как пространства, свободного от социальных отношений, ценностей и надындивидуальных субъектов, таких как институты. Взгляд на рыночные процессы как на с необходимостью институционализированные, в отношении которых устанавливаются (изменяющиеся) правила, предлагает альтернативную точку зрения на причины провалов государства[19]. В этом и состоит цель данной главы. Рассматриваемые в ней доводы отнюдь не обязательно противоречат воззрениям экономической теории общественного выбора и погони за рентой, но задают нам иное направление. С точки зрения институционального экономиста, роль правительства выходит за рамки «предоставления общественных благ и сокращения общественного ущерба посредством налогов, публичных закупок и грантов» (Boulding 1982: 420). Возможно еще более важное значение, чем перераспределение ресурсов, имеет то обстоятельство, что государство формулирует и поддерживает правила, действующие в экономике.

5.2. Правила в экономике

В наши дни многие экономисты прекрасно осознают важность правил для понимания функционирования народного хозяйства и экономического развития. По мнению некоторых исследователей, упорядоченная, а значит подчиняющаяся определенным законам, экономика (по крайней мере в некоторых обстоятельствах) способна функционировать и в отсутствие правил, которые устанавливаются и поддерживаются правительством (Ellickson 1991; Элликсон 2017; Ostrom et al. 1992). Но большинство экономистов признают, что существование государства является необходимым и даже предварительным условием большей части современных видов хозяйственной деятельности (Glaeser and Shleifer 2002; Greif 2006; Грейф 2013). Не вызывает сомнений важная роль государства в вопросах, связанных с правами собственности, включая права на интеллектуальную собственность, а также в связи с договорным (контрактным) правом. Даже в случаях отсутствия или слабости национального правительства, присутствие игроков, обладающих властью и легитимностью для поддержания набора тех или иных правил, означает более высокую вероятность экономического развития и процветания. В некоторых случаях это может быть и негосударственная власть, такая как, например, католическая церковь, особенно в Средневековье (Ekelund et al. 1996).

Но и в тех случаях, когда экономическая и правовая сфера связаны друг с другом иными способами (как, например, в США, в первые годы существования государства), правила, устанавливаемые (местными) органами исполнительной власти, оказывают глубокое воздействие на направление экономического развития, а также на общие уровни доходов или их распределение (Kim 2009). Например, в Массачусетсе основой договорного права была теория воли, а в Вирджинии – доктрина справедливости, соответствовавшая традиции общего права. Если вторая допускает возможность судебного аннулирования договора после того, как он уже был согласован обеими сторонами, то первая исключает ее. Очевидно, что для торговли и инвестиций более выгодным является договорное право, основанное на теории воли.

Это дает веские основания предполагать, что по целому ряду причин правила, которые вводит государство, не являются полностью пластичными (Acemoglu et al. 2001, 2005). Если приверженцы неоклассической традиции признают роль государства в целом, то представители других течений зачастую принимают имплицитную исходную посылку, в соответствии с которой и набор правил, и даже тип существующего правительства в целом являются совершенно пластичными, так что их соответствующая «настройка» позволяет всегда получать оптимальный результат (см.: Niskanen 2003; Нисканен 2012). Некоторые экономисты исходят из зависимости (устанавливаемых государством) правил от «пройденного пути» (Wunder and Kemp 2008), в большей степени склоняясь либо к неизбежности неполноты законов, либо воспринимая их и как неизбежную необходимость, и как результат целенаправленного поиска (Fon and Parisi 2007).

5.3. Провалы государства в экономике «инфицированной» правилами

Вопрос о надлежащей роли государства является предметом идеологической дискуссии, затрагивающей глубинные политико-философские убеждения людей. Одной из крайностей является идея о том, что государство должно быть «ночным сторожем», а его правительству необходимо сосредоточиться на введении и поддержании минимального количества правил, связанных с коммерцией и (национальной) безопасностью, другой – представление, в соответствии с которым государство отвечает за должное функционирование хозяйственной системы в целом. Вторая крайность непосредственно связана с коммунистическими идеями. В условиях нынешнего экономического кризиса (Dolfsma and McCarthy 2009) вновь начали довольно активно обсуждаться идеи об активном участии государства в функционировании рынков в отсутствие полного контроля над ними (предлагавшиеся и активно отстаивавшиеся еще Джоном Мейнардом Кейнсом). В соответствии с ними должное функционирование экономики рассматривается в связи с вопросами, имеющими непосредственное отношение к возникающим в народном хозяйстве системным рискам (например, к опасностям, вызванным крахом банковской системы или автомобильной промышленности в целом).

Независимо от тех или иных индивидуальных воззрений все исследователи признают, что государство[20] должно формулировать правила функционирования общества. В соответствии с маршаллианской традицией, провал государства рассматривается с точки зрения последствий любого отдельного набора правил, сформулированных правительством. Когда эти правила ведут к концентрации (политической) власти в руках немногих, к формированию чрезмерной бюрократической администрации или когда правительство отказывается нести ответственность за свои действия, можно сказать, что имеет место провал государства.

В этой главе мы рассматриваем провал государства с четырех различных точек зрения, в основе которых лежит философия права. Поэтому наше внимание сосредоточено не столько на последствиях деятельности правительства, связанной с установлением правил, сколько на государственных установлениях. Отсюда провал государства отнюдь не является инверсией, противоположностью рыночного провала, как это принято у экономистов. Обсуждая возможности и типы провалов государства, мы отказываемся от исходных посылок о свободном от правил государстве или о завесе неведения. Скорее, мы будем анализировать возможный провал государства перед лицом некоей конкретной совокупности существующих наборов правил (см.: Hamilton 1932; Dolfsma 2009). Таким образом, мы помещаем провал в контекст осуществляемого государством изменения, которое заключается в добавлении или отказе от правил, что может повлечь за собой издержки для некоторых или всех членов общества и принести выгоды другим. В дополнение к соображениям консеквенциалистского типа относительно большего блага для большего количества людей возможно возникновение проблем распределения, затрагивающих деонтологические требования сторон. В отличие от Винси Фон и Франческо Паризи, рассматривающих этот вопрос с консеквенциалистской точки зрения (Fon and Parisi 2007), наш анализ выходит за пределы деонтологического.

Наш открытый список из четырех типов провалов государства основывается преимущественно на научных достижениях философии права. Формулируя правила, государство может подходить к ним (1) слишком подробно, (2) излишне широко, (3) волюнтаристски и (4) принимая правила, вступающие в конфликт с существующими, введенными для решения других вопросов (возможно, преимущественно неэкономических), возможно, в той же самой практике[21]. Как представляется, следствием провалов государства перечисленных выше типов становятся лоббизм и погоня за рентой, но в данной главе эта тема рассматривается лишь косвенно.

Названные выше категории связаны с проводимым Кэтлин Салливан различием между правилами вдоль «континуума дискреции» (права, возможности действовать по своему собственному усмотрению) (Sullivan 1992). В ее понимании правила предоставляют меньшую свободу действий, чем стандарты, поскольку первые «обязывают лицо, принимающее решение, действовать определенным образом в ответ на наступление требующих реакции определенных событий» (Sullivan 1992: 58; см.: Ehrlich and Posner 1974). Стандарты же позволяют ответственным за решения лицам действовать в соответствии с основополагающими принципами. Дискуссия об установлении государством более или менее общих правил, как представляется, направляет нас скорее к так называемому римскому праву, а не к традициям прецедентного права. В англосаксонском прецедентном праве судебная практика основывается на ранее вынесенных и обоснованных судами решениях относительно тех или иных отдельных дел. В соответствии с господствующей в других странах традицией римского права законодательная ветвь государственной власти устанавливает правила, которым обязаны следовать граждане. Исполнительная власть, в свою очередь, следит за соблюдением этих правил, в то время как третья ветвь trias politica, или разделения властей, то есть судебная власть, имеет право уточнять действующие правила.

Слишком подробные правила

Как утверждают Исаак Эрлих и Ричард Познер, «совершенно детализированный и всеобъемлющий свод правил означает приближение общества к желаемому распределению ресурсов, поскольку он препятствует нежелательной с его точки зрения деятельности и поощряет социально желательную» (Ehrlich and Posner 1974: 262). В их представлении правила не могут быть слишком подробными хотя бы потому, что те из них, которые вводятся государством, являются полностью пластичными (см. также: Frezal 2006; Sørgard 2009). Подробные правила сокращают неопределенность, так как способствуют повышению степени предсказуемости разрешения споров, поскольку лица, принимающие решения, вовлечены в более транспарентный процесс и вынуждены действовать более последовательно. Одновременно сокращаются издержки правового процесса, хотя бы потому, что повышается скорость принятия окончательных судебных решений. Предпринимаемые правительствами ряда стран в последние годы многочисленные попытки дерегулирования могут рассматриваться как действия, направленные на сокращение степени подробности правил и исправления нежелательного положения. В этом случае слишком подробные правила могут интерпретироваться как один из типов провала государства.

Практика принятия чрезмерно подробных правил предполагает, что государство должно принимать во внимание огромные объемы разнообразной информации. В случае изменения обстоятельств подробные правила, формулируемые правительством, быстро устаревают и нуждаются в пересмотре (Ehrlich and Posner 1974). Это не только дорого обходится самому субъекту нормотворчества, но и обществу, которое сталкивается с повышением степени неопределенности. Чрезмерно подробные правила, даже в тех случаях, когда они относятся к особой совокупности редких явлений, будут с необходимостью тесно связаны с другими правилами. Эти взаимосвязи, даже в отсутствие конфликта, существенно затрудняют изменение того или иного правила и удорожают процесс. Изменения правил могут потребовать пересмотра других, взаимосвязанных, установлений. Их изменение, в свою очередь, влечет за собой ущерб для агентов, который необходимо будет компенсировать правительству, если только оно не решило вдруг вести себя как хулиган и не начало принимать волюнтаристские решения. Произвол со стороны государства может повлиять на принцип равенства перед законом и правовую безопасность, которая, как было показано ранее, способствует коммерческой деятельности (Greif 2006; Грейф 2013). В первую очередь это относится к правилам, имеющим отношение к собственности, банкротству, трудовым договорам и предприятиям (см.: Kim 2009).

Слишком широкие правила

Подробные правила порождают жуликов (см.: Le Grand 2003), а слишком общие приводят к установлению «закона джунглей». Вследствие этого может пострадать слабая сторона, то есть такие экономические акторы, как потребители, наемные работники, малые и средние предприятия. Отсюда мы можем рассматривать государство (законодательную ветвь власти), которое формулирует правила слишком широко в отсутствие указаний относительно интерпретации вводимых норм, как обреченное на провал.

Широкие правила могут не допустить чрезмерного или недостаточного включения ситуаций в категорию событий, применение к которым слишком подробных правил грозит «подавлением релевантных черт схожести и различий» (Sullivan 1992: 66). Широкие правила (или стандарты, такие как «разумность» или «эффективность») являются открытыми, что обеспечивает свободу действий и гибкость. Но применение такого рода правил может оказаться более дорогостоящим, так как при принятии к производству каждого дела возникает необходимость в сборе и обработке большого объема информации. Напротив, применение подробных правил позволяет отказаться от рассмотрения определенных обстоятельств, что открывает возможность (в большей степени) непосредственного их применения. Конечно, подробные правила требуют более высоких затрат на их введение в действие, так как правительство должно будет a priori оценить, обстоятельства какого рода будут игнорироваться и каковы будут последствия этого с точки зрения принятия решений. К тому же подробные правила являются менее гибкими. Широкие правила могут оказаться более предпочтительными в тех случаях, когда регулируемые события являются, скорее, гетерогенными или быстро изменяются. При этом лица, принимающие решения, будут чувствовать дополнительную ответственность за объяснение своих судебных решений.

Волюнтаристские правила

Государство, которое устанавливает для общества и экономики правила волюнтаристского типа, Авишай Маргалит называет неприличным обществом (Margalit 1996). Оно не только унижает своих граждан (горожан), но и пытается «перекрыть воздух» коммерции (ровно то, чему должна была положить конец в 1215 г. Великая хартия вольностей). Волюнтаристские правила, авторы которых пренебрежительно относятся к правам людей, ведут к возрастанию неопределенности в экономической сфере (см.: Sen 1999c). Волюнтаристские правила, неуважение прав людей при их введении, приводят к повышению степени неопределенности в экономической сфере (см.: Sen 1999c). Волюнтаристское принятие государством правил отрицательно сказывается на вероятности быстрого возврата инвестиций. Следствием этого становится снижение уровней капиталовложений.

Конфликтующие правила

Любая осуществляемая в обществе практика имеет несколько измерений, которые могут подвергаться влиянию действующих в государстве правил, введенных для решений различных специфических проблем. Желательное с точки зрения одного свода правил поведение может оказаться неприемлемым с точки зрения другого их свода. Если и когда на практике поведение является неразделимым, акторы, участвующие в практике, могут обнаружить, что у них «связаны руки». Обострение конфликта ведет к повышению степени неопределенности.

До сих пор мы исходили из того, что государство представляет собой гомогенную целостность, игнорируя trias politica, то есть разделение на законодательную, исполнительную и судебную власти, а также различные уровни, на которых ведут деятельность государственные агентства. Если государство не является однородной целостностью, его подверженность провалам возрастает. Обнародование правил может сыграть особую роль в фиаско государства в связи с конфликтом правил. В действительности четыре способа, посредством которых государство может прийти к неудаче, конечно же, связаны друг с другом, что наиболее наглядно проявляется в ситуации анализа двух совокупностей конфликтующих правил. Четыре способа, посредством которых государство может прийти к провалу, до некоторой степени не связаны с тем, что Кеннет Боулдинг называет одной из двух предпосылок «хорошего правления», – с компетентностью при принятии решений (Boulding 1982: 422)[22]. Провал государства может иметь место, несмотря на компетентное принятие решений. И наоборот, приписывание провала государства некомпетентному принятию решений может быть воспринято как семантическое принижение значения данного вопроса в рамках рассматриваемой проблемы, отнесение ее к «черному ящику».

5.4. Политика: инновации и конкуренция

Вопрос о соотношении инноваций и конкуренции остается «темным» как в теоретическом, так и в эмпирическом отношении. Результаты ряда исследований позволяют предположить, что конкуренция стимулирует инновации. Данные других изысканий свидетельствуют о том, что конкуренция будет препятствовать инновациям, а все остальные указывают на существование нелинейного отношения между ними (см.: Dolfsma and van der Panne 2008; Dolfsma and Van der Velde 2014). Отчасти эта путаница обусловлена использованием эмпирического подхода, когда авторы либо принимают точку зрения «структура-руководство-результат», превалирующую в литературе по отраслевой организации, либо сосредоточивают внимание на динамическом характере отраслевой конкуренции. Но независимо от того, теоретический характер имеет вопрос или эмпирический, темы инноваций и конкуренции относятся к важнейшим областям государственной политики.

Таким образом, государственная политика участвует в установлении правил, оказывающих влияние на обе стороны уравнения. Каждая из этих совокупностей правил влияет и на другие политические цели. По существу, конкуренция стимулируется надлежащими антимонопольными законами (Baker 2003; Schinkel and Tuinstra 2006). Последние направлены на ограничение степени, в которой некая фирма способна контролировать рынок и устанавливать монопольные цены или хотя бы такие, которые заметно превосходили бы цены, в отсутствие контроля над рынком. Таким образом, уровень конкуренции в отрасли или в экономике в целом, по крайней мере отчасти, является результатом применения антимонопольного закона. Уровень конкуренции, в свою очередь, влияет на вероятность внедрения инноваций фирмами. На стимулирование инноваций направлен и свод правил, известный как права на интеллектуальную собственность (ИС). В то же время степень, в которой данный мотив к созданию системы соответствующих прав, действительно имеет эмпирический смысл, является предметом дискуссий (см. обсуждение в: Dolfsma 2005, 2008). Не вызывает сомнений, что необходимость защиты прав на ИС стимулирует распространение новых знаний, поскольку условием ее получения является публикация соответствующей информации. Права на ИС предоставляют правообладателям исключительную возможность коммерческого использования материалов, которые объявлены ими своей собственностью. Возможно, что данная ситуация не «дотягивает» до монополии, но правообладатели нередко назначают более высокие цены на продукцию, возмещая инвестиции в исследования и разработки, а также в производственные мощности. Таким образом, предназначенные для стимулирования инноваций права на ИС оказывают влияние и на уровень конкуренции в отрасли. Отсюда две совокупности правил вступают в конфликт друг с другом. Но в этой главе за недостатком места мы не имеем возможности подробно рассмотреть природу или степень остроты конфликта между правилами из этих разных политических областей.

С течением времени степень остроты конфликта между двумя наборами правил изменяется. Однако общее направление их движения приводит к возникновению ситуации, когда напряженность между этими наборами правил возрастает. Например, в прошлом в Европе принятие антимонопольных законов обосновывалось с точки зрения сохранения позиций уже существующих фирм, а не защиты или стимулирования малых предприятий и новичков отрасли (Pace 2007). Но все большее внимание, которое уделялось вторым и третьим, привело к усилению воздействия антимонопольного законодательства на инновационную деятельность. С течением времени изменялись и нормы, связанные с правами на ИС (см.: Dolfsma 2005). Общепризнано, что в наши дни чрезмерно широкие нормы, регулирующие права на ИС, привели к значительному повышению вероятности провала государства (Jaffe and Lerner 2004).

Дискуссия относительно подробных правил в сравнении с широкими нормами в антимонопольной сфере более известна как противопоставление «правила per se» и «правила разумного подхода» (Beckner and Salop 1999). Чтобы выявить потенциальные возможности и реальное антиконкурентное поведение, используется несколько способов (см.: Adams et al. 2009). Наиболее известным является проверка на небольшое, но значимое некратковременное повышение цены (НЗНПЦ, SSNIP), или тест на гипотетического монополиста. Он состоит в следующем. Исходя из надлежащего определения релевантного рынка, – что само по себе является трудной задачей – устанавливается гипотетическое повышение цены на некий товар на 5-10 %. Если игрок регулярно практикует увеличение цены, а его потребители не переходят к конкурентам, значит, он является монополистом. Вопрос заключается в значении перекрестных эластичностей по цене между товаром, который предлагает на рынке некий агент, и другими товарами. Этот широко распространенный тест основывается на ряде специфических исходных посылок, которые в конечном счете приводят к ситуации, когда возникает возможность провала государства вследствие использования слишком подробных правил.

Предполагается, что при проверке мы рассматриваем рыночный спрос, сосредоточив внимание только на ценовой конкуренции между относительно гомогенными товарами. Проверка НЗНПЦ неприменима к истории отрасли, в которой монополия уже назначила более высокие, чем обычно, цены, поскольку тест указывает только на изменения относительно status quo. Кроме того, может возникнуть ситуация входа в отрасль нового игрока, что превращает ее в конкурентную в отсутствие фактической конкуренции (Baumol 1982). Пока мы не видим, способен ли тест НЗНПЦ показать нам конкурентный характер рынка и как он это продемонстрирует.

Действующие в монополизированной отрасли агенты могут вести себя отнюдь не так, как предполагали создатели теста НЗНПЦ. Например, фирмы могли бы использовать стратегию сдерживающих цен. Она заключается в поддержании относительно высокой, по сравнению с совершенной конкуренцией, цены, позволяющей фирме тем не менее одновременно сдерживать конкуренцию, так как эта цена является более низкой, чем та, на которую ориентировался бы на первых порах потенциальный участник отрасли, учитывая, что он получал бы меньшую экономию от масштабов производства (и имел бы более высокие средние издержки в расчете на товар). С точки зрения обнаружения антиконкурентного поведения проверка НЗНПЦ является слишком специфичной и не позволяет выявить такого рода действия монополистов. Но они способны оказывать реальное отрицательное влияние и на потребителей, и на (потенциальных) конкурентов. Данные действия монополистов могут быть признаны нежелательными[23].

В некоторых отношениях тест НЗНПЦ является слишком специфичным, что не позволяет обнаружить определенные типы поведения. В других отношениях его результаты указывают на антиконкурентное поведение, отнюдь не являющееся таковым. Так результатом неэффективности государства, обусловленной слишком подробными правилами, может быть как недостаточное, так и избыточное включение. Рассмотрим пример распространения бесплатных газет. Назначаемая ими цена в «размере» €0 может рассматриваться как предельная с точки зрения предотвращения выхода на рынок других изданий. Но в этом случае игнорируется природа данного рынка, который является двусторонним (Dolfsma and Nahuis 2006; Rysman 2009). Участники отрасли предлагают свои товары рынку, который фактически одновременно обслуживает два рынка. Читатели заинтересованы в (бесплатных) газетах, так как они испытывают потребность в новостях, а также, возможно, в информации о рекламируемых товарах. Рекламодатели заинтересованы в том, чтобы привлечь внимание к своим продуктам. Чем ниже цена, которую назначает издатель газеты, тем бóльшим будет количество ее читателей и аудитория рекламодателей. Издатели бесплатных газет получают доход только с одной стороны рынка. В данном случае было бы неразумно рассматривать цену в €0 как сдерживающую, ограничительную.

Использование правила обнаружения антиконкурентного поведения позволяет выявлять и неподобающие действия, разрешенные, а в некоторых случаях и стимулируемые современным законодательством в сфере прав на интеллектуальную собственность. Инновационные усилия фирмы, которые привели к получению знаний и получению соответствующих патентов, могут быть защищены от конкуренции, по крайней мере в той степени, в которой имеется возможность не допустить их использования другими фирмами. Если и когда подобные знания используются в производстве товаров и услуг, для которых существует рынок, назначаемая на нем цена может существенно превышать предельные издержки. Тем не менее в последние годы расширение прав на ИС продолжается (Dolfsma 2005; Schmidt et al. 2007). В частности, в США появилась возможность защищать патентами программное обеспечение и модели ведения хозяйственной деятельности. Была увеличена продолжительность защиты этих патентов, особенно защиты, предлагаемой авторскими правами. Авторское право запрещает создание и использование технических средств, способных помочь обойти защиту произведений искусства, даже если они могут использоваться в законных целях. Эти и другие примеры расширения прав на ИС привели к чрезмерно широкой их формулировке, что ведет к неэффективности государства (Jaffe and Lerner 2004).

Если законы о правах на интеллектуальную собственность могут рассматриваться как слишком широкие, то антимонопольное законодательство, напротив, – как слишком подробное. В то же время в областях их пересечения нередко возникают дополнительные проблемы. Правительства многих стран стимулируют использование ИС, что может привести к расширению антиконкурентного поведения фирм (см. классические исследования: Bittlingmeier 1988; Mueller and Stilton 1969). Конечно, оно может остаться незамеченным, так как в антимонопольном законодательстве используются довольно подробные формулировки. Какой свод правил должен применяться в случаях, когда назревает конфликт между двумя политиками? Как не допустить произвольного преобладания одной политики над другой? Возможно, что участвующие в конфликте стороны останутся в состоянии неопределенности – существует вероятность произвольного усугубления провала государства, обусловленного политическим конфликтом, когда возникшее противоречие может быть разрешено правительством.

Источниками провалов государства являются и слишком подробные, и чрезмерно широко сформулированные правила. Поэтому мы не можем предложить общий ответ на вопрос о том, насколько подробными должны быть правила, вводимые государством. В зависимости от подлежащей регулированию практики и от скорости изменений государство должно устанавливать правила различной степени подробности.

5.5. Заключение

В этой небольшой по объему главе мы предприняли попытку «путешествия» в области, связанные с правом и экономикой (их философией). Начальным его пунктом стала институциональная экономическая теория. Мы рассмотрели роль государства как агента, устанавливающего правила. Было высказано предположение, что в процессе введения в действие новых правил государство рискует потерпеть фиаско. Эти возможные неудачи могут быть подразделены на четыре типа. Устанавливаемые правительством для общества и экономики правила могут быть (1) слишком подробными, (2) слишком широкими, (3) волюнтаристскими или (4) они могут вступать в конфликт друг с другом. Неудачи государства, которые можно отнести к одному из названных выше типов, влекут за собой реальные издержки для экономических акторов. Данная точка зрения на провалы правительства эксплицитно указывает на долгосрочные последствия возможных случаев злоупотребления доверием со стороны государства и экономических агентов, вовлеченных в это подразумеваемое более широкое понимание народного хозяйства.

Иногда создается впечатление, что введенное государством произвольное правило может быть быстро отменено. Но, перефразируя Джона Мейнарда Кейнса, изменение обстоятельств требует, чтобы государство внесло коррективы в правила игры, что чревато повышением степени волюнтаризма[24]. В современном обществе невозможно избежать некоторых политических конфликтов. В зависимости от практики, которая является объектом регулирования, и скорости, с которой происходят изменения, государство должно вводить правила той или иной степени подробности, отдавая себе отчет в возможности собственной неудачи.

Глава 6

Политические конфликты (на примере здравоохранения)[25]

Вопреки допущению, встречающемуся в экономической литературе, за исключением институциональной теории, политика не является целиком и полностью пластичной и не может изменяться в широких пределах для того, чтобы регулировать практику во всех ее проявлениях или релевантных аспектах. Вследствие этого возникают политические конфликты. В этой главе мы рассматриваем конфликты не между группами или классами индивидов, заинтересованных в придании той или иной политике определенной формы, но между направлениями назначенной к осуществлению политики. Конфликты «первого рода» имеют важное значение, и в научной литературе им уделяется достаточное внимание. Но они отличаются от интересующих нас конфликтов. Мы хотели бы остановиться на общепризнанном, но не пользующемся должным вниманием, аспекте «практики». Полагаем, что это позволило бы дополнить анализ классовых и групповых конфликтов и представить еще одно измерение потенциальных конфликтов.

В этой главе рассматриваются пять различных источников политических конфликтов. Особое внимание уделяется изучению двух из них. Особый акцент мы делаем на исторической обусловленности и развитии институтов в специфической среде рыночной реформы в сфере здравоохранения, что позволяет нам сделать акцент на реальных политических конфликтах и их способности оказывать существенное влияние на деятельность в этой практике. Политические конфликты нередко приводят к тому, что результаты осуществления той или иной политики отличаются от предполагавшихся и не приносят ожидавшихся выгод.

В следующем параграфе главы мы вкратце описываем наше понимание политики, практики и конфликтов, а затем переходим к анализу рыночной реформы в сфере предоставления медицинской помощи. Далее следуют выводы. Учитывая ограниченный объем изложения, наш анализ в большей степени представляет собой рассуждение, а не предлагает окончательные ответы. Он призван стимулировать дальнейшие исследования в области институциональной экономической теории.

6.1. Практика, политика и конфликт

В процессе установления рамок нашей системы доводов мы опираемся на классический анализ Джона Ролза, согласно которому практика может быть определена как «любая форма деятельности, характеризуемая системой правил [институтов], которые определяют обязанности, роли, ходы, наказания, оправдания и так далее и которые придают этой деятельности структуру» (Rawls 1955: 3; Ролз 2013: 16). Более того, она может регулироваться рядом различных правил[26].

В широком смысле под «конфликтом» понимается несовместимость противоположных сущностей и/или их столкновение или спор. Конфликт представляет собой многомерное явление, которое может относиться к гегелевской противоположности идей, марксистской классовой борьбе или к пониманию конфликта как возникающего в эволюционирующей системе по Максу Веберу. Он может проявляться как внутри- и межличностный, групповой, классовый, идеологический, экономический, экологический и так далее. Следуя этой логике, Мэри Дуган описывает конфликт как вложенный (Dugan 1996). Например, межличностный конфликт может быть вложен в более глубокий системный конфликт. Возможно, разрешение первого позволит устранить локализованный кризис, но не затронет лежащие в его основе системные проблемы, которые могут быть источником конфликта. Если следовать Дуган, то, предпринимая попытки разрешения конфликта, мы обязаны признать его стратифицированную онтологию.

Опираясь на работу Кэтлин Салливан (Sullivan 1992), мы выделяем пять источников политического конфликта, основывающихся на точке зрения институциональной экономической теории на правила, регулирующие практику.

1. Предположительно конфликтующие направления политики.

2. Конфликт вызывает политика, производная от осуществлявшейся в прошлом.

3. Источником конфликта становятся непредвиденные последствия.

4. К конфликту приводит осуществление политики, зависимой от пройденного пути.

5. Направления политики формулируются слишком широко, в связи с чем им внутренне присущи конфликты.

В рассматриваемом нами в качестве иллюстрации случае мы сосредоточиваем внимание на третьем и четвертом источниках, признавая, что они пересекаются и между собой и с другими источниками.

Чем более важное значение для благосостояния или существования людей имеет некая практика, (1) тем больше правил в отношении нее будет приниматься различными организациями или их частями. Например, правила для одной и той же практики могут формулироваться различными министерствами и участвующие в ней игроки сталкиваются с правилами, сформулированными на различных уровнях государственного управления. Предпочтения или ценности, вводимые или поощряемые правилами для такого рода практик, могут различаться в широком диапазоне; и, наоборот, схожие ценности могут быть введены посредством значительно различающихся между собой наборов правил. В результате возникают очаги институциональной напряженности (Dolfsma 2009). Те, кто формулирует правила и политику, способны распознавать содержащиеся в них источники потенциального конфликта. В некоторых случаях в сложно устроенном обществе различные направления политики будут неизбежно вступать в конфликт друг с другом. Примерами целенаправленно разрабатывавшихся направлений политики, которые изначально воспринимались как конфликтующие друг с другом, являются антимонопольное законодательство и законы о правах на интеллектуальную собственность. Здравоохранение включает в себя множество практик распространяющихся на широкий диапазон профессий, в центре которых находится предоставление медицинской помощи в соответствии с духом клятвы Гиппократа. Но это никак не исключает первый, из упоминавшихся выше, источников политического конфликта. Например, на некоторых уровнях доступ к медицинской помощи был задуман как право, но ценообразование на соответствующие услуги свидетельствует об обратном.

Еще одной причиной конфликтов, которые возникают даже в области единой политики, является (2) внезапное (повторное) появление политических правил (институтов), релевантных практике. Имеется в виду ситуация, когда для рассматриваемой области уже были разработаны некие правила, но какое-то время они не рассматривались как значимые, вследствие чего в основном игнорировались или были забыты. Понимание же того, что эти правила являются релевантными для практики, приходит позже. Альтернативный «сценарий» состоит в том, что причина отрицательного отношения к правилам в том, что они были разработаны для другой практики, но через некоторое время были признаны релевантными и для рассматриваемой области.

Осуществление той или иной политики может (3) повлечь за собой непредусмотренные последствия, в результате чего возникает ситуация, когда правила или цели вступают в конфликт друг с другом. Возможно, кто-то укажет на сходство между этим источником политического конфликта и источником, который (4) зависит от развития правил в прошлом, от пройденного ими пути. Однако первый из них не зависит от изменений или дополнений к текущему своду правил, используемых для регулирования практики, в то время как второй проистекает из изменений в правилах, соответствующих внутренней их логике или релевантных с позиции нормотворца (Dolfsma and Welch 2009).

Возможный дополнительный источник политического конфликта возникает и в тех случаях, когда политика формулируется в чрезмерно широком смысле (Sullivan 1992), так что конфликт становится неизбежным (5) только в случае их применения. Слишком широкая формулировка правил означает отсутствие в наборе политических мероприятий деталей и/или указаний на цели; одним из следствий этого может быть интерпретация и применение способов, соответствующих интересам более сильной стороны (Dolfsma 2009). В своей совокупности широко сформулированные экономические правила неизбежно будут вступать в конфликт с другими применяемыми в отношении данной (или схожих с ней) практики. Широкие правила могут воспрепятствовать чрезмерному или недостаточному включению тех или иных ситуаций в категорию событий, к которым применяются определенные правила, что предоставляет более высокие степени свободы действий и гибкости. В то же время это может потребовать дополнительных средств, необходимых в каждом случае для сбора и обработки информации, и соответствующего приобретения знаний. Однако более широкие правила могут оказаться более предпочтительными с точки зрения применения принципов наиболее общего руководства в ситуациях, когда подлежащие регулированию события являются, скорее, гетерогенными или быстро изменяются.

Выделение различных источников политического конфликта сопряжено с немалыми трудностями. Однако проведение различий между перечисленными выше пятью различными источниками позволяет прийти к более глубокому их пониманию, и, потенциально, способствует устранению их нежелательных последствий. Ниже мы продемонстрируем это на конкретном примере.

6.2. Иллюстративный пример рыночной реформы в здравоохранении

На глобальном уровне недавняя реформа здравоохранения характеризуется четкой ориентацией на рынок, что выражается в структуре предоставления медицинской помощи (развитие конкурирующих учреждений и децентрализация), финансах (введение платежей со стороны пользователей и сдвиг в сторону частных страховых компаний), а также во введении количественных целевых показателей результатов деятельности. Данная программа пользовалась четко выраженной поддержкой Всемирного банка, Международного валютного фонда, других наднациональных организаций, а также правительств многих стран (Mooney 2009; Stein 2008). Согласно общему мнению об этой всеохватывающей политической инициативе, изменения во врачебных практиках позволяют добиться повышения их эффективности, а также расширения прав и возможностей пациентов посредством ослабления патернализма и ограничения полномочий медицинских работников. Обоснованию и критике ориентированной на рынок реформы посвящен широкий круг специальной литературы (см., например: Harding and Preker 2003; Mooney 2009; Stein 2008). Отметим, что в авангарде критиков реформы находятся те, кто рассматривает доступ к медицинской помощи как одно из основных прав человека (United Nations 1948) (данный подход имеет давние традиции).

Обоснование и пропаганда политики, ориентированной на рынок, вращаются вокруг двух аспектов, непосредственно относящихся к практике и привычке. Во-первых, реструктуризация медицинской практики (производителя) будет способствовать повышению эффективности и решению проблем, связанных с ростом издержек в сфере здравоохранения. Во-вторых, ориентация на рынок в предоставлении медицинской помощи будет служить источником расширения прав и возможностей пациентов, способствуя «свертыванию» информационной асимметрии, а также ограничению медицинского патернализма и моральных рисков. Приведенные выше доводы соответствуют магистральному течению экономической науки, и у нас нет причин задерживаться на них. В то же время представляется целесообразным упомянуть о том, как в экономике здравоохранения понимается современная медицинская практика. Например, Алан Уильямс рассматривает отношения между врачом и пациентом как «совершенную агентскую деятельность», в первую очередь потому, что мотивация первого основывается на клятве Гиппократа (Williams 1988). Но в соответствии со стандартным подходом, который выражает, в частности, точка зрения Тома Макгуайра, в медицинской практике со стороны врачей преобладают ортодоксальные эгоистичные мотивы максимизации полезности (McGuire 2000). Как утверждает Марк Паули, значительная часть клинико-медицинских процедур носит в достаточной степени рутинный и стандартизированный характер, что позволяет рассматривать их как аналитический эквивалент покупкам по инициативе потребителя. Отсюда введение ориентированных на рынок отношений между врачами и пациентами предсказуемо приводит к изменению врачебных практик с целью непосредственного повышения их эффективности. Установление цен на различные виды врачебной деятельности и процедуры позволяет пациентам выносить собственные суждения о потенциальном их качестве по разумной цене, предлагаемом определенным медицинским учреждением. Там, где эти условия не выполняются, пользование медицинскими процедурами мало чем отличается от потребления благ скрытой полезности, когда потребители, вынужденные оценивать блага ex ante, могут допускать систематические ошибки. Вследствие этого существует огромный потенциал ухудшающего отбора и моральных рисков. Впрочем, анализ данного фактора отнюдь не мешает противникам рыночных отношений принижать величину воспринимаемых выгод функционирования рынков в сфере здравоохранения (Le Grand 2003).

Даже при использовании стандартной модели реформа, ориентированная на рынок, способна создать условия, поощряющие спрос, «подталкиваемый» поставщиком, что ведет к ускорению роста издержек в здравоохранении. С точки зрения политического конфликта в данном случае мы сталкиваемся с непредвиденными последствиями. В экономике здравоохранения принята точка зрения, согласно которой действия медиков направляются врачебной этикой, в то время как другая сторона (пациент) исходит из своих эгоистичных интересов (McGuire 2000). Отсюда модель предоставления врачебных услуг неизбежно включает в себя спрос, «подталкиваемый» поставщиком.

Критический анализ, тесно переплетающийся с частью научных работ по экономике здравоохранения, содержится в литературе по уходу за больными, медицине, философии и социологии. Например, как подчеркивает Дэниел Сальмаси, медицина издавна проникнута гиппократическим этосом, когда формирование практики происходит под мощным влиянием такой добродетели, как забота, а также несобственнического характера врачебных умений и навыков. Далее Сальмаси утверждает, что медицинская практика является глубоко реляционной, то есть социальной, основанной на отношениях. Напротив, по мнению Джерома Групмена (Groopman 2007) и Иэна Кеннеди (Kennedy 1981), преобладающие врачебные практики основываются на Декартовой дихотомии между разумом и телом, когда второе, в сущности, объективируется как механизм (Engel 1977). Болезнь же традиционно объясняется с точки зрения медицинских коррелятов. Следствием этого становится редукционистское мышление со стороны врачей, поскольку социально-экономические факторы рассматриваются либо как второстепенные, либо ими полностью пренебрегают, что отрицательно сказывается на способности к диагностированию. Действительно общение врачей с пациентами сопряжено с трудностями, ведущими к когнитивным ошибкам и имманентной предвзятости (Groopman 2007). Господство декартовского подхода и биомедицинской парадигмы в формировании привычек и практик означает сохранение в них пространства для «принуждения» к уходу, что ведет к тирании над пациентом (Carse and Lindemann Nelson 1996), вытеснению сострадания (Aasland 2001) и в конечном итоге к дегуманизации via объективации личности. В литературе по уходу за больными отмечается стереотипное разграничение между врачами, занятыми в «точной науке» лечебной медицины, и медсестрами, «женская» терапевтическая помощь которых воплощает неоднозначную, «мягкую», а значит «второстепенную» заботу об эмоциональных потребностях пациентов (Adams and Nelson 2009; Watson 1997).

Рыночная ориентация может привести к реформе взаимоотношений между врачом и пациентом, так как она будет способствовать расширению прав и возможностей второго. Врачи вынуждены признать права потребителя и программу соответствующих преобразований. Действительно, с учетом быстрого доступа к медицинской информации в интернете, в настоящее время существует значительный потенциал для перенастройки отношений врач-пациент (Batifoulier et al. forthcoming).

С точки зрения производителей, потребители приобретают права только тогда, когда они готовы вступить в обмен. Если потребители испытывают недостаток ресурсов, то у них отсутствуют основания для получения медицинских услуг. Рыночная ориентация в политике указывает на потенциальную возможность возникновения в лучшем случае непредвиденных последствий. Согласно последним статистическим данным, 45 млн жителей США (15 % населения региона) либо имеют медицинские страховые полисы на низкие суммы, либо вообще лишены их (DeNavas-Walt et al. 2009)[27]. Как представляется, эти данные противоречат идее о всеобщем расширении прав и возможностей пациента. Мы становимся свидетелями того, что значительная часть населения США лишается доступа к медицинской помощи, в то время как права и возможности расширяются, в первую очередь, для представителей более богатых групп.

Растущий корпус свидетельств, указывающих на отрицательные последствия такого рода «неолиберальных» реформ позволяет предположить, что национальным системам здравоохранения не удается сохранить социальную справедливость или обеспечить равноправие. Например, весьма убедительный институционалистский обзор текущей практики представлен в работе Говарда Штейна (Stein 2008). Автор особо отмечает отрицательное воздействие платежей пользователей на доступ к медицинской помощи и состояние здоровья людей, а также фрагментацию систем здравоохранения в развивающихся странах (см. также: Mooney 2009; World Health Organization – WHO 2008; Unger et al. 2008).

Как отмечалось в отчете Всемирной организации здравоохранения за 2008 г.:

Особую тревогу вызывают три тенденции, которые могут быть охарактеризованы как <..> непропорциональная сосредоточенность систем здравоохранения на узком предложении специализированной медицинской помощи; системы, основывающиеся на использовании командно-административного подхода к контролю над заболеваемостью, сосредоточенного на краткосрочных результатах, следствием чего становится фрагментация предоставления услуг; системы, основанные на невмешательстве или laissez-faire в управлении, что создает условия для процветания бесконтрольной коммерциализации здравоохранения (WHO 2008: xiii).

Сказанное выше наводит на размышления о непредвиденных последствиях широкого применения политики, имеющей ориентированную на рынок структуру. Все чаще внедрение рыночной ориентации в здравоохранении приводит к непредвиденным последствиям, нежелательным даже с точки зрения экономики данной сферы, сосредоточенной на контроле над издержками и эффективности. Анализ американских данных вызывает не только очевидные опасения по поводу равноправия и нарушений прав человека (на что ссылается ООН), но и заставляет задуматься о неэффективности большого количества практик в сфере здравоохранения. В отличие от государственного здравоохранения, очевидным преимуществом которого является сосредоточенность на направлениях размещения ресурсов, рыночная ориентация приводит к концентрации ресурсов в относительно узком диапазоне нескольких видов деятельности. Отсюда неэффективный «перекос» в использовании ресурсов, способный усилить (в то время как мы нуждаемся в смягчении) недостатки биомедицинской парадигмы и господство декартовской объективации пациента. Таким образом, идея расширения прав и возможностей пациента может оказаться не более чем иллюзией, ведь степень стандартизации практик в сфере здравоохранения становится все более высокой и определяется уже пройденным путем, а для того, чтобы соответствовать политическим требованиям об измеримости, они превращаются в узкий набор кодифицируемых процедур. Например, на основании диагнозов пациентам предлагаются конкретные способы лечения без должного учета индивидуальных обстоятельств и социально-политических условий; тем самым признание гетерогенности пациента рассматривается как дело второстепенной важности. Непредвиденным следствием этого становится укрепление объективации пациента как законного протокола, применяемого от общего к частному (Davis and McMaster 2007). Вероятно, оригинальная или инновационная практика становится незаконной. Интересно, как появление последствий осуществления политики привело к конфликту с ее целями. Бросается в глаза, что рассматривавшиеся нами выше источники (3) и (4) политического конфликта могут быть вложены в более широкий диапазон конфликтных источников, способствуя при этом специфическим способам проявления конфликта. В частности, зависимое от пройденного пути осуществление политики устанавливает границу приемлемой практики, которая может отрицательно повлиять на динамические источники эффективности. Кроме того, непредвиденным последствием является усиление объективации пациента, поскольку законный протокол ограничивается дедукцией и измеримостью.

6.3. Заключение

Признание конфликта онтологически стратифицированным и сложноподчиненным позволяет расширить, обогатить институциональный анализ. Мы попытались кратко охарактеризовать эвристическую ценность этого подхода в применении к идее политического конфликта на сложно устроенном пространстве оказания медицинской помощи и практики здравоохранения. Разграничение отдельных источников политического конфликта и их тщательное изучение позволяет добиться более глубокого понимания сил, которые влияют на его возникновение. Обращение к оспариваемым практикам в сфере здравоохранения и осуществлению той или иной политики может усилить институциональные основы специфических практик, которые становятся источниками конфликтов.

Глава 7

Провал государства, права на интеллектуальную собственность и экономическое развитие

Поскольку патентная система основывается на противоречии, она не может быть одинаково выгодной для всех сторон и в отдельных случаях неизбежно приводит к отрицательным результатам.

Джоан Робинсон

В 2000 г. во всем мире пользователи особой части знаний, защищенной законодательством о правах на интеллектуальную собственность (ИС), заплатили ее владельцам около $142 млрд в форме роялти[28]. В современных условиях роль знаний и инноваций в экономике непрерывно возрастает (Foray and Lundvall 1996; Cowan et al. 2000; Cooke 2002; Dolfsma and Soete 2006; Dolfsma 2005). Вопросы, связанные с правами на ИС, все чаще становятся темами для дискуссий. Большинство политиков уверены, что соблюдение этих прав способствует экономическому развитию. Общепризнанно, что некоторые стороны могут извлекать из системы прав на ИС бóльшую выгоду, чем другие, но в относительном выражении ожидаемым исходом является улучшение по Парето (Langford 1997). Но так было далеко не всегда. К тому же научное (экономическое) сообщество практически едино во мнении, в соответствии с которым система прав на ИС «бьет мимо целей»[29]. Это стало основанием рассмотрения вопроса о правах на ИС на переговорах в рамках ВТО. В результате их проведения в 1994 г. было подписано Соглашение по торговым аспектам прав интеллектуальной собственности (ТРИПС). Особенно увеличилось количество выданных патентов в 1990-е гг., несмотря на то что многие ученые все еще остаются на стороне Фрица Махлупа, по мнению которого:

…на основании наших современных знаний об ее [патентной системы] последствиях было бы безответственно рекомендовать учредить таковую. Но так как у нас уже давно существует патентная система, то было бы безответственно с высоты наших современных знаний рекомендовать ее упразднить (Machlup 1958: 28).

Впрочем, нередко слышатся и иные, не столь осторожные мнения, основанные на рассмотрении специфических последствий системы прав на интеллектуальную собственность. Достаточно упомянуть попытки расширения доступа к медицинским препаратам, предназначенным для лечения ВИЧ/СПИДа, по ценам более низким, чем те, которые устанавливаются фармацевтическими компаниями, владеющими патентами на эти лекарства[30]. В этой главе основное внимание уделяется как раз патентам.

В ней мы рассматриваем эмпирические и теоретические результаты исследований влияния законодательства о правах на ИС на технологическое развитие, а значит и на перспективы экономического развития. В данном случае мы проводим различие между статическими и динамическими эффектами. К областям, в которых может ожидаться возникновение первых, относятся передача знаний, влияние на платежный баланс, эффекты для крупных в противоположность малым фирмам и влияние на «размеры рынка». Динамические эффекты возможны в сфере технологического развития и вытеснения (переключения)[31]. Приведенный перечень не является исчерпывающим; к тому же рассматриваемые нами эффекты взаимосвязаны и могут усиливать друг друга или вступать в конфликт. Далее мы будем рассматривать в основном «динамические» эффекты.

7.1. Права на интеллектуальную собственность

Интеллектуальные объекты относятся к числу неисключаемых. Имеется в виду, что из числа тех, кто потребляет или пользуется ими, невозможно исключить неплательщиков. К тому же интеллектуальные объекты отчасти относятся к неконкурентным благам, так как пользование ими не влечет за собой потребления. Перечисленное выше превращает интеллектуальные объекты в (квази)общественные блага, что дает государству основание влиять на происходящие в обществе релевантные процессы. Поскольку в большинстве случаев имеют место низкие издержки повторения или коммуникации относительно интеллектуальных объектов, возможно возникновение тенденции к недостаточному их производству (Nelson 1959; Romer 2002). Права на интеллектуальную собственность предлагают способы вознаграждения усилий творческих личностей, позволяющие экономить трансакционные издержки, поскольку они предусматривают, что коммерческое использование знания является исключительной прерогативой держателя этих прав. Дискуссия о необходимости прав на ИС в обществе то затухала, то вновь разгоралась (Towse and Holzhauer 2002). Несмотря на эти дискуссии, со временем масштаб и продолжительность действия прав на ИС только возрастают.

Логические обоснования прав на интеллектуальную собственность подразделяются на четыре взаимосвязанные категории (Hettinger 1989). Различия в степени, в которой эти обоснования находят выражение в законодательстве разных стран, проявляются в деятельности административных органов. В Великобритании и США особый акцент делается на стимулах, которые права на ИС предлагают творческим личностям и организациям, – приобретению и распространению новых знаний способствует длительная временнáя перспектива коммерческого использования инновации[32]. Подобным образом утверждается, что права на ИС необходимы для того, чтобы побудить фирмы к инвестициям в мощности по производству товаров, основанных на интеллектуальных объектах, которые находятся под защитой соответствующих прав. Иначе фирмы столкнулись бы с более высокими, чем в обычной хозяйственной деятельности, рисками, что заставило бы их воздерживаться от выпуска подобных товаров. В Великобритании и США на этих стимулах делается особый акцент; он находит отражение в том, что администрирование правами на ИС отдано в ведение национальных министерств торговли. Два других обоснования не связаны с рассматривавшимися нами утилитарными соображениями. Отметим, что они играют особую роль в правовых системах стран континентальной Европы (и других государств со схожими правовыми системами). Первое из них – необходимость отметить заслуги. Если некто создал интеллектуальный объект, он заслуживает некоего вознаграждения в определенном размере. Второе обоснование имеет личный и/или моральный характер. Творец интеллектуального объекта выражает в нем свою личность[33].

Со временем в дискуссиях стали преобладать первое и второе обоснования. Интуитивно привлекательным представляется аргумент Джона Локка о «естественном» праве собственности человека на труд, присоединенный к предмету труда, который философ приводит в своем «Втором трактате о правлении» (Locke 1690). В действительности права на интеллектуальную собственность создаются и охраняются государством; они являются социально созданной привилегией. Интеллектуальные объекты отличаются от материальных. В процессе их создания, например, творец опирается на прошлые достижения (других людей); его произведение не является de novo. Ограничение уже существующих достижений может отрицательно сказаться на обществе. Поскольку интеллектуальные объекты являются общественными, предоставление (временной) монополии на их коммерческое использование может не оставить «достаточно и таких же хороших возможностей для других»[34]. Независимые изобретатели могут пострадать от запретов на использование собственных разработок, на которые уже был получен патент другой стороной. Кроме того, можно утверждать, что интеллектуальные объекты чаще, чем материальные, являются результатом кооперации – сотрудничества, которому могут способствовать (или затруднять) права на ИС (Dolfsma 2007).

В этой главе мы отнюдь не ставим под сомнение необходимость системы прав на интеллектуальную собственность per se, но тщательно изучаем критику в ее адрес с точки зрения возможных препятствий для экономического развития в будущем, даже в развитых странах (Dolfsma 2005). Система прав на ИС характеризуется наличием имманентных проблем, особенно с точки зрения развивающихся стран. Они связаны с влиянием этой системы на распределение национального дохода внутри отдельных стран и на международном уровне. Для того чтобы воспользоваться выгодами, которые, как принято думать, последуют после завершения переговоров о реализации международной торговли, развивающиеся страны должны будут принять стандарты прав на ИС Всемирной торговой организации.

7.2. Патентная практика

В процессе теоретических дискуссий о системе прав на интеллектуальную собственность в целом и патентной системы в частности, не следует забывать о практике подачи патентных заявок, их оценки и предоставления патентов. Она имеет ярко выраженную национальную специфику, которая влияет на практику фирм той или иной страны (OECD 1997). Если большинство государств придерживаются политики «первого заявителя», то США – политики «первого и действительного изобретателя». Это различие имеет важнейшие последствия для стратегического поведения фирм, которые стремятся к получению патентов в условиях различных правовых режимов. Еще одно различие между странами заключается в объеме заявляемых в патенте прав на изобретение. В Японии, например, формулировка заявки должна быть значительно более узкой, чем в США. Широкая формулировка заявки в патенте является более сильным требованием как упреждающее действие, чем узкая формулировка. Следует упомянуть, что некоторые особенности патентных систем в целом достойны глубокого сожаления. По мнению некоторых специалистов, во многих случаях система позволяет получать патенты, которые не соответствуют критериям, предъявляемым к охранным документам такого типа. Имеются в виду патенты, полученные на уже разработанные технологии, на технологии, не нашедшие промышленного применения или на материальные компоненты. Другие, напротив, указывают на потери с точки зрения упущенных лицензионных платежей, вызванные недостатками законодательства о правах на ИС и/или недостатками в защите этих прав.

Расширение масштабов и продолжительности защиты интеллектуальной собственности было подвергнуто критике как «новая стадия превращения в товар всего и вся», характеризующаяся «разложением общества» и «подрывом производительности» (Perelman 2003). В последние годы была усилена защита прав на ИС растениеводов и селекционеров. Кроме того, патентное право было распространено на бизнес-модели и программное обеспечение. Начиная с 1990 г. количество патентных заявок ежегодно увеличивалось на 6 % и достигло 350 тыс. в год; 190 тыс. заявок были удовлетворены, из них половина пришлась на долю неамериканских фирм[35]. Как сообщалось, в 2003 г. в портфеле нерассмотренных заявок находилось около 500 тыс. ходатайств. В настоящее время доход Бюро по патентам и торговым маркам США формируется благодаря сторонам, получившим патенты. Поэтому у него нет никаких стимулов к тщательным изысканиям относительно «известного уровня техники» и определения степени соответствия патентной заявки установленным критериям. Как представляется, Бюро по патентам и товарным знакам США обязано доказательно обосновать отказ от выдачи патента. И половина всех патентов, которые, по-видимому, были достаточно важными, чтобы оспорить их в суде, была признана не имеющей силы. Только 23 % новых медицинских препаратов имеют более высокий терапевтический эффект, по сравнению с уже имеющимися лекарствами (Hubbard and Love 2004) – это весьма значительный показатель для отрасли, в которой патенты играют очень важную роль (Levin et al. 1987, Arundel 2001). Всего лишь 1 % тратится на «забытые болезни».

Согласно расчетам Уильяма Баумоля, стороны, принимавшие прямое или косвенное участие в создании изобретения, присваивают не более 20 % связанных с ним выгод (Baumol 2002). Дело в том, что это присвоение лишь отчасти связано с правами на интеллектуальную собственность. Патенты отнюдь не гарантируют присвоение рыночной ренты. Многие из них не будут иметь экономической ценности; все большее количество патентов обладает совсем небольшой технической ценностью. Из общего количества выданных в США патентов по 55–75 % имеют место задержки с уплатой периодической пошлины. Предположим, что судебный иск относительно действительности патента можно рассматривать как знак его коммерческой ценности. В этом случае весьма прискорбным является тот факт, что всего 1,5 % от общего количества выданных патентов становятся предметом судебных исков и всего 0,1 % – предметом судебных разбирательств (Lemley and Shapiro 2005).

В экономической литературе подробно и в мельчайших деталях обсуждаются недостатки и «подводные камни» действующего законодательства по защите прав на интеллектуальную собственность и направления его усовершенствования. Ниже мы рассмотрим наиболее важные выводы этой дискуссии.

7.3. Статические эффекты прав на интеллектуальную собственность

Развивающимся странам все труднее игнорировать политики в рамках защиты прав на интеллектуальную собственность. Переговоры на равных способны вести только те из стран, которые обладают достаточно привлекательным внутренним рынком или достаточно сильными научно-исследовательскими традициями. Примерами стран, вероятно, способных использовать угрозу применения пункта о принудительном лицензировании Соглашения по торговым аспектам прав интеллектуальной собственности (ТРИПС) и добиться снижения правообладателями цен на предлагаемые ими товары, являются Китай, Индия и Бразилия. Данный подход может оказаться успешным особенно тогда, когда речь, как в случае с препаратами для лечения ВИЧ/СПИДа, идет о товаре, привлекающем большое внимание средств массовой информации.

Если защита прав на интеллектуальную собственность, предлагаемая той или иной страной, воспринимается как слишком слабая, возникает риск снижения прямых иностранных инвестиций и экспорта в нее товаров, основанных на использовании новых технологий, так как производители будут учитывать возможность реимпорта. Практика запретов не соответствует духу Всемирной торговой организации; тем не менее ВТО запрещает параллельный импорт прав на ИС или товаров, воплощающих защищенные права, что означает ограничение «размеров рынка». С юридической точки зрения права на ИС имеют силу на национальном, но не на международном уровне. Следствием этого становится завышение рыночных цен; впрочем, не следует забывать и о влиянии на их уровень таких факторов, как структура рынка и конкурентные отношения (Klaes 1987). Для каждого товара существуют альтернативы, изготовленные по технологии, не защищенной патентом, или второй фирмой, владеющей патентом. К тому же уровень цен зависит от эластичности спроса, ценового регулирования и других элементов. Административное установление предельно допустимых цен (что предусматривается ТРИПС) – общая для развивающихся стран стратегия. В результате такого рода мер страна рискует оказаться в конце «очереди» тех, кто ожидает поставки от иностранной фирмы, владеющей патентом. В большинстве случаев предельно допустимые цены назначаются по формуле издержки плюс, они становятся стимулом для раздувания трансфертных цен фирмами-поставщиками. Предельные цены в любой отдельно взятой (развитой) стране могут индексироваться в зависимости от цен на других (развивающихся) рынках. Отсюда стимул к переговорам о высоких ценах в индекс-странах, таких как Индия.

7.4. Динамические эффекты прав на интеллектуальную собственность

Патенты способны предложить дополнительные стимулы к исследованиям и разработкам в областях, которые находятся на обочине технического прогресса. Однако инвестиции такого рода далеко не обязательны. Возможно, патенты будут оказывать прямо противоположное влияние. В данном параграфе мы рассматриваем отрицательное влияние патентов на технологическое развитие и будущие возможности экономического роста (Dolfsma 2005).

Чрезмерно жесткие меры защиты могут потребовать выделения для управления интеллектуальной собственностью дополнительных ресурсов (Langford 1997), следствием чего становится увеличение издержек передачи технологий. Чрезмерно жесткие меры защиты, предусматриваемые патентами (и другими правами на ИС), способны привести к бессмысленному росту расходов на научные исследования, связанных с патентными гонками и созданием патентных портфелей. К тому же основными способами присвоения фирмами выгод, сопряженных с инновационной деятельностью, являются секретность, время освоения новой продукции и взаимодополняющие деловые способности, но никак не патенты (Levin et al. 1987; Arundel 2001). Это относится и к небольшим по размерам фирмам. В классическом исследовании Эдвина Менсфилда высказывается предположение о том, что в большинстве отраслей в основе стремления фирм к получению патентов лежат стратегические соображения (Mansfield 1986).

Следствием обладания патентом может быть задержка фирмы с выпуском товаров на его основе, если конкуренты будут лишены возможности предложить достойные альтернативы (Takalo and Kanniainen 2000). Монополия, обусловленная обладанием патентом или любыми другими правами на интеллектуальную собственность, никогда не является совершенной, но она способна подтолкнуть фирму к сознательному отказу от разработки новой технологии, которая может оказаться в большей степени социально желательной – вместо этого фирма может, например, сосредоточиться на разработке менее технологичного товара, который принесет ей более высокие прибыли (Adams and Encaoua 1994). Еще один гипотетический динамический эффект состоит в изменении направления исследований, когда соответствующие усилия сосредоточиваются в областях с широким применением и жестким соблюдением прав на интеллектуальную собственность (Langford 1997). Как правило, фирмы стремятся не допустить попыток конкурентов вести исследования по соседству с уже занятыми ими «грядками» из полученных ранее патентов, включая «догоняющие» изобретения (Mazzoleni and Nelson 1998; Scotchmer and Green 1990). Как правило, подобная ситуация возникает в областях «комплексных» технологий, разработка которых носит в высокой степени кумулятивный характер[36]. Участвующие в патентной гонке компании, давно присутствующие в отрасли, могут избрать стратегию сохранения позиций не посредством разработки и внедрения новых технологий, а за счет созданий препятствий на входе для потенциальных конкурентов (Harris and Vickers 1985). В этих случаях компания-лидер может получать патенты, не имеющие для нее ценности ни в экономическом, ни в техническом смысле (Gilbert and Newbery 1982).

В развивающихся странах возможности агентов имитировать комплексные технологии, характеризующиеся высокой степенью кумулятивности разработок, существенной экономией от масштаба и дополнительными средствами присвоения выгод от инноваций, весьма ограниченны, независимо от того, хотели бы они воспроизвести их или нет. В этих случаях ужесточение защиты прав на интеллектуальную собственность идет во вред развитым странам, поскольку они вынуждены размещать и оставлять на своей территории соответствующие производственные линии (Helpman 1993). Это означает, что развитые страны утрачивают возможность использования преимуществ, связанных с более низкими издержками производства в развивающихся странах, что, как предполагается, было бы выгодно потребителям. В случае низких темпов процесса репродуцирования более жесткий режим прав на ИС причиняет ущерб развитым странам в целом, даже несмотря на то, что он может приносить выгоду производителям соответствующих товаров. Когда процесс репродуцирования разворачивается высокими темпами, в условиях более жесткого режима прав на ИС в выигрыше окажутся развитые, но никак не развивающиеся страны – в этих обстоятельствах общие интересы двух групп стран вступают в конфликт[37].

Эффективным решением может быть создание патентного пула, однако и он становится барьером на входе в отрасль и не несет с собой никаких выгод для меньших по размерам фирм (Lanjouw and Schankermann 2004)[38]. Судебные издержки могут оказаться настолько трудным препятствием, что индивидуальные держатели патентов и малые фирмы, скорее, пойдут на досудебную сделку с крупной фирмой, даже если они имеют сильные правовые позиции; названные выше фирмы реже обращаются с исковыми заявлениями (Lanjouw and Schankermann 2004). Исследователи обнаружили, что в тех случаях, когда вероятность обращения более крупной фирмы в суд является достаточно высокой, малые фирмы отказываются от поиска инновационных путей (Lerner 1995). Таким образом, погоня за рентой может оказывать влияние не только на применение новой технологии, но и на тип технологии, которую разрабатывают фирмы.

В общем, между антимонопольным законодательством и законом о правах на интеллектуальную собственность, безусловно, существует напряженность. Очевидно, что возможно возникновение напряженности и между правами на ИС и разработками, особенно на ранних этапах экономического развития.

7.5. Заключительные замечания

От либерализации торговли правами на интеллектуальную собственность более всего выигрывают развитые страны, при условии, что уровни защиты и направления обмена соответствуют установленным в этих государствах, особенно в отраслях, в которых возможна быстрая имитация, предопределяющая значительные выгоды от распространения технологий. Роберто Маццолени и Ричард Нельсон объясняют стремление США к скорейшему принятию Соглашения по торговым аспектам прав интеллектуальной собственности (ТРИПС), руководствуясь настойчивым желанием отстоять собственные интересы, а также «искренней верой» в то, что они не всегда проявляли это настойчивое желание. Когда США и другие развитые страны были менее развитыми, они довольно бессистемно относились к введению законов и обеспечению прав на ИС. Если бы в прошлом Япония относилась к соблюдению патентных прав столь же ревностно, как в наши дни, ей, возможно, не удалось бы создать сильную электронную промышленность (Mazzoleni and Nelson 1998). Если бы США строго относились к авторскому праву, скорее всего, их индустрия развлечений была бы сейчас далеко не такой сильной[39].

Итак, что должно быть сделано для того, чтобы не допустить захвата системы прав на интеллектуальную собственность от захвата крупными фирмами, преследующими собственные стратегические интересы? Мы полагаем, что здесь не обойтись повышением требований к патентам, приведением в соответствие с общим интересом стимулов должностных лиц патентных ведомств, и обеспечением более четких стимулов для первоначальных изобретателей и их усиления по сравнению со «стимулами для инноваторов-последователей» (Barton 2000). Одним из вариантов решения является сужение патентной сферы, другим – сокращение продолжительности действия (некоторых) патентов. Дифференцирование патентов, распространяющихся на различные сферы, было предложено Биллом Гейтсом. Кроме того, было целесообразно создание антимонопольной организации, которая действовала бы на глобальном уровне столь же рьяно, как и Всемирная организация по охране интеллектуальной собственности и Всемирная торговая организация. Новая организация могла бы сосредоточить внимание на технологическом развитии или передаче технологий развивающимся странам.

Есть и другие предложения. Во-первых, относительно той части системы, в которой стимулом к инновациям служит (необязательное) вознаграждение инноваторов. В целом ряде случаев такая система превосходит систему прав на интеллектуальную собственность (Shavell and van Ypersele 2001; Wright 1983). В какой-то степени новые полезные технологии могут разрабатываться и без прямого денежного возрождения, благодаря вебленовскому инстинкту мастерства (достаточно вспомнить об идее открытого проектирования и открытого программного кода). Прямое денежное вознаграждение может в равной степени и стимулировать усилия людей, направленные на достижение конкретных целей, и значительно ограничить их (Le Grand 2003)[40]. Такого рода механизмы позволили бы устранить внутренний конфликт, встроенный в политику защиты прав на ИС, которая, по мнению многих специалистов, продуцирует не столько выгоды, сколько издержки.

Глава 8

Сумбур вместо рынка: разные пути осуществления рыночных реформ в здравоохранении[41]

Многие специалисты уверены в необходимости и полезности внедрения рыночных механизмов в сфере здравоохранения. Высказывается мнение, что это позволило бы, например, добиться сокращения издержек и повышения качества обслуживания пациентов. Но существуют и другие, диаметрально противоположные воззрения. В то же время сторонники той или иной точки зрения значительно расходятся друг с другом во мнениях о последствиях гипотетической большей опоры на рыночные механизмы. Образы рынка не только отличаются друг от друга, но могут вступать в противоречия между собой. Более того, внедрение элементов рынка в сферу здравоохранения сопряжено с немалыми трудностями. Оно может осуществляться в различных направлениях, некоторые из них плохо сочетаются. Мы отнюдь не настаиваем на необходимости отказа от использования рыночных элементов в здравоохранении (см.: Godlee 2006), но уверены, что последствия внедрения рыночных механизмов неизбежно разойдутся с целями, к которым стремятся сторонники преобразований.

8.1. Изменения в здравоохранении

Рыночные элементы внедрялись в сферу здравоохранения ряда стран ради достижения определенных целей. За исключением США, акторы этой области имели ограниченный опыт использования рыночных механизмов в здравоохранении. Дискуссии об их роли возникли в связи с изменениями в рассматриваемой нами сфере.

В XX в. правительства многих, преимущественно развитых, стран расширили сферу регулирования на целый ряд видов деятельности, связанных со здравоохранением (Buse et al. 2005). Несмотря на различные побудительные причины, в большинстве стран значительно возросла роль государства в системах здравоохранения в ущерб частной инициативе, в особенности инициативе, направленной на получение прибыли. В некоторых странах здравоохранение является полностью государственным, а финансирование учреждений этой сферы осуществляется из налоговых поступлений. Государственные службы здравоохранения предоставляют основную часть медицинских услуг в Великобритании, Канаде, Швеции, Испании и Португалии. В США, Германии, Швейцарии и Нидерландах соответствующие услуги предоставляются частными (в основном некоммерческими) организациями, а здравоохранение финансируется главным образом посредством системы страхования, предоставляемого частными (в основном некоммерческими) организациями.

Целый ряд недавних событий привели к усилению давления на эти системы. Например, риски, связанные со здоровьем, все чаще рассматриваются как индивидуальная ответственность человека, а не неких групп или общества в целом (Crawford 2006). Системы предоставления медицинской помощи постепенно перемещаются из ячейки IV (или, возможно, ячейки II), представленной в табл. 8.1, в ячейку I. Этот процесс сопровождается призывами к ослаблению регулирования. Сформировалось мнение, что государство вынуждено нести непосильное для него финансовое бремя и не способно управлять гражданами и их организациями (Grit and Meurs 2005). Провал государства в предоставлении медицинской помощи рассматривался как вполне вероятный. Под вопрос была поставлена не только его способность к управлению, но и соответствующие властные полномочия (Beck 1994; Buse et al. 2005). Видное место в этих дебатах отводилось здравоохранению, ведь оно является одним из самых важных элементов государства всеобщего благосостояния.

Таблица 8.1

Решение проблемы рисков

Решение проблем было найдено в приватизации и дерегулировании, которые исходя из опыта ряда отраслей в некоторых странах были определены как «работоспособные» в том смысле, что «в большинстве случаев дивестированные фирмы демонстрировали более высокую эффективность, прибыльность и финансовое „здоровье“, а также увеличивали капитальные инвестиции» (Megginson and Netter 2001: 381). Сторонники введения рыночных элементов в здравоохранение прогнозировали появление целого ряда схожих эффектов и в этой сфере (Herzlinger 1997).

Имеются ли у нас достаточные основания для того, чтобы проецировать результаты приватизации, основывавшиеся на опыте таких секторов, как телекоммуникации (Megginson and Netter 2001), на здравоохранение? Даже самые ярые сторонники рынка признают, что сектор услуг по уходу не совсем подходит для введения (всех) рыночных элементов (без должных модификации и наблюдения) (см.: Enthoven 1988). Поэтому приверженцы рынка, как правило, выступают не за совершенно свободный рынок, но за управляемую конкуренцию, квазирынки или регулируемые рынки (Enthoven 1988; Le Grand and Barlet 1994; Cutler 2002). По мнению этих ученых, введение некоторых рыночных элементов допустимо и оправданно, а возможные осложнения могут быть устранены.

8.2. Образы рынка

Мы обсуждаем особенности здоровья или здравоохранения как экономического блага, по необходимости применяя абстракции, используемые экономистами. Но в центре нашего внимания находятся отнюдь не вопросы назначения цен и трудности исчисления издержек или признание роли спроса и предложения в здравоохранении. С ними вы можете ознакомиться в учебниках по отраслевой экономике. Соответствующие обзоры литературы имеются в достаточном количестве (см., например: Folland et al. 1997) и мы не собираемся представлять вашему вниманию еще один. Вместо этого мы обсудим некоторые менее известные и довольно редко рассматриваемые экономические концепции, что, в частности, указывает на запутанность и неоднозначность дебатов об экономических аспектах здравоохранения, которые были бы уместны перед тем, как политики примут окончательное решение о внедрении в эту сферу рыночных элементов.

В течение долгого времени предоставление медицинских услуг зависело от предложения, что было обусловлено регулированием, недостатком предложения в сравнении со спросом, экономией, обусловленной масштабами[42], или экстерналиями[43]. Регулируемая система, такая как государственная служба здравоохранения, способна целенаправленно ограничивать предложение (определенных видов) медицинских услуг с целью сдерживания затрат, но ее отдельные игроки могут не иметь стимулов к аналогичным действиям. На рынке медицинских услуг поставщики сократили бы издержки только в том случае, если это позволило бы получить некое непосредственное преимущество. Движущей силой настоящего рынка здравоохранения должен быть спрос, а не предложение, что, как принято считать, повысило бы скорость реакции системы на изменение обстоятельств, сделало бы ее более отзывчивой на «голос» пациентов. Внедрение рыночных механизмов означало бы повышение отзывчивости и эффективности системы. Если это внедрение не позволило добиться желаемых результатов, это могло бы объясняться, и действительно приписывалось, как чрезмерному, так и недостаточному использованию механизмов рынка (Hirschman 1982).

Мы полагаем, что во многих случаях ожиданиям относительно последствий внедрения элементов рынка недостает четкости и ясности, а также общего признания. В одной и той же практике предоставления медицинской помощи могут сосуществовать различные, зачастую конфликтующие друг с другом образы, «картинки» рынка. Экономическая теория отнюдь не является гомогенным корпусом мысли и (вследствие этого) не содержит убедительных идей о том, как превратить предоставление медицинских услуг в предмет заботы рынка. В этой главе рассматриваются пять образов рынка – механизмы рыночных цен, повышение качества, увеличение количества поставщиков, инновации и самоорганизация разнонаправленных сил.

Наиболее часто в специальной литературе упоминается, конечно же, ценовой механизм. В каждом учебнике по экономике обязательно имеется «картинка» совершенного рынка с бесконечным количеством потребителей и производителей, которые продают гомогенные товары с известными характеристиками по равновесным ценам. Обмен происходит на добровольной основе без какого-либо принуждения – игрок-одиночка не способен повлиять на результат. Движение такого рынка к равновесию является ненамеренным следствием поведения свободных агентов.

Реакция покупателей и продавцов на происходящие на рынке изменения – вопрос эмпирики. И спрос, и предложение могут быть в большей или в меньшей степени чувствительными к изменениям цен. Например, возможна ситуация неэластичного по цене спроса: те, кто нуждается в операции на сердце, едва ли согласятся на длительный процесс торга (но он может использоваться в пластической хирургии). Несмотря на высокие цены, потребители могут отдавать предпочтение определенной больнице или врачу общей практики. В сфере здравоохранения качество многих благ невозможно определить заранее, до их получения; скорее, речь идет об опыте их приобретения или доверии (Zeithaml 1981). Качество «опытного» блага может быть определено только после его использования, а качество блага на доверии (credence good) невозможно определить даже после его потребления – необходима уверенность в том, что эксперты обладают должной квалификацией. Если в сфере здравоохранения превалирует опыт использования блага на доверии, соответственно, более низкими будут его цена и перекрестная эластичность по цене. Следовательно, в случае ухода потребителей к конкуренту поставщики могут вести себя гораздо более свободно с точки зрения повышения цен, чем поставщики, например на телекоммуникационном рынке. Хорошо известно, что не менее свободно с точки зрения повышения цен ведут себя монополии или олигополии, предлагающие разнообразные товары медицинского назначения (или продукты, ценность которых является неопределенной). Спрос на их услуги может (несколько) снижаться, но прибыли остаются сравнительно высокими.

Изменения в кривой предложения могут быть вызваны появлением на рынке новых поставщиков или расширением производственных возможностей действующих игроков[44]. В случае предоставления некоторых медицинских услуг инвестиции должны осуществляться задолго до того, как начнет функционировать то или иное подразделение; следовательно, безвозвратные издержки могут быть весьма высокими. Если в момент времени t имеет место недостаточное предложение неких услуг, то, в отсутствие координации между различными сторонами, которые хотели бы предоставлять их в момент t + 1, по наступлении этого момента количество услуг может оказаться (в значительной степени) избыточным. Неизбежным следствием возникновения такой ситуации становится консолидация или сокращение производственных мощностей. Это может привести к периоду недостаточных инвестиций в момент времени t + 2 и дефициту предложения услуг в момент t + 3. Приемлем ли этот метод проб и ошибок в здравоохранении? По всей видимости, нет. В то же время, согласно антимонопольному законодательству, в общем случае неприемлемой является и координация производственных мощностей (независимо от других стратегических векторов, таких как цены).

Возможна ситуация, когда для того, чтобы подразделение, предоставляющее медицинские услуги, было эффективным, необходимы инвестиции определенного минимального масштаба. В этом случае возникает вопрос о соотношении минимального эффективного масштаба (МЭМ) и совокупного размера (локального) рынка. Если сохраняющийся спрос, по сравнению с МЭМ, является слишком низким, выход на рынок нового поставщика едва ли оправдан с экономической точки зрения. Уже присутствующие на рынке поставщики могут использовать эти знания для предотвращения появления в отрасли новых участников (Geroski 1995). В то же время возможно, что в силу неделимости услуг первые не имеют возможности расширять производственные мощности иначе как «скачками», которые выходят за пределы МЭМ. Отсутствие возможности сохранения услуг ведет к значительному повышению издержек, связанных с необходимостью наличия мощностей, позволяющих в любое время удовлетворять пиковый спрос. Даже если ожидания большего количества поставщиков так и останутся ожиданиями, рынок может рассматриваться как «состязательный» даже если количество его участников относительно невелико. Участники состязательного рынка имеют возможность быстро входить в отрасль и выходить из нее, поддерживая конкурентное давление, несмотря на небольшое количество действующих игроков. Это возможно только в отсутствие таких входных барьеров, как экономия, обусловленная масштабом производственных мощностей – одного из целого ряда известных исследователям входных барьеров (Geroski 1995). В случае необходимости в идиосинкратических, уникальных, инвестициях, бесполезных на других рынках, осуществивший соответствующие капиталовложения поставщик может оказаться заложником на переговорах и столкнуться с резким падением прибыли (Williamson 1975). В этом случае фирмы, рассматривающие возможность выхода на рынок, примут отрицательное решение.

Даже в случае ограниченного числа поставщиков и недостаточно конкурентных рынков может возникнуть ситуация, когда конкурентное давление будет достаточно сильным для того, чтобы цены двигались в направлении предельных издержек, подталкивая тем самым поставщиков к продажам на рынке наибольшего практически возможного количества товаров и услуг. Известный ученый, специалист в теории игр и лауреат Нобелевской премии по экономике Рейнхард Зельтен показывает, что у нас нет оснований ожидать результата, подобного результату функционирования совершенного рынка, если количество конкурирующих игроков строго меньше шести, даже если они поставляют гомогенные товары, качество которых потребители способны определить самостоятельно (Selten 1973). В этом случае участники рынка полностью осознают последствия прямого вызова конкуренту – возмездия с его стороны. Поэтому ценовые войны происходят довольно редко и конкуренция разворачивается главным образом вокруг дифференцирования товаров (Scherer and Ross 1990).

В сфере здравоохранения рыночные условия могут значительно отличаться от тех, которые приписываются совершенному рынку в учебниках по экономической теории. Цены, назначаемые игроками рынка, пользующимися на «площадке» определенным влиянием, могут быть выше, чем они должны быть в соответствии с предельными издержками. Во многих отраслях широкое распространение получила практика установления надбавки или маржи валовой прибыли над издержками производства с целью не только получения прибыли, но и возмещения накладных расходов и других косвенных издержек (Lee 1998). Последние могут быть весьма высокими и их, как известно, довольно трудно «разнести» по отдельным департаментам, товарам или видам деятельности. В здравоохранении установление цен нередко приобретает характер стратегического выбора фирмы, который зависит от ее ожиданий относительно влияния той или иной цены на доходы и долю рынка, следствием чего может быть назначение более высоких цен.

Согласно другой точке зрения введение элементов рынка заставляет организации, предоставляющие медицинскую помощь, более чутко откликаться на потребительский спрос. Открывается возможность предоставления более разнообразных услуг, или обслуживающие организации с большей готовностью реагируют на пожелания или жалобы. Предполагается, что эти организации повысят качество услуг, в первую очередь в той их части, которая воспринимается пациентами. Воспринимаемое качество медицинской помощи может возрастать даже в тех случаях, когда по объективному экспертному мнению оно остается на неизменном уровне[45]. Определение качества предоставленной медицинской помощи, как правило, носит субъективный характер, что затрудняет его оценку неспециалистами[46]. Отметим, что в процессе предоставления услуг неизбежно возникает взаимная зависимость сторон, так как он предполагает сопроизводство с участием поставщика услуги и ее потребителя (Dolfsma 2004b). Согласно прогнозу экономистов возникает ситуация асимметричной информации: в некоторых случаях некоторые агенты могут прийти к выводу о том, что предоставление (полной) информации другой стороне не соответствует их интересам (Akerlof 1970; Акерлоф 1993). И у пациентов и у врачей могут быть дополнительные резоны, не связанные со здоровьем, но ни тем ни другим не известно, какая информация является релевантной. Кроме того, в случае использования опосредованных показателей качества агенты будут стремиться к их выполнению и перевыполнению, пренебрегая другими, особенно теми, определить значения которых не так-то легко (Tirole 1986). Наконец, не следует забывать, что всегда существуют способы добиться благоприятных значений показателей искусственным путем. Следствием установления целевых показателей могут быть непредусмотренные отрицательные последствия и различного рода «игры» (Bevan and Hood 2006). Например, больница может отказаться от проведения рискованных для пациентов операций или попытаться убедить их в целесообразности применения иных методов лечения.

В одной из своих ранних работ Йозеф Шумпетер высказал точку зрения, в соответствии с которой малые фирмы и новые участники рынка могут быть относительно слабо связаны со своими текущими рынками (Schumpeter 1912; Шумпетер 1982). Вследствие этого и первые и вторые проявляют бóльшую склонность к разработке и продвижению товаров или услуг, бросающих вызов действующим игрокам и подрывающих их позиции (см.: Christensen 1997; Кристенсен 2004). Кроме того, маловероятно, что малые фирмы и новые участники будут придерживаться традиционных способов разработки товаров; к тому же они гораздо слабее «привязаны» к уже существующим (технологическим или связанным со знаниями) траекториям (Dosi 1982). Но через три десятилетия позиция Шумпетера принципиально изменилась. Теперь он утверждал, что мы должны ожидать инноваций, скорее, от доминирующих на рынке игроков (Schumpeter 1942; Шумпетер 1995). Последние обладают ресурсами, необходимыми для инвестирования и взаимодополняющими активами, такими как маркетинговые каналы, производственные мощности и контакты с партнерами (Teece 1986). Эта дискуссия, получившая известность как шумпетерианская модель «Марк I» против его же модели «Марк II» продолжается[47]. Ничто не дает нам оснований для предположения, в соответствии с которым количество игроков на рынке медицинской помощи будет настолько большим, что здесь возникнут благоприятные условия для инноваций или что в условиях рынка небольшое количество поставщиков активизируют инновационную деятельность.

В соответствии с еще одним и последним образом рынок в сфере здравоохранения позволит добиться установления более справедливых отношений между игроками. Даже если их количество не увеличится и участники рынка сохранят прежние власть и влияние[48], самоорганизация потребителей (пациентов) позволит им выступить в качестве противовеса. По какому сценарию будут развиваться события в сфере здравоохранения, остается неясным. Как известно, люди склонны полагать, что другие нуждаются в медицинской помощи больше, чем они сами (Boholm 1998)[49]. Но если такая помощь действительно необходима, у людей очень часто возникает ощущение, что она должна быть оказана безотлагательно; поэтому такие пациенты «выпадают» из группы, которая рассматривается как противовес медицинским организациям. В дополнение к этому Мансур Олсон (Olson 1965; Олсон 1995) утверждает, что крупной группе агентов с разнообразными интересами очень трудно сосредоточить в своих руках достаточный объем власти, который позволил бы им противостоять интересам небольшой группы богатых агентов, стремящихся к общей цели. Отсюда эта небольшая группа, скорее всего, способна более действенно повлиять на тот или иной отдельный аспект политики, чем крупная гетерогенная группа.

В зависимости от эмпирических обстоятельств и стратегических соображений организаций-участников функционирование рыночных сил способно привести и к повышению, и к снижению цен. При этом более строгий контроль позволяет не допустить сокращения прибыли и роста издержек. Там, где в политических дебатах акцент делался на эффективности и низких ценах, превалирует использование преимуществ (крупного) масштаба; там, где в образах рынка подчеркивались выбор, качество и отзывчивость, акцент делается на достоинствах большого количества конкурентов. По сравнению с другими образами рынка, конфликт между этими двумя «картинками» проявляется наиболее наглядно. К тому же на других рынках вполне нормальной является ситуация, когда бизнес-фирмы должны выбрать для своих продуктов что-то одно – либо низкую цену, либо конкурентную стратегию высокого качества (Porter 1980)[50]. Еще один пример находящихся в конфликте идей – инновации и количество поставщиков. Привлекательность товарных инноваций для фирм определяется исключительно тем, что они позволяют защитить собственные рынки от конкурентов. Одним из способов защиты рынка, на который выводится новый инновационный продукт, является патентование. К числу таких рынков относится и рынок фармацевтической продукции, в наибольшей степени склонный к патентованию недавно разработанных препаратов. Аналогично, обслуживающие организации не желают делиться своими (непатентованными) усовершенствованиями с конкурентами. В мире конкуренции между частными, стремящимися к получению прибыли, сторонами инновация представляет собой актив отдельной фирмы, а не нечто, чем она готова поделиться со всеми желающими ради повышения качества всеми производителями. Напряженность между содействием конкуренции и содействием инновациям свойственна не только сфере здравоохранения.

Конфликт между идеями о достоинствах рыночных механизмов затрудняет использование всех потенциальных возможностей рынка. В тщательно проработанной системе аргументов в пользу внедрения элементов рынка в здравоохранение признается и возможность несостоятельности рынка, но последствия такого рода если и обсуждаются, то вкратце. Безусловно, ни Ален Энтховен, ни другие сторонники рыночных отношений, отнюдь не утверждают, что в сфере здравоохранения может и должен быть создан совершенный рынок (Enthoven 1988). Скорее, они признают возможность возникновения необходимости в таком «управлении» различного рода «квазирынками», которое было бы направлено на приближение (там, где для этого имеются условия) к единственному совершенному рынку. Но с точки зрения дискуссии об управляемых или квазирынках обсуждение конфликтующих образов рынков не слишком информативно. В процессе «управления» «квазирынками» открывается целый ряд различных маршрутов, часть из которых могут оказаться несовместимыми друг с другом.

8.3. Формирование рыночных институтов вздравоохранении

Как может происходить внедрение рыночных механизмов? Мы полагаем, что к этой цели можно прийти несколькими маршрутами. Мы рассмотрим пять направлений продвижения рынка в сфере здравоохранения: легализацию, рационализацию, экономизацию, этизацию и политизацию. Отображение образов рынка на маршрутах внедрения элементов – задача не из легких.

Легализация (нормы и правила)

Для стимулирования появления и функционирования рынка могут использоваться правовые средства. Для того чтобы гарантировать защиту общественных интересов, равно как и интересы индивидуальных участников, в странах с функционирующим рынком медицинских услуг применяются нормы и правила. Эти инструменты регулирования позволяют, например, оказать помощь людям с плохими рисками, предоставляя им достаточные возможности для приобретения страховых полисов на соответствующем рынке. В каких-то случаях правительство налагает определенные обязательства на организации, предоставляющие медицинские услуги. В Нидерландах страховые компании не имеют права отказаться от продажи полисов потенциальным клиентам. Государство определяет составляющие базового пакета медицинских услуг и ограничивает дифференцирование премии. В некоторых странах (например, в Швейцарии) страховым компаниям запрещается получение прибыли, даже если они должны конкурировать друг с другом. Еще один хорошо известный пример из опыта стран с рыночной экономикой – применение на всех рынках антимонопольного законодательства, гарантирующего достаточно высокий уровень рыночной конкуренции.

Рационализация (информация)

Маршрут рационализации предполагает, что в тех случаях, когда экономические акторы обладают бóльшими знаниями и информацией о приобретаемых товарах, они принимают более взвешенные решения. Многие инициативы сфокусированы на увеличении объема и разнообразия доступной потребителям информации. Правительства, страховые компании и неправительственные организации (такие как потребительские организации и средства массовой информации) попытались оказать давление на обслуживающие организации в сфере здравоохранения с тем, чтобы добиться повышения транспарентности качества услуг с их стороны. Голландское правительство, например, ожидает, что более высокая прозрачность в отношении качества будет стимулировать инновации и усовершенствования, так как организации, предоставляющие услуги, должны будут конкурировать за пациентов и покупателей (страховые компании). В 2005 г. голландское министерство здравоохранения выделило грант владельцу веб-сайта www.kiesbeter.nl, который собирает всю доступную информацию о страховых компаниях в Нидерландах, так как предполагается, что они будут играть центральную роль в новой системе финансирования здравоохранения. С помощью бланка запроса пользователи сайта имеют возможность выбрать страховую компанию, более всего соответствующую их индивидуальным предпочтениям. Голландские газеты и журналы начали регулярно публиковать рейтинги больниц. Национальная служба здравоохранения Великобритании составляет рейтинги больничного ухода с точки зрения времени ожидания госпитализации, финансового менеджмента, чистоты, клинического фокуса и степени удовлетворения пациентов. Идея состоит в том, что сопоставление отдельных показателей стимулирует обслуживающие организации к повышению качества, эффективности и быстроты реакции.

Экономизация (цены и финансовые стимулы)

Маршрут экономизации основывается на идее о возможности управления поведением акторов посредством применения финансовых стимулов (например, плата поставщикам медицинских услуг исходя из выпуска). Во многих странах были разработаны методы оплаты, основанные на услугах, предоставленных индивидуальным пациентам. Достаточно упомянуть о диагностически связанных группах (цена услуги зависит от диагностической группы, к которой принадлежит пациент), ваучерах на использование медицинских услуг, взвешенных пакетах по уходу и личных бюджетах. В последнем случае пациенты получают постоянный годовой бюджет, которым они имеют право свободно распоряжаться. Размер этого бюджета зависит от состояния здоровья человека. Для того чтобы пациенты как получатели ухода более сознательно относились к расходам на медицинскую помощь, используются ценники и совместные платежи (доплаты).

Экономизация способна помочь гарантировать честную конкуренцию между страховыми компаниями. Но способность эта может остаться неиспользованной. Возможна ситуация, когда пациенты с особыми рисками для здоровья неравномерно распределяются между страховыми компаниями. Если более высокие риски не будут или не могут быть отражены в более высоких премиях, возникает угроза финансовому положению. Компании могут поддаться соблазну отбора приобретателей страховых полисов на основе их профилей риска, что способно нанести ущерб отдельным группам пациентов. Некоторые центральные власти предлагают схемы, скорректированные с учетом рисков, предусматривающие, что часть премии собирается и перераспределяется между страховыми компаниями по некоей формуле. Однако такого рода действия затрудняют конкуренцию между страховыми компаниями, вступая в противоречие с антимонопольным законодательством.

Этизация (использование морали)

Частные организации могут испытывать давление, направленное на то, чтобы они взяли на себя ответственность за решение проблем, связанных с общественными интересами, такими как качество и доступность медицинской помощи. Организации из сферы здравоохранения нередко слышат призывы к улучшению моральных качеств (целостности), так как они постоянно сталкиваются с необходимостью морального выбора, даже если их деятельность во все большей степени связана с рынком. Должны ли учитываться финансовые соображения при принятии решений об уходе за пациентом, балансирующим на грани жизни и смерти? Разве в этом случае издержки не перевешивают выгоды? Дискуссия о моральной ответственности компаний ведется в условиях все более возрастающего интереса к проблемам социетального предпринимательства и корпоративного гражданства (Solomon 1991). Согласно Совету по вопросам здравоохранения и ухода, влиятельному консультативному органу голландского правительства, в сфере здравоохранения частные организации должны действовать как социетальные предприниматели, которые стремятся к достижению социетальных целей, опираясь на принципы ведения бизнеса (RVZ 1996).

Классический пример этизации в здравоохранении – клятва Гиппократа, которую приносят врачи по завершении периода обучения. Она является формальным обещанием следовать стандартам профессии, чтобы попытаться сохранить человеческую жизнь. Врачи могут быть частью крупной организации, даже такой, которая стремится к получению прибыли, но они должны действовать в соответствии со своей клятвой, даже если она расходится с экономическими интересами работодателя. Более свежим примером является внедрение кодекса делового поведения, разработанного для голландских страховых компаний, в котором подчеркивается социетальная ответственность организаций. В то же время кодекс указывает, что страховщики не нуждаются в государственном регулировании рынка.

Политизация (сдержки и противовесы)

В соответствии с этим понятием более лучший баланс власти между игроками на стороне спроса и на стороне предложения способен привести к лучшему (рыночному) результату. Как представляется, многие сторонники внедрения дополнительных рыночных элементов в сфере здравоохранения опасаются, что вследствие этого сторона предложения чрезмерно усилит свое влияние. Начиная с 1990-х гг. меры, предпринимавшиеся правительством Нидерландов, привели к усилению страховых компаний как спонсоров или представителей пользователей медицинской помощи. Однако в последние годы министерство здравоохранения страны не раз выражало опасения, что страховые компании стали слишком сильными, что привело к увеличению правительственных субсидий в адрес Нидерландской федерации пациентов, объединяющей по зонтичному принципу несколько организаций, представляющих интересы людей, страдающих теми или иными заболеваниями. Некоторые из этих организаций пользуются финансовой поддержкой частных компаний; в то же время степень, в которой они представляют пациентов, страдающих определенными заболеваниями, остается неясной. Пациенты, интересы которых представляют эти организации, должны стать противовесом не только поставщикам услуг, но и страховым компаниям.

Эти пять различных направлений продвижения (соответствующего) рынка в сфере здравоохранения представляют собой идеальные типы. На практике в процессе создания рынка медицинских услуг политики выбирают некое сочетание ведущих к нему маршрутов; при этом некоторые из них используются в большей степени, чем другие. Данное решение представляется весьма прагматичным, но на практике в процессе создания согласованного набора маршрутов нередко возникают трудности (вставка 8.1).

Вставка 8.1

Внедрение элементов рынка и повышение качества здравоохранения в Голландии – возможно ли это?

Повышение качества больничного ухода – центральный вопрос дискуссии о формировании рынков медицинских услуг в Голландии. Проблема заключается не в том, позволяют или нет рыночные элементы достичь этой цели. Вопрос в том, какие элементы рынка необходимо использовать для ее достижения и как они должны использоваться? Начиная с рыночной перспективы, со временем политики выбирают различные маршруты повышения качества больничной медицинской помощи. Используются самые разные средства – от регулирования рынка, повышения прозрачности, приведения в соответствие стимулов, нормативных призывов до усиления давления со стороны представителей заинтересованных групп.

В Нидерландах начало дебатам о рыночной конкуренции в здравоохранении положила публикация в 1986 г. «Отчета Деккера» (Dekker Committee 1987). Предполагалось, что важнейшую роль в обеспечении качества будут играть регулятивные нормы и правила. Несмотря на то что обслуживающие организации должны были руководствоваться профессиональными нормами, а страховщики, заключая контракты с ними, – уделять первостепенное внимание качеству, созданный по инициативе правительства комитет под руководством Виссе Деккера, выразил сомнение, что и те и другие всегда ставили качество во главу угла. Поэтому он рекомендовал расширить полномочия государственной инспекции в сфере здравоохранения, придав ей функции независимого регулятора, что позволило бы контролировать страховые компании и обслуживающие организации с целью поддержания высокого качества медицинской помощи. Кроме того, инспекция должна была отслеживать исполнение мероприятий, направленных на повышение качества услуг в соответствии с новым законом о качестве в сфере здравоохранения. В нем должны были содержаться нормы и правила деятельности поставщиков медицинских услуг, а также организаций, ответственных за контроль над качеством.

В 1990-е гг. правительство играло более скромную «руководящую и направляющую» роль. По мере формирования рынка в здравоохранении страховые компании заставили обслуживающие организации поддерживать и повышать качество услуг (RVZ 1998), тем более что первые получили новые инструменты (прежде всего, бóльшую свободу в заключении договоров), позволявшие определять направление развития рынка. В то же время страховые компании должны были исполнять эту функцию в рамках своей публичной ответственности, а не в интересах увеличения собственной прибыли. Предполагалось (обоснованно ли, вот в чем вопрос), что им удастся сочетать надежность и транспарентность с предпринимательским духом и стремлением к прибыли.

В настоящее время в дополнение к прозрачности особое внимание уделяется рыночным позициям и влиянию потребителей. Голландское правительство все еще надеется, что страховые компании будут направлять развитие рынка в сторону повышения качества. Но оно пришло к выводу, что страховщики не способны самостоятельно справиться с этой задачей. Для того чтобы обеспечить противовес, было решено направить усилия государства на повышение уровня профессионализма организаций, объединяющих пациентов. Была существенно увеличена финансовая поддержка этих организаций со стороны правительства. Повышение уровня транспарентности качества (благодаря использованию комплекса контрольных показателей) ведет к обострению соперничества обслуживающих организаций, предлагающих определенное качество по конкурентной цене, за потребителей. Стимулировать конкуренцию должна и публикация данных о результатах деятельности, так как у потребителей появляется возможность выбора наиболее предпочтительной больницы. Эти варианты отражают различные способы использования элементов рынка для управления лечебными учреждениями. В некоторых случаях они могут сочетаться, но известны и примеры того, что они вступают в конфликт. Едва ли моральный призыв к больницам о сосредоточении усилий на качестве будет пользоваться успехом, если в это же время они столкнутся с усилением регулирования в данном аспекте их деятельности. Ведь первый вариант взывает к автономии, в то время как второй сокращает ее. Стремление к транспарентности относительно качества может быть подавлено и в том случае, когда бóльшая открытость влечет за собой прямые финансовые последствия. Условием сбора данных о показателях качества является сотрудничество больниц. Иначе врачи и менеджеры могут сосредоточиться на показной активности или устроить жесткий отбор клиентов, которые хотели бы воспользоваться медицинской помощью.

Отчасти гарантировать социально желаемый результат могла бы легализация, однако это неизбежно привело бы к снижению социетальной ответственности. Если акторы были вынуждены действовать определенным образом, они могли прийти к выводу, в соответствии с которым социально приемлемым является все, что прямо не запрещено законом. Возможно, что движимые нравственным чувством ради достижения социально желаемых результатов они готовы принять кодекс поведения или коллективное соглашение, но эти их стремления могут вступить в противоречие с новыми рыночными правилами, установленными властями, ограничивающими использование общенациональных соглашений и моделей, поскольку они рассматриваются как антиконкурентные. Рационализация позволяет расширить возможности выбора для пациентов; она же способна стать стимулом к отбору пациентов обслуживающими организациями, которые стремятся к повышению своих качественных показателей. Для некоторых пациентов это, в свою очередь, будет означать ограничение выбора. Экономизация в смысле введения индивидуальных цен подразумевает повышение требований к администрированию, что ведет к увеличению издержек до уровня, превышающего уровень экономии. Наконец, политизация может создать условия для усиления одной стороны за счет другой.

8.4. Заключительные замечания

Понятие «рынок» не одномерное, а в значительной степени гетерогенное, с необходимостью институционализированное или «зараженное» правилами (Hodgson 1999). Отсюда в процессе продвижения сферы здравоохранения к рынку проблемы возникают, в первую очередь, тогда, когда с течением времени избранный подход начинает применяться непоследовательно, когда начинаются апелляции к различным социальным ценностям (см.: Dolfsma 2009). В этой главе предлагается структура, основанная на идее состязательных рынков, а не приближения к совершенным рынкам. Положение о гетерогенной природе рынков и механизмов их функционирования пока не нашло признания даже в рамках основного экономического дискурса. Вследствие этого различные, в некоторых случаях конфликтующие образы рынка оказываются вне сферы внимания исследователей. К тому же существуют разные, конфликтующие друг с другом, маршруты, ведущие к формированию конкретного образа рынка. Все пять маршрутов, рассматриваемых нами выше, использовались для продвижения рынка в сфере предоставления медицинской помощи в различных странах. Мы не разделяем ни призывы к отказу от внедрения рыночных элементов в здравоохранении (Godlee 2006), ни призывы к тщательному эмпирическому анализу случаев несостоятельности рынка. Мы просто показываем, что часть ожиданий, связанных с продвижением рынка в здравоохранении могли не оправдаться, а некоторым из них не суждено материализоваться в принципе. Мы имеем дело с мутной водой – другой нет. В этой статье показано, почему и дискуссия в литературе о внедрении рыночных элементов в сфере здравоохранения, и формирование на практике соответствующих институтов приводят к возникновению сумбура. В результате институционально формируемые в здравоохранении рынки во многих случаях представляют собой нечто вроде «лоскутного одеяла» из институтов (см.: Light 2001a, 2001b).

Мы полагаем, что политики обязаны признать существование различных образов рынков и маршрутов, позволяющих сформировать их. Тем самым перед ними откроется возможность подготовиться к непрерывному длительному процессу формирования рыночных институтов в сфере здравоохранения. Введение правил означает, что они могут вызвать непредусмотренные ответные реакции, влекущие за собой непредвиденные последствия. Выбор конкретного образа рынка или маршрута его достижения предполагает, что части системы будут затронуты или вовлечены в этот процесс в специфической манере. Дискуссия о внедрении элементов рынка в здравоохранении носит как технический, так и нормативно-политический характер. Какой тип рынка или какие его элементы являются социетально приемлемыми для сферы здравоохранения? На какой маршрут следует встать и где мы должны остановиться?

С точки зрения неэффективности государства введение в сфере здравоохранения набора (квази)рыночных правил, по крайней мере в данном случае, приводит к конфликту между ними и существующими (неформальными) правилами, сосредоточенными на социальных ценностях врачебного ухода и профессионализма (Grit and Dolfsma 2002). Некоторые из новых правил оказались сравнительно узкими, что было обусловлено специфическим представлением о факторах, определяющих рынок.

Глава 9

Уязвимость институтов и правил[51]

В институциональном анализе особо подчеркивается, что отличительными чертами институтов в системе, характеризующейся различными уровнями и скоростью эволюционных изменений, являются такие их качества, как долговечность и воспроизводство. Первая, по общему признанию, представляет собой сущностное измерение институтов, но мы хотели бы добавить: в действительности долговечность имеет смысл только тогда, когда мы признаем, что она подразумевает уязвимость. Институциональное воспроизводство не является неизбежным, и институты действительно уязвимы, ведь воспроизводство может потерпеть неудачу и мы больше не сможем идентифицировать их повторно или во времени. Таким образом, мы рассматриваем уязвимость с точки зрения чувствительности такого субъекта, как институт, а также его способности противостоять влиянию или воздействиям некоей силы, сопровождающемуся утратой идентичности. Данный субъект может рассматриваться и с точки зрения отсутствия у него адаптивной способности, обеспечивающей его повторную идентификацию в течение долгого времени.

Широкие возможности исследований рекурсивных институциональных условий долговечности и уязвимости предлагает язык, рассматриваемый как институт (Searle 1995, 2005), и его использование в коммуникациях, связанных как с институциональным воспроизводством, так и с институциональными изменениями. Концептуализация долговечности и изменений институтов возможна только в случае признания роли языка. Мы задаем себе вопрос, что делает институциональное воспроизводство уязвимым процессом, а также как с концептуальной точки зрения изменяющиеся институты могут с течением времени идентифицироваться повторно. В экономическом дискурсе идентичность, как правило, рассматривается с точки зрения личности (см.: Fine 2009). Но в данном случае мы, напротив, стремимся расширить эпистемологический (гносеологический) охват для того, чтобы предложить аналитическую отправную точку для понимания институциональной уязвимости. При этом данный аспект наших рассуждений основывается на оценке личности в экономической теории, предложенной Джоном Дэвисом (Davis 2003). Более того, мы признаем влияние теории Чарльза Дарвина на некоторые исследования в институциональной экономике, в первую очередь на анализ изменений Торстейна Веблена (критическую оценку вебленовского дарвинизма см. в: Liagouras 2009). В то же время сфера наших рассуждений сводится к возможному механизму передачи (трансмиссии) изменений, в противоположность дарвинистским соображениям более широкого плана. В дальнейшем, учитывая ограниченность объема нашей книги и в стремлении к аналитической ясности, мы решительно избегаем ссылок на дарвинизм. Исследование соотношения наших рассуждений и вебленовского дарвинизма – предмет дальнейшей научной работы. В нашем случае рассуждения с необходимостью носят абстрактный характер, но мы приложим все усилия, чтобы сформулировать наши воззрения кратко и ясно.

Наше исследование институциональной уязвимости основывается на подходе к социальным системам, предложенным Никласом Луманом; поэтому мы постоянно ссылаемся на используемые в сообществе (системе), а также за его границами, коммуникации и язык (Leydesdorff 2006; Luhmann 1995). В анализе коммуникаций мы рассматриваем индивидов как акторов, опирающихся в своих действиях на институты. Никаких гарантий успешных коммуникаций не существует, так как понимание акторами институтов, на которые они опираются в процессе коммуникаций, может быть неполным или не до конца осознанным даже в рамках одной общности. Мы рассматриваем коммуникации не столько как предельно ясные и беспроблемные (как имплицитно предполагает Джон Серл), сколько как экспериментальные; коммуникации представляют собой процесс, включающий «ограниченное изучение и интеллектуальную адаптацию» (см.: Flaherty 2000). Под границами нами понимаются пространственные пределы некоей «сущности», такой как институт или система институтов. Сами границы рассматриваются как онтологически стратифицированные, во многих случаях расплывчатые, проницаемые, подвижные, непредсказуемые, а также как места, в которых осуществляются коммуникации. Таким образом, в наших рассуждениях о роли языка особое внимание уделяется глубинным онтологическим уровням; они выходят за пределы того, что Уильям Хендерсон с соавторами принимают за предмет и роль экономической теории (Henderson et al. 1993).

В ходе изложения наших воззрений мы приходим к двум важным для литературы по институциональной экономике выводам. Во-первых, учитывая уязвимость институтов в процессе их воспроизводства, мы предлагаем структурную основу для их повторной идентификации. Во-вторых, опираясь на коммуникации в социальных системах, мы развиваем идеи, способствующие более глубокому пониманию институциональной уязвимости. Две выдающиеся научные работы, на которых основываются наши изыскания, значительно отличаются друг от друга. Внимание, которое Дж. Серл уделяет отдельным правилам, резко контрастирует с акцентом Н. Лумана на системах. Но опора на эти два столпа позволяет нам утверждать, что центральная роль языка, на которой настаивают оба автора, позволяет глубже постичь институциональную уязвимость. Указание на роль языка – точка совпадения двух значительно различающихся научных подходов.

9.1. Уязвимость институтов и правил

Появление и распространение в последние три десятилетия так называемой новой институциональной экономики сопровождалось вспышкой интереса к понятию институтов – таково новое расхожее мнение. Одновременно было установлено, что между «оригинальной» и «новой» институциональными экономическими теориями имеют место существенные различия, примирить которые удается далеко не всегда (Rutherford 1989). В соответствии с концепциями новой институциональной экономики институты определяются как ограничения на свободу воли индивидов и рыночные процессы (Bowles 2004; Боулз 2010; Williamson 2000). В отличие от неоинституционалистов, сторонники старого институционализма указывают на то, что институты открывают возможности и оказывают содействие. Институты отчасти конституируют индивидов и отчасти конституируются индивидами. Например, Джеффри Ходжсон описывает институты как «долговечные системы установленных и внедренных социальных правил, которые структурируют социальные взаимодействия» (Hodgson 2004: 424). Это и есть отправная точка нашего анализа: он эксплицитно соответствует староинституционалистской концепции институтов и признаваемой им стратифицированной онтологии, состоящей, например, inter alia, из индивидов, групп, институтов, общностей и систем институтов[52].

В контексте наших рассуждений мы используем предложенное Фердинандом Теннисом разграничение между общностью, общиной (Gemeinschaft) и другими ассоциациями (Gesellschaft) (Tönnies 2002; Теннис 2002). Первое предполагает более сильную социальную сплоченность, спаянность, чем второе, – Теннис говорил о «единстве воли» (Tönnies 2002: 22; Теннис 2002: 18) – и включает в себя общую идентичность или отличительный признак, такой как место или верование. Таким образом, общности являются «вложенными»; например, общность по месту может характеризоваться несколькими идентичностями, такими как американец африканского или американец ирландского происхождения.

Исходя из староинституционалистского подхода примеры институтов включают в себя деньги, брак, рынки, организации, религии и язык: все они открывают возможности, а также отчасти конституируют и ограничивают индивида. Несмотря на эти общие свойства в современном институциональном анализе подчеркивается важнейшая роль языка как фундаментального института, обусловливающего и утверждающего все другие институты; рекурсивные и коммуникативные качества языка, предоставляют ключ к общественному строю и его изменениям (Hodgson 2004; Robichaud et al. 2004; Searle 1995, 2005). Институты должны признаваться в рамках общности; отсюда они не могут признаваться только индивидом. Институты, воспринимаемые как законные и действующие, соотносятся с поведением[53], которое позволяет индивидам вести «свои повседневные дела» (Lawson 1997: 187). Институты обладают потенциалом установления связей друг с другом, или, по выражению Торстейна Веблена, создания «институциональной оснастки» (Veblen ([1919] 1969), которая становится дополнительным источником их долговечности. Институты различаются по уровням, масштабам, сфере охвата и долговечности, в силу чего имеют несколько значений для индивидуальных акторов (Jessop 2000; Parto 2005), а также способны конституировать границы (физически, когнитивно и социально) (O'Hara 2000).

В институциональной экономике стабильности институтов или их устойчивости к изменениям уделяется значительно больше внимания, чем проблеме уязвимости. Как отмечает Т. Веблен, в своих повседневных делах люди должны исходить из постоянства институтов:

Само собой разумеется, что люди упорядочивают свою жизнь согласно этим принципам и на практике не поднимают вопрос об их [институтов] стабильности и неизменности. Именно это имеется в виду, когда мы говорим об институтах; они представляют собой устоявшиеся стереотипы мышления, преобладающие среди большинства людей. Но было бы просто неосмотрительно <..> признать, что вменяемая человеческим институтам стабильность неотъемлемо присуща природе вещей (Veblen ([1919] 1969: 239; Веблен 2012: 164).

Институты всегда и в одно и то же время являются потенциально долговечными и уязвимыми. Что делает их уязвимыми, а что – прочными? Важными источниками институциональной долговечности являются отношения (как иерархические, так и неиерархические) и роли, которые определяют деонтическую власть индивидов (Searle 2005: 10). Тем самым Дж. Серл указывает в качестве источника институциональной долговечности политическую констелляцию. Он утверждает, что долговечность поддерживается или выражается на конкретном языке. Власть, безусловно, – это комплексная, многомерная и эволюционирующая концепция, феномен, которой является не просто атрибутом тех или иных людей. Скорее, ее место – институционализированная система отношений (Avio 2004; Foucault 1982). По Тони Лоусону, постоянство, обусловленное коллективом, а не индивидом, демонстрируют и институты:

Преподаватели <..> имеют право (и от них этого ожидают) следовать различным практикам в отношении студентов <..> работодатели – наемных работников, мужчины – женщин. <..> Правила, как и ресурсы, не являются доступными в равной степени или они не могут в равной степени применяться к каждому представителю населения в целом (Lawson 1997: 163).

Институциональная долговечность подготавливается коллективной интенциональностью, направленностью, временны́м и онтологическим приматом широко распространенных привычек и ассоциируемым с ними нормативным аппаратом (Hodgson 2004; Robichaud et al. 2004). Стабильные и продолжительные диалоговые процедуры, как утверждает Дж. Серл, включают в себя коммуникации. Процесс встраивания структур, дискурса (и практики) в конкретные способы приводит к сохранению конкретных организационных форм (Maguire and Hardy 2006; Munir and Phillips 2005; Phillips et al. 2004; Sanchez and Mahoney 1996).

В институционалистской литературе принимается, что обратная связь от индивидов, а также индивидуальные действия обладают потенциалом к изменению институтов (см.: Dolfsma and Verburg 2008). Правила и нормы с необходимостью требуют интерпретации их индивидами. В определенной степени индивиды обладают свободой интерпретации, обращаясь к различным наборам привычек и опыта (Finch 1997), либо неправильно трактуя предъявляемые к ним требования. Классический пример этого приводит Алан Фокс, ссылающийся на, казалось бы, простую инструкцию о «подметании пола» (Fox 1974). В том, что конституирует соответствующий уровень результатов и усилий в выполнении даже такой, казалось бы, простейшей задачи, существует элемент свободы действий индивида. Различия в интерпретации могут повлиять не только на действия; что еще более важно, с нашей точки зрения, – их потенциальные, далеко идущие последствия для воспроизводства института. О том, что долговечность института далеко не самоочевидна, говорит и Филлип О'Хара:

Поэтому социально-экономическое производство должно рассматриваться не просто как чистый процесс сохранения, функционирования и равновесия, но как исторически обусловленный процесс, протекающий в условиях потенциальных дисфункций, противоречий и трансформаций; при этом ни в коем случае нельзя игнорировать исторические функции институтов (O'Hara 2000: 39).

Институциональная долговечность «перекликается» с воспроизводством, как противоположностью репликации, тиражирования. Воспроизводство (институтов) отнюдь не является механическим. Более того, сопротивляемость институтов может зависеть от других, более широких или в большей степени косвенно связанных и общих институтов, экологических, системных и исторических влияний и событий. Очевидно, что с точки зрения долговечности институты (и системы институтов) обладают отличными друг от друга качествами. Например, монархия – один из самых «живучих» институтов Великобритании. Но и в нем мы наблюдаем заметные изменения в деонтической власти и влиянии индивидов, исполняющих роли, определенные этим институтом. Монархия сохранила свою идентичность в условиях значительного изменения внешней среды: она существовала и до наступления капитализма и демократии, пережила относительно недавнюю эрозию и повторное проведение классовых границ, равно как и «утрату» империи. Она адаптировалась к историческим изменениям, появляющимся структурам и системам и сохранила большое количество идентифицируемых поведенческих параметров. Несмотря на изменения, уязвимые институты могут с течением времени повторно идентифицироваться, что поднимает вопрос о заранее продуманной реидентификации.

9.2. Повторная идентификация уязвимых институтов впроцессе изменений

Особого внимания требует проблема воспроизводства институтов, характеризующаяся неполнотой, неопределенностью и бессистемностью. Во многих случаях агенты сами по себе легко распознают институты, несмотря на то что сталкиваются с периодами неполного воспроизводства; тем не менее повторная идентификация институтов с течением времени и в условиях изменений является проблематичной. Насколько нам известно, эта область остается недостаточно разработанной в научной литературе. Одним из немногих исключений является работа Марты Фельдман, посвященная изучению изменяющейся повседневной деятельности в административной среде (Feldman 2003). Если институты являются долговечными или устойчивыми, но в то же время подверженными изменениям, способны ли мы распознать их в период перехода от одной точки в (реальном) времени к другой и каким образом? Полезные нам выводы содержатся в работе Джона Дэвиса, который анализирует концептуализацию индивидов в экономической теории (Davis 2003). Дэвис предлагает проводить два испытания: индивидуацию (способны ли мы различать индивидов и, соответственно, институты) и повторную идентификацию (способны ли мы в течение долгого времени реидентифицировать индивидов, а также институты). Другими словами, в чем состоят граничные условия? Релевантность испытания на повторную идентификацию с точки зрения анализа институциональной долговечности не вызывает сомнений.

Дж. Дэвис отмечает, что в математике отображение преобразований осуществляется с помощью теорем о неподвижной точке, в соответствии с общей формой которых каждая точка x из множества X в точке f(x), принадлежащей X, имеет неподвижную точку x*, которую заданное отображение переводит в нее же (Davis 2004):

f(x*) = x*. (9.1)

Концептуально эта теорема тесно связана с основным течением и теоретико-игровым дискурсом в экономической теории, когда равновесие демонстрируется как отдельная и очень сильная форма долговечности. Кроме того, предлагается рефлексивная характеристика x*: «…что касается отдельных экономических агентов, то на фоне изменения других характеристик постоянной остается их способность воспринимать себя как объект» (Davis 2004: 3). Теоремы о неподвижной точке имеют самое непосредственное отношение к нашему анализу институтов, так как они связаны с рефлексивностью части индивидов относительно самих себя, а также относительно институтов, которые они воспринимают посредством ощущений формирования и оказания помощи (Davis and Klaes 2003; Leydesdorff 2006). Или, опираясь на аналогию знака, предложенную Людвигом Витгенштейном, знаки только направляют индивида постольку, поскольку они регулярно используются, и только с участием других, действующих в соответствии со знаками и разделяющих их понимание. Таким образом, институты предоставляют основу для общего понимания, а также ощущения цели и смысла (Douglas 1986).

Для Дж. Серла язык предоставляет возможности распознавания институтов: «…ключевая функция языка состоит в том, чтобы распознавать институт как таковой» (Searle 2005: 14). В случае признания индивидом собственной неизбежной укорененности в институциональном и реляционном смысле, восприятие им самого себя как объекта означает понимание им, хотя и имплицитное, институтов в их общей форме. Отсюда Серл предлагает общую форму для институтов:

Х считается Y в контексте C. (9.2)

где X относится к определенным чертам предмета, индивида или положения вещей, а Y присваивает статус-функцию (для X), помещая деонтологию в контекст C (Lawson 1997: 162). Важно то, что восприятие самого себя как объекта с необходимостью является рефлексивным и определенно включает в себя использование языка. Язык как фундаментальный институт обеспечивает символическое представление, что имеет существенно важное значение для институционального распознавания и воспроизводства, а значит и повторной идентификации институтов в процессе изменений. В то же время определение Серла не включает в себя понимание актором института, ведущего себя в соответствии с самим собой и воспроизводящегося (не полностью). Интерпретация каждым индивидом того, каких действий требует от него институт, неизбежно содержит в себе ту или иную степень свободы трактовки, неправильного представления или ошибки: индивид H в определенной степени оценивает или судит X, Y, равно как и C. Некоторые свойства элементов могут измениться (до некоторой степени), в то время как другие со временем приобретают свойство неизменности, становятся существенно важными для этого института в целом и должны сохранять свои основные идентичности, по крайней мере по мнению H (см., например: O'Neill 1998).

Для того чтобы H удовлетворительно функционировал в рамках общности, его понимание X, Y и C не должно отличаться от их понимания другими участниками, поскольку отдельные люди – необходимая часть общности (Bush 2008). Важно иметь в виду, что общность не является гомогенной группировкой и не определяет индивида H. Отсюда мы можем предложить новую формулировку общей формы Дж. Серла:

По мнению H, мыслящего и коммуницирующего в обществе или системе S на языке L, Х считается Y в контексте C. (9.3)

Покажем уязвимость институционального воспроизводства на примере института брака, претерпевшего радикальную трансформацию на протяжении прошлого столетия. Значительные изменения произошли и в его понимании людьми, даже если брачные церемонии демонстрируют очевидное постоянство во времени. В большинстве культур свадебный обряд по-прежнему состоит в том, что два человека, одетые в соответствии с его/ее ролями в присутствии свидетелей и при участии представителя законной власти клянутся исполнять определенные обязательства по отношению друг к другу. Тем не менее в различных общностях в понимании брака людьми, даже теми, кто состоял в нем длительное время, произошли значительные перемены. Изменился обязательный нарратив; в странах Запада существенно уменьшилось значение религиозного элемента; женщины, в общем, стали менее (экономически) зависимыми в рамках принимаемых обязательств; разводы происходят куда более часто; более социально приемлемым стало совместное проживание вне брака по форме, но в браке по существу; и, наконец, все сказанное выше все более часто распространяется на партнеров одной и той же гендерной принадлежности. Но сообщества, которые некоторое время назад имели схожие концепции брака, все еще повторно идентифицируют этот институт, даже если в одном сообществе признаются однополые браки, а в другом – нет.

С точки зрения логической структуры Дж. Серла X замужняя женщина приобретает статус-функцию жены Y, но контекст C изменился так, что вследствие изменений социальных ценностей и экономических условий трансформировалась и деонтическая власть жен, то есть, по крайней мере с правовой точки зрения, изменились некоторые аспекты статус-функции Y. Таким образом, переопределение Y является эмерджентным свойством, которое не приводится ни к X, ни к C. Остается еще долговечность института брака, которая гарантирует его распознаваемость с той точки зрения, что поведенческие наклонности характеризуются некоторой последовательностью во времени. Отсюда необходимо эксплицитно и концептуально признать, что X, Y и C должны пониматься наблюдателем, потенциально коммуницирующим с другими членами сообщества или общества S, как таковые на (правовом, социальном) языке L. В отсутствие наблюдателей H, включая, но не ограничиваясь учеными-наблюдателями, отсутствуют, если использовать терминологию Серла, и институциональные факты[54]. Восприятия не входят в точку зрения Серла на институты, но придают его концепции языка странный позитивистский привкус.

Нашу точку зрения подкрепляет и анализ эволюции денег, выполненный Дж. Серлом (Searle 1995), который содержится в главе 2, посвященной созданию институциональных фактов. Автор отмечает, что в стандартных учебниках обычно выделяются три вида денег: «товарные деньги», например золото, обладающие потребительной, а также меновой ценностью; контрактные деньги представляющие собой «клочки бумаги» (Searle 1995: 42), считающиеся ценностью, в силу своего статуса векселей (предъявителем будет произведена оплата по требованию); и бумажные (фидуциарные или фиатные) деньги, законность которых обусловлена тем, что они выпускаются представителем одной из ветвей государственной власти, таким как центральный банк. Далее Серл описывает появление бумажных денег, пришедших на смену использовавшимся в средневековой Европе товарным деньгам, отмечая исторические поворотные моменты с точки зрения инноваций в определениях и природе денег. Серл признает, что его точка зрения сводится к конспективному изложению истории с целью привлечения внимания к конституитивным, определяющим зависимости правилам. В то же время контекст специфического общества S является существенно важным, оказывая влияние на серловское X, считается Y в контексте С, поскольку исторические обстоятельства имеют значение. Например, рассуждая о появлении бумажных денег, Серл пишет:

Очередь следующего гениального хода пришла, когда кому-то пришло в голову, что <..> мы можем забыть о золоте, используя вместо него некие свидетельства. Это изменение привело к появлению бумажных денег (Searle 1995: 43).

Но, учитывая «гениальность ходов», Х считается Y в контексте C Дж. Серла не позволяют нам получить исчерпывающую информацию об институциональных изменениях, а значит и об уязвимости и долговечности. Например, что наполняет «гениальный ход» законностью и где это происходит? Как осуществлялись коммуникации и как воспринимался этот ход? Не был ли он отражением более значительных социальных изменений?

9.3. Уязвимые институты, коммуникации и система границ

Сообщество институционалистов уделяет недостаточное внимание изучению уязвимых сторон институтов. Индивиды (H) приходят к пониманию или получают представление о контекстных правилах, которым они подчиняются и действуют. Осуществление институционального воспроизводства ведет к тому, что понимание институтов приобретает общий характер посредством коммуникаций в пределах общности. Анализ языка отделяет, проводит различия и соединяет институты и институциональную «оснастку», создавая тем самым условия для дискуссии об институциональной долговечности и уязвимости. Для того чтобы участвовать в ней, мы, используя достижения теории систем, вводим понятие «границы». В широком смысле мы определяем границу как институт или совокупность институтов, которые отделяют друг от друга две или более относительно гомогенных сущности (Chick and Dow 2005). Границы представляют собой и средства связи и средства различения; они являются одновременно и буферными областями и мостами (Thompson 1967). В статье, входящей в обязательный набор ссылок всех ученых, занятых организационными исследованиями, Сьюзен Ли Стар и Джеймс Гриземер утверждают, что границы (объектов) «являются достаточно пластичными, чтобы приспосабливаться к местным потребностям, одновременно ограничивая использующие их несколько сторон, но достаточно прочными, чтобы поддерживать общую идентичность между площадками» (Star and Griesemer 1989: 393). Для Н. Лумана сохранение границ является сохранением системы.

Коммуникативный анализ показывает, как описываются, распространяются, взаимопроникают и изменяются границы между системами. По Н. Луману, коммуникации имеют место в условиях социальной системы, которая с необходимостью истолковывает самое себя во взаимодействии с внешней средой, а также с необходимостью идентифицирует границы. Границы допускают возможность как автономии систем, так и коммуникаций между ними (Star and Griesemer 1989). Луман пишет:

При этом границы обозначают прерывание связей. Невозможно утверждать вообще, что внутренние зависимости важнее зависимостей система/окружающий мир. Однако понятие границы означает, что процессы, пересекающие границу (например, обмен энергией или информацией), продолжатся при ее переходе в других условиях (Luhmann 1995: 17).

По Н. Луману, коммуникации через системные границы обеспечивают значимое общение до тех пор, пока они создают условия для возможной неудачи институционального воспроизводства в рамках системы. Далее Луман утверждает, что изменение может быть индуцировано в том случае, когда «информация» из институционализированной системы пересекает ее границы, проникает в соседнюю систему и «раздражает» ее. Обмен информацией между институционализированными системами предполагает возможности и долговечности – и уязвимости. Значимые коммуникации между системами предполагают, что взаимодействующие системы должны быть относительно внутренне согласованными и гомогенными; при этом система с необходимостью отличается от внешней среды, в которой она находится.

Обсуждение коммуникаций Н. Луманом может помочь нам прояснить такое измерение институтов, как уязвимость. Коммуникации являются динамичными и возникают взаимно конституирующим образом с языком, поддерживая растущую сложность социальной системы (см.: Leydesdorff 2006). Луман утверждает:

О коммуникации <..> можно говорить лишь в том случае, если изменение состояния комплекса А корреспондирует с изменением состояния комплекса В, несмотря на то что оба комплекса могли бы иметь другие возможности определения состояния. В этом отношении коммуникация означает ограничение (Luhmann 1995: 39).

Социальные системы появляются на свет и утверждаются в нем посредством коммуникаций. Н. Луман интерпретирует коммуникативное событие как «единство информации, высказывания и понимания»; «высвобождение» или отделение любой из этих составляющих – весьма трудная задача. Луман утверждает, что коммуникации представляют собой процесс, посредством которого происходит формирование социальной системы, отличной от внешней среды. Немаловажно, что действительность информации требует, чтобы подлежащее «захвату» коммуникативное событие было новым для социальной системы. Тем не менее и в то же самое время информация предназначена для системы и имеет смысл только в понятиях, порождаемых этой системой. Даже в том случае, когда информация поступает извне системы, они имеет смысл только в самореферентных терминах (см.: Dimaggio and Powell 1983; Димаджио и Пауэлл 2010). Передача внешней для системы информации может быть осуществлена посредством метафоры, так что событие может произойти в той или иной социальной сфере. Повторная последующая передача информации в рамках системы стремится к институциональной структуре, постепенно утрачивая информационный статус. Для Лумана (значимая) информация с необходимостью является временной и экспериментальной. Тем самым институты наглядно предстают как наделенные качествами долговечности и уязвимости (или «невероятными» по Луману).

Поскольку социальная система и ее внешняя среда появляются и устанавливаются одновременно, между ними неизбежно возникают различия. Отсюда непременным спутником социальной системы являются границы. Поскольку коммуникации носят социальный, субъективный или личный характер, мышление происходит в рамках социальной символической системы (Dolfsma and Verburg 2008). Н. Луман утверждает, что социальные системы являются оперативно закрытыми (вследствие чего могут развиваться посредством накопления коммуникаций), но открытыми в том смысле, что в систему может входить информация, отображающая события во внешней среде. Отбор некоторых внешних событий и их отображений в рамках системы с необходимостью подразумевает отклонение других возможных внешних событий, рассматриваемых как шумы во внешней среде. По Луману это и есть действие. В то же время актору, отбирающему события или наблюдения за границами системы, необходимо будет представить их посредством нюансов системного языка, даже если события являются преимущественно внешними.

Актор, который отбирает информацию и высказывания, не может быть уверенным в том, как они будут поняты другими людьми, поскольку в данной социальной системе понимание – дело личное и непрозрачное, хотя коммуникация осуществляется со ссылкой на имеющиеся институты. Последние могут не учитываться в полном законченном сценарии, предписывающем интерпретацию внешней информации или должное поведение (Dolfsma and Verburg 2008). Если мы рассматриваем агентов как интерпретирующих существ, пользующихся для этого языком, который по определению является несовершенным с точки зрения понимания информации, поступающей в сообщество или систему из-за их границ (Wittgenstein 1954; Витгенштейн 1994), неизбежным следствием данной позиции становится двусмысленность и институциональная уязвимость. Таким образом, информация, поступающая в систему извне, обладает потенциалом разрушения самой этой системы. Поскольку коммуникации или действия являются социальными, другие интерпретируют высказывания как отбор и представление события, открывающие возможность понимания, равно как и неправильного понимания, а также путаницы. Отсюда уязвимость институционализированной коммуникативной системы становится непреходящей.

Таким образом, межсистемные коммуникации обладают потенциалом к нарушению, дестабилизации или подрыву, в частности, системы-получателя. Конечно, обратная связь между системами будет продуцировать нелинейные осложнения. Если абстрагироваться от них, то важнейший момент заключается в том, что коммуникации способны действовать как канал, посредством которого бросается вызов устоявшимся принципам и системам ценностей. Например, произошедшее в Западной Европе в XVII–XVIII вв. под влиянием религиозных групп (таких как квакеры) изменение ценностей, мышление эпохи Просвещения, а также соответствующие коммуникации с нарождавшимися США, осуществлявшиеся через географические границы, могут рассматриваться как разрушительные для системы с точки зрения импульса к началу американской Гражданской войны.

По Дж. Серлу, институциональный факт является субъективной онтологией, поскольку его существование зависит от индивидуального (H) восприятия, понимаемого на языке (L) принятом в обществе или системе S, поддерживаемой посредством статус-функции, имеющей форму Х считается Y в контексте C. Статус-функция развертывается в трех направлениях: ее собственного внутреннего социального качества, ее взаимно конститутивного выражения посредством языка и ее взаимно конститутивного развития деонтологической власти. В этом смысле, используя понятие, предложенное Серлом, «институциональный факт» является и достижением и предпосылкой коллективных намерений и подразумевает процесс, посредством которого эпистемология способна «поглощать» в свой контекст некоторую объективность. Институциональный факт выражается символически, поскольку не является онтологически объективным в том смысле, что он не является независимым от человеческого восприятия: «Но если такие представления должны существовать, то должно быть и некоторое средство представления, каковым и являются язык или символика в самом широком смысле этого слова» (Searle 2005: 12).

Многое способно прояснить и обсуждение Н. Луманом «коммуникации и действия», поскольку основное внимание автора сосредоточено на появлении коммуникаций. Появление и долговечность социальной системы внутренне связаны с «невероятностью» (Luhmann 1995) ее возобновления или воспроизводства. В анализе невероятности порядка системы Луман ссылается на «двойную контингентность». Он описывает ее с точки зрения индивидуальных добровольных обязательств, предполагающих принятие схожих обязательств другими индивидами. Луман пишет:

Однако одновременно с невероятностью социального порядка эта концепция объясняет также и его нормальность; так как при таком условии двойной контингентности каждое самоопределение, сколь бы случайно оно ни возникло и как бы ни было просчитано, приобретет ценность в качестве информации и возможности присоединения для другого действия. Именно потому, что такая система образуется самореферентно-закрыто <..>, каждая случайность, каждое возмущение, каждая ошибка становятся продуктивными. Генезис системы предполагает структурированную комплексность в смысле не любых распределений. Без «шума» нет системы (Luhmann 1995: 116).

Тем не менее фокусирование Дж. Серла на «институциональном факте» и Н. Лумана на «информации, для социальной системы» являются полностью совпадающими, конгруэнтными. При этом Луман рассматривает динамизм эксплицитно, так как коммуникации несут на себе вес (невероятных) согласованности и возобновления социальной системы. Луман явным образом решает проблему уязвимости институционализированной системы как результата коммуникаций.

Поскольку и Н. Луман, и Дж. Серл анализируют социальные условия, с аналитической точки зрения коммуникации первого и коллективная интенциональность второго являются взаимодополняющими. Но Луман, в отличие от Серла, сохраняет отдельного человека в форме «психической» или менталистской системы, отличной от социальной системы. В результате мы получаем возможность провести в дискуссии Лумана четкую и ясную дизъюнкцию, разделить индивидуальное мышление или личное познание с одной стороны и коммуникации социальных систем с другой стороны. Таким образом, положение о действующем агенте и (неправильной) интерпретации, которые подчеркивают уязвимость институтов и институциональной оснастки, концептуально вводится Луманом, но не Серлом.

По мнению Н. Лумана, социальные системы отличают себя от внешней среды в силу того, что в них осуществляются коммуникации, вследствие чего они должны иметь границы. Система не способна существовать без других систем, от которых она отделена посредством границ. Дж. Серл утверждает, что институциональные структуры соединяются с другими структурами «вертикально и горизонтально», но в данном случае они не учитывают гетерогенность социальной сферы. В отсутствие концептуализации существования отделимых социальных систем может быть упущен существенно важный источник институциональных изменений. Поскольку системы Лумана с необходимостью имеют собственную внешнюю среду, а значит и границы, это концептуально допускает институциональную уязвимость.

9.4. Заключительные замечания

Институты и системы институтов – неотъемлемая часть социально-экономической жизни. Представители институциональной экономики приложили немало усилий для того, чтобы с разных сторон «осветить» это ее центральное положение. В то же время обсуждение институционального воспроизводства во многих случаях ограничивается понятиями долговечности. Но в этом случае «рядом» с долговечностью обязательно возникают вопросы, связанные с уязвимостью; однако данной черте эволюционного теоретизирования уделялось недостаточное внимание. В этой главе утверждается, что признание институциональной экономикой центральной роли языка предлагает нам аналитическую отправную точку изысканий, связанных с продолжительностью существования институтов и систем институтов. В этой связи мы полагаем, что отличающиеся друг от друга (потенциально расходящиеся) научные достижения Н. Лумана и Дж. Серла предлагают весьма интригующие перспективы. Мы попытались сосредоточить внимание на потенциальном трансмиссионном механизме, который функционирует на системном и на институциональном уровнях. Мы согласны, что приведенные выше рассуждения являются неполными, но мы изначально намеревались предложить не всесторонний анализ, который к тому же выходит за границы текущей работы, но импульс к дальнейшим научным изысканиям в этом направлении.

Мы полагаем, что Дж. Серл убедительно доказал: язык является фундаментальным институтом, без которого невозможны никакие другие институты и без которого было бы невозможно понимание институтов. В то же время вопрос о неоднозначности в использовании языка остался вне сферы внимания Серла. Как представляется, он исходит из неизменности значений, а также исключает различия в интерпретации и восприятии, особенно в тех случаях, когда источники коммуникаций находятся вне общества (системы). Вследствие этого концептуальная структура Серла не позволяет проанализировать институциональную уязвимость и изменения.

С точки зрения понимания институциональной долговечности и изменений весьма плодотворным является частичное заимствование положений Н. Лумана о коммуникациях, преодолевающих границы, разделяющие системы или общества. Язык конституирует гомогенизированную тенденцию в формировании институционально опосредованных группировок, содержание которых отделяется от внешней среды границами, для поддержания которых необходимы активные усилия. Коммуникации, пересекающие системные границы, имеют смысл только тогда, когда они приводят в расстройство (или, как говорит Луман, «раздражают») систему, но могут быть поняты только на языке системы-получателя. Признание долговечности, а с ней и уязвимости институтов означает необходимость пересмотра общей формулы (пере)идентификации институтов Дж. Серла в сторону ее дальнейшей контекстуализации и концептуального допущения институциональной уязвимости и изменений, что позволило бы достичь и более глубокого понимания долговечности.

Понимание долговечности и уязвимости институтов (в первую очередь тех, о введении в действие которых было объявлено государством) и их соотношения с внешней средой позволяет получить важные научные выводы о причинах институциональных неудач. Последние могут происходить с течением времени, когда возникают проблемы с воспроизводством используемых правил и институтов. Правила и институты оказывают влияние на ожидаемый способ коммуникаций внутри системы или через системные границы (Luhman 1995; Wilhelm and Dolfsma 2012). Некоторые институты или правила являются предпочтительными с точки зрения осуществления таких коммуникаций и даже стимулируют их. В следующей главе мы покажем, что степень, в которой институты и правила обеспечивают и стимулируют осуществление коммуникации, является показателем их успеха или неудачи.

Глава 10

Определение провала или успеха государства с точки зрения динамической экономики благосостояния

В главе 17 своей работы «Капитализм, социализм и демократия» Йозеф Шумпетер заложил базовые основы динамической экономики благосостояния. Особенно ценным представляется следующий вывод автора:

В таком случае мы будем считать сравнительно более эффективной ту систему, в отношении которой есть основания полагать, что в долговременном аспекте она произведет бóльший объем потребительских благ в единицу времени (Schumpeter 1942: 190; Шумпетер 1995: 211).

В этой главе мы исходим из точки зрения, в соответствии с которой новая утверждающая себя реальность наших экономик заключается в том, что они являются экономиками, основанными на использовании знаний (OECD 1996). Например, согласно Уильяму Баумолю, свыше 60 % американской рабочей силы составляют работники, вооруженные знаниями (Baumol 2002). Существование новой реальности экономики знаний признается практически всеми направлениями современной экономической теории, благополучно переработавшей и усвоившей неоднозначные научные выводы исследований, посвященных измерениям вклада различных факторов в экономический рост (например, Denison 1967). Важный вклад в разработку идей о воздействии знаний на экономический рост (более известных как новая теория роста) внес Пол Ромер (Romer 1987, 1993). Данной проблеме посвящена и работа Баумоля (Baumol 2002). Условием изучения динамической, основанной на использовании знаний экономики, является концептуальное осмысление знаний и их роли в обществе, а также использование новых идей в экономической теории. Этому в какой-то степени и посвящен первый параграф главы, в котором утверждается, что разработка экономической теории благосостояния, соответствующей народному хозяйству, основанному на знаниях, предполагает использование различных, отчасти дополнительных, понятий, которые позволяют оценивать развитие событий в обществе или политику государства. Во втором параграфе предлагается краткое описание экономической теории благосостояния, следующей в основном в русле идей Вильфредо Парето. Динамическая шумпетерианская экономическая теория благосостояния делает основной акцент на приобретении знаний и их использовании в народном хозяйстве. А именно доводы в пользу конкуренции на рынке и динамической эффективности подчеркнуто не основываются на паретианском разборе совершенной конкуренции (Baumol 2002; Blaug 2001; Mokyr 2002; Мокир 2012; Nelson 1981, 2004). В третьем параграфе мы рассматриваем некоторые возможные элементы экономической теории благосостояния. Далее мы обращаемся к политике, релевантной для экономики, основанной на знаниях, и предлагаем свою оценку некоторых мер, предпринимаемых государством. В частности, мы попытаемся ответить на вопрос о том, как динамическая экономическая теория благосостояния оценила бы изменения в законе о защите прав на интеллектуальную собственность?

10.1. Знания и динамика экономики

В последние годы положение о том, что приобретение и развитие новых знаний является одним из важнейших источников динамичного развития экономики, является общепризнанным. Однако знания представляют собой в высшей степени гетерогенный объект, «ухватить» сущность которого очень трудно; например, критике может быть подвергнуто использование для этого метафоры капитала (Dolfsma 2001). Поэтому в свете данной главы обсуждение отличительных черт знаний представляется нам весьма полезным.

Перефразируя Исаака Ньютона, можно сказать, что знания порождаются людьми, способными видеть дальше, потому что они стоят на плечах гигантов. Это хорошо известное высказывание гения, основное содержание которого – наблюдение о кумулятивной природе процесса порождения новых знаний. В то же время Ньютон высказался по конкретному поводу – в адрес своего оппонента в дискуссии о природе силы тяжести в письме естествоиспытателю Роберту Гуку, датированному 1776 г. Гук был человеком небольшого роста, к тому же горбатым. И вряд ли кто-либо попытался бы встать ему на плечи. Но даже если бы нашелся такой смельчак, ему не удалось бы значительно улучшить обзор. Не менее важное, чем кумулятивная природа, значение имеет социальный контекст порождения знаний. Об этом нам ясно дает понять литература по социологии науки (Mäki 1993). Мы можем выделить по крайней мере еще две характеристики знаний, которые требуют, чтобы, давая оценку их влияния на благосостояние, мы учитывали динамические процессы их приобретения и развития. Последние включают в себя «молчаливо» принимаемые измерения, а также предполагают кодирование и декодирование. Упомянутые выше четыре характеристики прослеживаются на индивидуальном, организационном[55], региональном[56] и социетальном уровнях (Mokyr 2002; Мокир 2012). Поскольку индивиды играют важную роль не только на первом, но и на трех остальных уровнях, мы рассмотрим ее более подробно. В качестве «пробного камня» нашей дальнейшей дискуссии о благосостоянии мы избираем социальное благосостояние общности (общества); поэтому мы обсудим и последствия характеристик развития знаний для динамики на социетальном уровне.

Знания отличаются от информации (данных) в том отношении, что извлечение из них смысла предполагает интерпретацию. Большой интерес для экономистов представляет теория приобретения знаний Майкла Поланьи (Polanyi 1983; см. также: Scitovsky 1977; см. также работу по социальной психологии: Bandura 1986). По Поланьи, (неявные) знания приобретаются в процессе, который он называет «подсознательным восприятием» (Polanyi 1983: 7). Любая информация, трансплантируемая от одного индивида другому принимается (Polanyi 1983: 5) вторым и интегрируется или «относится к той или иной группе», «включается» в более крупную структуру знаний, в которой эта новая информация приобретает определенный смысл, значение (Polanyi 1983: 19). В той степени, в которой новая информация включается (включение является условием приобретения информацией значения) в более крупную структуру, она, что называется, интериоризуется (переходит извне внутрь) (Polanyi 1983: 29) и становится тем самым частью человеческого тела (см.: Douglas 1986: 13). Вследствие этого индивид не всегда способен точно сформулировать, что именно он знает на определенную тему. Как правило, такие знания «преисполнены дальнейших неявных указаний в неопределенном диапазоне» (Polanyi 1983: 23), конституирующими то, что можно назвать «массой опыта» (Dolfsma 2002). Довольно трудно установить границу, при пересечении которой знания, соответственные некоей теме, становятся нерелевантными; отсюда проблема разделения релевантных и нерелевантных знаний. Торстейн Веблен (Veblen 1961: 74; Веблен 2006: 25) идет еще дальше, утверждая, что человека можно рассматривать как «гармоничную структуру склонностей и привычек» (см.: Dolfsma 2002). Таким образом, ранее существовавшие знания – условие приобретения новой информации. Однако получение последней не обязательно ведет к расширению знаний того или иного индивида, так как ее хранение сопряжено с издержками. Увеличение объема знаний происходит не автоматически, но предполагает способность различать матрицы. Несмотря на обладание одной и той же информацией, у людей могут быть самые разные взгляды на мир, что во многих случаях затрудняет (делает более затратными) коммуникации, поскольку возникает необходимость в декодировании. Тем более что коммуникации (передача знаний) являются дорогостоящими и сами по себе, без учета этих дополнительных затрат. Значительных затрат может потребовать и отделение от общего корпуса знаний, относительно которых имеется потребность в коммуникации; к этим издержкам отправителя добавляются затраты, связанные с использованием тех или иных средств коммуникации. Данное представление о знаниях и информации отличается от общепринятого в экономической теории. Его основная идея состоит в том, что получение дополнительных знаний будет приводить к сокращению шума (см.: Denzau and North 1994). Поэтому устойчиво расходящиеся направления обучения, как A и B, представленные на рис. 10.1, исключаются. Бросается в глаза аналогия между представлением о процессе обучения индивидов, допускающим устойчиво расходящиеся направления обучения, и представлением о развитии технологических парадигм (Dosi 1982; Van de Poel et al. 2002). Она, безусловно, является справедливой в случаях, когда дискуссия ведется в терминах «тела практики» и «тела понимания», предложенных Ричардом Нельсоном в его анализе «развития технологии» (Nelson 2004).

Рис. 10.1. Различные направления обучения. Источник: Dolfsma 2002

По мнению Джоэля Мокира, ход промышленных революций должен объясняться не столько приобретением и развитием новых знаний, сколько их распространением и использованием. В связи с ролью знаний в экономическом развитии Мокир делает целый ряд ценных наблюдений. Согласно одному из них первой промышленной революции в Англии предшествовали поразительные макроизобретения. Но ни одно из них оказалось не способным дать толчок к устойчивому экономическому росту. Другое наблюдение Мокира относится к взаимосвязям различных тел знаний. Под пропозициональными (дескриптивными или декларативными) знаниями он понимает знания о том, как следует «манипулировать природой» (Mokyr 2002; Мокир 2012); они включают в себя нечто большее, чем то, что мы сегодня назвали бы научными, академическими знаниями, которыми обладают ученые мужи. Прескриптивные, предписывающие знания содержат в себе конкретные направления, связанные с решением отдельных проблем; это полезные знания, которыми владеют промышленники, фабриканты. Новые достижения в обеих областях знаний могут стимулировать друг друга. Мокир указывает, что в период, предшествовавший промышленной революции, база знаний об экономике (пропозициональных знаний) была в значительной степени ограниченной, когда доступные знания были недостаточно «точными»; поэтому они не позволяли убедить людей в целесообразности инвестиций в создание новых процессов или процессов, которые основывались бы на пропозициональных знаниях. Простое добавление уже известного в некоей области не означает, что содержащиеся в базе знания становятся более точными.

То обстоятельство, что в 1780-х гг. Англия стала первой страной, устойчивый экономический рост которой основывался на использовании недавно приобретенных знаний, может рассматриваться как не более чем совпадение. Она не входила в число наиболее технологически развитых стран и, конечно же, широко применяла знания, полученные в таких государствах, как Франция. В данном контексте Дж. Мокир указывает на особую роль институтов английского общества, способствовавших снижению издержек коммуникаций о новых знаниях. Отсюда более активный обмен знаниями между учеными мужами, между фабрикантами и между этими двумя группами. Его результатом был не только более легкий и простой процесс создания новых знаний, но, что более важно, существующие знания быстрее находили полезное применение, даже тогда, когда они носили неявный характер (см.: Cowan et al. 2000).

Согласно логике Дж. Мокира, коммуникации расширяют и уточняют базу пропозициональных знаний и стимулируют развитие техники (прескриптивных знаний), которые находят непосредственное применение в обществе и стимулируют экономическую активность. Центральное место в анализе Мокира принадлежит концепции «издержек доступа», с которыми сталкиваются люди, нуждающиеся в получении «полезных знаний».

Но знания могут оказывать влияние на внутрифирменные процессы и в других отношениях. В финансовой отчетности фирмы знания могут относиться к нематериальным активам, что является признанием их важности, как одного из факторов производства. Включение знаний в финансовые активы фирмы позволяет использовать их в качестве обеспечения на рынках капитала. Правила бухгалтерского учета, которые по американскому примеру должны будут введены в действие в Европе в 2005 г., позволят прояснить эту пока еще туманную ситуацию (Lev 2001). Все более важную роль в стратегическом маневрировании фирм играет интеллектуальная собственность (знания, которым был придан эксклюзивный характер). (Lev 2001; Shapiro and Varian 1999; Granstrand 1999). Права на интеллектуальную собственность (ИС) неизбежно превращают фирму в сетевого игрока, одновременно открывая ей возможность исключать из сети других. В данном случае речь идет об обладании не только правами на ИС, но и торговыми секретами и неявными знаниями до тех пор, пока фирма имеет возможность ограничить их использование или доступ к ним. Экономисты утверждают, что агенты нуждаются в стимулах, которые подталкивали бы их к приобретению и развитию новых знаний. Если бы такого рода стимулы – в первую очередь те, которые предоставляются системой законов о правах на ИС, – отсутствовали, это повлекло бы за собой недостаточное предложение новых знаний, в первую очередь тех, которые носят фундаментальный характер (Nelson 1959). Данный аргумент распространяется и на патенты, и на авторские права (Landes and Posner 1989). Не имея стимулов, агенты не приобретали бы новых знаний, или ограничивали бы доступ к ним. Однако, как известно, фирмы принимают участие в фундаментальных исследованиях, поскольку у них есть для этого все основания (Rosenberg 1990), даже в тех случаях, когда им известно о невозможности получения патента, который позволил бы на законных основаниях не допустить коммерческого использования знаний другими. Кроме того, не все фирмы полагают целесообразным подавать заявки на получение патентов (Arundel 2001; Nelson et al. 1987). Доводы в пользу легитимации системы прав на ИС во все большей степени апеллируют к тому, что соответствующие институты предлагали такую защиту, которая позволяла бы окупать инвестиции в производственные мощности до того, как на рынок выйдут подражатели с их значительно меньшими, чем у инноватора, расходами на разработку товара (Hettinger 1989). Горячие дискуссии на эту тему ведутся в самых широких кругах, включая научные. Экономисты участвуют в них, опираясь на теорию благосостояния В. Парето.

10.2. Экономическая теория благосостояния по Парето

Известный историк экономической мысли Марк Блауг неоднократно сетовал на то, что «вытеснение процесса осмысления конкуренции осмыслением ее конечного состояния приводит к тому, что идея конкуренции лишается всего поведенческого содержания» (Blaug 2001: 39), когда анализируется не существование равновесия, но устойчивость этого равновесного состояния (см.: Vickers 1995). Блауг прослеживает истоки этого подхода у Огюста Курно и Леона Вальраса и обвиняет Пола Самуэльсона, Джона Хикса и Лайонела Роббинса в том, что их усилиями он превратился в магистральное течение экономической науки.

Каждому первокурснику, изучающему экономическую теорию, хорошо знакома картина совершенной конкуренции между крупными группами поставщиков и потребителей гомогенных товаров. Условия оптимального благосостояния по В. Парето, необходимые для достижения первого наилучшего состояния, хорошо известны. Приводить их здесь нет никакой необходимости. В 1930-1950-е гг. экономика благосостояния развивалась в направлении от дискуссий о кардиналистских, количественных, функциях полезности, до компенсационного критерия Хикса-Калдора, теоремы второго лучшего Ричарда Липси и Кельвина Ланкастера, а также теоремы невозможности Кеннета Эрроу и Жерара Дебре (Cowen 2000).

К основным предпосылкам экономики благосостояния, по Парето, помимо прочих, относятся три постулата: «суверенитет потребителя, отсутствие патернализма и единодушие» (Blaug 1980: 148; Блауг 2004: 207). Каждый индивид (агент) лучше кого бы то ни было способен судить о собственном благополучии; сравнивать благосостояние отдельных людей совсем не обязательно – его необходимо просто агрегировать (на рынке); а социальное благосостояние определяется исключительно с точки зрения благосостояния индивидов. Перечисленные выше посылки вместе с условными допущениями об объективных функциях сторон и их мотивации (максимизация прибыли и полезности) позволяют нам предложить в процессе анализа, например, мира двух товаров (A и B), определение оптимальной ситуации в точке касания T (рис. 10.2), в которой предельные издержки производства равны предельной полезности. В то же время соотношение цен двух товаров, равное предельной полезности, составляет оптимальную по Парето ситуацию. Изменения, по каким бы то ни было причинам, кривой предложения или спроса будут оцениваться с точки зрения треугольников благосостояния. Представленный на рис. 10.3 сдвиг кривой предложения вверх и влево (из положения S в положение S'), ведет к «безвозвратным потерям благосостояния», которые отображает площадь треугольника abc.

Рис. 10.2. Максимизация полезности

Рис. 10.3. Треугольники благосостояния

Паретианская теория благосостояния сохраняет господствующие позиции и в наши дни, несмотря на то что в ней сохраняются все черты, отмеченные в обзоре экономики благосостояния за 1960 г.:

Не происходит ни роста, ни инноваций, не существует неопределенности, а индивидуальные вкусы остаются неизменными. К тому же численность трудоспособного населения остается постоянной, и в некотором смысле имеет место ситуация полной занятости. Далее в рамках данной системы предполагается, что индивидуальное поведение является последовательным, <..> а человек – лучше кого бы то ни было оценивает свои собственные желания (Mishan 1960: 198).

Особенно примечательной, в контексте нашего обсуждения, является первая часть цитаты. По мнению П. Ромера, условия, принимаемые здесь в соответствии с оговоркой ceteris paribus, отнюдь не являются редкими. Поэтому анализ, который основывается на принятии этих исходных посылок, может оказаться далеким от релевантности, поскольку он предлагает «в целях упрощения оставить в стороне мелочные споры о потребительском излишке как мере благосостояния» (Romer 1994: 15; см.: Blaug 2001: 47).

10.3. Взгляд с точки зрения динамического благосостояния

Более походящей нам представляется (дополнительная) теория благосостояния, в которой признается динамический характер современной экономики знаний. В рассматриваемых нами условиях сравнительные статические основания подхода по Парето являются менее соответственными. Как показывает Тайлер Коуэн, предпринималось множество попыток создания теорий, которые отличались бы от общепринятой экономики благосостояния В. Парето (Cowen 2000). Коуэн выделяет «три господствующих, но все еще несовместимых друг с другом направления»: ординалистскую паретианскую теорию благосостояния, прикладной анализ «затраты-выгоды», используемый в практической политике, и кардинализм, наиболее известным представителем которого является Амартия Сен (Cowen 2000: xiii). Последний «возвращается в чисто теоретическую сферу, но отвергает паретианство»; «по сравнению с двумя другими, это менее систематическое и не столь унифицированное направление».

В последние десятилетия большой вклад в изучение процесса создания новых знаний, давно пользующегося общественным вниманием, внес Р. Нельсон (Nelson 1959, 1990). В то же время статический подход к благосостоянию, когда основное внимание уделяется конечному состоянию конкуренции, плохо соответствует реалиям динамичной экономики. В результате, как вслед за Й. Шумпетером (Schumpeter 1942; Шумпетер 1995) отмечает Нельсон, «допускаются треугольники потерь благосостояния, размеры которых преуменьшаются» (Nelson 1981: 106). Концепция благосостояния, привлекающая внимание к динамике экономики, должна будет объединить научные достижения целого ряда связанных областей исследований. Пока эта задача ждет своего решения (см.: Mokyr 2002: 21–27; Мокир 2012: 38–44).

По мнению Й. Шумпетера, последствия решений о выборе, который делают частные лица или государство должны (также) оцениваться с точки зрения их долгосрочных эффектов: какая альтернатива приведет к более привлекательному результату в будущем (Schumpeter 1942, chapter 17; Шумпетер 1995: гл. 17)? Как представляется, по Шумпетеру необходимо принимать во внимание и измеримые рыночные эффекты, и неизмеримые эффекты, возникающие и на рынке, и за его пределами; при этом вопрос о практическом применении предложенных идей остается без ответа. В соответствии с Шумпетером и научными выводами ряда других исследователей, мы полагаем, что важную роль в формировании процессов эволюции экономики от одной стадии к другой играют «коммуникации» между агентами. Или, если быть более конкретным, мы исходим из существования положительной связи между тем, насколько легко и просто могут происходить коммуникации и экономическим развитием (см., например, Dudley 1999; Mokyr 2002; Мокир 2012).

В качестве отправной точки в развитии этого направления мы выбираем применение в отношении производства знаний функцию типа Кобба-Дугласа. Она довольно часто применяется при построении соответствующих моделей (Audretsch 1998; Dudley 1999), несмотря на довольно часто высказываемые сомнения в обоснованности применения производственных функций в общем (Shaikh 1990), отчасти обусловленные неудачными попытками анализа факторов экономического роста (Denisof 1967). Начнем с идеи о том, что коммуникации между сторонами осуществляются с бóльшими или меньшими трудностями, которые могут быть выражены в издержках. Степень трудности (дороговизны) коммуникаций прямо связана с используемой технологией, а также с укоренившимися (культурными) обычаями общения (см.: Mokyr 2002; Мокир 2012; Nelson 1990), равно как и с более формальными институтами. Издержки могут носить прямой или более опосредованный характер и оказывать влияние на уровни благосостояния, а также на пути формирования организаций (Milgrom and Roberts 1988). Вне всяких сомнений, в то время когда «более 60 % рабочей силы США участвуют в деятельности, связанной с „информационным сектором“ экономики» (Baumol 2002: 2), анализ обстоятельств, в которых создаются новая информация и знания, приобретает огромное значение, так как он позволяет более точно оценивать их влияние на экономику.

Леонард Дадли выделяет три вида издержек, связанных с коммуникациями; уровень соответствующих затрат определяет тип коммуникаций, которых можно ожидать (Dudley 1999)[57]. Издержки коммуникаций могут быть разделены на затраты, связанные с хранением информации (s), ее декодированием (d) и передачей (tr)[58]. Коммуникация представляет собой входные ресурсы, который должен привести к «выходу» в форме новых использованных и созданных знаний. Во многих случаях, если рассматриваемые знания влекут за собой небольшие последовательные улучшения или позволяют сделать резкий рывок в развитии, «выход» может быть определен только ex post; поэтому наше обсуждение относится к обеим ситуациям[59]. Когда издержки всех видов находятся на высоком уровне, коммуникации отсутствуют[60]. Следствием низких издержек передачи и высоких затрат других видов становятся централизованные коммуникации, которые в значительной степени выглядят так, как это изображено на рис. 10.4а. Уменьшение издержек хранения, как на рис. 10.4б, приводит к возникновению децентрализованных коммуникаций. Снижение издержек декодирования позволило бы наблюдать распределенные коммуникации (рис. 10.4в). Очевидно, что рассматриваемые нами три вида коммуникативных издержек относятся к явлению, которое Р. Нельсон называет коммунитаризмом научных знаний (Nelson 2004). Предложенная последовательность снижения этих коммуникативных издержек, как представляется, соответствует тому, что мы можем наблюдать при рассмотрении развития технических приемов коммуникаций. Итоги нашего обсуждения представлены в табл. 10.1. С точки зрения общественных интересов, наиболее предпочтительной является распределенная коммуникативная структура (рис. 10.4в), поскольку она позволяет легко и быстро обмениваться знаниями и информацией и создает наиболее благоприятные условия для экономического и социетального развития.

Рис. 10.4. Коммуникативные структуры

Основной вывод, согласно которому централизация коммуникации ведет к повышению издержек, что никак не выгодно обществу, в значительной степени продолжает логику Р. Нельсона. Как утверждал последний, «в динамическом контексте большой вес имеет довод о том, что централизация сопровождается высокими информационными и расчетными издержками» (Nelson 1981: 101). Для него, как и для Фридриха Хайека, этот аргумент является решающим доводом, свидетельствующим о превосходстве капитализма над социализмом. Данная точка зрения противоположна «стандартному теоретическому анализу, когда предполагается, что оптимальность в инновационной деятельности совместима только с нулевыми перетоками [знаний]» (Baumol 2002: 121). Напротив, обществу выгодно широкое распространение новых знаний; данный аргумент является одной из основ системы прав на интеллектуальную собственность. В обмен на получение временного эксклюзивного права на недавно полученные знания заинтересованная сторона должна сделать их доступными с тем, чтобы на них могли опереться и другие. В то же время многие фирмы придерживаются той точки зрения, что они получают прямую выгоду от распространения знаний, порожденных в их «стенах» (Baumol 2002: 73), хотя бы потому, что рассчитывают на усиление сетевых эффектов (Shapiro and Varian 1999). Возможна и непреднамеренная передача знаний между фирмами; это одна из причин того, что фирмы образуют географические кластеры (Saxenian 1994). По крайней мере в отношении фирм из высокотехнологичных секторов у нас имеются основания для предположения о существовании причинно-следственной связи между решением фирмы о создании производства в некоем месте и уже имеющейся в этом районе инфраструктуры знаний (Van der Panne and Dolfsma 2003).

Таблица 10.1

Коммуникации и коммуникативные издержки

Исходя из предложенной Л. Дадли типологии издержек коммуникаций (Dudley 1999), для того чтобы оценить влияние их изменения на экономическое благосостояние, в производственную функцию Кобба-Дугласа могут быть включены соответствующие затраты трех различных видов (см. уравнение (10.1)). Основная цель ее использования – оценка изменений коммуникативных издержек с точки зрения их влияния на социальное благосостояние и в меньшей степени – изучение влияния абсолютного размера этих затрат. Вопросы отдачи от масштаба в данном случае не являются релевантными. Использование производственной функции Кобба-Дугласа наиболее целесообразно в случае, когда речь идет об анализе на агрегированном уровне, хотя, по мнению некоторых исследователей, она может применяться и на дезагрегированном уровне (например, Gurbaxani et al. 2000). Учитывая характер используемых экзогенных переменных, в принятии посылки о постоянной эластичности замещения (constant elasticities of substitution, CES), а значит и производственной функции CES, нет никакого смысла. Производственная функция Кобба-Дугласа принадлежит к числу легко интерпретируемых и поэтому наиболее часто используется в литературе (см.: Audretsch 1998). Предлагаемая функция является, в первую очередь, эвристическим инструментом, особенно в свете утверждения Натана Розенберга, о том, что «инновация – это создание знаний; формально теоретик не способен и, следовательно, не должен „предвидеть“ их появления» (Rosenberg 1994: 53). Мы предлагаем принять следующую достоверную исходную посылку – коммуникации, осуществлявшиеся в общности размерности (n)[61] в период времени (t + 1) порождают в период времени (t) социальное благосостояние (q), что может быть представлено как:

где:

0 < α, β и γ < 1,

n >> 1 и

st, trt, dt> 0[62].

В рассматриваемой нами функции A – хорошо знакомый всем параметр эффективности. Конкретная форма производственной функции имеет экономический смысл. Повышение коммуникативных издержек любого вида будет затруднять экономическую деятельность, оказывая отрицательное влияние на экономическое благосостояние – поэтому издержки коммуникаций входят в знаменатель уравнения. Исходная посылка, в соответствии с которой увеличение коммуникативных издержек любого вида будет отрицательно влиять на социальное благосостояние, представляется очевидной; отсюда указание на то, что они должны быть в знаменателе. Количество декодированных сообщений в рамках коммуникаций пропорционально численности населения, однако участие в декодировании принимают только получатели сообщений. Как далее замечает Л. Дадли, «эффективность рынков зависит от способности людей к ведению переговоров о заключении договоров и обеспечению их исполнения; поэтому выпуск уменьшается на величину издержек декодирования единицы информации (d). Благодаря сетевым эффектам эти трансакционные издержки компенсируются увеличением количества других людей (nt − 1), с которыми способен поддерживать коммуникации каждый отдельный человек» (Dudley 1999: 602). По мере накопления информации увеличивается объем выпуска q, что обусловлено воздействием знаний на производительность. Обратное отношение, в особенности в условиях конкурентного рынка, имеет место между q и издержками хранения (s). Кроме того, существует прямая связь между численностью населения и предстоящими издержками хранения. В то же время между издержками передачи tr и численностью населения прямая связь отсутствует; в зависимости от обстоятельств (издержек) население данной численности способно и на экстенсивную передачу знаний. Например, на некоем совместном производстве имеет место экономия, обусловленная масштабом, но необходимость в координации действий сотрудников или партнеров ведет к повышению издержек передачи, что влечет за собой уменьшение q. Как правило, в действительности любое событие, которое оказывает влияние на определенный вид коммуникативных издержек, скорее всего, отразится и на величинах других затрат на коммуникации.

Приверженцы динамической перспективы благосостояния, некоторые предложения относительно которой были выдвинуты выше, могут выступать за политические меры, нарушающие критерий Парето. Причины, которыми они руководствуются, могут отличаться от возможных нарушений этого критерия, рассматривавшихся, например, Артуром Пигу. Последний, в частности, высказывал предположение об оправданности перераспределения дохода от богатых к бедным, что способствовало бы «удовлетворению более настоятельных нужд» (Pigou 1924: 78; Пигу 1985: 155). Впрочем, в перспективе динамического благосостояния утилитарные соображения имеют менее важную роль, чем в паретианской теории, в значительной мере разделявшейся Пигу. Соответствует ли динамическая шумпетерианская точка зрения рассматриваемой нами в начале данного раздела классификации Т. Коуэна, пока не ясно. Как бы то ни было, мы не считаем, что она несовместима с подходами трех других типов.

10.4. Изменения в системе прав на интеллектуальную собственность и благосостояние

В экономике знаний на первый план выходят такие институты, как права на интеллектуальную собственность (ИС). Релевантные правовые и технологические изменения легко идентифицируются, даже если не все их эффекты очевидны. Поэтому, учитывая цели и задачи этой системы права, оценка изменений в правах на ИС с точки зрения их влияния на динамику экономики представляется полностью соответственной. В самом деле, инициаторы введения прав на ИС преследовали две основные цели. Во-первых, необходимо было стимулировать создание новых полезных знаний. Во-вторых, они стремились поощрить их распространение. Как отмечают, наряду с другими исследователями, Ричард Левин с коллегами, во многих случаях положительные эффекты присутствия и расширения прав на ИС рассматриваются как самоочевидные (Levin et al. 1987). Принято считать, что права на ИС выгодны и для получивших их фирм, и для общества в целом. В то же время в научных кругах периодически возникают дискуссии об эффектах прав на ИС и их оценке (см.: Towse and Holzhauer 2002), но они ведутся в основном в паретианских понятиях сравнительной статики. Одной из таких тем является продолжительность и объем патентной охраны. Пренебрежение правами на ИС не должно отрицательно воздействовать на инновационные фирмы. Поэтому если последние уделяют незначительное внимание усилению своих позиций по правам на ИС или их использованию, следует применять другие средства защиты инноваций (Levin et al. 1987). В противном случае «небрежные» фирмы рискуют «получить по голове», так как в дело могут вступить сетевые эффекты (Takeyama 1994). Далее мы обсуждаем ряд изменений в авторском и патентном праве с точки зрения их влияния на издержки коммуникаций. Безусловно, перемены не ограничиваются рассматриваемыми здесь изменениями, но мы постарались выбрать наиболее важные из них. Каждое из изменений в правах на ИС будет оказывать влияние на все три вида коммуникативных издержек.

С течением времени сфера действия прав на интеллектуальную собственность только расширялась. Совсем недавно был принят закон о защите прав в области создания баз данных, а немного ранее – о распространении патентного права на программное обеспечение и бизнес-модели. При этом уменьшилось количество (нормативных) ограничений на коммерческое использование знаний. Перед нами предстает четкая и ясная картина – со временем права на ИС только усиливаются. Достаточно упомянуть о ряде примечательных событий, произошедших в последнее десятилетие. Довольно часто то или иное развитие событий в США сопровождается изменениями в Европе. Но в этой главе мы обсуждаем не столько различия между двумя правовыми системами (американской и европейской), сколько их сходство. Наша цель заключается в том, чтобы оценить потенциальные последствия изменений в системе прав на ИС на фоне экономического анализа ее функционирования[63]. Нежелательные последствия изменений в правах на ИС в общем, и в патентном праве в частности, отмечают и сторонники более стандартного подхода к экономике благосостояния. Например, они указывают на то, что такого рода перемены могут привести к искажению направления технологических изменений (Adams and Encauoua 1994), замедлить технологический прогресс (Takalo and Kanniainen 2000) и ослабить стимулы к конкуренции в сфере исследований и разработок или на рынках изделий более высоких переделов (Encaoua and Hollander 2002).

Вслед за США Европа уже приняла решение о защите программного обеспечения законодательством не только об авторском, но и о патентном праве. Предоставляемая последним защита действует в течение более короткого, по сравнению с авторским правом, времени, но является более «мощной»[64]. Как известно, закон об авторском праве защищает конкретное воплощение идеи, в то время как патентное законодательство – идею саму по себе, независимо от того, каким способом она выражается. В большинстве случаев идеи могут быть воплощены более чем одним способом; поэтому авторское право предлагает более слабый вид защиты, чем патенты. В большинстве стран регистрация авторского права не предусмотрена, хотя в некоторых случаях она содействует соблюдению авторских прав. Их защита начинается сразу же после публикации материала, в то время как автор, претендующий на патентную защиту, должен подать соответствующую заявку и получить одобрение, что влечет за собой расходы разных видов[65]. Для предоставления патента необходимо, чтобы заявка соответствовала нескольким критериям, главным из которых является изобретательский шаг, не очевидный специалисту в конкретной технической области. Кроме того, в ней должно описываться техническое применение изобретения; при этом, по крайней мере до последнего времени, в заявке должна была присутствовать материальная составляющая.

В настоящее время вопрос об объеме патентного права наиболее бурно обсуждается в США и в Европе в связи с вопросом о том, подлежат ли патентной защите модели ведения бизнеса и прикладные компьютерные программы? Не нарушает ли принадлежащий Amazon.com патент на «покупку за один щелчок» требование о наличии в патенте материальной составляющей и должен ли он включать в себя изобретательский шаг? Действительно, во многих случаях различия между программным обеспечением и аппаратными средствами являются довольно расплывчатыми, а требование о том, что патентная заявка должна представлять собой изобретательский шаг, может оказаться трудновыполнимым. В то же время слишком легкий отказ от этих требований способен повлечь за собой со стороны части фирм-производителей поведение, ориентированное на погоню за рентой. В рассматриваемом нами случае, речь идет исключительно о программном обеспечении; при этом соответствующее решение (текстовые файлы «куки») были разработаны и использовались до начала их применения компанией Amazon. Конкретная бизнес-модель, вне всяких сомнений, представляет собой полезное изобретение, но не приведет ли выдача патента на нее к резкому повышению издержек коммуникаций? Они, безусловно, возрастут для других фирм, которые хотели бы использовать данный метод, и теперь должны будут получить соответствующую лицензию. К тому же модель позволяет фирмам добиться повышения степени, в которой они способны дифференцировать свои товары и использовать дискриминационные цены. В последнем случае более всего пострадают потребители (см.: Dolfsma 2004c). Специалисты оспаривают и решение о расширении объема патентов, которые начинают распространяться даже на живые ткани. Помимо моральных аспектов этих дебатов, имеет место проблема, связанная с разграничением открытий и изобретений; граница между ними никогда не была четкой, но в наши дни она «размыта» вплоть до полного исчезновения. Раньше обязательным условием получения патента было изобретение. Распространение патентов на живые ткани, возможно, но совсем не обязательно, ускорило бы, например, расшифровку генома человека; в то же время данная практика существенно ограничит использование полученных знаний в ближайшие годы.

Относительно недавно (в 1998 г.) в США срок действия патента был увеличен с 18 до 20 лет. В свете этого менее проблематичным выглядит, вероятно, увеличение срока действия патентов на фармацевтическую продукцию (учитывая требования, предъявляемые к ним перед выходом на рынок); впрочем, положение в данной отрасли соответствует общей картине. Более подробное обсуждение эволюции патентного права и его влияния на инновационную деятельность содержится в работе Уильяма Фишера (Fisher 2001).

Аналогично были расширены сфера и продолжительность действия авторских прав; одним из наиболее известных критиков этого является правовед Лоуренс Лессиг (Lessig 1999, 2001)[66]. Совсем недавно в США продолжительность действия авторских прав была увеличена со времени жизни автора плюс 50 лет после его смерти до времени жизни автора плюс 70 лет после его смерти; причем это правило вступило в действие ретроспективно. Несколько лет назад в США и в Европе сфера действия авторских прав была расширена на базы данных. В прошлом деятельность по сбору «грубых фактов» не рассматривалась как творческая и оставалась «беззащитной». В настоящее время она охраняется авторским правом (Maurer et al. 2001). В соответствии с американским законом «Об авторском праве в цифровую эпоху», вступившим в силу в 1998 г., и Европейской директивой по авторскому праву (2001 г.) агентам запрещается использовать доступные технические средства, которые могут применяться для обхода мер, предпринимаемых для защиты работ, на которые распространяется авторское право (Koelman 2000). Поскольку эти средства могут использоваться и в иных, законных, целях, эта составляющая нового законодательства об авторском праве стала предметом широкой дискуссии. Кроме того, возникает вопрос: что означает выражение «использование доступных технических средств»? Имеется в виду ситуация, когда ученый, работающий, например, в сфере криптологии, предлагает коллегам открыть доступ к средствам, позволяющим обходить техническую защиту (шифрование) работы, на которую распространяется авторское право? К тому же технология шифрования используется и для того, чтобы не допустить копирование потребителями цифровых продуктов для использования в других регионах мира, помимо того, где они проживают (Dunt et al. 2002). В данном случае издержки для общества очевидны, ведь потребители сталкиваются с ограничениями в использовании законно приобретенных товаров (Dunt et al. 2002). Кроме того, шифрование может применяться для того, чтобы не допустить проигрывания компакт-диска на персональных компьютерах потребителей, делиться ими с членами семьи и близкими друзьями или делать резервные копии. Следствием всего этого становится значительное повышение издержек хранения.

Тенденция к усилению защиты, предлагаемой авторским правом, четко прослеживается и в том, каким способом обеспечивается его соблюдение. В законах никогда подробно не объясняется, как они должны применяться; возможно, они и не должны содержать такого рода информацию. Поэтому у судьи, который должен применить тот или иной закон, имеется достаточное пространство для собственной его интерпретации, прежде всего, в системе, основанной на римском праве. Это пространство, хотя и более узкое, остается и в системе общего права, где свобода действий судьи при рассмотрении конкретного дела, ограничена необходимостью учитывать решения, принимавшиеся в других подобных случаях. Соображения о влиянии практики соблюдения авторских прав на конкуренцию на рынке звучат довольно редко, так как между законодательством о правах на интеллектуальную собственность и антимонопольным законодательством пролегает довольно четкая граница. В то же время некоторые специалисты полагают, что в действительности эти области права находятся в конфликте друг с другом (Encaoua and Hollander 2002; Dolfsma 2002b). Рассмотрим примеры изменений, произошедших в применении законов об авторском праве в США, после внесения в них корректив, о которых упоминалось выше. Например, между делом такой правовой термин, как «нормальное использование» произведения, был расширен до «использования всеми возможными способами», включая те, которые невозможно было предвидеть во время его создания. Уолт Дисней, создатель Микки Мауса (в прошлом известного как Пароходик Вилли), не мог знать, что его произведение будет переведено в цифровую форму и распространяться через интернет. В прошлом законодательство об авторском праве не защищало это произведение от публикации другими в интернете, поскольку на момент его создания данное средство не подпадало под понятие «обычного» использования. В наши дни мультфильм «Пароходик Вилли» и его герои пользуются защитой, введенной задним числом законодательством об авторском праве, запрещающим его распространение в интернете. Кроме того, в США было принято прецедентное судебное решение о том, что существующие игроки должны получить возможность разработки средств, которые позволили бы им на законных основаниях обеспечить доступ к музыкальным записям в цифровой форме; при этом время, которое потребуется для исследований и разработок ничем не ограничивается[67]. Применение законов об авторском праве привело к повышению барьеров на входе в отрасль новых участников.

Упомянутые выше события ограничивают использование потребителем законно приобретенных произведений. Прямо или косвенно «встроенная» в законодательство об авторском праве оговорка о «добросовестном использовании» ограничивается комбинацией юридических и технических средств[68]. Цепочка событий, происходящих в наши дни в правовой и технической сфере, направлена в сторону создания «сильной» системы управления цифровыми правами, которая соответствовала бы законодательству об авторском праве. В дополнение к строгому соблюдению «усиленного» законодательства об авторском праве требуются различные технические приемы, такие как шифрование. Соответственно необходим законодательный запрет на обход этих приемов. Очевидно, что такого рода предложения основываются на стремлении к усилению экономического положения обладателя интеллектуальных прав (Koelman 2004). Для того чтобы правильно понять их ожидаемое влияние на динамику экономики, необходимо оценить прямое воздействие упомянутых выше предложений на коммуникативные издержки.

Связь дискуссии об эволюции прав на интеллектуальную собственность и коммуникативными издержками различных видов (см. параграф 10.3) довольно проста. Было бы полезно перевести некоторые из рассматривавшихся нами событий на «язык» издержек. Очевидно, что в экономике знаний полномасштабное применение прав на ИС ведет к относительному увеличению издержек коммуникаций (Stiglitz 1999); далее данная тенденция подкрепляется развитием самой системы прав на ИС. Использование технических средств, препятствующих копированию произведений, защищенных авторским правом, специального электронного оборудования или установление региональных ограничений обусловливают повышение издержек декодирования. Пользователь сталкивается с необходимостью приобретения большего количества носителей информации или более высокой платы за носитель, который может использоваться в различных регионах. Расширение сферы охвата и увеличение продолжительности действия прав на ИС означают повышение затрат, связанных с использованием доступных знаний в интересах новых творческих актов. В основном это вызвано прямыми издержками передачи информации (лицензии), а также расходами, возникающими в тех случаях, когда необходимо удостовериться в том, что эта передача не нарушает законных прав одной из сторон (Lessig 2001). В силу того что процесс приобретения и развития знаний с необходимостью носит кумулятивный характер, такого рода издержки могут быть довольно высокими; они никак не могут быть стимулом к инновациям. Вследствие их повышения растут и издержки хранения информации. Участникам дискуссий об авторском праве увеличение издержек передачи информации представляется очевидным. С точки зрения авторского права основными понятиями являются публикация и копирование произведений. Происходящие с течением времени изменения в авторском праве, которые ведут к усилению позиций правообладателей, означают, что передача знаний с использованием давно известных каналов или новых способов публикации становится более дорогой. Правообладатель имеет возможность отказаться от публикации своих произведений с помощью новых средств коммуникаций. Следствием расширения круга произведений, защищенных авторским правом, при сокращении количества ограничений правового положения становится увеличение издержек передачи информации. Это справедливо и для передачи знаний, охраняемых в соответствии с патентным законодательством, поскольку и в этой сфере происходит расширение круга обстоятельств, в которых требуется получение лицензии. В отсутствие правила обязательного лицензирования (вводится властями, которые руководствуются общественными интересами) правообладатель имеет возможность воспрепятствовать использованию отдельных знаний другими, что предполагает резкое увеличение издержек передачи.

10.5. Права на интеллектуальную собственность, конкуренция и общественное благосостояние

Как мы оцениваем развитие событий в сфере прав на интеллектуальную собственность, которые могут рассматриваться как один из самых важных институтов экономики знаний с точки зрения динамической (шумпетерианской) теории благосостояния? Во многих случаях знания сообщаются в форме информации, что определяет важность характеристик информационных товаров. Они, равно как и рынки обмена, достаточно хорошо известны (Dolfsma 1998). Вследствие функционирования этих рынков, а также в той степени, в которой экономика знаний является цифровой (Stiglitz 1999), само по себе полномасштабное применение прав на ИС в экономике знаний de facto усиливает их, независимо от развития событий собственно в сфере права, свидетелями которых мы являемся. По мнению Джозефа Стиглица, информационные товары порождают больше положительных экстерналий, чем материальные продукты (Stiglitz 1999: 10). Несмотря на то что в общем случае социальная отдача инноваций значительно выше, чем частная (Jones and Williams 1998), в соответствии с этой логикой создание нового информационного товара (знания) в еще большей степени служит общественным интересам. Дальнейшее ограничение распространения такого рода информации привело бы к возникновению высоких альтернативных издержек.

Рассматривая дискуссию об изменениях в правах на интеллектуальную собственность в свете предложенной динамической точки зрения на благосостояние, мы согласны с Дж. Стиглицем, написавшим: «Весьма вероятно, что избыточно „строгий“ режим интеллектуальной собственности в действительности способен оказать отрицательное воздействие на темпы внедрения инноваций» (Stiglitz 1999: 9) и замедлить экономическое развитие. Данный вывод, конечно же, зависит от того, какое влияние оказывают события в сфере прав на ИС на издержки коммуникаций в инновационной деятельности.

Влияние рассматриваемых нами событий на рыночную конкуренцию не могло не заинтересовать экономистов (Boldrin and Levine 2002; Romer 2002). Некоторые из этих эффектов не вполне ясны, и, возможно, их лучше всего иллюстрирует ситуация в музыкальной отрасли и роль, которую играют в ней авторские права. В наши дни на существовании последних в значительной степени основывается бизнес-модель большинства звукозаписывающих фирм (Huygens et al. 2001; Dolfsma 2000). Важное значение географических границ правовой системы будет сохраняться по крайней мере до полной гармонизации всех юридических вопросов, связанных с применением закона по всему миру. Географический базис авторского права является de facto ограничением релевантного рынка, поскольку фирмы имеют возможность внимательно наблюдать за поведением друг друга, – действительно, анализ в рамках теории игр позволяет сделать вывод о достаточно высокой вероятности сговора (Klaes 1997). Исходом игры на олигополистическом рынке (таком же, как рассматриваемый нами) становится отсутствие ценовой конкуренции (см.: Selten 1973).

Как решительно настаивает У. Баумоль, конкуренция на свободном рынке является основной причиной экономического роста (Baumol 2002). В соответствии с предложенным им объяснением свободный рынок наилучшим образом помогает созданию и, что еще более важно, распространению знаний (см. также: Mokyr 2002; Мокир 2012). По расчетам Баумоля, 80 % экономических выгод, порождаемых инновациями, достаются тем, кто не был связан с ними ни прямо, ни косвенно (Baumol 2002). Расширение сферы охвата и продолжительности действия прав на интеллектуальную собственность приведет к снижению этой доли выгод. Следовательно, убежденность в том, что ужесточение авторского и патентного права стимулирует создание новых знаний, основывается на целом ряде верований, которые совсем не обязательно являются истинными – их валидность должна быть установлена эмпирически. Имеются в виду следующие (возможно некорректные или неполные) воззрения:

• побудительным мотивом тех, кто вносит прогрессивные идеи и внедряет новые приемы, является (исключительно) денежное или монетарное вознаграждение[69];

• творческие личности обладают правами на свои произведения и, таким образом, будут получать заслуженное вознаграждение;

• права на интеллектуальную собственность являются лучшим средством материального вознаграждения творческих личностей[70];

• практически всегда, или по крайней мере в большинстве случаев, как только индивид получает защиту в форме прав на ИС, возможно более широкое распространение знаний (или продуктов, в которых они воплощены) полностью соответствует его коренным интересам[71].

Последний пункт списка относительно склонности к распространению недавно полученных знаний, стимулируемому системой прав на интеллектуальную собственность, относится к вопросу об обстоятельствах, поощряющих экономический рост. Действительно ли предоставление творческим личностям большего «куска» экономического «пирога» стимулирует инновации и экономический рост, что приведет хотя бы к абсолютному увеличению доли в нем (пусть даже относительная доля останется неизменной) каждого, или мы имеем дело с игрой с нулевой суммой? Этот вопрос непосредственно связан с целями государства относительно общественного блага и тем, обеспечивает ли соблюдение прав на ИС наилучшую возможность их достижения. Мы полагаем (см. параграф 10.3), что в этом отношении динамические эффекты имеют не менее важное значение, чем статические и распределительные. С этой точки зрения последствия развития событий в сфере прав на ИС должны оцениваться как пагубные.

10.6. Выводы

Экономика, основывающаяся на знаниях, нуждается в теории благосостояния, которая позволила бы понять и оценить ее динамику. В этой главе мы приняли некоторые предложения Й. Шумпетера относительно динамической экономической теории благосостояния, которые стали базисом для нескольких новых идей. Последние признают роль знаний в экономике. Процесс приобретения и развития знаний носит кумулятивный характер и осуществляется посредством прямых взаимодействий между людьми. Знания невозможно «доставить со склада» и раздать их всем желающим для свободного использования, разбрасывая, например, с вертолета, подобно «манне небесной». Поэтому издержки коммуникаций оказывают сильное воздействие на распространение знаний и социальное благосостояние страны. В этой главе мы проводим различия между издержками хранения, декодирования и передачи, связанными с коммуникациями по поводу знаний, что позволяет показать, как изменения в этих затратах будут воздействовать на (будущее) социальное благосостояние. Последние события в сфере прав на интеллектуальную собственность с точки зрения их влияния на коммуникативные издержки позволяют высказать предположение о том, что происходящее в настоящее время усиление прав на ИС является весьма спорным. Изменения в правах на ИС ведут к увеличению издержек коммуникаций. Это означает, что они могут стать препятствием на пути динамичного развития экономики, а значит и повышения будущего социального благосостояния. Вместе с другими учеными (см.: Nelson 2004) мы разделяем вывод П. Ромера о том, что экономическая теория идей требует «политики открытости с минимальными искажениями» (Romer 1993: 66).

Глава 11

Выводы: рынок, бизнес и государство

В экономической теории велись и ведутся всесторонние дискуссии, посвященные провалам рынка. Понятие провала рынка является относительно хорошо разработанным; даже если участники дискуссий и не достигли полного консенсуса по поводу его содержания, они хорошо понимают, в чем состоят разногласия.

Рынки терпят неудачи всякий раз, когда на них устанавливается естественная монополия – ситуация, когда единственный поставщик, пользующийся экономией, обусловленной масштабами выпуска, производит товар или услугу с низкими издержками. В этих обстоятельствах цены устанавливаются на значительно более высоком уровне, чем на том, каким он мог бы быть в идеале, если бы соответствовал предельным издержкам. Вторая возможность провала рынка – случай экстерналий (внешних эффектов), когда рыночная цена (в значительной степени) не отражает издержки или выгоды. Если цена не учитывает издержки загрязнения природной среды (пример общественного «зла») или социетальные выгоды образования, а также научных исследований (примеры общественного «блага»), то стимулы, с которыми сталкиваются частные стороны, способны поощрить их к потреблению, соответственно, в больших или меньших количествах, чем это выгодно обществу. Провал рынка, обусловленный внешними эффектами, не включенными в рыночную цену, может быть результатом отсутствия знаний о последствиях производства или потребления товара. Настоятельная потребность во вмешательстве государства возникает в случаях, когда последствия распространенности экстерналий затрагивают стороны, не участвующие в коммерческой трансакции. В том случае, когда неисключаемость сочетается с отсутствием соперничества потенциально большого количества индивидов, на которых распространяется влияние провала рынка, нет и не может быть никаких ограничений на количество затронутых последствиями этого людей. Это особенно справедливо в случае информационных товаров и знаний. В большинстве других случаев (вынужденное) потребление со стороны посторонних уменьшает количество товара, непреднамеренно переданного в качестве экстерналии.

Некоторые экономисты утверждают, что предоставление отдельных благ, таких как наука или искусство, требует участия государства, выходящего за пределы устранения последствий неизбежных экстерналий, хотя бы потому, что эти блага обладают специфическими достоинствами. Впрочем, специалисты пока не пришли к единому мнению по вопросу о целесообразности участия государства в функционировании рынка в случаях, когда речь идет об одобряемых первым благах. Некоторые из них, включая, например, Амартию Сена, полагают оправданным учитывать в процессе вынесения суждения о провале рынка распределительный результат рыночных процессов. Если рынок терпит неудачу в этом смысле, то государство имеет все основания для вмешательства.

В кругах экономистов не затихают дискуссии, посвященные решению проблемы провала рынка. Но в большинстве случаев их участники, пытающиеся аргументировать свои позиции, оказываются в безвыходном положении. Все экономисты согласны с Кеннетом Эрроу в том, что правила принятия решений не могут одновременно быть демократическими (недиктаторскими) и приводить к установлению оптимальности по Вильфредо Парето. Отсюда приемлемая форма государства никогда не приведет к оптимальности по Парето, а его прямое вмешательство лишь ухудшит ситуацию. Со своей стороны, рынки неизбежно приходят к провалу, поскольку вероятность возникновения на них ситуации, которая в теории способна привести к успеху, крайне мала. Успех может прийти к рынку только тогда, когда во всех возможных моментах времени во всех возможных обстоятельствах существует рынок для всех возможных товаров. Если такого рынка не существует, достижение оптимальности по Парето невозможно (Stiglitz 1994). В соответствии с «теорией второго лучшего» в любом из случаев, когда достижение оптимальности по Парето невозможно, у государства нет никаких оснований для попыток изменить сложившиеся обстоятельства в неких других аспектах или измерениях, чтобы соответствовать условиям достижения оптимальности по Парето. Очень строгая интерпретация этого положения в экономической теории благосостояния неизбежно приведет к выводу о нежелательности любого вмешательства государства в функционирование рынка. Впрочем, тех, кто согласен с этим выводом, совсем немного; большинство экономистов по меньшей мере оправдывают некоторое вмешательство. Часть из них выступают за «легкое» вмешательство государства в работу рыночных механизмов.

Деловая несостоятельность может рассматриваться как нечто отличающееся от провала рынка. Принято считать, что провал рынка в большей степени зависит от сложившихся на нем условий, чем от сознательного выбора присутствующих на нем частных предприятий. Фирмы и только фирмы вступают в сговор для того, чтобы добиться повышения цен на товары, представленные на рынке. Фирмы и только они осознанно возводят барьеры на входе в отрасль, ограничивая уровень конкуренции по сравнению с тем, каким он мог бы быть. Фирмы и никто другой используют свои преимущества в издержках производства для установления (предельной) цены на такой высоте, чтобы потенциальные производители отказались от выхода на рынок, сочтя его непривлекательным. Все перечисленное выше – примеры стратегического поведения, которое может рассматриваться как случаи деловых фиаско, так как они наносят вред потребителям (Besanko et al. 2010). Мы, со своей стороны, предлагаем еще один пример деловой неудачи: как известно, до 80 % слияний и поглощений, осуществляемых фирмами, оказываются неэффективными, вследствие чего происходит разрушение ценности для общества в крупных объемах (McCarthy and Dolfsma 2012). Интервенции государства, направленные на устранение деловых неудач воспринимаются как значительно менее спорные, чем в случае неэффективности правительства, по крайней мере в принципе. Например, общей практикой является применение антимонопольных законов, статьи которых сформулированы в достаточно общем виде. Впрочем, и в данном случае экономисты могут расходиться во мнениях относительно деталей.

Принимая должные меры в отношении рыночных и деловых неудач, государство, по всей видимости, никак не ожидает провала от самого себя. До сих пор понятие провала государства не привлекало должного внимания. Обсуждение идеи провала государства, как представляется, приводит либо к формированию двух крайних позиций, либо к поиску упрощенных заменителей. По мнению части экономистов, государство обречено на провалы, в то время как другие рассматривают его как панацею от всех проблем, с которыми сталкивается общество. В качестве показателей провала в большинстве случаев называют такие показатели, как государственные расходы и долг (их доля в ВВП, выраженная в процентах). Особенно бурные дебаты по поводу провалов государства разворачиваются не в общественных науках, а в обществе; вероятно, этим объясняется то, что они, как правило, не идут дальше упрощенных требований. Мы попытались представить вниманию читателей этой книги более последовательный концептуальный анализ идеи неудачи государства. Дискуссия, несомненно, нуждается в дальнейшем развитии, но и наши предложения могут оказаться полезной точкой зрения. Поэтому в обсуждение нашей позиции по проблеме провалов государства были включены разделы о здравоохранении и инновациях – в большинстве стран они являются основными «мишенями» вмешательства национальных правительств.

Литература

Акерлоф, Дж. (1993), «Рынок „лимонов“: неопределенность качества и рыночный механизм», в: THESIS. Вып. 5. С. 95–104.

Блауг, М. (2004), Методология экономической науки, или Как экономисты объясняют, Москва: НП «Журнал Вопросы экономики».

Боулз, С. (2010), Микроэкономика. Поведение, институты и эволюция, Москва: Издательство «Дело» АНХ.

Веблен, Т. (2006), «Почему экономическая наука не является эволюционной дисциплиной (1898)», в: Истоки. Из опыта изучения экономики как структуры и процесса, Москва: Издательский дом ГУ – ВШЭ.

–. (2012), «Ограниченность теории предельной полезности», в Философия экономики. Антология. Москва: Издательство Института Гайдара.

Витгенштейн, Л. (1994), «Философские исследования», в: Л. Витгенштейн, Философские работы. Часть 1, Москва: Гнозис.

Грановеттер, М. (2002), «Экономическое действие и социальная структура: проблема укорененности», Экономическая социология. Т. 3. № 3. С. 44–58.

Грейф, А. (2013), Институты и путь к современной экономике: уроки средневековой торговли, Москва: Издательский дом ГУ – ВШЭ.

Димаджио, П., У. Пауэлл (2010), «Новый взгляд на „железную клетку“: институциональный изоморфизм и коллективная рациональность в организационных полях», Экономическая социология. Т. 11. № 1. С. 34–56.

Коуз, Р. (2007), «Проблема социальных издержек», в Р. Коуз, Фирма, рынок и право, Москва: Новое издательство, с. 92–149.

Кристенсен, К. (2004), Дилемма инноватора, Москва: Альпина Бизнес Букс.

Маркс, К. (1960), «Капитал», в: К. Маркс и Ф. Энгельс, Сочинения, 2-е изд. Т. 23. Москва: Издательство политической литературы.

Мокир, Дж. (2012), Дары Афины. Исторические истоки экономики, Москва: Издательство Института Гайдара.

Мюллер, Д. (2007), Общественный выбор III, Москва: Издательский дом ГУ – ВШЭ, Институт «Экономическая школа».

Нисканен, У. (2012), Автократическая, демократическая и оптимальная формы правления, Москва: Издательство Института Гайдара.

Олсон, М. (1995), Логика коллективных действий, Москва: Фонд экономической инициативы.

Пигу, А. С. (1985), Экономическая теория благосостояния. Т. 1, Москва: Прогресс.

Поланьи, К. (2002), Великая трансформация: политические и экономические истоки нашего времени. Санкт-Петербург: Алетейя.

Ролз, Дж. (2013), «Две концепции правил», Социологическое обозрение. Т. 12. № 2. С. 16–40.

Сен, А. (2004), Развитие как свобода, Москва: Новое издательство.

Смит, А. (2007), Исследование о природе и причинах богатства народов, Москва: Эксмо.

Стиглиц Д., А. Сен и Ж.-П. Фитусси (2015), Неверно оценивая нашу жизнь: Почему ВВП не имеет смысла? Доклад Комиссии по измерению эффективности экономики и социального прогресса, Москва: Издательство Института Гайдара.

Теннис, Ф. (2002), Общность и общество, Санкт-Петербург: Владимир Даль.

Шумпетер, Й. А. (1982), Теория экономического развития, Москва: Прогресс.

–. (1995), Капитализм, социализм и демократия, Москва: Экономика.

Хайек, Ф. (2011), «Использование знания в обществе», в Ф. Хайек, Индивидуализм и экономический порядок, Челябинск: Социум, с. 93–110.

–. (2012), «Интеллектуалы и социализм», в Ф. Хайек, Капитализм и историки, Челябинск: Социум, с. 241–270.

Элликсон, Р. (2017), Порядок без права: как соседи улаживают споры, Москва: Издательство Института Гайдара.

Эрроу, К. Дж. (2004), Коллективный выбор и индивидуальные ценности, Москва: Издательский дом ГУ – ВШЭ.

Aasland, O. G. (2001), «The physician role in transition: is Hippocrates sick?», Introduction in Social Science and Medicine, 52(2), 171–173.

Acemoglu, D., S. Johnson, J. A. Robinson (2001), «The colonial origins of comparative development: an empirical investigation», American Economic Review, 91(5), 1369–1401.

Acemoglu, D., S. Johnson, J. A. Robinson (2005), «Institutions as the fundamental cause of long-run growth», in P. Aghion and S. Durlauf (eds), Handbook of Economic Growth, Amsterdam: Elsevier, pp. 385–472.

Adams, R. M., R. L. Johnson, S. J. Pilloff (2009), «Market structure after horizontal mergers: evidence from the banking industry», Review of Industrial Organization, 35(3), 217–231.

Adams, V., J. A. Nelson (2009), «The economics of nursing: articulating care», Feminist Economics, 15, 3-29.

Adams, W. J., D. Encaoua (1994), «Distorting the direction of technological change», European Economic Review, 38(3–4), 663–673.

Aelpeovich, G. (1995), «The baby boom, the baby bust and the housing market a further look at the debate», Annals of Regional Science, 29(1), 111–116.

Akerlof, G. A. (1970), «The market for „lemons“: quality uncertainty and the market mechanism», Quarterly Journal of Economics, 84(3), 488–500.

Alberdingk Thijm, C. (1998), «Fair use», Informatierecht/AMI, 9, 145–154.

Andrusz, G. D. (1984), Housing and Urban Development in the USSR, Albany, NY: State University of New York Press.

anonymous (2009), «The unkindest cuts», The Economist, 20 August, p. 62.

Arrow, K. J. (1951), Social Choice and Individual Values, New York: Wiley.

–. (1969), «Classificatory notes on the production and transmission of technological knowledge», The American Economic Review, 59(2), 29–35.

Arundel, A. (2001), «The relative effectiveness of patents and secrecy for appropriation», Research Policy, 30, 611–624.

Atkinson, A. B. (2005), Atkinson Review: Final Report. Measurement of Government Output and Productivity for the National Accounts, Basingstoke: Palgrave Macmillan.

Audretsch, D. B. (1998), «Agglomeration and the location of innovative activity», Oxford Review of Economic Policy, 14(2), 18–29.

Avio, K. L. (2002), «Three problems of social organisation: institutional law and economics meets Habermasian law and democracy», Cambridge Journal of Economics, 26, 501–520.

–. (2004), «A modest proposal for institutional economics», Journal of Economic Issues, 38, 715–745.

Baker, J. B. (2003), «The case for antitrust enforcement», Journal of Economic Perspectives, 17(4), 27–50.

Bandura, A. (1986), Social Foundations of Thought and Action, Englewood Cliffs, NJ: Prentice-Hall.

Barton, J. H. (2000), «Reforming the patent system», Science, 287(5460), 1933–1934.

Batifoulier, P., J-P. Domin, M. Gadreau (forthcoming), «Market empowerment of the patient: the French experience», Review of Social Economy.

Baumol, W. J. (1982), «Contestable markets: an uprising in the theory of industry structure», American Economic Review, 72(1), 1-15.

Baumol, W. J. (2002), The Free-market Innovation Machine, Princeton, NJ: Princeton University Press.

Beck, U. (1994), «The reinvention of politics: towards a theory of reflexive modernization», in U. Beck, A. Giddens and S. Lash (eds), Reflexive Modernization, Cambridge: Polity Press, pp. 1-55.

Beckner, C. F., S. C. Salop (1999), «Decision theory and antitrust rules», Antitrust Law Journal, 67(1), 41–76.

Bertrand, E. (2005), «The Coasean analysis of lighthouse financing: myths and realities», Cambridge Journal of Economics, 30(3), 389–402.

Besanko, D., D. Dranove, M. Shanley, S. Schaefer (2010), Economics of Strategy, 5th edn, Hoboken, NJ: Wiley.

Bevan, G., C. Hood (2006), «Have targets improved performance in the English NHS?», British Medical Journal, 337538, 419–422.

Bian, Y. and J. R. Logan (1995), «Market reform and the persistence of power: the changing stratification system in urban China», unpublished manuscript.

Bittlingmayer, G. (1988), «Property rights, progress, and the aircraft patent agreement», Journal of Law and Economics, 31(1), 227–248.

Blaug, M. (1980), The Methodology of Economics, Cambridge: Cambridge University Press.

–. (2001), «Is competition such a good thing? Static versus dynamic efficiency», Review of Industrial Organization, 19(1), 37–48.

Boldrin, M., D. Levine (2002), «The case against intellectual property», American Economic Review, 92, 209–212.

Boholm, A. (1998), «Comparative studies of risk perception: a review of twenty years of research», Journal of Risk Research, 1(2), 135–163.

Boone, J. (2000), «Competitive pressure: the effects on investments in product and process innovation», RAND Journal of Economics, 31(2), 549–569.

Boulding, K. E. (1982), «The role of government in a free economy», Review of Social Economy, 40(3), 417–426.

Bowles, S. (2004), Microeconomics: Behavior, Institutions, and Evolution, Princeton, NJ: Princeton University Press.

–, R. Boyd, E. Fehr, H. Gintis (eds) (2005), The Moral Sentiments and Material Interests: The Foundations of Cooperation in Economic Life, Cambridge, MA: MIT Press.

Buchanan, J. M. (1968), The Demand and Supply of Public Goods, Chicago, IL: Rand McNally.

Buse, K., N. Mays, G. Walt (2005), Making Health Policy, Maidenhead: Open University Press.

Bush, P. D. (2008), «Culture, values and institution», in J. B. Davis and W. Dolfsma (eds), The Elgar Companion to Social Economics, Cheltenham, UK and Northampton, MA, USA: Edward Elgar, pp. 153–170.

Campbell, J. Y. (2006), «Household finance», The Journal of Finance, vol. LXI (4), 1553–1604.

Carse, A. L., H. Lindemann Nelson (1996), «Rehabilitating care», Kennedy Institute of Ethics Journal, 6, 19–35.

Case, K. E., J. M. Quigley, R. J. Shiller (2005), «Comparing wealth effects: the stock market versus the housing market», Advanced in Macroeconomics, 5(1), 1235.

Casson, M. (1997), Information and Organization – A New Perspective on the Theory of the Firm, Oxford: Clarendon Press.

Chick, V., S. Dow (2005), «Open and closed systems», Journal of Economic Methodology, 12, 363–381.

Christensen, C. M. (1997), The Innovator's Dilemma – When New Technologies Cause Great Firms to Fail, Boston, MA: Harvard Business School Press.

Coase, R. (1960), «The problem of social cost», Journal of Law and Economics, 3, 1-44.

Cooke, P. (2002), Knowledge Economies, London: Routledge.

Cooter, R., T. Ulen (2004), Law and Economics, 4th edn, Boston, MA: Addison Wesley Publishing Company.

Cowan, R., P. David, D. Foray (2000), «The explicit economics of knowledge codification and tacitness», Industrial Change and Corporate Change, 9(2), 211–253.

Cowen, T. (2000), «Introduction», in T. Cowen (ed.), Economic Welfare, Cheltenham, UK and Northampton, MA, USA: Edward Elgar, pp. xiii-xviii.

Crawford, R. (2006), «Health as a meaningful social practice», Health: An Interdisciplinary Journal for the Social Study of Health, Illness and Medicine, 10(4), 401–420.

Cutler, D. M. (2002), «Equality, efficiency, and market fundamentals: the dynamics of international medical-care reform» Journal of Economic Literature, 40(3), 881–906.

Davis, J. B. (2003), The Theory of the Individual in Economics: Identity and Value, London: Routledge.

–. (2004), «The conception of the individual in non-cooperative game theory», mimeograph, accessed at www l.fee.uva.nl/pp/bin/81fulltext.pdf.

Davis, J. B., M. Klaes (2003), «Reflexivity: curse or cure», Journal of Economic Methodology, 10(3), 329–352.

–, R. McMaster (2007), «The individual in mainstream health economics: a case of persona non-grata», Health Care Analysis, 15, 195–210.

Dekker Committee (1987), Bereidheid tot verandering, The Hague: DOP.

DeNavas-Walt, C., B. D. Proctor, J. C. Smith (2009), Income, Poverty, and Health Insurance Coverage in the United States: 2008, US Census Bureau, Current Population Reports, P60-236, Washington, DC: US Government Printing Office.

Deng, L., Q. Shen, L. Wang (2009), Housing Policy and Finance in China: A Literature Review, report prepared for US Department of Housing and Urban Planning.

Denison, E. F. (1967), Why Growth Rates Differ, Washington, DC: The Brookings Institute.

Denzau, A. T., D. C. North (1994), «Shared mental models: ideologies and institutions», Kyklos, 47, 3-31.

Department of Health (2005), Healthcare Output and Productivity: Accounting for Quality Change, London.

DiMagio, P. J., W. E. Powell (1983), «The Iron Cage revisited: institutional isomorphism and collective rationality in organizational fields», American Sociological Review, 48(2), 147–160.

Dipasquale, D., W. C. Wheaton (1992), «The market for real estate agents and space, a conceptual framework», Journal of the American Real Estate and Urban Economics Association, 20, 181–197.

Dolfsma, W. (1998), «Internet: an economist» s Utopia?', Review of International Political Economy, 5, 712–720.

–. (2000), «How will the music industry weather the globalization storm?», First Monday, 5 May, accessed at www.firstmonday.org.

–. (2001), «Metaphors of knowledge in economics», Review of Social Economy, 59, 71–91.

–. (2002), «The mountain of experience: how people learn in a complex, evolving environment», International Journal of Social Economics, 29(8), 675–684.

–. (2002b), «Napster & KaZaA: copyright & competion», IER – Intellectueel Eigendom en Reclamerecht, 18, 178–180.

–. (2004), Institutional Economics and the Formation of Preferences, Cheltenham, UK and Northampton, MA, USA: Edward Elgar.

–. (2004b), «The process of new service development», International Journal of Innovation Management, 8(3), 319-37.

–. (2004c), «The logic of collective consuming: consumers as sub contractors on electronic markets», International Journal of Social Economics, 31, 832–829.

Dolfsma, W. (2005), «Towards a dynamic (Schumpeterian), welfare economics», Research Policy, 34(1), 69–82.

–. (2008), Knowledge Economies, London and New York: Routledge.

–. (2009), Institutions, Communication and Values, Houndmills: Palgrave Macmillan.

–. (2011), «Appropriability, services and reputation», University of Groningen working paper, the Netherlands.

–, R. Verburg (2008), «Structure, agency and the role of values in processes of institutional change», Journal of Economic Issues, 42(4), 1031–1054.

–, L. Soete (eds) (2006), Understanding the Dynamics of the Knowledge Economy, Cheltenham, UK and Northampton, MA, USA: Edward Elgar.

–, P. Welch (2009), «Paradigms and novelty in economics: the history of economic thought as a source of enlightenment», American Journal of Economics and Sociology, 68(5), 1085–1106.

–, C. Dannreuther (eds) (2003a), Globalisation, Inequality and Social Capital, Cheltenham, UK and Northampton, MA, USA: Edward Elgar.

–, C. Dannreuther (2003b), «Subjects and boundaries: contesting social capital-based policies», Journal of Economic Issues, 37(2), 405–413.

–, R. Nahuis (2006). «Media & economics: uneasy bedfellows?», De Economist, 154(1), 107–124.

–, G. van der Panne (2008), «Currents and sub-currents in innovation flows: explaining innovativeness using new-product announcements», Research Policy, 37(10), 1706–1716.

–, G. Van der Velde (2014), «Industry innovativeness, firm size, and entrepreneurship: Schumpeter Mark III», Journal of Evolutionary Economics, 24 (4), 713–736.

Dosi, G. (1982), «Technological paradigms and technological trajectories» Research Policy, 11(3), 147–162.

Douglas, M. (1986), How Institutions Think, Syracuse, NY: Syracuse University Press.

Dreze, J., A. Sen (1989), Hunger and Public Action, Oxford: Clarendon.

–, A. Sen ([1995], 1998), India: Economic Development and Social Opportunity, Oxford: Clarendon.

Dudley, L. (1999), «Communication and economic growth», European Economic Review, 43(3), 595–619.

Dugan, M. A. (1996), «A nested theory of conflict», Leadership Journal – Women and Leadership: Sharing the Vision, 1(1), 9-20.

Dunt, E., J. S. Gans, S. P. King (2002), «The economic consequences of DVD regional restrictions», Economic Papers, 21, 32–45.

Ehrlich, I., R. A. Posner (1974), «An economic analysis of legal rulemaking», Journal of Legal Studies, 3(1), 257–286.

Ekelund (Jr), R. B., R. F. Hebert, R. D. Tollison, G. M. Anderson, A. B. Davidson (1996), Sacred Trust: The Medieval Church as an Economic Actor, New York: Oxford University Press.

Ellickson, R. C. (1991), Order Without Law: How Neighbors Settle Disputes, Cambridge, MA: Harvard University Press.

Encaoua, D., A. Hollander (2002), «Competition policy and innovation», Oxford Review of Economic Policy, 18(1), 63–79.

Engel, G. (1977), «The need for a new medical model: a challenge for biomedicine», Science, 196(4286), 129–136.

Englehardt, G., J. Poterba (1991), «House prices and demographic changes: Canadian evidence», Regional Science and Urban Economics, 539–546.

Enthoven, A. (1988), «Managed competition of alternative delivery systems», in W. Greenberg (ed.), Competition in the Health Care Sector, Durham, NC: Duke University Press, pp. 83–99.

Families USA (2009), Americans at Risk: One in Three Uninsured, March, Washington, DC: Families USA.

Faulhaber, G. R., D. A. Yao (1989), «„Fly-by-night“, firms and the market for product reviews», Journal of Industrial Economics, 38(1), 65–77.

Feldman, M. S. (2003), «A performative perspective on stability and change in organizational routines», Industrial and Corporate Change, 12(4), 727–752.

Feng, W. (2003), «Housing improvement and distribution in urban China: initial evidence from China» s 2000 census', The China Review, 3(2), 121–143.

Finch, J. H. (1997), «„Verstehen“, ideal types and situational analysis, and the problem of free will», Journal of Institutional and Theoretical Economics, 153, 737–747.

–. (2007), «Economic sociology as a strange other to both sociology and economics» History of the Human Sciences 20(2), 123–140.

Fine, B. (2002), The World of Consumption: The Material and Cultural Revisited, 2nd edn, London: Routledge.

–. (2009), «The economics of identity and the identity of econom ics?», Cambridge Journal of Economics, 33(2), 175–191.

Fisher, W. (2001), «Intellectual property and innovation: theoretical, empirical, and historical perspectives», in «Industrial Property, Innovation, and the Knowledge-based Economy», Beleidsstudies Technologie Economie, vol. 37.

Fitzgerald, R. (2004), «The New Zealand health reforms: dividing the labour of care», Social Science and Medicine, 58, 331–341.

Flaherty, M-T. (2000), «Limited inquiry and intelligent adaptation in semiconductor manufacturing», in G. Dosi, R. R. Nelson and S. G. Winter (eds), The Nature and Dynamics of Organizational Capabilities, Oxford and New York: Oxford University Press, pp. 99-123.

Folbre, N., J. Nelson (2000), «For love or money – or both?», Journal of Economic Perspectives, 14(4), 123–140.

Folland, S., A. C. Goodman, M. Stano (1997), The Economics of Health and Health Care, 2nd edn, Upper Saddle River, NJ: Prentice-Hall.

Fon, V., F. Parisi (2007), «On the optimal specificity of legal rules», Journal of Institutional Economics, 3(2), 147–164.

Foray, D., B.-A. Lundvall (1996), «The knowledge-based economy: from the economics of knowledge to the learning economy», in OECD Documents: Employment and Growth in the Knowledge Based Economy, Paris: OECD, pp. 11–32.

Foucault, M. (1982), «The subject and power», in H. L. Dreyfus and P. Rainbow (ed.), Michel Foucault: Beyond Structuralism and Hermeneutics, Chicago, IL: University of Chicago Press, pp. 208–226.

Fox, A. (1974), Beyond Contract: Work, Power and Trust Relations, London: Faber and Faber.

Frank, R. H. (2000), Luxury Fever, Princeton, NJ: Princeton University Press.

Frey, B. (1997), Not Just for the Money, Cheltenham, UK and Northampton, MA, USA: Edward Elgar.

Frezal, S. (2006), «On optimal cartel deterrence policies», International Journal of Industrial Organization, 24, 1231–1240.

Friedman, B. S. (1983), «Public housing in China: policies and practices», Journal of Housing, 40(3), 82–85.

Geroski, P. A. (1995), «What do we know about entry», International Journal of Industrial Organization, 13(4), 421–440.

Gilbert, R. J., D. M.G. Newbery (1982), «Preemptive patenting and the persistence of monopoly», American Economic Review, 72(3), 514–526.

Glaeser, E., A. Shleifer (2002), «Legal origins», Quarterly Journal of Economics, 117, 1193–1230.

Gneezy, U., A. Rustichini (2000), «Pay enough or don't pay at all», Quarterly Journal of Economics, 115, 791–810.

Godlee, F. (2006), «Say no to the market», British Medical Journal, 333(7559), 149.

Gottlieb, M. (1976), Long Swings in Urban Development, New York: Columbia University Press for National Bureau of Economic Research.

Granovetter, M. (1985), «Economic action and social structure: the problem of embeddedness», American Journal of Sociology, 91(3), 481–510.

Granstrand, O. (1999), The Economics and Management of Intellectual Property, Cheltenham, UK and Northampton, MA, USA: Edward Elgar.

Greif, A. (2006), Institutions and the Path to the Modern Economy, New York: Cambridge University Press.

Grit, K., W. Dolfsma (2002), «Dynamics of the Dutch health care system – a discourse analysis», Review of Social Economy, 60(3), 377–401.

Grit, K., P. Meurs (2005), Verschuivende verantwoordelijkheden, Assen, the Netherlands: Van Gorcum.

Groopman, J. (2007), How Doctors Think, Boston, MA: Houghton Mifflin Company.

Guibault, L. (2002), «Copyright limitations and contract», PhD thesis, Institute for Information Law, Amsterdam.

Gurbaxani, V., N. Melville, K. Kraemer (2000), «The production of information services: a firm-level analysis of infor mation systems budgets», Information Systems Research, 11, 159–176.

Hamilton, W. H. (1932), «Institutions», in R. A. Edwin Seligman and A. Johnson (eds), Encyclopedia of the Social Sciences, vol. 8, New York: Macmillan, pp. 84–89.

Hansen, M. (1999), «The search-transfer problem: the role of weak ties in sharing knowledge across organizational subunits», Administrative Science Quarterly, 44(1), 82-111.

Harding, A., A. S. Preker (eds) (2003), Private Participation in Health Services, Washington, DC: World Bank.

Harris, C., J. Vickers (1985), «Patent races and the persistence of monopoly», Journal of Industrial Economics, 33(4), 461–481.

Hayek, F. A. (1945), «The use of knowledge in society,» American Economic Review, 35(4), 519–530.

–. (1949), «The intellectuals and socialism», The University of Chicago Law Review, 16(3), 417–433.

Helpman, E. (1993), «Innovation, imitation, and intellectual property rights», Econometrica, 61(6), 1247–1280.

Hendershott, P. (1991), «Are real prices likely to decline by 47 per cent», Regional Science and Urban Economics, 21(4) 553–563.

Henderson, W., T. Dudley-Evans, R. Backhouse (eds) (1993), Economics and Language, London and New York: Routledge.

Hendrikse, G. W. J., F. T. Schut (2004), «Towards new governance structures in Dutch health care» (in Dutch), Acta Hospitalis, 44(1), 5-20.

Henn, H. G. (1954), «The quest for international copyright protection», Cornell Law Quarterly 43.

Herzlinger, R. (1997), Market Driven Health Care: Who Wins, Who Loses in the Transformation of America's Largest Service Industry, Reading, MA: Addison-Wesley.

Hettinger, E. C. (1989), «Justifying intellectual property», Philosophy and Public Affairs, 18(1), 31–52.

Hirshleifer, J. (1958), «On the theory of optimal investment decision», Journal of Political Economy, 66, 329–352.

Hirschman, A. O. (1982), «Rival interpretations of market society: civilizing, destructive, or feeble?», Journal of Economic Literature, 20, 1463–1484.

Hodgson, G. M. (1999), Economics and Utopia, London and New York: Routledge.

–. (2004), The Evolution of Institutions, London: Routledge.

Hubbard, T., J. Love (2004), «A new framework for global healthcare R amp;D», PLoS Biology, 2(2), 147–150.

Hui, K.-L., I. P. L. Png (2002), «On the supply of creative work: evidence from the movies», American Economic Review, 92(2), 217–220.

Hunter, D. J. (1996), «The changing roles of health care personnel in health and health care management», Social Science & Medicine, 43(5), 799–808.

Huygens, M., C. Baden-Fuller, F. A. J. Van Den Bosch, H. W. Volberda (2001), «Co-evolution of firm capabilities and industry competition: investigating the music industry, 1877–1997», Organisation Studies, 22(6), 971-1011.

Jaffe, A. B., J. Lerner (2004), Innovation and Its Discontents: How Our Broken Patent System Is Endangering Innovation and Progress and What to Do About It, Princeton, NJ: Princeton University Press.

Jessop, B. (2000), «Institutional (re)turns and the strategic-relational approach», Environment and Planning A, 33, 1213-35.

Jones, C., J. Williams (1998), «Measuring the social returns to R amp;D», Quarterly Journal of Economics, 113, 1119–1135.

Kennedy, I. (1981), The Unmasking of Medicine: A Searching Look at Health Care Today, London: Allen and Unwin.

Kim, S. (2009), «Institutions and U. S. regional development: a study of Massachusetts and Virginia», Journal of Institutional Economics, 5(2) 181–205.

Kitch, E. W. (1998), «Patents», in P. Newman (ed.), The New Palgrave Dictionary of Economics and Law, vol. 3, London: Macmillan, pp. 13–17.

Klaes, M. (1997), «Sociotechnical constituencies, game theory and the diffusion of the compact disc», Research Policy, 25(8), 1221–1234.

Klerman, J. A., M. Davern, K. T. Call, V. Lynch, J. Ringel (2009), «Understanding the current population survey's insurance estimates and the Medicaid undercount», Health Affairs, September, accessed at http://content.healthaffairs.org/cgi/content/hlthaff.28.6.w991vl.

Koelman, K. (2000), «A hard nut to crack: the protection of technological measures», European Intellectual Property Review, 22, 272–288.

–. (2004), «Copyright law & economics in the EU Copyright Directive: is the Droit d» Auteur passe?', International Review of Intellectual Property and Competition Law, 35(6) 603–638.

Krueger, A. (1974), «The political economy of the rent-seeking society», American Economic Review, 64(3), 291–303.

Kuang, C. (1992), Two-hundred Points in Buying, Selling, Renting, Renovating, or Constructing, Bejing: The Central University of Ethnicity Press.

Kula, W. (1986), Measure and Men, translated by R. Szreter, Princeton, NJ: Princeton University Press.

Landes, W. M., R. A. Posner (1989), «An economic analysis of copyright law», Journal of Legal Studies, 18, 325–363.

Langford, J. (1997), «Intellectual property rights: technology transfer and resource implication», American Journal of Agricultural Economics, 79(5), 1576–1583.

Lanjouw, J. O., M. Schankermann (2004), «Protecting intellectual property rights: are small firms handicapped?», Journal of Law and Economics, 47(April), 45–74.

Lawson, T. (1997), Economics and Reality, London: Routledge.

LeGrand, J. (2003), Motivation, Agency and Public Policy: Of Knights and Knaves, Pawns and Queens, New York: Oxford University Press.

–, W. Barlett (1993), Quasi-Markets and Social Policy, Basingstoke: Macmillan.

Lee, Y. F. (1988), «The urban housing problem in China», China Quarterly, 115, 387–407.

Lee, F. S. (1998), Post Keynesian Price Theory, Cambridge: Cambridge University Press.

Lemley, M. A., C. Shapiro (2005), «Probabilistic patents», Journal of Economic Perspectives, 19(2), 75–98.

Lerner, J. (1995), «Patenting in the shadow of competitors», Journal of Law and Economics, 38(2), 463–495.

Lessig, L. (1999), Code and other Laws of Cyberspace, New York: Basic Books.

–. (2001), The Future of Ideas – The Fate of the Commons in a Connected World, New York: Basic Books.

Lev, B. (2001), Intangibles – Management, Measurement and Reporting, Washington, DC: Brookings Institute Press.

Levin, R., A. Klevorick, R. Nelson, S. Winter (1987), «Appropriating the returns from industrial research and development», Brookings Papers on Economic Activity, 3, 783–831.

Levinthal, D. A. (1998), «The slow pace of rapid technological change», Gradualism and Punctuation in Technological Change, Industrial and Corporate Change, 7(2), 217–247.

Leydesdorff, L. (2006), The Knowledge-based Economy: Modeled, Measured and Simulated, Boca Raton, FL: Universal Publishers.

Li, Rongxia (1998), «Residential houses going to the market», Beijing Review, 41(20), 14–17.

Li, S., S. Li, W. Zhang (2000), «The road to capitalism: competition and institutional change in China», Journal of Comparative Economics, 28(2), June, 269–292.

Liagouras, G. (2009), «Socio-economic evolution and Darwinism in Thorstein Veblen: a critical appraisal», Cambridge Journal of Economics, 33(6), 1047–1064.

Light, D. W. (2001a), «Comparative institutional response to economic policy managed competition and governmentality», Social Science & Medicine, 52(8), 1151–1166.

–. (2001b), «Managed competition, governmentality and institutional response in the United Kingdom», Social Science & Medicine, 52(8), 1167–1181.

Luhmann, N. (1995), Social Systems, originally published in German in 1984, translated by J. Bednarz Jr. with D. Baecker, Palo Alto, CA: Stanford University Press.

Machlup, F. (1958), An Economic Review of the Patent System, Washington, DC: US Government Printing Office.

Maguire, S., C. Hardy (2006), «The emergence of new global institutions: a discursive perspective», Organization Studies, 27(1), 7–29.

Mäki, U. (1993), «Social theories of science and the fate of institutionalism in economics», in U. Mäki, B. Gustafsson and C. Knudsen, (eds), Rationality, Institutions and Economic Methodology, New York: Routledge, pp.76-109.

Malabre, A. L. (1994), Lost Prophets: An Insider' s History of the Modern Economists, Cambridge, MA: Harvard Business Press.

Mankiw, N. G., D. N. Weil (1989), «The baby boom, the baby bust, and the housing market», Regional Science and Urban Economics, 19, 235–58.

Mansfield, E. (1986), «Patents and innovation: an empirical study», Management Science, 32(2), 173–181.

Margalit, A. (1996), The Decent Society, Cambridge, MA: Harvard University Press.

Marx, K. (1990 [1887]), Capital, Berlin: Dietz.

Maurer, S. M., B. Hugenholz, H. J. Onsrud (2001), «Europe's data base experiment», Science, 294, 789–790.

Mazzoleni, R., R. R. Nelson (1998), «The benefits and costs of emphasis patent protection: a contribution to the current debate», Research Policy, 27, 273–284.

McCarthy, K. J., W. Dolfsma (2009), «What's in a name? Understanding the language of the credit crunch», Journal of Economic Issues, 43(2), 531–548.

–, W. Dolfsma (2012), Understanding Mergers and Acquisitions in the 21st Century. A Multidisciplinary Approach, Basingstoke: Palgrave Macmillan.

McGuire, T. G. (2000), «Physician agency», in A. J. Culyer and J. P. Newhouse (eds), The Handbook of Health Economics, Vol. 1A, Amsterdam: North-Holland.

McGuire, A., J. Henderson, G. Mooney (1988), The Economics of Health Care: An Introductory Text, London: Routledge and Keegan Paul.

Medema, Steven G. (2003), «The economic role of government in the history of economic thought», in J. Biddle, W. Samuels and J. B. Davis (eds), A Companion to the History of Economic Thought, Oxford: Blackwell, pp. 428–444.

Megginson, W. L., J. M. Netter (2001), «From state to market: a survey of empirical studies on privatization», Journal of Economic Literature, 39(2), 321–389.

Milgrom, P., J. Roberts (1988), «Communication and inventory as substitutes in organizing production», Scandinavian Journal of Economics, 90(3), 275–289.

Milgrom, P., J. Roberts (1990), «The economics of modern manufacturing: technology, strategy, and organization» American Economic Review, 80(3), 511–528.

Mises, L. (1920), «Die wirtschaftsrechnung im sozialistischen gemeinwesen», Archiv für Sozialwissenschaft und Sozialpolitik, 47(1), 86-121.

Mishan, E. J. (1960), «A survey of welfare economics», Economic Journal, 70, 197–265.

Mokyr, J. (2002), The Gifts of Athena, Princeton, NJ: Princeton University Press.

Mooney, G. (2009), Challenging Health Economics, Oxford: Oxford University Press.

Mueller, D. C., (2003), Public Choice, 3rd edn, Cambridge: Cambridge University Press.

–, J. E Tilton (1969), «Research and development costs as barrier to entry», Canadian Journal of Economics, 2(4), 570–579.

Munir, K. A., N. Phillips (2005), «The birth of the Kodak moment: institutional entrepreneurship and the adoption of new technologies», Organization Studies, 26(11), 1665–1687.

Nelson, R. R. (1959), «The simple economics of basic scientific research», Journal of Political Economy, 57, 297–306.

–. (1981), «Assessing private enterprise: an exegesis of tangled doctrine», Bell Journal of Economics, 12(1), 93-111.

–. (1990), «Capitalism as an engine of growth», Research Policy, 19, 193–214.

–. (2004), «The market economy, and the scientific commons», Research Policy, 33(3), 455-71.

Netanel, N. W. (1996), «Copyright and a democratic civil society», Yale Law Review, 106, 283–387.

Niskanen, W. A. (2003), Autocratic, Democratic and Optimal Government. Fiscal Choices and Economic Outcomes, Cheltenham UK and Northampton, MA, USA: Edward Elgar.

Nooteboom, B. (2000), «Learning and innovation in organizations and economies», Oxford: Oxford University Press.

Nussbaum, M., Sen, A. (1993), «Introduction», in M. Nussbaum and A. Sen (eds), The Quality of Life, Oxford: Clarendon, pp. 1–6.

Oddi, A. S. (1987), «The international patent system and third world development: reality of myth?», Duke Law Journal, 5(November), 831–877.

O'Hara, P. A. (2000), Marx, Veblen, and Contemporary Institutional Political Economy, Cheltenham, UK and Northampton, MA, USA: Edward Elgar.

Olson, M. (1965), The Logic of Collective Action, Cambridge, MA: Harvard University Press.

O'Neill, J. (1998), The Market: Ethics, Knowledge and Politics, London: Routledge.

Organisation for Economic Co-operation and Development (1996), Employment and Growth in the Knowledge-based Economy, Paris: OECD.

–. (1997), Patents and Innovation in the International Context, Paris: OECD.

–. (2004), Indicators, Paris: OECD.

Ostrom, E., J. Walker, R. Gardner (1992), «Covenants with and without a sword: self-governance is possible», American Political Science Review, 86(2), 404–417.

Pace, L. (2007), European Antitrust Law Prohibitions, Merger Control and Procedures, Cheltenham, UK and Northampton, MA, USA: Edward Elgar.

Parsons, T. and N. J. Smelser (1956), Economy and Society: A Study in the Integration of Economic and Social Theory, London: Routledge and Kegan Paul.

Parto, S. (2005), «Economic activity and institutions: taking stock», Journal of Economic Issues, 39, 21–52.

Pauly, M. V. (1988), «Is clinical-medical care different? Old questions, new answers», Journal of Health Politics, Policy and Law, 13(2), 227–238.

Perelman, M. (2003), «The political economy of intellectual property», Monthly Review, 54(8), 29–37.

Phillips, N., T. B. Lawrence, C. Hardy (2004), «Discourse and institutions», Academy of Management Review, 29(4), 635–652.

Pigou, A. C. (1924), The Economics of Welfare, 2nd edn, London: MacMillan.

Polanyi, K. (1944), The Great Transformation, Boston, MA: Beacon Hill.

Polanyi, M. (1983 [1966]), The Tacit Dimension, Gloucester, MA: Peter Smith.

Porter, T. M. (1992), «Quantification and the accounting ideal in science», Social Studies of Science, 22(4), 633–652.

Porter, M. E. (1980), Competitive Strategy, New York: The Free Press.

Post, D. (1998), Some Thoughts on the Political Economy of Intellectual Property: A Brief Look at the International Copyright Relations of the United States, Philadelphia, PA: Temple University Law School/Cyberspace Law Institute.

Quigley, J. M. (1999), «Real estate prices and economic cycles», International Real Estate Review, 2(1), 1–20.

–, C. L. Redfearn, (1997), «Are variations in regional housing prices predictable?», mimeo, 23 August.

Raskind, L. J. (1998), «Copyright» in P. Newman (ed.), The New Palgrave Dictionary of Economics and Law, London: Macmillan, pp. 478–83.

Rawls, J. (1955), «Two concepts of rules», Philosophical Review, 64, 3–32.

Robbins, L. (1952 [1932]), An Essay on the Nature and Significance of Economic Science, London: Macmillan.

Robichaud, D., H. Giroux, J. R. Taylor (2004), «The metaconversation: the recursive property of language as a key to organizing», Academy of Management Review, 29(4), 617–634.

Romer, P. (1986), «Increasing returns and long-run growth», Journal of Political Economy, 94(5), 1002–1037.

–. (1993), «Two strategies for economic development: using ideas and producing ideas», Proceedings of the World Bank Annual Conference on Development Economics 1992, IBRD/ World Bank.

–. (1994), «New goods, old theory, and the welfare costs of trade restrictions», Journal of Development Economics, 43, 5-38.

–. (2002), «When should we use intellectual property rights?» American Economic Review, 92(2), 213–216.

Rosenbaum, E. F. (2000), «What is a market? On the methodology of a contested concept», Review of Social Economy, 58(4), 455–482.

Rosenberg, N. (1990), «Why do firms do basic research (with their own money)?», Research Policy, 19, 165–174.

–. (1994), Exploring the Black Box: Technology, Economics and History, Cambridge: Cambridge University Press.

Rutherford, M. (1989), «What is wrong with the new institutional economics (and what is still wrong with the old)?», Review of Political Economy, 1, 299–318.

RVZ (1996), Het Ziekenhuis als maatschappelijke onderneming, Zoetermeer, the Netherlands: Raad voor de Volksgezondheid en Zorg.

–. (1998), Verzekeraars op de zorgmarkt, Zoetermeer, the Netherlands: Raad voor de Volksgezond heid en Zorg.

Rysman, M. (2009), «The economics of two-sided markets», Journal of Economic Perspectives, 23(3), 125–143.

Sanchez, R., J. T. Mahoney (1996), «Modularity, flexibility and knowledge management in product and organization design», Strategic Management Journal, 17, 63–76.

Saxenian, A. (1994), Regional Advantage, Cambridge, MA: Harvard University Press.

Scherer, F. M., D. Ross (1990), Industrial Market Structure and Economic Performance, 3rd edn, Boston, MA: Houghton Mifflin.

Schinkel, M. P., J. Tuinstra (2006), «Imperfect competition law enforcement», International Journal of Industrial Organization, 24, 1267–1297.

Schmid, G. (2006), «Social risk management through transitional labour markets», Socio-Economic Review, 4(1), 1-33.

Schmidt, A. H. J., W. Dolfsma, W. Keuvelaar (eds.) (2007), Fighting the War on File Sharing, Cambridge: UP/TMC Asser Press.

Schor, J. (1992), The Overworked American, New York: Basic Books.

–. (1998), The Overspent American, New York: Basic Book.

Schumpeter, J. A. (1934 [1912]), Theory of Economic Development, Cambridge, MA: Harvard University Press.

–. (1943), Capitalism, Socialism and Democracy, London: Allen & Unwin.

Scotchmer, S., J. Green (1990), «Novelty and disclosure in patent law», RAND Journal of Economics, 21(1), 131–146.

Searle, J. R. (1995), The Construction of Social Reality, London: Penguin.

–. (2005), «What is an institution?», Journal of Institutional Economics, 1(1), 1-22.

Selten, R. (1973), «A simple model of imperfect competition», International Journal of Game Theory, 2(1), 141–201.

Sen, A. (1970), Collective Choice and Social Welfare, San Francisco, CA: Holden-Day.

–. (1973), On Economic Inequality, New York: Norton.

–. (1975), Employment, Technology and Development, Oxford: Clarendon.

–. (1981), Poverty and Famines: An Essay on Entitlement and Deprivation, Oxford: Clarendon.

–. (1983), «Development: which way now?», Economic Journal, 93(371), 745–762.

–. (1992), Inequality Reexamined, Cambridge, MA: Harvard University Press.

–. (1995), «Rationality and social choice», American Economic Review, 85(1), 1-24.

–. (1997), «From income inequality to economic inequality», Southern Economic Journal, 64(2), 384–401.

–. (1999a), Development as Freedom, New York: Knopf.

–. (1999b), «The possibility of social choice», American Economic Review, 89(3), 349–378.

–. (1999c), «Democracy as a universal value», Journal of Democracy, 10(3), 3-17.

Shaikh, A. (1990), «Humbug production function», in J. Eatwell, M. Milgate, P. Newman (eds), The New Palgrave: A Dictionary of Economic Theory and Doctrine, Basingstoke: Macmillan, pp. 191–194.

Shapiro, C., H. Varian (1999), Information Rules, Boston, MA: Harvard Business Review Press.

Shaven S., T. van Ypersele (2001), «Rewards versus intellectual property rights», Journal of Law and Economics, 44 (October), 525–547.

Smith, A. (1776), An Inquiry into the Nature and Causes of the Wealth of Nations, London: printed for W. Strahan and T. Cadell.

Solomon, R. C. (1991), «Business ethics», in P. Singer (ed.), A Companion to Ethics, Oxford: Backwell Publishers.

Sørgard, L. (2009), «Optimal merger policy: enforcement vs. deterrence», Journal of Industrial Economics, 57(3), 438–456.

Star, S. L., J. R. Griesemer (1989), «Institutional ecology, „translations“ and boundary objects: amateurs and professionals in Berkeley's museum of invertebrate zoology», 1907–1939, Social Studies of Science, 19(3), 387–420.

State Council of People's Republic of China (1994), «The decision of the State Council on deepening urban housing system reform» [ «Guan Yu Shen Hua Cheng Zhen Zhu Fang Zhi Du Gai Ge de Jue Ding»], accessed at www.bjjs.gov.cn/publish/porta10/tab932/info3639.htm.

Stein, H. (2008), Beyond the World Bank Agenda, Chicago, IL: University of Chicago Press.

Stiglitz, J. E. (1994), Wither Socialism? Cambridge, MA: MIT Press.

–. (1999), Public Policy for a Knowledge Economy, London: Department for Trade and Industry and Center for Economic Policy Research.

–, A. Sen, J.-P. Fitoussi et al. (2009), Report by the Commission on the Measurement of Economic Performance and Social Progress, Paris.

Sullivan, K. M. (1992), «The justices of rules and standards», Harvard Law Review, 106, 22-123.

Sulmasy, D. P. (1993), «What» s so special about medicine?', Theoretical Medicine, 14, 27–42.

Takalo, T., V. Kanniainen (2000), «Do patents slow down technological progress? Real options in research, patenting, and market introduction», International Journal of Industrial Organization, 18(7), 1105–1127.

Takeyama, L. N. (1994), «The welfare implications of unauthorized reproduction of intellectual property in the presence of demand network externalities», Journal of Industrial Economics, 42(2), 155–166.

Tanzi, V. (2011), Government versus Market: The Changing Economic Role of the State, New York: Cambridge University Press.

Teece, D. (1986), «Profiting from technological innovation» Research Policy, 15, 285–305.

Thompson, J. D. (1967), Organizations in Action. Social Science Bases of Administrative Theory, New York: McGraw-Hill.

Tirole, J. (1986), «Hierarchies and bureaucracies: on the role of collusion in organizations» Journal of Law, Economics, & Organization, 2(2), 181–214.

Tönnies, F. (2002 [1887]), Community and Society, originally published as Gemeinschaft und Gesellschaft, and translated into English in 1957 by Michigan State University Press, Newton Abbot: David and Charles.

Towse, R., R. Holzhauer (eds) (2002), The Economics of Intellectual Property, 4 vols, Cheltenham, UK and Northampton, MA, USA: Edward Elgar.

Tullock, G. (1989), The Economics of Special Privilege and Rent Seeking, Boston, MA and Dordrecht, the Netherlands: Kluwer Academic Publishers.

Unger, J. P., P. DePaepe, G. S. Cantuarias, O. A. Herrera (2008), «Chile's neo-liberal health reform: an assessment and critique», PLoS Med, 5.

United Nations Conference on Trade and Development (2005), World Investment Report, UNCTAD.

Van de Poel, I., M. Fransen, W. Dolfsma (2002), «Technological regimes: taking stock, looking ahead», International Journal of Technology, Policy and Management, 2, 482–495.

Van der Panne, G., W. Dolfsma (2003), «The odd role of proximity in knowledge relations – high-tech in the Netherlands», Journal of Economic and Social Geography, 94(4), 453–462.

Van der Geest, S., K. Finkler (2004), «Hospital ethnography: introduction», Social Science and Medicine, 59(10), 1995–2001.

Van Staveren, I. (2001), The Values of Economics, London: Routledge.

Veblen, T. B. (1908), «On the nature of capital: investment, intangible assets, and the pecuniary magnate», Quarterly Journal of Economics, 23(1), 104–136.

–. (1969 [1919]), The Place of Science in Modern Civilization and Other Essays, New York: Capricorn Books.

–. (1961), «Why is economics not an evolutionary science?», in T. Veblen, The Place of Science in Modern Civilisation and Other Essays, New York: Russell & Russell, pp. 56–81.

Vickers, J. (1995), «Concepts of competition», Oxford Economic Papers, 47, 1-23.

Waller, W. (2004), «Institutions as boundaries and valuational metrics», paper presented at the Association for Evolutionary Economics Meeting, 3–5 January, San Diego, CA.

Wang, Y. (1990), «Private sector housing in urban China since 1949: the case of Xian», Housing Studies, 7(2), 119–137.

–, A. Murie (2000), «Social and spatial implications of housing reform in China», International Journal of Urban and Regional Research, 24(2), 397–417.

Watson, J. (1997), «The theory of human caring: retrospective and prospective», Nursing Science Quarterly, 10(1), 49–52.

Wilhelm, M., W. Dolfsma (2012), Organizing Open Innovation – A Longitudinal Study of OI Routines in the German Automobile Industry, mimeo, University of Groningen, Netherlands.

Wilkinson, R., K. Pickett (2009), The Spirit Level: Why More Equal Societies Almost Always Do Better, London: Penguin Group.

Williams, A. (1988), «Priority setting in public and private health care, a guide through the methodological jungle», Journal of Health Economics, 7(2), 173–183.

Williamson, O. E. (1975), Markets and Hierarchies, New York: Free Press.

–. (2000), «The new institutional economics: taking stock, looking ahead», Journal of Economic Literature, 38(3), 595–613.

Wittgenstein, L. (1954), Philosophische Untersuchungen, Frankfurt, Germany: Suhrkamp.

Wolf Jr., C. (1997 [1988]), Markets or Governments – Choosing Between Imperfect Alternatives, Cambridge, MA: MIT Press.

Woodward, S. (1991), «Economists prejudices: why the Mankiw Weil story is not credible», Regional Science and Urban Economics, 531–537.

World Bank (1992), China: Implementation Options for Urban Housing Reform. A World Bank Country Study, Washington, DC: World Bank.

World Health Organization (2008), World Health Report, Geneva: World Health Organization.

Wright, B. D. (1983), «The economics of invention incentives: patents, prizes, and research contracts», American Economic Review, 73(4), 691–707.

Wunder, T., T. Kemp (2008), «Institutionalism and the state: founding views reexamined», Forum for Social Economics, 37(1), 27–42.

Ye, J., Z.-H. Wu (2008), «Urban housing policy in China in the macroregulation period 2004–2007», Urban Policy and Research, 26(3), 283–295.

–, D. Wu, J. Wu (2006), «A study on the Chinese housing policy during social transition: practice and development», Housing Finance International, 20(3), 50–58.

Zeithaml, V. A. (1981), «How consumer evaluation processes differ between goods and services», Journal of Marketing Science, 28, 67–85.

Zhou, M., J. R. Logan (1996), «Market transition and the commodification of housing in China», Journal of Urban and Regional Research, 26, 223–235.

Примечания

1

Article III (Statement of Principles) of the Constitution By-Laws and Resolutions of the American Economic Association, Publications of the American Economic Association, 1(1), March 1886, 35–46.

2

Понятия «правила» и «институты» будут использоваться нами как взаимозаменяемые. Под институтами обычно, пусть и неофициально, понимается установка на определенное поведение людей в определенных обстоятельствах (Dolfsma 2009). Кто-то из них может сделать выбор в пользу иного поведения, не предписывавшегося институтом или правилом; в то же время этот человек может демонстрировать институциональное, «правильное» поведение в других отношениях (Dolfsma 2009, Chapter 4). Кроме того, любая отдельная область или метод практической деятельности могут включать в себя несколько правил или институтов.

3

Данная глава основывается на нашей совместной работе с Джоном Финчем и Робертом Макмастером.

4

По мнению многих представителей экономической теории, экономика (хозяйство) и общество представляют собой две отдельные материальные сферы. После Лайонелла Роббинса (Robbins 1932) возникла тенденция определять экономику не с точки зрения сферы, но метода, применяемого для ее идентификации, вследствие чего сократилось и влияние этой дисциплины. В наши дни хозяйство и общество разделяют с точки зрения мотивов, поскольку в соответствии с определением экономики как науки социологические или психологические элементы, например, рассматриваются как нерелевантные.

5

В некоторых случаях очевидно, что если присмотреться к рынку, то он время от времени предпринимает попытки посягнуть на общество, оказывая тем самым четко выраженное негативное воздействие на благосостояние и, возможно, на благополучие. В частности, в произведениях Джульет Шор показано, что современное потребительское общество оказывает на людей очень сильное давление, под воздействием которого даже в тех случаях, когда индивиды становятся богаче, они склонны к увеличению своего рабочего времени в ущерб социальной и семейной жизни (Schor 1992, 1998). По мнению Шор, данный процесс ведет к снижению уровня благополучия. Роберт Франк добавляет, что в этом случае падает и благосостояние (Frank 2000).

6

Ирен ван Ставерен различает три ценностных области (свобода, справедливость и забота), которые, как представляется, относятся к трем «местоположениям» (рынок, государство и обслуживание) (Van Staveren 2001), что во многом напоминает позицию М. Грановеттера, представленную на рис. 2.2. Возможно, что рассматриваемые области следует отделить от «местоположений», так как в каждой ценностной области можно обнаружить все ценности. Данная позиция в большей степени соответствует положению, представленному на рис. 2.3, то есть существенно отличной точке зрения.

7

Дж. Ходжсон определяет рынки как «институционализированные обмены, в рамках которых может быть установлен консенсус относительно цен и другой информации» (Hodgson 1999: 269). Он отмечает, что на рынках осуществляются далеко не все обмены. В числе важных исключений такого рода Ходжсон называет реляционный обмен, основывающийся «не на конкурентных сделках открытого рынка, а на текущих связях лояльности».

8

Взяв в руки любой стандартный учебник по экономике здравоохранения, вы убедитесь в том, что здоровье и здравоохранение рассматриваются как «особые товары» (см. например: Folland et al. 1997; McGuire et al. 1988).

9

Исходя из идеи К. Поланьи о «товарной фантазии» (Polanyi 1944; Поланьи 2002) и известного «товарного фетишизма» К. Маркса (Marx 1990; Маркс 1960), товар определяется как потенциально монетизируемая вещь, которая может быть продана за деньги, что позволяет определить и передавать права собственности на этот объект (Fine 2002; Polanyi 1944; Поланьи 2002).

10

На возможность изменения природы помощи (ухода) в результате институциональных перемен указывается и в ряде источников феминистской направленности (см., например: Folbre and Nelson 2000).

11

Если говорить о рабочих, проживавших в городах, то в 1970-х гг. средние расходы на оплату жилья, включая коммунальные услуги, составляли менее 5 % семейного дохода (в 1957 г. они достигали 8 %, а в 1950 г. – 14 % семейного дохода) (Lee 1988).

12

В КНР трудовой единицей, или данвеем (danwei), называют место работы того или иного человека.

13

Современное состояние рынка, характеризующееся ростом цен и увеличением количества сделок, требует осуществления мер направленных на то, чтобы подъем не превратился в «мыльный пузырь», которому, в свою очередь, нельзя позволить «лопнуть». Например, в конце 2009 г. в попытке обуздать спекулятивное инвестирование правительство КНР ввело новый общенациональный налог с продаж на недвижимое имущество. На следующий год государство объявило о намерении установить контроль над потоками иностранного капитала, так как деятельность спекулятивных фондов создавала угрозу рынку; кроме того, было введено правило, согласно которому при покупке второго дома китайская семья обязана была внести первоначальный взнос в размере по крайней мере 40 % его стоимости. Правительство отменило и ипотечный дисконт (процентные платежи по ипотечному кредиту на 20 лет составляли не стандартные 5 %, а немногим более 4 %) для тех, кто приобретал недвижимость в первый раз. В начале 2011 г. государство ввело запрет на продажи домов в Пекине для тех, кто прожил в столице КНР менее 5 лет, и ограничило до двух максимальное количество домов, которое могла приобрести семья коренных пекинцев. Семьи, переехавшие в Пекин из других провинций страны, могли приобрести в собственность один-единственный дом. Наконец, в июле 2011 г. китайское правительство вновь, уже третий раз за год, повысило процентные ставки.

14

Шанхай, Пекин, Гуанчжоу, Шэньчжэнь, Тяньцзинь, Ухань, Ханчжоу, Чунцин и Нанкин.

15

Как показывается ниже, при вводе этого фактора в модель мы коинтегрируем рассматриваемое отношение со всеми соответствующими показателями. Расширенный тест Дики-Фуллера (ADF) показал единичный корень для RP («площадь земельных участков (в квадратных метрах), на использование которых получены государственные лицензии»), в то время как показатель NHP («новых жилищных проектов, выраженных в квадратных метрах») оставался стационарным.

16

Эта глава основывается на нашей совместной работе с Джейн Клэри и Гансом Йенсеном (Dolfsma, Clary and Jensen 2010).

17

В то же время Чарльз Вольф понимает под нерыночным провалом обстоятельства, которые ведут к росту цены на предлагаемые рынком услуги [Wolf 1997: 64 и последующие]. По-видимому, он следует логике определения провала рынка – экстерналии, общественные блага, увеличение доходов и, возможно, одобряемые блага. Очевидно, что все они оказывают влияние на то, что в противном случае было бы «естественной» ценой.

18

Мы используем понятия «законов», «правил» и «стандартов» как взаимозаменяемые, описывая их как (формальные) институты (см.: Dolfsma 2004, 2009).

19

Ее принятие влечет за собой переход к значительно отличающейся от существующей в мейнстриме точке зрения на экономических агентов (Davis 2003), а также на взаимосвязь хозяйства и общества. Однако она отнюдь не отвергает агентскую деятельность и не пренебрегает институциональными изменениями (Dolfsma 2009).

20

Во избежание двусмысленностей, отметим, что в данном случае мы рассматриваем государство как гомогенное образование, способное сформулировать вполне упорядоченную функцию предпочтения и действовать в соответствии с ней посредством введения и применения правил.

21

В данном случае под «практикой» понимается «любая форма деятельности, характеризуемая системой правил [институтов], которые определяют обязанности, роли, ходы, наказания, оправдания и так далее и которые придают этой деятельности структуру» (Rawls 1955: 3; Ролз 2013: 16; см. также: Dolfsma 2009).

22

Второй предпосылкой является «чувствительность к участию управляемых» (Boulding 1982: 423).

23

Существуют и другие показатели антиконкурентного поведения, например так называемый индекс Лернера. Его автор просто попытался непосредственно оценить возможности фирмы назначать цену, которая существенно превосходит предельные издержки (см.: Boone 2000). Использование данного показателя может быть проблематичным в силу его избыточной специфичности, как и в случае с тестом НЗНПЦ. Возможно, что в качестве нежелательного будет рассматриваться целиком и полностью честное поведение фирмы, практикующей пакетные продажи или компенсационные скидки с рыночной цены (ребаты или ретробонусы) (Anonymous 2009).

24

«Если факты изменяются, меняется и мое мнение. А ваше, сэр?» (цит. по: Malabre 1994: 220).

25

Эта глава основывается на нашей совместной работе с Робертом Макмастером.

26

Понятия «правила», «законы» и «директивы» мы используем как взаимозаменяемые.

27

Данные, представленные Кармен Де Навас-Уолт с коллегами (DeNavas-Walt et al. 2009), оспариваются Джейкобом Клерменом с соавторами (Klerman et al. 2009). Вторые утверждают, что Де Навас-Уолт и ее соавторам не удалось точно оценить долю населения, охваченного программой «Медикэйд». Однако данные более позднего опроса американских семей свидетельствуют, что в 2007–2008 гг. количество незастрахованных в какой-то период времени составляло 86 млн человек (приблизительно 29 % населения США) (Families US 2009).

28

Права на интеллектуальную собственность охраняются патентами (на изобретения и полезные модели, промышленные образцы и сорта растений), авторскими правами и торговыми марками. Права на ИС предоставляются отдельным людям на результаты их интеллектуальной деятельности.

29

Четкую и ясную позицию по этому вопросу занимают ученые-правоведы. Обзор первых дискуссий о влиянии прав на ИС на перспективы развития стран третьего мира см. в статье профессора Сэмюела Одди (Oddi 1987).

30

Некоторые фирмы, включая Merck & Co, Bristol-Myers Squibb Co, GlaxoSmithKline PLC и Abbott Laboratories, снизили цены на лекарства против ВИЧ/СПИДа, которые поставляются на африканский и бразильский рынки. Возможно, компании действительно озабочены последствиями распространения данной болезни в этих регионах. Возможно, они озабочены своей репутацией, а также угрозой выпуска аналогичных непатентованных лекарств после истечения срока действия патентов. Весьма вероятно, что эти фирмы в равной степени стремятся воспрепятствовать параллельному импорту в нарушение условий о национальном исчерпании в соответствии с законодательством о правах на ИС. По соглашению ВТО-ТРИПС возможности введения развивающимися странами принудительных лицензий существенно ограничиваются (Oddi 1987); еще более ограничительный характер носят двусторонние соглашения, заключенные США и рядом государств (Hubbard and Love 2004). Сравните дискуссию о препаратах, предназначенных для лечения ВИЧ/СПИДа с дискуссией по гораздо более спорному вопросу о патентах на лекарства против сибирской язвы или птичьего гриппа. В первом случае США предупредили о возможности обращения к пункту о принудительном лицензировании немецкого изготовителя фармацевтической продукции Bayer, которому принадлежал патент на препарат для лечения сибирской язвы. Во втором случае большое количество преимущественно развитых стран выразили обеспокоенность возможным распространением вируса птичьего гриппа среди своего населения. Владельцем патента и производителем препарата «Тамифлю» является швейцарская фармацевтическая компания Roche.

31

Включая установление «уровня технического развития» и биоразработки.

32

Это обоснование базируется на аргументе Джона Локка относительно прав собственности в целом. По мнению Локка, человек делает своей собственностью то, к чему он присоединяет свой труд, «по крайней мере в тех случаях, когда достаточное количество и того же самого качества [предмета труда] остается для общего пользования других». Впоследствии эта оговорка, как и следовало ожидать, вызвала оживленную дискуссию.

33

Продукт сознания является, так сказать, частью собственной личности, своего «я». Поэтому в европейском контексте авторские права включают в себя так называемые моральные права. Они являются неотъемлемыми и не подлежат передаче. Если часть интеллектуального объекта, защищенная законом об авторским праве, выставлена на продажу, может быть поставлено условие, что ее новый владелец может изменять ее только с согласия автора.

34

Данное положение особенно справедливо в отношении патентов, защищающих от использования без разрешения или возможных платежей правообладателю саму идею, а не способ ее воплощения, как в случае с авторскими правами. Авторские права, как правило, охраняются в течение более длительного времени (на протяжении жизни автора плюс в течение 70 лет после его смерти), чем предлагается патентной защитой (в большинстве случаев 20 лет).

35

Быстро возрастает и количество патентов, которые выдаются в развивающихся странах, в первую очередь в азиатских, таких как Индия и Китай (при этом следует учитывать эффект низкой базы) (UNCTAD 2005).

36

Ученый-правовед С. Одди особо подчеркивает, что «Патентное законодательство разных стран не различает, и, как представляется, не способно различать изобретения, импульс к которым был задан патентами, и изобретения, не имевшие этого импульса» (Oddi 1987: 839). Он полагает, что в развивающихся странах делается гораздо меньше изобретений, импульс к которым дается патентами.

37

Некоторые из этих имитаций приведут к созданию новых процессов и новых товаров, даже в тех случаях, когда будут иметь место лишь малые последовательные усовершенствования. Как было показано, когда предложения новых инноваций является эластичным, наиболее сильный импульс нововведениям придают договора, а не патенты. По мнению Брайана Райта, «когда процесс исследований приближен к повседневной деятельности, наилучшим решением являются договора» (Wright 1983: 702).

38

В одном из немногих исследований, способных пролить эмпирический свет на эту проблему, Джордж Биттлингмайер утверждает, что создание патентного пула в авиастроении по поручению правительства США, как в Первую мировую войну, закончилось парализующим патентным спором (Bittlingmayer 1988). Этот патентный пул не оказывал отрицательного воздействия на инновационную деятельность и не влиял на качество продукции, поставлявшейся потребителям (Bittlingmayer 1988: 248). Важно, чтобы орган, надзирающий за патентным пулом, не позволял включать в него патенты, выданные Бюро по патентам и торговым маркам США. Учитывая, что накопление патентов относится к числу часто используемых стратегий, возможность создания патентного пула действительно способствует снижению вероятности отказа от переговоров (Levin et al. 1987).

39

Долгое время иностранец не мог получить авторские права в США (Henn 1954). В первом американском Законе об авторском праве прямо указывалось, что ни одно из его положений не должно рассматриваться как «запрет на импорт или продажу, переиздания или публикацию в США любых карт, таблиц и диаграмм, книги или книг, написанных, напечатанных или опубликованных любым человеком, не являющимся гражданином США, в зарубежных странах» (Post 1998). Аналогичное положение содержалось и в патентном законодательстве (Oddi 1987).

40

Как показал Б. Райт, в ситуации, когда исследователи чутко реагируют на предлагаемые стимулы, наиболее сильный инновационный импульс возникает в случае использования договоров, а не патентов (Wright 1983: 704).

41

Эта глава основывается на нашей совместной работе с Кором Гритом.

42

Когда монополия или несколько олигополий имеют более низкие единичные средние совокупные издержки производства, чем большое количество менее крупных производителей.

43

Отчасти коллективная система предоставления медицинских услуг призвана была ограничить пауперизм и обеспечить повышение эффективности рабочей силы. Частные доходы от расходов на предоставление этих услуг уступают по величине государственных доходам, что рассматривается экономистами как довод в пользу несостоятельности рынка. Коллективная система способна (но не должна) интернализовать положительные и отрицательные внешние эффекты (Coase 1960; Коуз 2007, в то же время ср.: Bertrand 2006).

44

Учитывая, что медицинская помощь в значительной степени является услугой (кратковременного пользования), ее невозможно накапливать и сохранять (Dolfsma 2004c). Поэтому организация, которая ведет деятельность в сфере здравоохранения, должна либо обладать избыточными мощностями, используемыми для удовлетворения пикового спроса, либо ей необходимо быть готовой к тому, что она может разочаровать пациентов, рассчитывающих на быстрое получение помощи в случаях, когда они за ней обращаются.

45

Следствием маркетинговой деятельности направленной на повышение репутации фирмы, превосходящей ожидания менеджмента, становится, вероятно, увеличение прибыли (Terrill 1992).

46

Предложение министерства здравоохранения Великобритании о том, что при «измерении качества как одного из аспектов результата предоставления медицинской помощи» было бы целесообразно учитывать «улучшение состояния здоровья пациента и полученный им опыт» (часть того, что экономисты называют потребительским излишком) (Department of Health 2005), с которым оно выступило после публикации Обзора Аткинсона (Atkinson 2005), было подвергнуто резкой критике. См., например, статью в журнале Economist («Health-service productivity», The Economist, March 4, 2006).

47

В работе Вилфреда Долфсмы и Гербера ван дер Панне представлены дополнительные свидетельства в пользу модели «Марк I» Йозефа Шумпетера – наличие в отрасли относительно большого количества малых фирм сильно и значимо способствует инновациям (Dolfsma and Van der Panne 2008).

48

Как показывают Фредерик Шерер и Дэвид Росс, и с теоретической и с эмпирической сторон появление дополнительных поставщиков отнюдь не обязательно влечет за собой ослабление власти крупных игроков рынка (Scherer and Ross 1990).

49

Данное положение может не распространяться на группы пациентов, страдающих относительно серьезными, нетерминальными, но хроническими заболеваниями, такими как диабет и ревматизм.

50

В принципе, фирма может продавать и продукты низкого качества по низким ценам, и продукты высокого качества по высоким ценам, но это значительно, как утверждает Майкл Портер, осложняет ее деятельность (Porter 1980). Фирма может продавать один и тот же продукт разным потребителям по различным ценам, но только в том случае, если она имеет возможность разделить рынок на сегменты, чтобы не допустить арбитражирования. В большинстве случаев потребители отрицательно относятся к практике ценовой дискриминации в общем, и на рынке медицинских услуг в особенности.

51

Эта глава основывается на нашей совместной работе с Робертом Макмастером и Джоном Финчем.

52

Следует упомянуть, что мы рассматриваем группы как собрания индивидов, имеющих общие характеристики, что и определяет их групповую принадлежность. Подобно тому, как общие намерения создают обязательства, членство в группах создает наборы прав и обязанностей, поддерживаемых коллективными намерениями индивидов (Davis 2003).

53

См. работы Кеннета Авио (Avio 2002, 2004). Дж. Серл рассматривает этот вопрос с точки зрения институтов, которые либо неявно, либо эксплицитно устанавливают деонтическую (нормативную) власть агентов, представляющую собой, в сущности, права, обязанности, обязательства, роли и легитимность.

54

Необходимость признания положения наблюдателя предполагает, что наблюдения являются относительными. Мы отнюдь не занимаем постмодернистскую позицию; скорее, она соответствует постньютоновским идеям в физике.

55

См., например, работу Мортена Хансена (Hansen 1999) и другие исследования на эту тему.

56

См. работы Анны Ли Саксениан (Saxenian 1994), Ханса ван дер Панне и Долфсмы (Van der Panne and Dolfsma 2003), а также имеющиеся в них ссылки.

57

Марк Кассон относит к особому виду коммуникативных затрат даже трансакционные издержки (Casson 1997: 279). Его доводы представляются весьма обоснованными и исследования в этом направлении должны быть продолжены (но не в этой книге).

58

Как представляется, Дж. Мокир, объединяет соответствующие затраты в категории «издержек доступа» (Mokyr 2002; Мокир 2012). В дальнейшем он уделяет большее внимание не выгодам, а издержкам коммуникации, принимая посылку, в соответствии с которой уровень этих затрат формирует обстоятельства, в которых могут быть извлечены выгоды.

59

Кроме того, как утверждает Даниэль Левинталь, технологии (знания) могут быть привнесены из одного контекста в другой; в первом из них они могли развиваться постепенно, а во втором будут восприниматься как принципиально новые (Levinthal 1998).

60

Для полной ясности мы исходим из того, что коммуникативные издержки являются бинарной переменной; они могут быть либо «высокими», либо низкими.

61

Общность отнюдь не должна быть государством; в данном случае она воспринимается как относительно гомогенная с точки зрения когнитивной дистанции (Nooteboom 2000) между его членами и неявных знаний.

62

Таким образом, эта производственная функция является строго квазивогнутой, а ее изокванты – строго выпуклыми и имеют отрицательный наклон.

63

См. работы Лео Раскинда и Эдмунда Китча (Raskind 1998; Kitch 1998). Кроме того, подробный обзор данной сферы содержится в сборнике под редакцией Рут Тауз и Руди Хольцауэра (Towse and Holzhauer 2002). Обоснование авторских прав с точки зрения экономической теории – тема статьи Уильяма Ландеса и Ричарда Познера (Landes and Posner 1989), а Эдвин Хеттингер предлагает более широкое обсуждение данной проблемы (Hettinger 1989).

64

В 1998 г. в США был принят и немедленно вступил в силу закон об увеличении продолжительности действия авторских прав после смерти автора с 50 до 70 лет. В том же году в США, по примеру Европы, продолжительность действия патентов была увеличена с 17 до 20 лет.

65

В публикации Организации экономического сотрудничества и развития рассматриваются некоторые различия в патентном администрировании в США и Европе, а также их последствия (OECD 1997).

66

Впрочем, его позицию разделяют многие ученые-правоведы (см.: Netanel 1996), а также экономисты, точки зрения которых широко представлены в сборнике под редакцией Р. Тауз и Р. Хольцауэра (Towse and Holzhauer 2002); кроме того, см. работу Джозефа Стиглица (Stiglitz 1999).

67

Решение Апелляционного суда девятого округа по делу корпорации A&M records против Napster (см.: Dolfsma 2002).

68

Обсуждение американского принципа «добросовестного использования» (в Великобритании – «честной сделки») и его соотношения со схожими ограничениями в континентальном европейском праве (следующего традиции римского права) см. у Кристиана Альбердингка Тейма (Alberdingk Thijm 1998). Если коротко, то в Европе составлен исчерпывающий перечень способов использования произведений, не запрещенных авторским правом, в то время как в США используется специальная процедура установления добросовестности использования материала, защищенного авторским правом. Возможности ограничения законного использования посредством компьютерного кодирования (программного обеспечения) рассматриваются в книге Л. Лессига (Lessig 1999), а избавления от присутствующих в авторском праве ограничений на исключительное использование владельцем авторских прав, что позволило бы расширить правовую защиту, – в диссертации Люси Гибо (Guibault 2002).

69

Более общие рассуждения см. в целом ряде работ: (Hui and Png 2002; Frey 1997; Le Grand (2003).

70

В то же время см. работу Стивена Шавела и Танги ван Иперселе (Shavell and van Ypersele 2001); информацию о неравномерности распределения роялти среди музыкантов см. в работе В. Долфсма (Dolfsma 2000).

71

Сравните с позицией Адама Яффе и Джоша Лернера (Jaffe and Lerner 2004).

Content

Вилфред Долфсма
Провалы государства
Общество, рынки и правила

Слова признательности

Глава 1 Введение в проблему провалов государства

Глава 2 Соотношение рынка и общества

2.1. Изменение отношений между рынком и обществом

2.2. Здравоохранение

2.3. Заключение: рынки, общество и благосостояние

Глава 3 Г-фактор Определение веса «видимой руки» государственного вмешательства Киллиан Маккарти и Тао Чжу

3.1. КНР и китайский рынок недвижимости

3.2. Моделирование рынка

3.3. Методы

3.4. Модели

3.5. Результаты

3.6. Обсуждение

3.7. Выводы

3.8. Приложение

Глава 4 Государственная политика: частные стимулы, общественные добродетели?

4.1. Общественный выбор

4.2. Экономическое развитие

4.3. Радикальная публичная политика

4.4. Общественно значимые цели и частные стимулы?

4.5. Приготовить омлет не разбив яиц

Глава 5 Провалы государства

5.1. Провалы правительства и провалы рынков

5.2. Правила в экономике

5.3. Провалы государства в экономике «инфицированной» правилами

5.4. Политика: инновации и конкуренция

5.5. Заключение

Глава 6 Политические конфликты (на примере здравоохранения)

6.1. Практика, политика и конфликт

6.2. Иллюстративный пример рыночной реформы в здравоохранении

6.3. Заключение

Глава 7 Провал государства, права на интеллектуальную собственность и экономическое развитие

7.1. Права на интеллектуальную собственность

7.2. Патентная практика

7.3. Статические эффекты прав на интеллектуальную собственность

7.4. Динамические эффекты прав на интеллектуальную собственность

7.5. Заключительные замечания

Глава 8 Сумбур вместо рынка: разные пути осуществления рыночных реформ в здравоохранении

8.1. Изменения в здравоохранении

8.2. Образы рынка

8.3. Формирование рыночных институтов вздравоохранении

8.4. Заключительные замечания

Глава 9 Уязвимость институтов и правил

9.1. Уязвимость институтов и правил

9.2. Повторная идентификация уязвимых институтов впроцессе изменений

9.3. Уязвимые институты, коммуникации и система границ

9.4. Заключительные замечания

Глава 10 Определение провала или успеха государства с точки зрения динамической экономики благосостояния

10.1. Знания и динамика экономики

10.2. Экономическая теория благосостояния по Парето

10.3. Взгляд с точки зрения динамического благосостояния

10.4. Изменения в системе прав на интеллектуальную собственность и благосостояние

10.5. Права на интеллектуальную собственность, конкуренция и общественное благосостояние

10.6. Выводы

Глава 11 Выводы: рынок, бизнес и государство

Литература

Примечания