Оливия Лэнг

Сад против времени. В поисках рая для всех

Садоводам

и в память

о Полин Крэйг

Одолевая зодиак,

Цветам пошлет светило знак,

А те – пчеле укажут время.

О, пчелы, суетное племя!

И разве для цветов сей труд —

Счет упоительных минут?[1]

Эндрю Марвелл. Сад

Эта книга зовется закрытым садом, крепко запертым раем, полным всяких плодов.

Ричард Ролл. Английская псалтирь[2]

Olivia Laing

The Garden Against Time: In Search of a Common Paradise

Picador

Перевод: Наталья Сорокина

В книге использованы иллюстрации из справочника Давида Генриха Хоппе «Ectypa Plantarum Ratisbonensium» (1788)

Copyright

© by Olivia Laing 2024

© ООО «Ад Маргинем Пресс», 2024

I. Дверь в стене

Иногда, не очень часто, я вижу сон. Мне снится, что я в каком-то доме и обнаруживаю там дверь, о которой раньше не знала. За ней неожиданно оказывается сад, и я на миг сонного безвременья становлюсь первооткрывателем неизведанной территории, сулящей разные перспективы. Там может быть пруд с ведущими к нему ступеньками или статуя среди опавших листьев. Этот сад никогда не бывает ухоженным, нет, он непременно очаровательно заросший, и от этого возникает ощущение, что там спрятано сокровище. Что же там растет, какие редкие сорта пионов, ирисов и роз я там отыщу? Просыпаюсь я с чувством, как будто ослаб какой-то тугой зажим и заструилась новая жизнь.

Почти все те годы, что мне снился этот сон, у меня не было своего сада. Собственный дом появился поздно, когда мне было уже сорок, а до того я жила на съемных квартирах, к которым лишь изредка прилагался участок земли. Первый из моих временных садиков возник в Брайтоне. Он был так узок, что, раскинув руки, я практически могла дотронуться до изгородей с обеих сторон. Круто взбираясь по гребням холмов Даунса тремя террасами, сад увенчивался теплицей на самом высоком месте, бурно заросшей виноградной лозой, в которой обитала жаба с золотыми глазами.

Там я посадила календулу, она же ноготки, которая, если верить ботанику XVI века Джерарду, должна «весьма укреплять и утешать сердце». Я как раз училась на фитотерапевта, и все мои мысли были заняты растительностью, хитросплетением натуральных форм. Занятия ботаникой учили меня смотреть. Обыкновенный мир благодаря им становился причудливее, обретал тонкие детали, как будто у меня появилось увеличительное стекло, втрое усиливавшее остроту зрения. Каждое растение настолько тесно переплетается с историей человечества, что, когда его изучаешь, тебя утягивает в пучину времени. «Дикий ноготок подобен садовому, однако меньше его; всё растение погибает с первым приближением зимы и возрождается снова от падения семени».

Десяток лет спустя в Кембридже я посадила шалфей и ракитник, облагородила вонючий пруд, по весне полный тритонов – они выплывали на поверхность и выпускали серебристые пузырьки воздуха. Квартиры я снимала по краткосрочным договорам, стены там были покрыты черной плесенью, а вот садики давали мне ощущение надежности или хотя бы примиряли с непостоянством. В садовых работах, помимо созидательности, я обожала самозабвенность, погружение в своеобразный транс, совершенно не похожий на обычное повседневное мышление, как логика сна не похожа на явь. Время останавливалось, точнее, увлекало меня с собой. Однажды, когда мне было двадцать с чем-то, я прочла какой-то список правил жизни и так впечатлилась, что переписала все эти правила в черный блокнотик, который в те годы забивала изречениями и советами о том, как быть личностью. Мое любимое правило гласило, что всегда стоит развести сад, неважно, надолго ли ты задержишься в этом месте. Может, эти сады и не сохранятся, но разве не лучше продолжать свой путь, оставляя за собой клубы пыльцы, как Джонни Яблочное Семечко?[3]

Все эти садики стали для меня способом почувствовать себя дома, но каждый раз, когда очередной домовладелец расторгал договор аренды и задешево продавал участок, столь откровенно показывая, что он мне не принадлежит, я всё сильнее хотела, чтобы у меня появилось собственное пространство, которое всегда будет моим. Я мечтала о нем с детства, острее даже, чем мечтала о доме. Если не считать любви, это желание было у меня самым постоянным и поглощающим, и, как водится, первое принесло в мою жизнь за собой и второе – я до сих пор не могу до конца поверить в столь резкое везение. Мне было уже за сорок, и я повстречала, полюбила и вышла замуж за кембриджского профессора, человека невероятно умного, скромного и душевного. Иэн намного старше меня; его дом рядной застройки был от пола до потолка завален книгами. Незадолго до нашего знакомства у него умерла жена, а когда я к нему переехала, он перенес две серьезные операции. Подружились мы в первую очередь благодаря интересу к садоводству, и, когда Иэн вышел на пенсию, мы завели разговор о том, что надо бы перебраться куда-то, где можно будет восстановить заброшенный сад или посадить свой. Неясно было, сколько времени нам отмерено, и посвятить хотя бы часть него созданию сада представлялось хорошей идеей.

Когда мы занимались поисками, тетя прислала мне имейл: фотография дома, увитого розами по самый водосточный желоб под крышей; когда-то их сформовали так, чтобы ветки изгибались свободно, а цветы россыпью стучались в окна. С двух сторон от входа росли кусты самшита, смешно подстриженные в форме пирожных «Французские причуды» марки Mr. Kipling. Дом, основательный, квадратный, с трубой, словно сошел с моих детских рисунков, воплощая нестерпимое желание укорениться, сопровождавшее меня все эти неприкаянные годы. Я пролистала описание дома внутри и добралась до раздела, озаглавленного «Участок». «Особую привлекательность дому придает сад RHS[4], заложенный выдающимся садоводом Марком Румэри из Notcutts». Это уже интереснее! О Марке Румэри я не слышала, но о знаменитом саффолкском питомнике Notcutts знала, они нередко завоевывали медали на фестивалях в Челси.

Мы отправились смотреть участок в январе 2020 года, проехав через несколько деревушек Саффолка почти до побережья. С каждой милей ландшафт становился всё менее рельефным, а небо как будто всё больше наполнялось светом. Мы прибыли так рано, что я успела, поглядывая на часы, подкрепиться тостом с яйцами пашот в кафе напротив. С улицы сада видно не было. Наверное, он прячется позади дома. Я увидела его, едва открылась входная дверь. На другом конце длинного сумрачного коридора оказалась еще одна дверь, стеклянная. Сквозь нее в дом врывалась свежая волна света.

Деревья стояли без листьев. Сад был окружен стеной из нежно-рыжего саффолкского кирпича, по которой ползли и переплетались друг с другом разнообразные вьющиеся растения: глициния, клематис, зимний жасмин, каприфоль, не говоря уже о бастионах и лентах плюща. Всё это было неухоженным и разросшимся, но даже мельком я заметила всякую необычную растительность: похожие на стружки лимонной цедры цветки гамамелиса издавали терпкий, гипнотический аромат; ни с чем нельзя было спутать черные бутоны древовидных пионов. Дверь в дальней стене вела в викторианский каретный сарай, теперь служивший гаражом. За сараем был денник, где стояли железные ясли – точь-в-точь такие же, как в «Детях из Грин-Ноу», в которых Толли оставляет кусочки сахара для коня-призрака Фесте. В сарае с инструментами владелец показал мне фартук самого Марка Румэри, так и оставшийся висеть на крючке и покрывшийся паутиной.

Участок занимал меньше трети акра, но казался значительно просторнее, поскольку его так искусно разделяли изгороди, буковая и тисовая, что не получалось обозреть весь сад целиком и нужно было проходить сквозь разные двери и арки, попадая в очередные потайные уголки. В одном из них был приподнятый пруд в форме четырехлистника, а другой казался совершенно заброшенным, с прогнившими фруктовыми деревьями, среди которых – мушмула. Я знала о таком дереве только по смешному месту из «Ромео и Джульетты» Шекспира, где девицы называют плоды мушмулы «раскрытыми задницами»[5]. На земле после когда-то устроенной здесь свадьбы так и остался валяться круглый тент, через который проросли крапива и наперстянка. За дальней стеной простирался парк, который окружал розоватый особняк в георгианском стиле, находящийся на возвышении, едва видимый сквозь облетевшие ветки белых кленов. В той стене тоже была дверь – полукруглая, – на ней облупилась голубоватая, цвета утиного яйца краска и висел замок. Из-за этой двери ходил слух, что участок был когда-то вдовьими владениями[6], но для меня она стала загадочной дверью из моих снов о саде.

По многим стенам вились розы. Наверное, их не подстригали уже много лет, и, разумеется, мне вспомнилась сердитая желтокожая Мэри Леннокс[7], то, как она настойчиво пыталась проникнуть в такой вот сад и вышла оттуда совершенно другим человеком. Наверняка эти розы, если поскрести ветки перочинным ножиком, окажутся зелеными и живыми. Сады отлично умеют прикидываться мертвыми, хотя на самом деле редко умирают, да и здесь повсюду из-под гнилых листьев вылезали подснежники. А потом в углу я приметила волчеягодник, крупнее которого я раньше никогда не видела, от его перламутрово-розовых соцветий исходил едва уловимый сладкий аромат. Это мое первое любимое растение и первое ботаническое название, которое я узнала в детстве. И вот уже я ничего так не хотела, как стать хозяйкой этого сада.

* * *

Это был январь. За ним пришел февраль, стало известно о первых случаях заражения ковидом в Великобритании, а потом в Италии, где больницы уже были переполнены, объявили локдаун. А наш премьер-министр, который вскоре сам чуть не умер от этого вируса, с воодушевлением говорил, что ситуация полностью взята под контроль. Люди стали ходить в масках, потом засели по домам, потом забеспокоились, как бы не подхватить вирус через посылки или покупки. Сразу после весеннего равноденствия по всей стране объявили карантин. Почти всё население оказалось заперто по домам, выйти можно было только на час в день для занятий спортом.

И вот мир, до той поры столь стремительный, просто остановился как вкопанный. Мильтон в «Потерянном рае» пишет про Землю, висящую на цепи. Таким наш мир видит Сатана, летя из Ада сквозь пустынные владения Хаоса. Сперва перед его взором предстают Небеса с укреплениями из сапфира и опала, а затем он видит, как «мир повис на золотой / цепи, подобный крохотной звезде / в сравнении с Луной»[8]. Крохотный подвешенный мир – вот так подвешено и ощущался первый карантин.

Погода стояла ласковая, мягкая, практически бессмысленно замечательная. Всё сжималось, а весна меж тем, напротив, бурно распространяла вокруг красоту, нескончаемую пену цветущих вишен и купыря. Из Кембриджа уехали туристы и студенты. Закрыты были даже детские площадки, сиденья качелей примотали к столбам. Иэну было за семьдесят, да и с двумя аневризмами, так что мое беспокойство за него уже выходило из-под контроля. Мы прогуливались: пустынными улицами шли к опустевшим паркам, шарахались в сторону от редких прохожих, задерживали дыхание, когда мимо нас пыхтели бегуны. Правда, я не то чтобы часто выбиралась на улицу. За несколько недель до локдауна меня одолел непрекращающийся кашель, который перешел в плеврит. Я проводила долгие часы с температурой в постели, уносясь мыслями в тот сад, стараясь разузнать всё о том, как он возник и как рос.

Владельцы участка дали мне почитать две статьи об этом саде: одну, в антологии садов Саффолка, написал сам Румэри, другая была в журнале Country Life выпуска 1974 года, с роскошными черно-белыми фотографиями. Ее написал ландшафтный архитектор Лэннинг Роупер – позже я узнала, что он был первым заказчиком Марка Румэри. Порывшись еще, я также обнаружила статью в книге «The Englishman’s Garden» под редакцией Розмари Вери и Альвильды Лис-Милн. Румэри писал так тепло и живо, что казалось, он стоит рядом со мной в комнате, машет руками, со своим энтузиазмом, самоиронией, одержимый растениями и знающий об этом. «Я никогда не забуду, как впервые увидел этот сад», – писал он. В этот дом он въехал в 1961 году со своим партнером, композитором Дереком Мелвиллом, которого он даже в двухтысячном продолжал описывать как «друга». Гей «в шкафу» – этот язык был мне близко знаком с детства, проведенного в однополой семье в восьмидесятые.

Когда Румэри и Мелвилл приехали в первый раз, сад был запущен, «под изможденными ветхими яблонями и сливами роскошным ковром разрослась сныть, и всё это заключено в необычайно высокие стены, из-за которых возникало чувство клаустрофобии, будто ты в тюремном дворике».

Участок был испещрен сетью узких разбитых дорожек, которые как будто бы никуда не вели. Почва была легкая и песчаная, вязы, рядком выстроившиеся за дальней стеной, отбрасывали густую тень. Румэри создал сотни садов, но только этот – для себя. Даже сквозь время и расстояние явно ощущалось, насколько он был воодушевлен. Он выкорчевал всё, оставил только несколько взрослых деревьев, в том числе три ирландских тиса и великолепную шелковицу, посаженную при Якове I. Разделавшись со снытью и выкорчевав больные яблони, Румэри понял, что этому неравномерному участку как нельзя лучше подходит разделение на комнаты, как бы продолжения дома, и он разметил их с помощью изгородей, в классическом стиле движения «Искусства и ремесла», предложенном Гертрудой Джекилл и мастерски воплощенном Витой Сэквилл-Уэст и Гарольдом Никольсоном в замке Сиссингхерст. Кстати, фиговое дерево, которым я восхищалась, когда приехала в сад, выращено из черенка из Сиссингхерста.

В первоначальном дизайне Румэри на месте теперешнего садика с прудом были высажены розы старинных сортов вроде «Фердинанда Причарда» и «Фантен Латура». За тисовой изгородью, где я видела свадебный шатер, был тенистый белый сад, по углам которого росли плодовые деревья, в том числе пильчатая и короткощетинистая вишни. Под их пышным цветением были устроены бордюры из хосты и бамбука, а между ними кучками торчали скиммия, белая лапчатка и белый флокс, белый нарцисс, королевская лилия и лилиецветные тюльпаны. По мнению Румэри, это было отличное место, чтобы лечиться от похмелья: круглая лужайка похожа на зеленый бассейн, белые цветы переливаются в дурманящем свете, который проникает к ним сквозь листья. Мне представлялся нежный летний вечер вроде того, что на картине Джона Сингера Сарджента «Гвоздика, лилия, лилия, роза».

Марку Румэри с его изящным чувством композиции вечно мешало желание попробовать очередное новое растение или сорт. «Во мне годами боролись друг с другом художник и растениевод, – писал он, – с моим образованием первого и повадками второго. Это практически доктор Джекилл и мистер Хайд, или, точнее, мисс Джекилл и мистер Хайд! На ранних порах командовала Джекилл… но Хайд то и дело давал о себе знать, да и сейчас тут как тут». Мне была знакома эта страстная любовь к растительности – я сама в этом скорее Хайд. При Румэри в этом саду было полным-полно необычайных, диковинных растений. Вдобавок к этим трем статьям я откопала в сети еще штук двадцать фотографий и по ним скрупулезно составила список – получилось почти две сотни наименований; многие растения получили место в саду из-за ароматов. Список этот я с большим наслаждением перечитывала, отвлекаясь от мыслей о пугающе-неопределенном будущем и воображая, как по-разному пахнут рождественский самшит, зимоцвет и Rosa rugosa сорта «Розерай де Лей». Наверняка за прошедшие десятилетия какие-то из этих растений погибли или были выкопаны. Что случилось с ракитником, которому нужна теплая южная стена? Растет ли там еще золотое дерево из черенка с могилы Шопена? А гвоздики из семян, собранных в ноан-викском саду Жорж Санд?

Ужасы чумного года нарастали, и этот сад, полуреальный, полупридуманный, стал для меня местом утешения, отдельной зоной, куда я могла проникать по желанию, хотя видела его всего лишь раз.

Это может показаться странным, но той весной я была далеко не единственным человеком, для которого местом умиротворения стал сад. Пока я валялась в постели, мир охватила небывалая одержимость садоводством. Люди повсеместно заводили пылкие романы с растительностью. По утрам мой Instagram[9] накрывало зеленой волной побегов душистого горошка и клематиса, сфотографированных на прогулках. В 2020 году в Британии впервые в своей жизни занялись садоводством три миллиона людей, больше половины из них младше сорока пяти. В садовых центрах заканчивались компост, семена и даже сами растения: люди направляли свои силы на преобразование пространства, которым они оказались ограничены. То же происходило и по всему миру, от Италии до Индии. В Америке садоводством во время пандемии занялись 18,3 миллиона человек, многие – из поколения миллениалов. Американская компания по производству семян W. Atlee Burpee сообщала, что в первый карантинный март объем продаж был больше, чем в любой другой период за все сто сорок четыре года с момента ее основания, российский онлайн-ретейлер Ozon отметил рост продаж семян в тридцать процентов. В то спокойное, но при этом тревожное время растения словно оказались в зоне коллективной видимости, пришли на выручку, оказывали поддержку.

Почему – понять нетрудно. Выращивать еду во времена неопределенности – это инстинкт, он усиливается в периоды эпидемий и войн. Садоводство давало людям заземленность, успокоение, приносило пользу, дарило красоту. Оно занимало растянувшиеся дни, стало осмысленной деятельностью для людей, резко выдернутых из предсказуемой офисной жизни. Это был способ поддаться тому «сейчас», в которое нас всех поймали. Нас скорчило на пороге невообразимой катастрофы, стремительно возрастала смертность, а избавления не предвиделось, и в этот момент, когда время прервалось, видеть, как проклевываются семена, как распускаются бутоны, как прорастают сквозь почву нарциссы, становилось ободряющим доказательством того, что всё идет так, как и положено; показывало, каким должен быть мир и, возможно, еще будет. Сажать растения было вкладом в лучшее будущее.

По крайней мере, для некоторых. Карантин болезненно обнажил тот факт, что сад, этакое предполагаемое убежище от внешнего мира, – понятие неизбежно политическое. Той великолепной весной люди с совочками на грядках или с ноутбуками в шезлонгах были страшно далеки от тех, кто оказался заперт в многоэтажках или коммуналках с плесенью. Такое неравенство только усиливалось от того, что общественные парки и дикие леса были закрыты или усиленно патрулировались полицией, из-за чего у людей, которым они были больше всего необходимы, стало меньше возможностей туда попасть. Согласно исследованию, проведенному тогда Национальной статистической службой, у подавляющего большинства населения Великобритании – у восьмидесяти восьми процентов – есть доступ к какому-либо саду, включая балконы, веранды и общественные сады, но это распределение далеко не случайное. По сравнению с белыми у чернокожего населения вероятность доступа к саду вчетверо меньше, а вероятность не иметь сада у неквалифицированных, низкоквалифицированных работников, людей без постоянного дохода и безработных почти в три раза выше, чем у людей на профессиональных или управленческих должностях. Исследование, проведенное в 2021 году Национальным институтом здоровья, показывает, что, несмотря на меньшую распространенность садов у американского населения в целом, доступность садов для белого населения почти в два раза выше, чем для чернокожего и азиатского.

В ходе протестов, связанных по всему миру с движением Black Lives Matter, критика коснулась и садов самих по себе, особенно приусадебных владений аристократии, принадлежащих Национальному фонду. Казалось бы, сад или парк – нечто более невинное или даже достойное, чем памятник работорговцу, но у них всё равно есть скрытая связь с колониализмом и рабством. Дело не только в том, что многие знакомые нам садовые растения, от юкки и магнолии до глицинии и агапантуса, – привозная «экзотика», наследие колониальной эпохи, времени неистовой охоты за растениями. Помимо этого, за счет рабского труда создавался капитал, направляемый на организованное благоустройство ландшафтов: баснословная выручка с сахарных плантаций шла на строительство роскошных зданий и устройство садов в Англии.

Для определенной аудитории такая дискуссия была невыносима: она переводила в политическую плоскость то, что, по их мнению, должно быть нейтральным, – прекрасную тихую гавань в стороне от дебатов. Им не хотелось задаваться вопросом о том, сколько стоит построить рай, они не желали разрушать уютное очарование так называемого исторического ландшафта. Для других всё это превращало сад в омраченную, чуть ли не зараженную территорию, неоспоримый источник привилегий, блистательный плод грязных денег. Мне самой казалось, что, с одной стороны, вся прелесть сада действительно кроется в его отрешенности, кажущейся отделенности от большого мира, но идея о том, что он существует вне истории и политики, невозможна. Сад – это капсула времени и вместе с тем портал, ведущий за его пределы.

Тот факт, что владеть садом, да и вообще иметь доступ к земле – это роскошь, привилегия, а вовсе не право, как это должно быть, – вряд ли новое явление. Сад с самого начала, с Эдема, всегда был связан с тем, что кого-то или что-то оттуда исключали или изгоняли: как те или иные виды растений, так и категории людей. Как однажды заметила Тони Моррисон: «Всякий рай и всякая утопия придуманы теми, кого там нет, людьми, которым туда нельзя». В то время как многие впечатляющие своим великолепием английские сады были обязаны сахарным, хлопковым и табачным плантациям в Америке и Вест-Индии, другие были связаны с практикой огораживания, то есть официальной передачей в частное владение бывших открытых полей, общинных земель и пустошей средневекового периода. С 1760 по 1845 год было издано несколько тысяч актов об огораживании. К 1914 году более пятой части общей площади Англии перешло в частные руки, что предвосхитило современную возмутительную статистику: менее одного процента населения владеет половиной страны. Огораживания способствовали созданию новой Аркадии: огромный дом стоит, словно далекий остров, в величавом одиночестве, будто бы посреди девственной природы – которую тщательно обработали, лишив крупных рукотворных неряшеств: дорог, церквей, крестьянских домов и даже целых деревень.

Я долго размышляла над этими удручающими сторонами понятия сада. Большую часть своей жизни и доходы мои, и склонности позволяли мне иметь дело в основном с садами, устроенными за гроши на брошенной или деградировавшей земле. На фитотерапевта я начала учиться после того, как некоторое время занималась экоактивизмом, и первую учебную зиму провела в попойках на заброшенной свиноферме под Брайтоном в составе команды, с которой мы пытались там организовать общественный сад. Изучать целебные свойства растений я решила, соблазнившись после многочисленных перечитываний «Современной природы», где режиссер Дерек Джармен рассказывает о том, как он сажал сад на галечном пляже в Дангенессе, умирая от СПИДа. «Средние века рождали в моем воображении рай»[10], – писал он, а записи в его дневнике усыпаны выписками из средневековых травников, там целая фармакопея волшебных и лекарственных растений: розмарин, огуречная трава, анютины глазки, тимьян. За каждым растением тянулся такой шлейф воспоминаний и ассоциаций, что сад Джармена стал двумя будто бы противоречащими друг другу вещами: аварийным люком в вечность и в то же время способом вшить себя в живой пейзаж – правда, Джармен пишет «приковать».

Примерно в то время, когда стали появляться первые ковидные новости, я участвовала в кампании за сохранение Хижины Перспективы – дома Дерека Джармена – и знаменитого сада вокруг. За две недели локдауна было собрано три с половиной миллиона фунтов – казалось невозможно самонадеянным собрать столько с помощью краудфандинга. Очевидно, не я одна считала это невероятное место достойным поддержки, хотя после смерти Джармена прошло немало времени. У сада его не было ни стен, ни оград, нарочно стирались границы между обработанной землей и дикой, где розы и книпхофии постепенно сменяются фигурными, сформованными ветром зарослями катрана и утесника. Здесь наглядно показан один из самых интересных аспектов понятия «сад»: сады существуют на стыке искусственного и естественного, между сознательным решением и необузданной случайностью. Даже самые ухоженные участки постоянно подвержены воздействию внешних сил: на них влияет и погода, и насекомые, и микроорганизмы, обитающие в почве, и типы опыления. Сад – это поиск баланса, который может принимать форму как сотрудничества, так и буквально войны. В этих напряженных отношениях между миром как он есть и миром, каким его хотят сделать люди, и состоит суть климатического кризиса, и, таким образом, сад может быть своеобразной репетиционной площадкой, где можно экспериментировать с тем, как наладить эти отношения по-новому и, возможно, с меньшим ущербом.

На собственном опыте мне было известно, что история сада не всегда воплощает глобальные понятия привилегий и отчуждения. Сад также может стать оплотом сопротивления и прибежищем тех, кто грезит о рае для всех, – например, диггеров, мятежной группы времен Английской революции с их заявлением, которое до сих пор звучит радикально: земля, представьте себе, – это «общественная сокровищница», и все имеют на нее равные права. Свой недолго просуществовавший растительный рай они устроили на холме Святого Георгия в графстве Суррей, где теперь расположен закрытый поселок, любимый российскими олигархами. Такой сад – место возможностей, где могут быть и были опробованы способы существования и модели власти, он – вместилище идей и вместе с тем – метафора для их выражения. Как заметил однажды Иэн Гамильтон-Финлей, создатель скульптурного парка «Маленькая Спарта» в Шотландии, «иные сады кажутся убежищем, но в действительности представляют собой нападение».

Я сказала себе, что если заполучу сад Румэри, то не только воссоздам его, но и прослежу, как он переплетается с историей, как непременно должен быть вписан в нее даже самый крошечный садик, ведь любое растение – это путешественник в пространстве и времени. Мне хотелось исследовать сад с обеих сторон: посчитать издержки на постройку рая, а также заглянуть в прошлое и попробовать найти Эдем, который не зиждился бы на изгнании и эксплуатации, где могли найти место мысли, которые стали бы жизненно важными в последующие трудные времена. Эти два вопроса казались мне очень важными. Мы балансируем на оси истории, живем в эпоху массового вымирания, когда партия человеческих взаимоотношений с природой переходит в катастрофический эндшпиль. В саду можно было от этого скрыться, что-то изменить, а еще сад может воплощать режимы и умонастроения, ставшие двигателями этого уничтожения.

Было и кое-что еще. Меня вымотали новости с их вечным мучительным «сейчас». Мне хотелось не просто отправиться в путешествие назад в прошедшие века. Мне хотелось другого понимания времени – такого, которое движется по спирали или по кругу, бьется между разложением и плодоношением, между светом и тьмой. Я даже смутно подозревала, что садовод посвящен в иное понимание времени, которое может помочь предотвратить апокалипсис, к которому мы, очевидно, неуклонно стремимся. Мне хотелось копнуть глубже и посмотреть, что там можно найти. Мы все знаем, что сад хранит тайны, что там зарыты частицы, которые могут вырасти во что-то странное или проклюнуться в неожиданном месте. У сада, который я выбрала, есть стены, но он, как и любой сад, открыт миру и неразрывно с ним связан.

II. Райский сад

В середине августа мы наконец переехали. В самое пекло, когда от сухости трескалась земля. К полудню жара достигла тридцати одного градуса, воздух был вязкий, как желе. Мы получили ключи, и я сразу вышла в сад. Я помнила его совсем не таким. Сейчас он был заброшен и изможден, сухой газон хрустел, изгороди покосились. Самшит покрыт паршой. Полуживые кустики помидоров в теплице, а у ее порога с магнолии – Magnolia grandiflora – нападала куча листьев, на ощупь и цветом как бейсбольные перчатки. Неужели мы ошиблись? Может быть, особая атмосфера, царившая здесь, мне только почудилась? Спустя время я обнаружила, что именно в августе, пережаренный на солнце, этот сад всегда выглядит ужасно.

Приехал грузовик с вещами, и приятная пустота комнат заполнилась коробками. Пока грузчики были заняты в доме, я, несмотря на жару, стала разгребать теплицу: вытащила на газон старые горшки и мешки с компостом, оттерла помост, занесла свой инвентарь, накидала кучками подпорки для растений – всё это, признаться, наспех и кое-как. В первый приезд, когда этот сад меня заворожил, я и не поняла, что теплица в таком жутком состоянии. Плющ своими толстыми отростками пробрался под крышу, прогнившие балки прожимались пальцем. На задней стене кирпичи раскрошились или покрылись болотными, ядовито-зелеными пятнами. Просто освежить краской не выйдет, придется всё перестраивать.

Из старого сада мы не выкопали ни одного растения, оставили даже полосатый пион, который я нежно пестовала с первого ростка; а вот горшков мы перевезли много, в том числе мою бурно цветущую коллекцию пеларгоний, около сорока штук. Названия сортов звучали, как имена персонажей в романах Джейн Остин: «Леди Плимут», «Лорд Бьют», «Эшби», «Брунсвик», «Миссис Стэплтон». Горшки с пеларгониями выгрузили из машины, и я перетаскала их к приподнятому пруду и расставила вокруг него, дополнив композицию каменной скульптурой льва, чья голова покоилась на лапах, и пригоршней белых камушков, которые Иэн когда-то привез из Греции. Сам пруд наглухо зарос водорослями. Окаймлявшие пруд цветущие манжетки пеной вылезли на плитку, на другой стороне реял одинокий испанский артишок в полном цвету, венценосно пылая пурпуром в изменчивом свете. Среди чахлых розовых кустов бесчинствовала нежно-фиолетовая герань – «Розанна», что ли? Как же жарко, и слышно только гудение пчел, да с трассы A12 доносится автомобильный гул.

Грузчики уехали, а мы сели на газон есть черешню. По траве ползли длинные тени. Тем утром на рассвете мне пришел имейл от папы: его жене ночью стало хуже. Она с мая лежала в Национальной неврологической клинике – последнее из ее многочисленных пребываний в больницах из-за рака мозга. Папе впервые за десять лет не удалось к ней приехать. Всё время до этого он каждый день мотался на поезде в Лондон: ухаживал за ней, разговаривал с персоналом, отслеживал нюансы сложнейшего лечения – на стыке онкологии и неврологии. Дома он ухаживал за ней сам, и ситуация становилась невыносимой. Несколько дней назад мы договаривались о том, как организовать уход за ней после выписки. Но теперь состояние стало совсем тяжелым, и были большие сомнения в том, что она протянет до конца недели.

Переехали мы в понедельник. К среде было ощущение, что папина жена выкарабкается, что ей удастся, как удавалось много раз прежде, резко пойти на поправку. Давление пришло в норму, температура тоже. Но утром в пятницу, всего через несколько часов после этих радостных известий, она умерла, а отец сидел на скамейке у больницы в Куин-сквер с коробкой ее одежды и рыдал в телефонную трубку.

Это папа привил мне любовь к садоводству. Они с мамой развелись, когда мне было четыре года. В те выходные, когда была его очередь за нами присматривать, он таскал нас во всевозможные сады Национального фонда и усадебные парки в радиусе ста миль от лондонской окружной трассы M25 – по этому кольцу мы катались постоянно, так как жили на противоположных концах города. В детстве я была тревожной и не очень счастливой, а в садах меня пленяло наступавшее там чувство отрешенности. Мы очень любили Пархэм – поместье елизаветинской эпохи в Сассексе, где сады огорожены стенами, а в углу каждого есть небольшой бассейн, покрытый атласной гладью ряски. А в апреле, когда у меня день рождения, мы ездили в Сиссингхерст: его аллеи как раз наряжались яблоневым цветом, и можно было жариться на солнышке под башней Виты Сэквилл-Уэст, вдыхая пьянящий спелый аромат желтофиолей.

В этих поездках папа всегда носил с собой черный блокнотик. Там его нечитаемым почерком были записаны целые списки названий растений, он охотился за любыми необычными сортами. Мне особенно нравились старинные сорта, и я коллекционировала списки старых роз и яблонь, популярных в садах XVI века. Winter Queening («Винтер Квиннинг»), Catshead («Кэтсхэд»), Golden Harvey («Голден Харвей»), Green Custard («Грин Кастард»), Old Permain («Олд Пермэйн»). Папина жена ездила с нами редко. В коробке с ее вещами, которую папе отдали в больнице, был листок A4 с разными личными сведениями – видимо, их записывала медсестра, так как его жена уже потеряла зрение и не могла ни писать, ни читать. Последняя графа была отведена вещам нелюбимым или тем, о которых она не хотела говорить. Там было написано лишь: «Садоводство – обычно этим занимается муж».

И папино горе, и шок и ужас, исходивший от ее неожиданной кончины, в те первые дни пропитали мое отношение к саду, усиливая навеваемую пандемией тревогу. Зимой я увидела лишь то, как замечательно сад устроен, какие надежды внушает. Я не поняла как следует, до какой степени там всё запущено. А теперь я смотрела другими глазами. На стволах пузырились трутовики, некоторые деревья имели странную, неправильную форму, обвешанные роскошными гирляндами вьюнка. Растения слишком вытянувшиеся либо недоросшие, истощенные, их душат перебравшиеся со своих клумб соседи. Как-то днем прямо передо мной рухнул смородиновый куст, дерево рядом тоже не выглядело живым. Бывшие хозяева проделали невероятную работу по ремонту дома, но, по их собственным словам, садоводами они не были, а во время карантина с садом им никто не помогал.

Не то чтобы мне нравились ухоженные сады. Я была согласна с Фрэнсис Ходжсон Бернетт, которая в своей книге «Таинственный сад» заявляет, что чересчур опрятный сад теряет всё свое очарование. В саду должна быть возможность забыться, почувствовать, говоря словами Бернетт, что тебя будто унесли из обычного мира. В моем новом саду мне особенно нравились необычные пропорции: стены и буковая изгородь с двумя арками были такие высокие, что мы со своими граблями ходили там, как лилипуты. Иные растения вымахали так, что даже самые прозаические садовые работы становились еще более увлекательными.

Есть что-то волшебное в этом отстранении от повседневной жизни, в этом чуть ли не экстатическом переходе в растительный мир. Притом если сад, напротив, чересчур запущен, он бывает жутким, неуютным, как дом, в который ворвались разруха и упадок. Образ заброшенного сада бытует в литературе как метафора более масштабного запустения. Вспомните слугу в «Ричарде Втором»: он не желает подвязывать «повисшие абрикосы» в саду герцога Йоркского, спрашивает, к чему пропалывать отдельный кусок земли, когда сад-Англия так неухожен,

так полон сорняков? Цветы погибли,

Запущены плодовые деревья,

Ограды в беспорядке, а растенья

Изъедены червями в нем[11].

От этих строк веет волнами ужаса. Что-то неправильно, то, что должно быть в порядке и приносить плоды, прогнило и заражено.

Если здесь образ сада недвусмысленно отражает состояние государства, то в «Гамлете», написанном пятью годами позже, этот образ связан не только с политической ситуацией, но и с эмоциональным полем. Гамлет после смерти отца говорит, что только что испорченный и оскверненный мир —

Это буйный сад, плодящий

Одно лишь семя; дикое и злое

В нем властвует[12].

Смысл такого настойчивого и тревожного образа в том, что сад по идее нужно сажать и обрабатывать, поэтому, когда он разрушается, это нечто гораздо более противоестественное, чем просто кусок дикой земли или пустырь.

Похожая атмосфера тревоги есть и у Вирджинии Вулф в книге «На маяк», в жуткой части, озаглавленной «Проходит время»: там дом Рэмзи отдан во власть стихиям, и это тоже последствия внезапной смерти. Среди георгинов сеются маки, артишоки забивают розы, прямо как на клумбах у меня в саду. В этом тучном растительном бесчинстве, когда среди капусты вырастает гвоздика, можно даже найти некоторое удовольствие, хотя и маловероятное для садовода. Но есть здесь и понимание: всё это в один миг может опустеть и даже омертветь. «Одно-единственное перышко – и дом, обветшалый, осевший, рухнул бы, канул во тьму»[13]. А потом дом развалится на части, которые будут погребены под одеялом болиголова и зарастут терновником.

В первые несколько недель я часто вспоминала эти строки. Саду так нужен был уход. «Крапива, – нудно записывала я в садовый дневник, – пырей ползучий, ежевика, алканна». Болиголова не было, зато был борщевик выше меня ростом, и сотни белых соцветий уже дали семена. Почва, как и рассказывал Марк Румэри, напоминала коричневый сахар. Чистая саффолкская земля, в которой не удерживаются питательные вещества и которую необходимо регулярно обогащать органикой. Мне крайне редко попадались червяки, а каждый раз, когда я заходила куда-нибудь за клумбу, в заросли плюща, я натыкалась на труп: жутковатый пенек дерева или куста, погибшего по неизвестным причинам, облаченный в саван из сорняков.

В первые несколько недель я исследовала участок, сравнивала с местностью план, который был у меня в голове. В действительности там было четыре маленьких садика, не считая нескольких отдельных клумб вдоль дорожки, которая шла с северной стороны дома, мимо сарая и выводила в основной сад через очередную дверь в стене – выкрашенную в кремовый цвет, провисшую на петлях. За этой дверью слева от вас розовой буквой Г стоял дом, за несколько веков обросший беспорядочными пристройками; один фасад был почти не виден за глицинией, чьи толстые узловатые ветки не давали открыть окно гостиной. С внутренней стороны этой буквы Г была вымощена терраса, на которой мог бы свободно поместиться стол. Ее прикрывал небольшой, обсаженный самшитом цветник с тесно растущими пионами и розами.

С террасы был проход к еще одному потайному садику с южной стороны дома, где центральным и самым привлекательным предметом была теплица, что и дало этому месту скучное название «тепличный сад». Посередине куска иссушенного газона росла слива, окруженная несчастными сутулыми кустиками: в их числе были магонии, земляничное дерево, магнолия, которую я не сразу опознала, и две яблони, зачем-то посаженные в самой тени. От дороги сад отделяли стена и ряд лысоватых грабов, с сомкнутыми кронами, подвязанных к муниципальным подпоркам. Было похоже на больничную парковку. Я представляла себе, как бы там рос подмаренник душистый, поднимаясь зелено-белыми клубами, как весенний прилив.

Подобными заметками был заполнен мой дневник, где беспокойные отчеты перемежались с мечтаниями о плодородии и восстановлении. Признаться, мне казалось, что не справлюсь. С чего начинать? Как подступиться? Мне доводилось восстанавливать сады, но ни один из них не обладал столь потрясающим наследием. Я не хотела ничего ломать, не хотела по незнанию или по ошибке выбросить какую-нибудь жемчужину. Лучший совет мне дал мой друг Саймон, главный садовник оксфордского Вустер-колледжа. Он сказал мне ничего не убирать целый год, если я не полностью уверена в том, что это и как это выглядит в каждое время года. По своей природе я не особо терпеливый человек, но, если мне хотелось знать, что выжило, единственный надежный путь был подождать и понаблюдать.

Основной сад располагался напротив дома. По большей части это был газон, обрамленный глубокими изгибающимися бордюрами, которые в дальнем конце завершались тисовой изгородью, а за ней скрывался садик, где была свадьба. На северной стороне сада выделялась Magnolia× soulangeana («Магнолия Суланжа»), когда-то очень любимая в пригородных садах; свое чрезмерное изобилие розовых цветков, похожих на клювики, она выдает так рано, что они зачастую становятся жертвами морозов и заваливают тротуары липкой грязью. Такая росла возле бабушкиного дома, я считала ее своей и восхищалась ею, надеясь, что наши приезды к бабушке придутся на пору ее краткого великолепия.

Здесь она давала приют компании поникших гортензий неизвестного мне на тот момент сорта, они стояли как ряд фигур Джакометти. Напротив шелковица, атакуемая осами, веками гнувшаяся так, что теперь практически лежала, лениво раскинувшись на двух подпорках. Там же рядом рос гамамелис, а по другую сторону дорожки – лещина, Corylus avellana сорта «Конторта», также известная под веселым названием «трость Гарри Лодера». Она служила фоном для потрясающей юкки, которая с тех пор как мы въехали, уже выстрелила веточками с колокольчиками цвета слоновой кости.

Юкка эта осталась от знакомого мне по фотографиям в Country Life великолепного бордюра, где совместно обитали группки дельфиниумов и восточных маков с роскошными черными кляксами на огромных шелковых головках. Сейчас бордюр выглядел неряшливо и нездорово. Туда перекинулась газонная трава, ее пронырливые усики сплетались в хрупкие желтые колтуны, в которых задыхались растения на передней линии бордюра. Я никогда особо не любила газоны, но это зрелище особенно ясно проявило всё мое отчаяние от этой разрухи. Одним жарким утром я взяла рыхлилку, села у бордюра и стала вызволять растения из травы. Поднимать переплетенные корни было легко – единственный плюс песчаной почвы.

В какой-то момент рыхлилка наткнулась зубьями на что-то металлическое. Я беспокойно полезла туда рукой: оказалось, это был старый ограничитель – металлическая полоса, которая изгибалась вдоль всего газона. На тот момент, вероятно, сложно было придумать что-то менее модное, чем аккуратный край газона, но для меня этот ограничитель стал будто талисманом, материальным знаком равновесия между хаосом и контролем, изобилием и ясностью, который каждый садовод должен для себя определить.

* * *

Конечно, не всё было так плохо. Нам удалось поплавать на пляжах в Данвиче и Сайзвелле. В первую же ночь мы пошли спать и услышали, как перекрикиваются две неясыти, и их беседы продолжались с тех пор еженощно. Иногда я поднималась и вставала у окна, которое выходило на газон, – темное негативное пространство под усеянным звездами небом. Погода держалась, оставалась неизменной, и каждый день я чуть свет ускользала из дома прогуляться с чашкой чаю. Это было лучшее время в саду – на рассвете или на закате, когда все цвета были очень нежными, с розовыми, лавандовыми и иногда золотистыми оттенками.

Я проходила по газону, а потом через первую арку в буковой изгороди, которая вела к прудику, – мое любимое место. Там было по-особенному уединенно. Даже шум с дороги приглушался. Изгибы стены были плотно задрапированы гобеленом зеленых листьев: по ней вились фига и жасмин, Akebia quinata и девичий виноград, который вскоре сменит цвет на кардинальский пурпур. Над парапетом высилась роза Бэнкс, изогнувшись так, что получился своего рода очередной потайной проход. Постоянно было слышно птичье чириканье, от которого возникало приятное чувство, что ты не одинок, что тебе составляют компанию маленькие невидимые существа.

Эта часть сада была самой регулярной. На одном конце пруд в форме четырехлистника, а от него шла каменная дорожка между двумя длинными цветниками, в ближнем торце каждого из них стояло по кипарису – один очень высокий, второй несколько зачахший. В цветниках было по пять отдельных кустов самшита, подстриженных кубами, а с другой стороны дерево робинии, с которого сахарной ватой свисали пушистые гроздья цветов. Рядом с ней в стене – деревянная дверь конюшни. Над изгородью виднелась старая голубятня, увенчанная флюгером в виде саффолкского тяжеловоза.

В этой упорядоченной структуре растения пустились вразнос. Беспорядочное смешение цветов на первый взгляд было даже приятным: невероятно бледная нежно-лиловая герань, сияющие неаполитанским желтым цветки примулы вечерней, сизо-голубые шипастые головки мордовника. Извечный душистый горошек вился по кипарисам, рядом были три высокоствольных гибискуса: розовый, голубой и белый. Но, кроме разве что купы какой-то необычной книпхофии (я думала, что это может быть «Биз Лемон»), большая часть растений там была беспорядочным самосевом, как например, кембрийский мак или белая дрема, или же «бандитами» вроде мелиссы и яснотки, образовавшими плотный полосатый ковер почти во всех цветниках, душа законную растительность. Около конюшни тоже, видимо, творилось что-то странное. Почва там просела намного ниже, а между растениями образовались большие прогалины. Несколько месяцев спустя выяснилось, что на этом месте тоже стоял свадебный шатер.

Изначально в этом пространстве задумывалось что-то в духе и характере внутренних двориков на юге Испании. Пруд необычной четырехлистной формы, как писал Марк Румэри в «Englishman’s Garden», «был позаимствован у классических средиземноморских садов, несомненно, мавританского происхождения». Такой тип устройства официально называется «парадизом», и эта модель гораздо старше, чем мог подумать Румэри. Сады-парадизы возникли в Персии за шестьсот лет до Рождества Христова и были устроены по строгим геометрическим принципам. Они должны быть закрытыми и включать элемент воды: бассейн, канал или ручей, – а также расположенные в определенном порядке деревья вроде гранатов и кипарисов.

Такие сады связаны с именем основателя Персидской империи Кира Великого, о котором Томас Браун в 1658 году написал свой странный меланхоличный трактат «Сад Кира». В последующие века такие сады распространились в исламском мире и стали называться «чарбагх» по своему четырехчастному устройству. Они есть в Иране, Египте, Испании (Румэри впервые познакомился с ними в мавританских садах Альгамбры). В XVI веке эти сады появились в северной Индии благодаря первому императору моголов Бабуру, и, хотя многие из них уже утеряны или разрушены, их можно видеть на могольских миниатюрах: там это прелестные места с террасами и павильонами, где растут всем известные цветы вроде ирисов и лилий, живут птицы и рыбы и работают целые свиты садовников.

Изначально я думала, что сады сравнивают с парадизом, который рай на небесах, но удивительным образом всё ровно наоборот. Наше слово «парадиз» со всеми его прекрасными ассоциациями восходит к слову из авестийского языка, на котором говорили в Персии за две тысячи лет до Рождества Христова. Оно происходит от авестийского слова «pairidaēza», что означает «сад, окруженный стенами», от «pairi» – «вокруг» и «daiz» – «строение». Томас Браун в «Саде Кира» говорит, что именно этим ботаническим умам «мы обязаны самим словом „парадиз“, с коим не встречаемся мы в Писании прежде времени Соломона, и пошло оно изначально от персов».

Греческий историк и полководец Ксенофонт из Афин познакомился с этим словом, когда воевал в Персии вместе с другими греческими наемниками в 401 году до нашей эры. В греческом языке оно впервые появляется в его рассказе о том, как Кир Великий устраивал сады для удовольствия везде, куда приезжал, и они назывались словом παράδεισος, читается «парадейсос». Именно это греческое слово в Ветхом Завете относится как к райскому саду, так и к самим небесам, неразрывно переплетая земное с небесным. Оттуда слово перешло в латынь, а затем и во многие другие языки, в том числе в древнеанглийский, где обрело дополнительные значения. К XIII веку оно стало в том числе означать «место непревзойденной красоты или восторга, высшего блаженства», то есть можно сказать, что слово взлетело в выси и вернулось на землю.

Меня ошеломила эта цепь ассоциаций. Так это сад был первым, а небеса подтянулись вслед за ним. Вот что было высшим совершенством, идеалом во все века и на всех континентах: огороженный сад, плодоносящее, прекрасное ухоженное пространство. Мне очень понравилось, что материальное оказалось первичным по отношению к возвышенному, точнее, что возвышенное произросло из материального. Это заставляет так приятно по-новому воспринимать миф о творении. Я однажды слышала, что выражение о том, что рай может быть расположен в саду, – это английская ересь, а оказалось, что именно с сада и начинается поверье о рае.

Вероятно, эта мысль так во мне отозвалась еще и потому, что мое первое столкновение с идеей рая было тесно связано с настоящим садом. Я воспитывалась в монастыре в Бэкингемшире, в деревне Чалфонт-Сент-Питер. Школа располагалась в очень старом доме, который назывался Грейндж. Девочки утверждали, что он принадлежал Джеффрису, судье-вешателю, – память о его «кровавых ассизах»[14] в этой местности была еще жива. Здание стояло в обширных садах и было окружено плотной изгородью из хвойных деревьев. За теннисными кортами был плодовый сад, там и сям попадались скульптуры, изображавшие Иисуса или Франциска Ассизского, с повернутыми кверху бетонными ладонями.

В подготовительном классе моей учительницей была сестра Кандида, и с тех пор я не встречала человека более мягкого. Ее постоянно окутывала, будто плащ, атмосфера служения и преданности. У нее был мягкий голос, она никогда не злилась, водила нас в качестве вылазок из класса гулять в лес. Это там я научилась опознавать Vinca major, барвинок, с полосатыми желтыми листьями и ясно-голубыми лепестками. А однажды нам пообещали сюрприз. Мы с трудом спустились в Лощину – место, доселе нам совершенно не известное. Там обнаружился кремнёвый грот, а внутри небольшая раскрашенная фигурка Богоматери со склоненной головой, с младенцем Христом на руках.

Католическая безвкусная поделка, но меня проняло. Нас не всё время учили монахини, но библейские легенды просачивались повсюду. Помню, мне было лет пять или шесть, и я не могла понять миф о творении. Он не сходился с более научным объяснением, которое мне тоже давали, так что я сделала не целиком удовлетворивший меня вывод: наверное, Бог взял на себя самые трудные задачи, например ресницы. Примерно в то же время меня преследовал кошмар, в котором было слово пекло – одно из тех слов, что снится мне до сих пор. Я понимала, что оно означает горение, и просыпалась в ужасе. Итак, внизу ад, наверху рай, а где-то в стороне сад Эдема, существующий, очевидно, во многих обличьях, включая и сам монастырский сад, уединенный, где правят духовные сущности со своей загадочной иерархией, и любой сад, попадавшийся в прочитанных в детстве книгах, от Грин Ноу и Мисселтуэйта до полночного сада, где Том играет среди высоких деревьев.

Библейские истории, которые мне рассказывали, я не очень любила: слишком нравоучительные и жестокие, – но мне нравилась странная вторая глава о творении из Книги Бытия, согласно которой все растения изначально уже существуют под землей, Бог создает человека, а затем сажает сад и велит человеку возделывать и хранить его. На такие богословские указания я была согласна. Позднее за это же я полюбила Песнь Соломона, этот гипнотический слог Библии короля Иакова, заплетающий метафоры: запечатанный колодезь и фруктовые сады, зеленые яблоки, зеленые фиги, кедровые деревья, лилии.

Эдем был конкретен; хотя врата его и были заперты, он существовал, в отличие от рая небесного. Звучит так, будто я юная еретичка – впрочем, я такая и была, – но мое ощущение райского сада как реального, достижимого места было знакомо мыслителям-богословам в течение многих веков. Поиск Эдема занимал людское воображение в Средние века, он существовал как рай вовне, более доступный мысли и более достижимый физически, может, это даже более привлекательная версия абстрактного Царства Небесного. Где же он? Что же там растет? Можно ли обозначить его на карте?

Однажды я целый день сидела в Институте Варбурга в Лондоне у раскаленной батареи и рассматривала изображения Эдема из средневековых списков Библии, романов и часословов. На одной из самых любопытных иллюстраций это был крошечный островок посреди океана, омываемый четырьмя реками, вероятно, это были Фисон, Гихон, Хиддекель и Евфрат, которые самым опасным образом врезались в сушу. По каждому из этих быстроводных каналов к острову приближались люди в лодках, похожих на скорлупки от грецких орехов, – наверное, кораклах. Сам остров окружен стеной, в которой проделаны арки, чтобы пустить воду, а внутри один-единственный фонтан – такие можно встретить на любой площади в Риме, – питавший эти реки водой, изливавшейся из четырех львиных пастей. Там росли желтые цветы, похожие на соломонову печать, а за стенами – два дерева у подножья двух маленьких гор размером с кротовые кучки.

Совершенно не такой лаконичный и стилизованный вариант на картине Кранаха, где, как на могольских миниатюрах, полно реалистичных, узнаваемых растений и животных, от фазанов до упитанных медведей. Всё происходит сразу, в оргии одновременности. На заднем плане видно, как вытаскивают Еву из бока у Адама, ее ноги еще в его внутренностях. С другой стороны под грушей влюбленная пара уплетает запретный плод, а дьявол, наполовину змей, наполовину ребенок, их подначивает. Бог изображен несколько раз, на него искоса глядят куропатки и пасущиеся олени. Еще там есть цапли и ангел с мечом, но меня главным образом очаровало беспорядочно-детальное изображение плодоносного зеленого мира, когда он был новым и неоскверненным.

На одной картине Кранаху удалось передать двойственную природу Эдема: это место изобилия и наслаждения, но в то же время точка перехода, чьи обитатели созданы лишь для того, чтобы их выгнали за непослушание и отправили восвояси, и за этот проступок весь их род оказался проклят (в Англии начала XIX века поэт-крестьянин Джон Клэр всё еще печально полагал тяжелую земледельческую жизнь следствием искушения Адама и Евы). Их изгнание делает Эдем привлекательным еще с одной точки зрения: он становится утраченным местом, где ни в чем не было нужды, боль еще не изобрели, рай до грехопадения, который вызывает тоску по незагрязненной планете, нетронутому, девственному ландшафту, и вместе с тем – тоску по внутриутробной жизни до рождения, когда неведомы отторжение и голод.

Как ни странно, я только теперь, пока писала эти слова, поняла, что этот второй аспект Эдема тоже нашел свое отражение в том монастырском саду. В те годы моя мама жила с женщиной и скрывала это, а когда мне было девять лет, произошел аутинг среди родителей общины. Оставаться в деревне и продолжать ходить в школу после такого было невозможно, и мы в конце концов переехали за несколько сот миль в другой город, где никого не знали. Тот сад я больше никогда не видела, кроме одного раза, когда, десятки лет спустя, я приехала туда со своим другом Томом. Мы шли по Лощине, и одна монахиня остановилась, вгляделась в мое лицо и назвала мое имя. Яблоко познания было сорвано – может, знание заключалось в сексуальной ориентации, а может, это было знание о том, как суров бывает надзор за ней. Как бы то ни было, врата сада были заперты.

Многие люди лишились рая, а даже если нет, история о потерянном рае продолжает отзываться в нас, потому что почти все мы утратили, оставили или забыли тот рай детского восприятия, когда мир так нов, так щедр на удивительные вещи, не говоря уже о сладостном, насыщающем рае первой любви, когда само тело становится садом. Наверное, поэтому литература дает нам столько светских вариаций на тему истории с Эдемом: сады, которые внезапно открываются и потом запираются, парадиз, на который можно случайно наткнуться один раз, но нельзя потом найти снова, или, как говорит в «Возвращении в Брайдсхед» Чарльз Райдер, «ту низенькую дверь в стене, которую, как я знал, и до меня уже находили другие и которая вела в таинственный, зачарованный сад»[15].

В фокусе «Возвращения в Брайдсхед» и его меланхоличного французского собрата «Большого Мольна»[16] сады со страшными чарами, вкусив которых, можно испортить и отравить жизнь, потому что всё прочее будет в сравнении с ними казаться пошлым и затертым. Правда, это скорее не божественный сад, а аристократический, парадиз неги и роскоши, где источники обернулись замысловатыми барочными фонтанами, а Адам в маске поглощает чибисовые яйца с клубникой и запивает шампанским.

* * *

Такие мысли посещали мою голову, когда я работала, медленный поток воспоминаний и идей, связанный с тем, что делали мои руки и глаза, и подстегиваемый этой работой. Это был еще один вид рая: по многу часов каждый день физически трудиться над чем-то очень захватывающим и всеобъемлющим. Каждое утро после завтрака я собирала инструменты: красный секатор, рыхлилку, красное пластиковое ведро, когда-то еще тачку, вилы, пилу для обрезки, зачастую и прочный мусорный мешок. Я шла туда, где мой взгляд за что-то цеплялся, и трудилась там, прочесывала участок, как редактор прочесывает текст, в поисках того, что там не нужно, что портит вид или нарушает стройный поток. Зачастую я работала безостановочно, пока не стемнеет, а после по ночам читала книги по садоводству: Кристофера Ллойда, Марджери Фиш, Рассела Пейджа.

Однажды утром я выпалывала ползучий пырей в маленьком самшитовом партере. Села на корточки и стала руками вытягивать корни, пальцами распутывая их шелковистые нити и иссохшие листья, а над головой пронзительно верещали стрижи. В другой раз, через пару недель после переезда, мой взгляд зацепился за бусы вьюнка. Они заполонили последний участок сада, скрытый от остального пространства неопрятной тисовой изгородью. Туда можно было попасть двумя путями: пройти в полуразваленную кирпичную арку, державшуюся одним лишь гордиевым узлом плюща, либо меж двух тисов «Фастигиата», которые росли без обрезки у старого каретного сарая – их ветви угловато торчали, как будто вывихнутые кости.

Внутри царила полнейшая разруха. От первоначальной ясно-белой тенистой прохлады не осталось и следа. Из четырех плодовых деревьев, которые Марк посадил здесь по углам, одно вообще исчезло, второе рухнуло. Третье – короткощетинистая вишня – наполовину погибло и служило опорой для вьющейся розы. Дорожку почти непроходимо перегородила бамбуковая заросль, а северную стену больше не укрывала Hydrangea petiolaris, гортензия, со своими кружевными чепчиками-соцветиями цвета льняной ткани. Вместо нее серо-белесые кирпичи скрывались за подвижной завесой вьюнка, который своими усиками залез на мушмулу и пробрался в заброшенный соседский сад.

Я стала сдирать вьюнок со стены, и, когда хваталась за зеленые побеги и тянула вниз, на меня дождем сыпались пыль и паутина. Дело шло легче, чем я ожидала, и вскоре обнажилось еще больше тронутых плесенью кирпичей. С корнями всё было совсем иначе. Прямо под поверхностью они образовывали путаницу из толстых белых столонов, каждый мясистый, как вареные спагетти. Они переплетались с более жесткими шипастыми коричневыми корнями бамбука, способного разрастись из мельчайшего кусочка. Когда я их выковыривала, у меня сломалась рыхлилка, и я взялась за тяжелые вилы и стала их тягать, потея и бранясь.

Такая работа неизменно дает чувство удовлетворения, она ощущается как физический труд и вместе с тем духовный, как нечто более глубинное и первозданное, чем просто уход за садом. В этом есть отзвук сказочных заданий, которые достаются героям, как те невыполнимые поручения, данные Психее, когда она должна была отделить маковые зерна от частичек грязи. К полудню я расчистила цветник, а рядом образовалась куча корней и отсохших веток почти с меня ростом. Я запихнула всё это в синий мусорный мешок Ridgeons, который нашла в сарае, и под конец стала подрезать бамбук, пытаясь обрезать его так, чтобы из него получились изогнутые округлые фигуры. Обнажился пенек от утерянной вишни и около дюжины морозников. Под завалами и вправду скрывался целый сад. Его можно было отыскать.

В те недели я часто вспоминала нашу школу при монастыре. Мной владело мнимое ощущение, что в те годы жизнь была безопасна и полна неги. Никогда больше у меня не было того чувства абсолютной, безоговорочной причастности, хотя я пыталась его ухватить и вернуть в каждом своем саду. Я знала, что монахини продали школу вскоре после моего последнего приезда, а потом их втянули в долгие юридические споры о том, отдавать ли это место под жилую застройку. Как-то вечером я, бездельничая, нашла Грейндж в сети и тогда впервые обнаружила, насколько много у него пересечений с официальной историей рая.

Рядом с кучей местных новостей под кликбейтными заголовками вроде «Судья отклонил заявления прихожан о сговоре монахинь» я обнаружила ворох старых баек. В XVII веке дом принадлежал сэру Исааку Пенингтону, лорду-мэру Лондона, пуританину, во время Английской революции выступавшему на стороне «круглоголовых», а затем служившему в правительстве Оливера Кромвеля. Когда в 1660 году была восстановлена монархия, его заточили в лондонском Тауэре по обвинению в государственной измене, так как он сыграл роль в казни Карла I. За несколько лет до этого он передал Грейндж в качестве свадебного подарка своему сыну, тоже Исааку Пенингтону. Исаак-младший и его жена Мэри стали активными квакерами, и их дом служил местом обмена квакерскими идеями.

В те беспокойные времена движение квакеров считалось весьма опасным, бунтарским и даже крамольным, так как квакеры не признавали никакой власти, кроме той, что от Бога. Я продолжила читать, завороженная рассказами о том, как преследовали и арестовывали местных квакеров за то, что они отказывались приносить клятву верности или снимать шляпу. Источником многих этих рассказов была «История жизни Томаса Эллвуда, написанная им собственноручно» – автобиография дворянского отпрыска из деревни неподалеку, примкнувшего к «Обществу Друзей» после квакерских проповедей в доме Пенингтона. Его отец пытался не дать ему пойти по этой политически опасной стезе: бил его и лишил содержания, поэтому Томас сбежал в Грейндж и в конце концов стал воспитателем для детей Пенингтонов. В 1662 году он заболел оспой, а выздоровев, временно переехал в Лондон. Там он был секретарем у друга Пенингтонов – слепого поэта Джона Мильтона, жившего тогда на Джуин-стрит, где сейчас находится Барбикан. Мильтон, как и Исаак-старший, был на стороне республиканцев и продолжал опасаться расправы за свою поддержку казни Карла I.

Когда жить в Лондоне из-за чумы 1665 года стало слишком опасно, именно Томас Эллвуд нашел для Милтона в нескольких милях от Грейнджа, в соседней деревне Чалфонт-Сент-Джайлс, дом, который называл «милой коробочкой». И именно там Мильтон показал ему только что законченную поэму. Все десять тысяч пятьсот пятьдесят строк «Потерянного рая» он написал, будучи слепым: пока домочадцы спали, он словно слышал, как ему диктуют стихи, и ждал в своем кресле, пока придет помощник «выдоить» из него, как он сам выражался, скопившиеся за ночь слова.

Странная вещь – время. Повторяются одни и те же мотивы, сменяют друг друга войны и болезни, а из их круговерти прорастает, как лист с зелеными прожилками, одна и та же мечта. Рай парил над садом у мильтоновского дома, как прозрачный шар – то был целый мир, он поднимался и опускался в теплом воздухе, – на такой же образ монастырского сада иногда боковым зрением натыкалась и я. Несомненно, я так или иначе добралась бы до этой поэмы, но такое совпадение по месту и обстоятельствам более аккуратно подвело меня к «Потерянному раю» – поэме, которую я всё еще не читала, несмотря на все свои эдемские изыскания. Открыла я ее впервые в следующий сезон чумы, замурованная уже в собственном саду; как и Мильтона, меня пугала болезнь, что невидимо расползалась по городам – «в Лондоне тогда разгоралась чума», – и стоило кому-то кашлянуть, ты сразу вздрагивал и спешил отвернуться.

До того я знала оттуда разве что пару случайных цитат: «его темные начала», «зримая тьма» – и обрывки богословских идей, которые попадались в других книгах. Из романа «Искушение винодела» я узнала о войне на небесах и ангелах-повстанцах, структура и система образов в трилогии Филипа Пулмана во многом почерпнута у Мильтона. Однако никакие предварительные сведения не подготовили меня к тому, насколько трудоемким и захватывающим окажется чтение «Потерянного рая». Сюжет – по большому счету, пересказ Книги Бытия и Откровения. Однако Мильтон весьма свободно переработал источники, дополнил изначальную историю, создал целый эпос о человеческом грехопадении.

В результате гражданской войны Сатана и его команда изгнаны с Небес и отправлены в заключение в Ад. Мы знакомимся с ними, когда их сбрасывают в огненный океан: они без сознания болтаются на волнах, как будто после страшного кораблекрушения, всё еще с оружием и знаменами в руках. Тем воздухом больно дышать, зловонные костры горят, но света не дают. Выбравшись на берег, во тьме и непрекращающейся боли, падшие ангелы строят фантастический чертог и замышляют отомстить Богу, виновнику их падения (чертям, как и политикам, никогда не приходит в голову обвинять себя). Поступает предложение: Сатана пустится на поиски баснословного нового мира,

Счастливое жилище существа,

Прозваньем – Человек, —

а там мягкими или жесткими средствами совратит и заставит пасть самое новое Божье творения.

Я в жизни не читала столь динамичного повествования, как рассказ о путешествии Сатаны через вселенную, об этом космического масштаба побеге из тюрьмы. Сокрушенный, озлобленный Сатана движется сквозь безразмерный хаос, бурлящий и изменяющий свой облик, состоящий из перемешанных вечно воюющих между собой стихий: то это пылающие зыбучие пески, то ледяная пустота. Эти пульсирующие строки так и хочется пробормотать вслух.

С натугой путник двигался вперед,

Где лётом, где пешком; ему годны

Весло и парус.

Наконец Сатана видит Землю – и вот тот самый прекрасный мильтоновский образ: она подвешена под Небесами на золотой цепи, как медальон, размером с самую маленькую звезду по сравнению с Луной.

Переговоры Господа с Сыном в третьей книге не так сильно меня заинтересовали: мне больше хотелось дальше читать про Сатану и вместе с ним увидеть новую планету – Землю. Сатана принимает облик одного из младших ангелов и выспрашивает путь у Уриила, правителя Солнца, который по наивности выдает «Адамов Рай». Сатана незамеченным добирается до рубежа Рая – плато на крутой горе, окруженное зеленой оградой, засаженное гигантскими соснами и кедрами. Еще выше них плодовые деревья, которые волшебным образом одновременно цветут и плодоносят (часть природы Рая до грехопадения – это вечное плодородие, иллюзия, к которой до сих пор стремятся садоводы). Воздух, благоуханный и восхитительный, «всё чище становился», болезненно контрастируя с непригодным для дыхания воздухом в Аду, и Сатана начинает задумчиво взбираться наверх в поисках входа.

От языка поэмы, мечущегося между возвышенным и приземленным, можно было опьянеть. Сатана, презрев ворота, перепрыгивает через ограду: «Так Первозлодей в овчарню Божью вторгся». Эту строчку я стала цитировать, заходя на кухню в поисках чего-нибудь пожевать. Сатана спрыгивает в настоящий рай – подобие небес на земле. Цветы посажены не «на клумбах и в причудливых куртинах», как в модных регулярных парках мильтоновского времени, а растут обильно и привольно, что на открытых лугах, что в самой густой тени. Там рощи и лужайки, пещеры и гроты, деревья, фонтаны, ручейки и полянки, и повсюду трепещущий воздух пахнет полем, спелыми плодами и только что переворошенным сеном. Это совсем не тот обработанный, стилизованный сад, который я видела на средневековых изображениях в Институте Варбурга, а дикая местность, прекрасная и вместе с тем причудливая; возможно, вдохновением для этого образа Мильтону послужили сады эпохи Возрождения на севере Италии, где он путешествовал в юности.

Два человека, обитатели этой первозданной местности, наги, едят на ужин нектарины, вокруг них резвятся дикие животные, они играют вместе и совершенно не враждебны. Такой образ пытались воссоздать Уильям Блейк и его жена Кэтрин: у себя в саду в Ламбете они изображали Адама и Еву, срывая с себя одежду и резвясь на солнышке. Но больше всего меня поразило, что пара у Мильтона в раю не праздно проводит время. Может, они и занимаются любовью под сенью вьющихся роз на ложе из диких крокусов, но у них есть работа – «легкий труд в саду», которая занимает большую часть времени и сил, она источник волнения и радости.

В образе Адама есть некоторая ощутимая комичность: он как садовод-любитель, приезжающий по воскресеньям в свой сад в пригороде, очень беспокоится о том, как бы дорожки в Эдеме не заросли некрасивыми цветами. Марджери Фиш в своих книгах по садоводству нередко похожим образом описывает своего аккуратиста-мужа Уолтера: вооружившись метлой и секатором, он искореняет любое растение, которое посмело засеяться на дорожку или на газон. Готовясь отходить ко сну, бедняга Адам уже переживает, что придется вставать на рассвете «цветущие деревья <…> холить»: их придется подрезать, иначе будет нельзя пройти. Ева тоже, хотя и с меньшим беспокойством, говорит:

Всё, что мы днем подрежем, подопрем,

Подвяжем, – быстро, за ночь или две,

Роскошно разрастается, стремясь,

Как бы в насмешку, снова одичать.

Эдем неизменно их опережает, постоянно разрастается, щедрый, чрезмерный, расточительный, бесцеремонный, бескомпромиссный, изобильный. Их задача за ним ухаживать, но не пахать и разравнивать, а действовать более мягкими методами: подрезать и направлять. Так как ковать железо придумали уже после грехопадения, инструменты у них простейшие, «изделья непричастного огню искусства», но в целом они проводили свои дни примерно так же, как я. В самом деле, над кем я насмехаюсь? «Чрезвычайно удовлетворяет», – написала я на одной из первых страниц дневника о подметании дорожек. Я подметала их почти каждый день, для меня это было противоядием от беспорядка во всех остальных сферах жизни.

Я и не ожидала, что поэма Мильтона затрагивает столь специфические ощущения садовода. В еще одной очень узнаваемой сцене Ева подвергает себя опасности, потому что непременно хочет поработать одна в своем любимом уголке сада – в потаенной розовой куще, которую она формовала и подрезала. Как правдоподобно! Она умоляет Адама отпустить ее туда одну, потому что у них получится сделать больше, если они не будут отвлекаться на «разговор о разных разностях», на болтовню. Звучит убедительно, но у меня было подозрение, что на самом деле она хотела побыть одна, ведь только в одиночестве можно слиться с растительным миром (приятель и коллега Мильтона Эндрю Марвелл в стихотворении «Сад» говорит об этом еще прямее: «Нет, не для смертных рай двойной – / рай совокупно с тишиной»[17]). Адам, наоборот, хочет работать рядом, чуть ли не до клаустрофобии близко. Он утверждает, что это должно не дать поддаться опасному искушению, но ясно же, что он просто не разделяет настораживающую близость жены с садом.

Во время пандемии мы с Иэном часто спорили по поводу территории и пространства, и худшие споры возникали в саду. Для меня сад был местом, где мне не хотелось разговаривать, где, если меня вынуждали отвечать на вопросы или обсуждать какие-нибудь планы, у меня было ощущение, что на меня напали, как будто за волосы дернули. Мне хотелось не столько уединения, не столько быть самой по себе, сколько погружаться в этот мир без людей, быть поглощенной тишиной. Как будто входишь в водоем и тихонько там плаваешь; впрочем, я нередко бормотала что-то растениям, рассказывала им, что я собираюсь делать, или напевала какую-нибудь идиотскую песенку из детства, например, как-то раз это была тема из «Флинтстоунов». Так или иначе, я практически не думала осознанными словами. Стоило моим глазам что-то увидеть, как мои руки тотчас брались за работу. Мое восприятие было открытым, мысли свободно бродили, предоставленные сами себе, текли более-менее неслышно, иной раз обращая мое внимание на неожиданные совпадения или уносясь далеко в прошлое. Резко выходить из такого состояния было болезненно, и, если меня отвлекали, я пылала яростью.

Я подозревала, что Мильтон с некоторой долей сочувствия относился к этой черте характера Евы, несмотря на фатальные последствия ее непослушания. Ее отношениям с садом посвящены наиболее нежно написанные строки поэмы. В сцене перед самым грехопадением она будто бы сливается или срастается с растениями вокруг нее, словно странным образом окутанная ароматом, «среди багряных роз она едва видна». Она аккуратно подвязывает их миртовыми плетями, поднимает их тяжелые головки. Сад здесь представлен как место взаимной поддержки, где всё со всем связано, всё в таком хрупком равновесии, что, если вынуть хоть один колышек, случится катастрофа. Чего Ева не знала, так это того, что она сама – тоже часть этой хрупкой экосистемы, цветок без подпорки и грядущая буря.

* * *

В сентябре сад оказался полон сюрпризов. Проредив заросли каприфоли, я обнаружила астранцию, которую за ее твердый гофрированный «воротник» елизаветинской эпохи и розовато-зеленый наряд называют «меланхоличным джентльменом»; обрезав мертвые листья папоротника, нашла желтеющие листья и огненно-розовые стебли двух пионов. Засилье растительности в цветниках с розами приводило в замешательство. Особенно выделялась помпонная георгина в красно-белую полоску, предположительно «Йорк энд Ланкастер»: несмотря на очень неблагоприятные условия, она даже чувствовала себя неплохо. Расчистив себе дорогу, я обнаружила гораздо больше роз, чем представляла, в том числе темно-малиновую, почти вконец измученную портлендскую – эта разновидность известна с 1750 года. На противоположном краю бордюра возле скопления кринумов азиатских ютились три очитка, книпхофия и одинокий пион, спиралевидный самшит, восточный мак и обычная древовидная глициния – всё это на клочке земли размером с двуспальную кровать. Георгины я переселила в картонную коробку перезимовать в сарае, а остальное мульчировала. Ждать и наблюдать.

Как-то я обнаружила цветок, который приняла за крокус. На следующее утро их вылезло уже множество, это были изящные маленькие призраки, формой и размером как винные бокалы, с бледными стеблями и молочно-сиреневыми головками. Это были безвременники, они же «голыши»[18], которые осенью цветут, потом исчезают, а в промежутке, весной, выпускают листья. Стало понятно, откуда взялось столько желтых луковиц, которые я находила неглубоко под землей на каждой клумбе. Некоторые безвременники были совершенно белые, а у некоторых, очень редко, было так много лепестков, что они походили на кувшинки. В это же время участок под шелковицей, казалось такой непримечательный, покрылся акварельным слоем розовых, а потом белых цикламенов – их были сотни. По-видимому, участки Эдема тут и там всё-таки сохранились.

Чтение «Потерянного рая» шло у меня очень медленно. В текст этой поэмы вкраплено столько странностей и отступлений о природе ангельских тел, о движениях планет, его словесная ткань столь богато разукрашена и расшита деталями, что мне нужно было какое-то время, чтобы понять, какие настроения пронизывают его. Пока я читала, на меня накатывали волны узнавания: я видела не столько даже знакомый сюжет, сколько глубокую эмоцию, которая то и дело просачивалась сквозь текст. Через чащу нескончаемых литературных аллюзий приходилось перелезать или пробираться, но в другие моменты попадались области подлинного чувства, то ли переполнявшего сюжет, то ли питавшего его, как источник.

В Аду рыдал Сатана, в Раю рыдала Ева. Адам злился на свою жену, а падшие ангелы клокотали от обиды и ярости, пока не превратились в шипящих змей. Везде и всюду всё шло не так: восстания были подавлены, отношения распадались, любимые жилища рушились. Лава горя, ярости, отчаяния бурлила прямо под поверхностью. Местность была совершенно незнакомая, но с эмоциональной точки зрения не ощущалась как чуждая. Я всю жизнь думала, что эта поэма в первую очередь о религии, но, когда я читала ее тем летом, среди глобальной эпидемии, в ситуации длительной политической нестабильности, мне казалось, что в этом произведении очень серьезно затронута тема провала, неудачи. В самом деле, разве не потому повествование начинается в середине, in medias res, а не с того, как ангелы планируют восстание? С того момента, когда Сатана просыпается посреди пылающего моря, весь текст – о неудаче и провале, и особенно о том, что произошло после провала.

Если смотреть с этой точки зрения, поэма принимала иной облик. По сути, она состоит из двух действий, которые отражают друг друга. Сначала непослушание Сатаны привело его к изгнанию с Небес, а потом непослушание Адама и Евы привело к их изгнанию из Рая. Все трое страдали от огромных и невыносимых потерь, что ввергало их в пустошь негативных чувств, в ужасный, разрушительный стыд, в ярость. Неудачи сломали Сатану, и он в качестве панацеи ищет преумножения страданий, а Адам и Ева, приниженные своим поступком, выбирают оставить то, что имели, а не причинять дальнейшие разрушения и боль.

Если классифицировать виды потерь, о которых говорится в поэме, многие из них будут связаны с изгнанием: с горем от того, что потерял родину или обиталище, когда-то бывшее великолепным; от понимания, что то, что ты считал своим, тебе не принадлежит, и то, что ты любил, совершенно, безвозвратно разрушено. Особенно это проявляется в том невыносимом отчаянии, которое испытывает Ева, когда понимает, что ее наказанием будет не просто смерть; ей придется оставить свой дом и больше нельзя будет ухаживать за розами, которым она дала имя, которые поливала. Ее потрясающее сотрудничество с садом прекращено. С этого момента ее приговор включает в себя отстранение и удаление от природы, прополку сорняков на бесплодной земле, полное отчаяния будущее, к которому мы и сами идем.

Современный читатель вряд ли удержится от возмущения в адрес того, кто сконструировал всю эту безнадежность. Вслед за «Потерянным раем» я принялась читать «Бога Мильтона», опубликованного в 1961 году, где автор, Уильям Эмпсон, яростно нападает на христианского Бога, авторитарного и кровожадного. Эмпсон указывает на то, что Эдем, несмотря на чистейший воздух и благоухание, на самом деле не многим лучше тюремной колонии: за этим цветущим паноптикумом следят ангельские войска, там ходят патрули, есть отделы по выселению. Бог – великий манипулятор, который собирает информацию, а подчиненных держит в неведении и настаивает на полном повиновении, на авторитарном основании слепой веры. В Эдеме царит паранойя: никто толком не знает, что там разрешено, какие знания можно получать, какой информацией можно делиться. Адам и Рафаил ведут долгий разговор, затрагивающий самые разные темы, в том числе войну на небесах, обстоятельства творения, природу ангельского пола, – при этом оба говорят осторожно, неуверенно, точно не понимая, что может быть запрещено обсуждать.

Эту поэму как никакую другую нельзя свести к автобиографии, но Мильтон прекрасно знал на собственном опыте, что определенные высказывания могут быть опасными, в том числе смертельно, а еще ему было хорошо знакомо ощущение, что его захватили и втянули в катастрофу. Он писал «Потерянный рай» во времена величайшей угрозы, когда очень быстро становились ясными последствия неудачи предприятия, в котором он был замешан. Во время Английской революции он был на стороне Республики и полагал, что это, несомненно, означает на стороне Бога, а затем в ужасе наблюдал, как весомые плоды победы испаряются в воздухе. Чуть больше чем за десяток лет мир дважды перевернулся с ног на голову: одного короля обезглавили, а новому королю при коронации потребовались новые регалии, потому что Кромвель велел переплавить старые на монеты.

Мильтон никогда не воевал, но был в числе самых громких и красноречивых сторонников Английской революции, поэтом, окунувшимся в политическую жизнь. Он писал памфлеты с призывами и в поддержку казни Карла I, выступал за реформу Церкви, разводы, республиканское правительство и веротерпимость (к католикам она, конечно, не относилась). Междуцарствие было эпохой, когда очень много писали и читали памфлеты, каждый день возникали и обсуждались по всему Лондону новые темы и вопросы благодаря новообретенной свободе печати – это было одно из многочисленных занятий Мильтона. Его сочинения широко читали и в Европе, что способствовало научному подкреплению парламентских идей. После победы в 1649 году Мильтона попросили служить в правительстве Оливера Кромвеля в качестве секретаря по иностранным языкам. Три года спустя, в возрасте сорока четырех лет, он окончательно потерял зрение и стал слепым, но внимательным свидетелем того, как постепенно рушатся когда-то столь дерзновенные идеалы.

Не до конца ясно, когда именно он начал писать «Потерянный рай». Джон Обри в «Кратких жизнях» сообщает, что Мильтон начал работу над поэмой за два года до возвращения короля, писал ее только от осеннего до зимнего равноденствия и закончил таким образом через четыре или пять лет. Обыкновенно он диктовал и слушал чтение с раннего утра и до ужина, после которого три-четыре часа за руку с помощником прогуливался по саду (по словам Обри, у него всегда был сад) либо сидел на пороге, завернувшись в серый плащ. По этим указаниям на время получается, что он начал писать тогда, когда после смерти Кромвеля в 1658 году начало разваливаться республиканское правительство (меня теперь осенило, что это тот же год, когда Томас Браун опубликовал «Сад Кира»).

Вероятно, он написал уже примерно половину, когда почва у него под ногами стала осыпаться. В 1660 году вернулся из изгнания Карл II. Двадцать девятого мая он триумфально въехал в Лондон верхом, а перед ним шли друг за другом королевские войска, в ало-золотых или цвета морской волны с серебром камзолах, неся знамена, а за ним, по утверждению мемуариста Джона Ивлина, двадцать тысяч всадников. Мильтон скрывался в доме своего друга в Бартоломью-Клоуз, полагая, что за поддержку казни короля его наверняка вскоре повесят. Это было так близко к дороге в Уайтхолл, что до него доносился запах костров, пушечные залпы, треск фейерверков и пьяные возгласы «Боже, храни Короля!» в те семь часов, что процессия шла по городу.

Еще в апреле Карл пообещал помилование всем, кто участвовал в революции, кроме тех, кто имел непосредственное отношение к казни короля. Однако Мильтон примерно в то же время неосторожно переиздал расширенную и исправленную версию своего памфлета, в котором в пух и прах громил монархию. Он оказался неподвижной мишенью для возмездия, слепота парадоксальным образом сделала его рискованно заметным.

Три страшных месяца в парламенте обсуждалось, на кого не должен распространяться Акт об освобождении от уголовной ответственности, амнистии и забвении и кто должен быть наказан за убийство короля. Практически каждый день в этом списке появлялись одни имена и вычеркивались другие. Ордер на арест Мильтона был выдан в июне, а в июле палач в Олд-Бейли сжег некоторое количество его книг. Однако когда Акт вступил в силу, в конце августа, имени Мильтона в списке убийц короля и их сторонников, лишенных права помилования, не оказалось. До сих пор не очень понятно, как ему удалось этого избежать. Возможно, за него вступился его друг Эндрю Марвелл.

До сих пор не ясно, за что его на несколько недель посадили в Тауэр, а затем отпустили с огромным штрафом. Осень он провел в своем доме на Джуин-стрит, тише воды ниже травы, боясь, что его могут убить ободрившиеся роялисты, пьяными толпами шатавшиеся по городу. По правде говоря, ему повезло остаться в живых. В октябре десять человек из числа убийц короля были приговорены к казни через повешение, потрошение и четвертование как изменники. Мемуарист Сэмюэл Пипс был очевидцем одной из этих казней и слышал радостные крики толпы, когда на всеобщее обозрение подняли окровавленные голову и сердце. Спустя несколько дней Джон Ивлин писал о смерти еще четверых «убийц и предателей» так: «Казнь их я не видел, а видел их члены, искалеченные, зловонные, в корзинах на повозке». Им отрезали части тела, ошпаривали кипятком и приколачивали к воротам Олдерсгейт – в качестве предупреждения будущим повстанцам – за углом от дома Мильтона.

И вот он, как пишет в его биографии писательница Роза Маколей, «с горечью бродил среди разбросанных осколков мечты поэта-республиканца». В начале седьмой книги «Потерянного рая» рассказчик, по-видимому, указывает на эти ужасные события, говоря о себе так:

<…> до черных дней,

До черных дней дожить мне довелось,

Я жертва злоречивых языков,

Во мраке прозябаю, средь угроз

Опасных, в одиночестве глухом.

Некоторые говорят, что коммунизм так и не удалось построить, и мне интересно, мог бы Мильтон сказать то же о тех идеалах, за которые боролся он. «Старое доброе дело» подразумевало не просто заменить один тип правления другим и не было простым стремлением к незаконному захвату власти. Это была попытка основать в Англии республику Божью, построить новый рай на земле, на власть королей над людьми смотрели как на невыносимое кощунство. Когда Карл II в своих оскорбительно-алых одеждах шел по нефу Вестминстерского аббатства и епископы короновали его, это было так, будто Бог развернулся и плюнул повстанцам в лицо. Да, настолько унизительно. Да, настолько лично. А что, если Мильтон ошибался? Что, если его взгляды были неправильными? Что ему делать дальше? Должен ли он оставаться непоколебимым в огне испытаний или сдаться и искупить свою вину?

Поэма показывает, каково находиться в этом состоянии провала и крушения всех иллюзий, которое равным образом постигает всех трех главных героев, но вместе с тем рассматривает, что делать дальше. Она пронизана почти невыносимой необходимостью понять, что значит неудача и что нужно делать, когда она постигла: в поэме представляется как процесс возмещения ущерба в будущем, так и вновь переосмысляется природа нетронутого, незапятнанного мира. Может быть, поэтому она так захватывала, когда я читала ее в нашу собственную эпоху смятения. В последние пять лет у меня было непреходящее стремление, проснувшись в темноте, посмотреть в телефоне результаты выборов. Сначала был Брекзит, а вместе с ним глобальный подъем ультраправых. Потом Трампа избрали президентом, и с каждым днем всё больше надежд и упований рушилось. Понятия демократии, честности, истины, либерализма превратились в панчлайны шуток в Twitter, а затем стали предметом нападок в газетах и среди членов парламента. Я потеряла способность писать, а иногда и говорить. Всё, что я хотела сказать, звучало ровно так, как сказал бы такой человек, как я, – глупый либерал, до сих пор очарованный умершими идеями. Как будто тело любимого человека потрошат и окровавленные голову и сердце выставляют на потеху толпе. Отчасти поэтому я была так захвачена обустройством сада: стремление что-то восстановить, навести красоту, при этом не вторгаясь в царство слов, было, как я писала тогда в дневнике, «отчаянным».

Так и продолжалось: перерыв в работе парламента, фанатики убивают политиков, а потом и новая чума с общими захоронениями, богатые сбегают за город. Было нетрудно услышать отзвуки XVII столетия. Вот вам и конец истории. Но Мильтон всё равно не поддавался отчаянию и не оставлял свои идеалы. Сидя в беспокойной и страшной темноте, он представлял себе мать всех утопий – Эдем – в подробностях вплоть до того, как там, наверное, благоухает воздух. «Благовонье глухомани <…> превосходя великолепьем диким чудеса, что созданы по правилам искусства». Какое странное, невероятное занятие! В наше время возникло сильное стремление представлять себе антиутопии, как будто поворот к жестокости и авторитаризму пробудил в нас желание подготовиться заранее, предугадать очередные изменения к худшему до того, как они произойдут. Мильтон мыслил по-другому. Он будто бы хотел прочно утвердить Эдем дюйм за дюймом – чертог памяти о лучшем бытии, царство взаимосвязей и взаимной поддержки – оно утеряно, но, возможно, его удастся основать вновь.

Как и все утопии, этот рай состоял из элементов, в обычной жизни недоступных или крайне редких, а также того, что подвергалось известным угрозам. Рай он представлял себе как приветливое изобильное место, первозданное и незапятнанное. Воздух, способный опьянить ангела, противопоставлен мерзким миазмам Лондона, где воздух настолько пропитан дымом от горящего угля, что сгущается, по словам Джона Ивлина, в «адское тоскливое облако», сквозь которое с трудом можно различить лицо соседа, столкнувшись с ним в толпе. Настоящий город, где жил Мильтон, был больше похож на Пандемониум – столицу Ада, выстроенную демонами, где идут серные дожди и горят во тьме губительные костры.

Эдем, наоборот, место естественной гармонии, где ресурсы бесконечны, где разнообразие дает восторг, а не несет угрозу. Леопард и олень, «бережливый муравей» – все буквально выпрыгивают из земли, рождаются телесно сразу от почвы. У этой порождающей дикой природы также есть религиозный смысл: она символизирует протестантский эмпатичный взгляд на правильные взаимоотношения с Богом – напрямую, естественно, без посредника в виде продажной мудреной Церкви. То, как Адам экспромтом начинает петь молитву, нагой, под открытым небом, – это более буколическое проявление того же мировоззрения, что заставило Кромвеля превратить собор Или в стойла для своих коней, которые загадили трансепт и неф.

Но для меня важнее было то, что, несмотря на свою дикость, рай Мильтона всё-таки был садом. Модель культивирования земли он использовал для того, чтобы поразмышлять о хорошем правлении, о правильных взаимоотношениях между различными существами. Эдем функционирует совершенно не так, как автократия на небесах. Бог устанавливает законы и наказывает за нарушения, в то время как Адам и Ева работают скорее как хранители, что недооценено и на самом деле благотворно. Когда они подпирают розовый куст или пускают лозу по вязу, они активно способствуют взаимосвязям в экосистеме, бережно направляя процессы, которые предполагались изначально, чтобы преумножить изобильность и удовольствие.

То, что это благостное положение дел приходит к концу, не лишает его силы. Несмотря на название, «Потерянный рай» проникнут не только и не столько ностальгией. Сад служит своего рода ориентиром, его изобильный рост нельзя сбрасывать со счетов и, возможно, удастся воспроизвести в будущем. Адам и Ева оплакивают утерянное, скорбят о том, чего больше не будет, но, когда наступает момент изгнания, когда херувим, словно дымка, поднимается из реки, когда их берут за руки и ведут к вратам Рая, они оглядываются назад, роняют слезу, а затем решительно разворачиваются. В одной из последних строк полно надежды. «Целый мир лежал пред ними». Как бы они ни страдали, что бы ни было разрушено, будущее – впереди.

III. Безлюдный пейзаж

Первым, что я посадила, было семечко желтушника, сорт «Блад рэд» («Кроваво-красный»), а затем рассаду сорта «Файер Кинг» («Огненный король»). Такие мильтоновские названия у сортов растения, способного превратить в рай любую стену, которое отказывается соблюдать границы, разбрасывая семена повсюду, где только найдет местечко. Теперь мне стало ясно, что я, как и многие другие садоводы, пытаюсь создать Эдем, но хотела бы взглянуть глубже и точнее, в том числе на принципы его устройства.

В конце сентября долгое лето закончилось и уступило место дождю. Мою мачеху хоронили в ливень. Это были мрачные ковидные похороны, мало того, выяснилось, что могилу выкопать забыли. Мы толпой втиснулись в паб подождать и вернулись к свежевыкопанной коричневой дыре в земле. Священник давно уже ушел. Я с телефона прочла Одена, меня слепили потоки дождя. Волосы у всех прилипли к голове. Мы бросили на гроб по горсти лепестков роз из папиного сада. Две недели спустя зачитали ее завещание – папа позвонил мне, когда я обрезала розы, и рассказал, что ему она оставила всего лишь треть их дома. При покупке дом оформили на нее, и по ее настоянию он так и остался в ее собственности. В денежных вопросах она была очень скрытной, и выяснилось, что отец переводил ей на банковский счет ипотечные взносы с десяток лет после того, как ипотека была полностью выплачена.

Наступила пора юристов, шуточек в духе «Холодного дома», столь же холодных, которые никогда не были смешными, а теперь, когда дело безумно медленно двигалось в никуда, стали совсем грустными. С раннего детства моя жизнь была ознаменована проблемами жилья, однако дом моего отца, запустившего этот процесс уходом из семьи, неизменно оставался чем-то постоянным. В этом своем доме отец прожил больше тридцати лет – за это время я сменила жилье шестнадцать раз и как минимум столько же раз сдавала жилье в субаренду. В детстве мы переезжали то из-за развода родителей, то из-за аутинга моей матери, то чтобы сбежать от маминой пьющей сожительницы. Во взрослом возрасте я повторяла эту модель, отчасти из-за собственной неприкаянности, а отчасти из-за того, как неуверенно себя чувствует человек, снимающий жилье. А папа всё это время жил в одном и том же месте. Теперь он оказался словно без компаса, озадаченный и сбитый с толку. Ему не хотелось съезжать, он не знал, можно ли ему будет остаться, не мог начать осознавать прорывающиеся чувства. Он ведь создал этот сад с нуля. Это был его мир.

Начали всплывать старые обиды, облеченные в юридический язык, электронные письма взрывной волной обнажали целые залежи эмоций. Я часами висела на телефоне. Собрать бы себя в кучку – но я не могла. Каждый день после завтрака я выходила наружу и проговаривала в уме всевозможные ответы и возражения. От меня не укрылось, что именно я делаю: сад противостоял хаосу и на личном, и на политическом уровне, и там, как я писала в дневнике вечером того дня, когда стало известно завещание, тебя награждают за заботу, там место эмоциональных инвестиций и безопасности. Я чувствовала себя нормально только вне дома, но как только входила в помещение, сад тоже каким-то загадочным образом становился невыносимым, словно зараженным.

Девичий виноград, летом своей невидимой зеленью обвивавший ирландские тисы, теперь обвивал их багряной лентой. Словно красный сигнал тревоги, он призывал обратить внимание на печальное состояние деревьев. Все тисы «Фастигиата» непременно нужно регулярно обрезать. Без обрезки они стали похожи на сломанные веера, побитые бурей, с остро торчащими пластинами. А еще вишни в заброшенном участке за тисовой изгородью, одна определенно мертвая, вторая насквозь прогнившая.

Дерево возле дома тоже внушало беспокойство. Я наконец-то его опознала по одному из текстов Марка о саде: боярышник Лавалье, к тому времени он должен был весь быть в красных ягодах. Но у этого целые ветки были либо совсем голые, либо увешаны засохшими бурыми листьями. Как-то один из гостей, указывая на признаки отмирания верхушек на боярышнике и магнолии, предположил, что дело в опятах. Я провела беспокойную ночь, а наутро с отверткой пошла отковырять кусок коры с боярышника и посмотреть, нет ли там баснословной белой грибницы. Могла бы и не ковырять. Плодовые тела вылезли по всему стволу, десятки жутких золотисто-коричневых грибов, издававших медовый запах.

По всей округе уже можно было наблюдать последствия суховершинности ясеня: кроны поредели, листья почернели, через год это уже будут деревья-скелеты. А опенок еще страшнее. Он поселяется не на мертвых, а на живых растениях и способен убить целый сад, уничтожить взрослые деревья, кустарники, розы. Это самый крупный живой организм на планете, он может разрастаться на несколько миль под землей, распространяясь со скоростью метр в год. Я представила, как под лужайкой беспощадно расползаются его черные шнурки-ризомы, поражают магнолию, затем покушаются на шелковицу, которая росла здесь еще триста пятьдесят лет назад, когда Мильтон писал первые строки «Потерянного рая».

Интернет не успокоил меня в моих страхах. На сайте Королевского садоводческого общества советовали выкопать и уничтожить весь пораженный материал, а затем глубоко закопать в землю пластиковый экран, чтобы ризома не распространялась. Что, выкорчевать и сжечь два дерева? Я пошла на садоводческие форумы. Народ предлагал вместо запрещенного яда Armillatox использовать спрей от Jeyes либо удалить пораженное дерево и не засаживать территорию в течение трех лет. Во всём этом был плохо скрываемый мотив военного вторжения, где есть злоумышленники, а оружие столь опасно, что вас предупреждают о вреде для здоровья. Сад словно стал полем битвы, кишит врагами, которых нужно стереть с лица земли, да еще и так, чтобы не причинять дальнейшего ущерба. Грибы меня, конечно, пугали, но мне не хотелось поливать землю смоляными кислотами и хлорокресолом и вытравливать из почвы микроорганизмы и насекомых, с другой стороны, убирать дерево и надеяться, что от этого грибу негде будет жить, в маленьком садике, окруженном десятками других, смысла не имело. В конце концов, разве всё это не взаимосвязано, разве сад – это не самоорганизующееся целое? Тем вечером я написала, что я не хочу ни такой сад, ни такую жизнь.

У меня вызывали беспокойство не только деревья. С тех пор как я заметила, что деревянные балки в теплице прогнили, я входила туда с опаской. Задняя стена была покрыта плесенью, как будто слоем сажи, жасмин в лунке возле ручного насоса одолевали мучнистые червецы. Насос, естественно, был сломан. Мне так не терпелось всё это починить, подпереть сад плечом и подтолкнуть, чтобы он принял свою, столь ясно мной представляемую, будущую форму. Удивительно, как мне вообще удавалось заниматься чем-то столь неизбежно медленным, как писать книги. Мне надо, чтобы идея целиком воплощалась сразу, как только я набросала эскизы. В то же время я была благодарна за то, что столько всего вокруг нужно было чинить. Мне было необходимо разбирать, чистить, налаживать, создавать что-то упорядоченное из раздрая, как будто этими занятиями можно было унять практически неконтролируемую тревожность.

Но именно для этих работ нужна была помощь. Первым ко мне пришел арборист по имени Ли, которого порекомендовал сосед. Мы как раз пили чай, когда он к нам пришел, длинный и худой, вразвалочку. Он сказал, что здесь раньше жил садовник, и был рад, что я знаю, о ком речь. Мы вместе стали осматривать деревья. На одном была огромная глубокая выемка, похожая на кусок торта. Вероятно, на этом месте отломалась ветка, и кто-то грубо вырезал полствола. Ли не стал смотреть на то, что казалось мне смертельным ужасом, а сразу взглянул наверх. Он сказал, что это декоративная груша и она проживет еще несколько десятков лет. Это было приятно слышать. Пару тисов он предложил подрезать, чтобы они стали на двенадцать футов ниже, иначе поврежденные ветви своим весом разломят и стволы. А вот две вишни прожили свою жизнь, и их нужно убрать. Они отбрасывали столь густую тень, что все растения под ними страдали, тянулись вперед под одним и тем же углом, как будто пытались что-то разглядеть. Сирени было так плохо, что ее поразила нектрия. Состояние можно было улучшить порцией света и воздуха, как для больной туберкулезом в XIX веке.

Когда Ли ушел, его слова остались со мной. Здесь жил садовник. Несколько дней спустя в дверь снова позвонили – у нас был настоящий дверной колокольчик, он звонил, когда его дергали за провод. Этот посетитель был приземист, с очень голубыми глазами, и первое, что он сказал, было: «Я здесь на священной земле». Он тоже обрадовался, что я поняла, о чем он говорит. Он занимался озеленением и в юности нередко работал с Марком. Мы неспешно обходили сад, и посетитель рассказывал мне, каким он его помнит, и бросал уничижительные взгляды на новые или лишние растения. Он рассказал, что Марку нравились гвоздики, «понимаете, он был гей» – взгляд искоса на меня, как я восприму эту новость. Он вильнул бедрами и добавил: «Но не в таком смысле, Марк очень скромный был».

Я на секунду словно провалилась во времена своего детства или даже раньше. Я не привыкла находиться в обществе, где гомосексуальность – отклонение, требующее объяснений. Гвоздика. Нескромный розовый цветок. Но вот гость уже называл мне имена людей, которые знали Марка. Я их записывала – бесконечный перечень сотрудников питомников, ландшафтных дизайнеров, плюс человек в Олдборо, который, как полагал мой посетитель, был исполнителем завещания Марка. Потом он потыкал пальцем в балки теплицы и радостно сообщил мне, что их можно подлатать.

В тот день я стала писать всем этим людям открытки. Мне очень тогда хотелось собрать любые крохи сведений о Марке, которого не стало в 2010 году. Этот человек поражал меня, отчасти тем, с какой теплотой о нем все говорили, а отчасти из-за странного чувства сближения, которое сопровождало меня в восстановлении его планов. Воссоздание сада означало, что сперва или одновременно с этим нужно понять, какой у него был план, а потом следовать ему, словно реставрируешь вышивку, стежок за стежком. Как будто очень внимательно прислушиваешься к словам на языке, на котором не очень хорошо говоришь. Часть этой работы была осознанной: по фотографиям и статьям тщательно выяснять, какие растения окаймляли сад в определенный сезон или год, но чаще это была интуитивная реконструкция ритмов и цветовых волн, когда убираешь то, что выбивается, и просчитываешь, что нужно вернуть, чтобы вся конструкция снова ожила. У меня нередко возникало чувство, что я в саду не одна, причем в доме такого никогда не было. Чаще всего, когда это чувство возникало, я поднимала голову и обнаруживала, что за мной наблюдает блестящий черный глаз черного дрозда или зарянки. Так или иначе, меня сопровождали, прижимали очень близко к чьим-то другим чувствам, вкусу и стилю.

Небольшие крупицы информации скапливались. Тони Венисон, долгое время редактировавший садовую секцию Country Life, в некрологе описывал Марка как «тихого, скромного человека с искоркой восторга в глазах», получившего три медали Лоуренса Королевского садоводческого общества за выставочные сады питомника Notcutts – «рекордное достижение» того времени. Празднества в канун Крещения с накрытыми во всех комнатах столами, горят газовые фонари, сотни свечей, и женщина, неосторожно пришедшая в платье из перьев. Поездки в Глинденборн и Байройт, музыкальная комната с клавесинами и фортепиано-жирафами, а на верхнем этаже – нотная библиотека, где главный шедевр – кукольный домик. Черепаха Альфонс, на зиму устроившаяся под глицинией, и несколько сменивших друг друга английских сеттеров по кличке Бруно, последний из которых погребен под каменной плитой, которую я обнаружила за грабами. Все эти обрывки историй я почерпнула из многочисленных бесед, на кухнях у разных людей, на улице перед домом. Все хотели рассказать мне про Марка, в очередной раз сказать, какой он был замечательный человек.

К середине октября дождь прекратился, и наступила череда мягких нежно-солнечных дней. Я бродила по саду, выдергивала подлесник, убирала дряблые пожелтевшие тряпки, в которые превратились листья акации, скрывавшие под собой целый зеленый растительный ковер, отлично себя ощущавший после длительного полива. Гамамелис сиял. На лужайке – следы жизнедеятельности червей. Я посадила первые горшечные тюльпаны: «Мариетта», «Хелмар», «Пауль Шерер», «Эстелла Рижнвельд» с ее великолепными волнистыми алыми с белым лепестками. На лотках у дороги громоздились айва и тыквы, в садах напоенные водой пурпурные астры соприкасались с нерине, похожими на морские звезды. На краях полей стали появляться горы сахарной свеклы, а воздух был нереально ясным.

В один такой яркий день зазвонил домашний телефон. Мужской голос сказал: «Позвольте мне рассказать вам кое-что жуткое». Вы мне отправили открытку 16 октября. Я полез в документы и нашел свидетельство о смерти Марка – вы написали мне день в день через десять лет после его кончины. Это оказался исполнитель завещания, к которому мне посоветовали обратиться за информацией. Он пригласил меня на обед и пообещал рассказать, как он выразился, все сплетни, и добавил: Марк, понимаете, был геем во времена, когда быть геем было плохо.

Мы были у него в гостях через несколько дней, нас неожиданно роскошно угощали блинами с копченым лососем. Исполнитель завещания Марка оказался крупным добряком с легкой походкой, непрестанно сыпал шутками и анекдотами. С Марком он и его жена подружились, когда тот проектировал им сад, выходящий на болота, откуда в дом проникали водянистые клубы света. В куче бумаг на столе был нарисованный от руки план посадок, и многие растения там я узнала по тому, что было у меня, в том числе измученную Hydrangea aspera с ворсистыми листьями, в малиново-белую полоску розу «Фердинанд Пичард» и ту самую лилово-голубую герань «Розанна».

За минуту до нас пришли еще два друга Марка, с папоротниками, которые они нарвали утром. Оба художники-садоводы, или садоводы-художники, учились в Бентон Энде, знаменитой школе искусств с садом Седрика Морриса на границе Эссекса, где тот разводил ирисы замечательных приглушенных пепельных оттенков и продвигал поколение молодых художников в богему. Марк, по их словам, был скорее джентльменом, чем богемным человеком. Сын мясника из Сассекса, изучал архитектуру, пока не пришел к садоводству. Он проводил время в других кругах, нежели команда Бентон Энда. Однажды в дверь позвонили, когда Марк чистил пруд, стоя в мутной воде выше колен, в одних трусах. Его партнер Дерек открыл дверь и увидел, что посмотреть сад прибыли принцесса Маргарет и ее фрейлина. Извините, мэм, Марк штаны только наденет.

Свою трудовую деятельность он начал в качестве ассистента американского ландшафтного архитектора Лэннинга Роупера, у которого всё было продумано до мелочей, поработал также и в Сиссингхерсте. За тридцать с чем-то лет на должности ландшафтного директора Notcutts он создал и восстановил десятки садов, по большей части в Восточной Англии, хотя также работал и для королевской семьи Иордании. Его вклад в садоводство был так велик, что в 1995 году он стал почетным членом Королевского садоводческого общества – такую награду получают за исключительные заслуги, таких людей всего сто в любой отдельно взятый момент времени. Но говорят, что при этом он был очень простым и совершенно не задавался.

Одним из упоминаемых ими садов был в том числе сад Дитчингем-холла – поместье времен королевы Анны на границе Норфолка, где провела детство писательница Диана Этхилл. Дома я посмотрела, что это за сад. Он был в частной собственности, и его редко открывали для посетителей. Я нашла несколько изображений, и это был Марк в чистом виде, роскошный и романтичный: тоннель из глициний, диковинные деревья, приподнятый пруд в углу окруженного стеной участка. Название поместья не давало мне покоя, и, в конце концов, поиски привели меня к «Кольцам Сатурна». Это последний пункт назначения в наполненном призраками путешествии Зебальда по Саффолку, последняя остановка в долгой, беспокойной прогулке вдоль побережья, в которой рассказчик, отражение самого Зебальда, постоянно проваливается назад во времени, и каждый разрушенный дом или радиолокационная станция становятся порталом в прошлое.

Я нашла свой экземпляр «Колец Сатурна» в свободной комнате и перечитала главу про Дитчингем, сидя на кровати. Рассказчик в тот день наверняка проходил мимо нашей двери, августовским утром 1992 года. Мне хотелось верить, что Марк в это время был на улице, обрезал «французские причуды». Зебальд пошел по римской дороге в Хевенингэм, по пути сделав крюк, чтобы заглянуть в сарай, где один человек тридцать лет конструировал модель Иерусалимского храма, постоянно ломая и вновь восстанавливая свою работу, по мере того как его исследования обрастали новыми данными – этот безнадежный, одержимый тяжкий труд представляется Зебальду символичным и убедительным.

Про храм я помнила, но забыла, что в конце главы предстает апокалипсическое видение с умирающими деревьями – там были не только катастрофические разрушения от Великого шторма 1987 года, но и болезни, которые поразили деревья до того, в 1970-е годы: голландская болезнь вяза, а за ней суховершинность, про которую я думала, что это бич исключительно моего века, от чего кроны ясеней поредели, а листья дубов стали тонкими и, по выражению Зебальда, «обнаруживают странные мутации». Буки тоже пострадали, а за ними и тополя, и вот ночью 15 октября 1987 года налетел ураган, и утром пятнадцать миллионов деревьев оказались лежащими на земле, как будто, по словам Зебальда, упали в обморок.

Книга «Кольца Сатурна» составлена из образов разрушения в практически немыслимых масштабах: так, там упоминается смерть, постигшая миллионы селедок, или восемь тысяч фазанов, убитых за один день охоты. Все эти повреждения метонимически, как часть на целое, указывают на главное бедствие – Холокост, почти полное уничтожение евреев в Европе. В представлении Зебальда мир всегда был и остается пагубной землей, где успех неразрывно связан с грабежом и истреблением и обречен на провал, так как вселенная не терпит вечного изобилия, но неизменно переживает циклы войны и голода. Это представление о бессмысленном, бесконечном тяжелом труде, в том числе связанном с красотой (от которого у ткача портится зрение), и о неумолимом разрушении, поэтому обнаружить там больные загадочной болезнью деревья с коричневеющими листьями, сосуды которых сужены, а потому деревья умирают от жажды, оказалось не такой уж неожиданностью, но меня всё равно поразило, как точно воспроизведены мои нынешние тревоги, когда будущее сулит деревьям смерть.

Когда Зебальд оказался в Дитчингеме, последствия шторма еще можно было наблюдать, и именно их должен был устранить Марк. Великолепная кедровая аллея была частично разрушена, и Марку было поручено засадить деревьями недавно оголенный парк – самую недавнюю попытку в долгом мероприятии по формированию и улучшению ландшафта. Зебальд всеми силами старается подчеркнуть, что хотя великолепный парк при усадьбе в XVIII века со своими просторными коротко подстриженными газонами, извилистыми берегами прудов и приятными дубовыми рощицами, может быть, и смотрится естественно, но на самом деле это маскарад, фантазия на тему того, каким должен быть пейзаж, а его спокойствие – дорогостоящая иллюзия. Рассматривая сиреневые кирпичи Дитчингем-холла, Зебальд пишет:

Такие парки, как в Дитчингеме, с помощью которых правящая элита могла окружить себя приятным для глаза, как бы безграничным пейзажем, вошли в моду во второй половине XVIII века. Проектирование и проведение необходимых для emparkment-работ нередко растягивались на два-три десятилетия. Для округления уже имевшегося владения нужно было в большинстве случаев докупать или приобретать в обмен различную недвижимость. Приходилось перемещать улицы, дороги, отдельные хозяйства, а иногда целые селенья, поскольку желательно было, глядя из дому, видеть природу, свободную от всякого следа человеческого присутствия[19].

Меня всегда тревожила эта скрытая стоимость, связанная с садами, кроющаяся за ними связь с властью и отчуждением. Мероприятия, которые описывает Зебальд, имеют название благоустройство, и, судя по тому, что пишет Этхилл, виды получаются умопомрачительные, если, конечно, вам повезло и вы живете в главном доме, а не в снесенной деревне.

В своих последних мемуарах «Alive, Alive Oh!»[20] Этхилл вспоминает, какими были сады Дитчингема в ее детстве, между войнами, когда еще можно было полноценно содержать загородное поместье, пока Вторая мировая война не унесла жизни тех, на ком всё это держалось: девочек-подростков, спавших в тесноте вповалку на чердаке, как сардины в банке, которые кипятили и отстирывали чужие простыни и подавали на завтрак огромные блюда жареных почек, домашней ветчины и вареных яиц, которые, по всей вероятности, никто даже не ел. Дом принадлежал ее дедушке и бабушке и был своего рода вселенной в себе, где сменялся набор членов семьи и существовал определенный набор прислуги, в том числе кухарка, кучер и главный садовник, по-видимому двойник мистера МакГрегора из книжки Беатрис Поттер[21], столь же склонный к насилию, если кто-то ворвется в его огород.

С высоты своих девяноста с чем-то лет Этхилл в комнатке дома престарелых в Хайгейте перечисляет все составляющие изысканного царства: дынный домик, нектариновый домик, виноградник, кустарниковая аллея. Ее каталог занимает несколько страниц, призрачное воплощение такого же изобильного и закрытого владения, как Эдем у Мильтона. Яблоневый сад, птичник и даже парник с пармскими фиалками – всё это вело в главное потайное место: окруженный стенами огород, преображенный позднее Марком в столь романтичное место. В то время посередине огорода протекал ручей с исправленным руслом, а сам огород был устроен в соответствии с планом из «Английского садовника» Уильяма Коббетта, опубликованного в 1829 году. «Это было – в самом деле было – чудесным образом продуманное и поддерживаемое произведение замечательной красоты», – пишет Этхилл, а затем добавляет, что красота его была не только в эстетических качествах, но и в здоровой функциональности: «когда он по-настоящему соответствовал своему назначению – кормить проживающих в доме людей».

В отличие от Зебальда, она видела в создании таких пейзажей проявление не власти, а щедрости:

Человек, задумавший и посадивший Кедровую аллею, никогда бы сам ее не увидел – ни он, ни его дети, ни даже дети его детей, хотя последние, наверное, могли бы уже лучше представить себе, как она будет выглядеть. Какая щедрость и уверенность в будущем была у этих ландшафтных дизайнеров восемнадцатого века <…> Мы, дети, <…> жили в чьей-то мечте двухсотлетней давности, в месте, задуманном, чтобы поддерживать не только тело его обитателей, но и разум – а может, и душу.

Идиллия, конечно, – если вам повезло там жить, гулять среди кедровых деревьев, собирать мускатный виноград, когда душе привольно в послеполуденном свете.

* * *

Долгое время ошибочно считалось, что Дитчингем – работа Ланселота Брауна по прозвищу Способный, ландшафтного архитектора XVIII века, тесно связанного с созданием парков, которые мы сейчас воспринимаем как английские, хотя они отражают лишь одно из многочисленных направлений парковой моды. Браун получил свое прозвище за то, что мог в любом ландшафте обнаружить способность стать чем-то другим. Это один из самых знаменитых ландшафтных дизайнеров всех времен, добившийся многого мальчик из Нортумберленда, сын управляющего имением и служанки, полностью переменивший английские вкусы, а также акры, и определивший то, как мы до сих пор представляем себе парадиз.

Браун отмел пришедший из Франции парковый стиль XVII века и заменил его новым натурализмом. Ушли строгие линии, формальные украшения, которые сейчас так ласкают слух: партеры, каналы, чаши, балюстрады и площадки для игры в шары, когда-то так занимавшие дворян. Не стало каскадов, где, шумя и пузырясь, по ступеням скатывалась вода, исчезли падубы и плющи, выстриженные в форме фантастических существ, меж которых когда-то бродили гости, словно среди толпы лиственных великанов, кентавров, молочниц, парусных кораблей, а могли лицом к лицу столкнуться с Адамом и Евой, которых обольщает змей, – все три фигуры облачены в густую блестящую зелень.

Забавно, что Браун «изгнал» Адама и Еву, учитывая, что эта перемена стиля глубоко коренится в мильтоновских описаниях Эдема в «Потерянном рае». Писатель и садовник Гораций Уолпол считал, что такие сады придумал именно Мильтон, и неважно, что тот уже давно умер. Уолпол в своем влиятельном трактате «О современном садоводстве» 1770 года пишет: «Один человек, один великий человек <…> счел, что виденные им в садах недостоверные и вымышленные украшения не достойны всемогущей руки, посадившей великолепные сады Рая». Мильтон решил сделать Эдем диким, «различных сельских видов сочетаньем», тем самым на сто лет опередив Брауна, сформулировал идею естественности, которая станет вершиной моды георгианской эпохи.

Однако эти новые парадизы подражали оригиналу не только внешне. Как замечает Зебальд, выселялись и устранялись не только ставшие немодными украшения. Для создания парков в духе Брауна так называемые способные люди физически разрывали на части существующий ландшафт. Запруживали реки, чтобы возникли новые озера, осушали болота, чтобы создать лужайки, прорубали прямые линии сквозь леса, пересаживали взрослые деревья, чтобы те росли красивыми группками, которые критики Брауна пренебрежительно называли пудингами; саму землю перелепливали в новые формы.

К людям относились так же, как к деревьям: их тоже можно пересадить. Безупречные виды в Хэрвуде, Уорикском замке, Одли-Энде, Бовуде, Чатсуорте и Ричмонд-парке требовали устранить поселение или деревню, вместе с кузницей и церковью, трактиром и школой, не говоря уже о жителях. Нередко эти работы выполнялись по частям, в течение десятилетий, и еще не разрушенные дома местных некоторое время ютились по соседству с экстравагантными новыми пагодами или аллеями статуй. В более редких случаях старые элементы перемещали, как в Касл-Ховарде, где деревенская улица превратилась в подъем к Храму Четырех Ветров. Это там Джереми Айронс в роли Чарльза Райдера катает на инвалидной коляске Себастьяна в телефильме по книге «Возвращение в Брайдсхед» – экранизация настолько роскошная и тонкая, что помогает оживить меланхолический миф о доме-усадьбе спустя несколько десятилетий после разрушившей его войны.

Дитчингем приписывают Способному Брауну ошибочно, а вот ландшафт вокруг нашего дома был создан им через пару столетий после его смерти. Если бы Зебальд сегодня шел римской дорогой, он не проходил бы пустые поля с отдельными темными лесопосадками, которые он описывает в «Кольцах Сатурна», а шел бы мимо безупречной подделки под ландшафтный парк XVIII века. Браун прибыл в эти места для благоустройства Хевенингэм-холла – это одна из многочисленных окрестных усадеб. Вероятно, именно в то время, когда он был здесь, наш дом перестраивался на георгианский лад из грубых материалов двух тюдоровских домов, а сады огородили новыми высокими кирпичными стенами из голубой глины.

Браун начертил план переделки парка, но не воплотил его из-за своей смерти годом спустя. Этот план был применен лишь через двести с лишним лет застройщиком Джо Хантом, который сделал себе состояние в агентстве недвижимости Foxtons. В 1994 году он купил Хевенингем-холл и обнаружил изменения, которые предлагал осуществить в поместье Браун, – его перо точно отметило на листе бумаги длиною в девять футов, где должны быть посажены восемьдесят тысяч деревьев. Этот чертеж Хант воплотил в жизнь с помощью ландшафтного архитектора Кима Уилки. Вдобавок он купил пять тысяч акров прилежащей земли и разнообразных строений, назвал получившееся владение «Первозданным заповедником», причем первозданным не в нашем теперешнем смысле нетронутой природы, а в свойственном XVIII веку значении аркадии, земли для неги.

Все старые усадебные здания превратились в гостевые дома: домик садовника, домик егеря, башня с часами, каретный дом, вплоть до самого большого дома со всем его палладианским великолепием. Как и оригинальные ландшафты Брауна, аккуратный, упорядоченный «Первозданный заповедник» был результатом трудоемкой перестройки. Выкапывались озера, высаживались деревья, телеграфные линии убирали под землю, неэстетичные дороги и фермерские дворы вычищались. Анахронистическое внимание к деталям предполагало, что персонал, занимающийся в поместье уборкой, должен ездить на старинных автомобильчиках Morris Minor Traveller, которые постоянно курсировали по дороге перед нашим домом. В постановке участвовали даже овцы: они должны были стоять под таким углом, чтобы их искаженные тени падали на яркую траву.

Я проходила через усадьбу почти каждый день. Другого способа попасть куда-либо просто не существовало. В поместье не было ни следа грязи и повреждений, которые приходят со временем. Всё было с иголочки, непроницаемо как Гейнсборо, плоско как Диснейленд, дома с пилястрами удваивались в серебряных зеркалах рукотворных озер. Той осенью ходил слух – мне рассказал арборист, а я охотно пересказывала его дальше, – что Хант купил Кокфилд-холл, красивый дом эпохи Якова, много лет пустовавший. И в самом деле: вскоре появились бульдозеры и стали выкапывать очередной пруд на месте старого луга.

В ту осень параллельно с Зебальдом я читала открывающую глаза книгу Джона Баррелла «Идея ландшафта и чувство места», и вместе они заставляли меня видеть ту сеть властных отношений, которая не столько скрыта в ландшафте, сколько в нем выражена. Чем дольше я об этом размышляла, тем больше мне казалось, что та дорогостоящая подделка под XVIII век, в которой мы сейчас живем, вовсе не уродство и не аномалия. Наоборот, это отличная иллюстрация того, что ландшафтный парк создавался, чтобы подчеркнуть, у кого есть власть, а у кого нет, и как устрашающе мало эти отношения изменились за последние двести пятьдесят лет. В этой конкретной вариации на тему парадиза воплощена целая идеология правящего класса, и эта версия до сих пор не вышла из моды и не пересматривалась.

* * *

Как и парадиз, английское слово «landscape» «пейзаж, ландшафт», неожиданно скользкое. Мы связываем его в первую очередь с землей, «land», но на самом деле его появление связано с живописью. Слово заимствовано из голландского языка и было техническим термином, означающим картину с изображением сельской сцены: охоты в темном лесу, обеда жнецов – хлеб и груши – среди сжатого поля. Пример такого употребления встречается в одном саффолкском завещании 1648 года: «Также ее светлости я оставляю пейзаж (landskipp), сработанный эмалью по золоту, который в шкафу в моем голландском кабинете». Отсюда значение слова по ассоциации сместилось к сельскому виду, которым можно любоваться, – такое употребление, согласно «Оксфордскому словарю английского языка», впервые встречается в 1645 году в двух контекстах, один из которых – мильтоновский «L’Allegro». Лишь к середине XVIII века слово «landscape» стало употребляться применительно к конкретной местности, например, «саффолкский пейзаж» или «болотный ландшафт», и к тому времени понятие пейзажа уже было неразрывно связано с визуальной ценностью.

Примерно в то же время саму землю тоже стали облагораживать в соответствии с живописными канонами красоты. Очень распространенным образцом для пейзажного парка XVIII века была итальянская живопись: Пуссен, Сальватор Роза и особенно Клод Лоррен. Последний был французом, но творил в Италии, и его обширные пасторальные сцены стали дико популярными в георгианской Англии спустя несколько десятков лет после его смерти, хотя всем, кроме самых богатых покупателей, приходилось довольствоваться подделками или копиями его работ. У полотен Клода схожая композиция: потрясающе гармоничные разноцветные леса и водоемы, холмы и долины, неодинаковыми слоями уходящие к далекому горизонту, на земле наступает вечер. Что бы ни происходило на переднем плане: собрание греческих богов, мелкие сельские драмы, путешествие, – всё это служит лишь дополнением к привлекающей наибольшее внимание яркой арене точки схода перспективы, которая и сама наполовину теряется в молочной синеве. То тут, то там последние отблески вечернего света выхватывают то листок, то ветку, делая их красивее, подчеркивая, что человеческая драма второстепенна и практически неуместна по сравнению с великолепным театром, в котором разыгрывается.

Что пейзажи Лоррена передают мощнее всего, так это ощущение постоянства и устойчивости, того, что события происходят в лоне вечности. Это работает даже в сюжетах, связанных с насилием и непорядком, как, например, на картине «Битва на мосту», включающей бегущих пастухов, группу сражающихся солдат, а также двух человек, которые падают – или их сталкивают – в реку, не нарушая при этом общей мирной атмосферы. Они глубоко аполитичны, в том смысле, который сам по себе является политическим. Широкая перспектива предлагает зрителю принять божественную, всеохватную точку зрения, с которой человеческие драмы представляются естественными и извечными. Это настроение усиливается благодаря выбранному времени суток. Многие пейзажи Лоррена освещает послезакатный свет солнца, когда воздух на короткое время заряжен золотыми частицами и местность приобретает выверенную четкость, как будто это модель, искусно сделанная из стекла или сахарной ваты.

Популярность таких полотен способствовала росту интереса к пейзажам, которые тренированный глаз мог увидеть в желаемых «клодовских» линиях. Был даже специальный прибор для этих целей: зеркало Клода – открываешь футлярчик, там внутри темное овальное стеклышко, а за ним зеркальце. Любители пейзажа становились спиной к виду, которым хотели насладиться, и держали перед собой это зеркальце, где в миниатюре и в дымке отражался пейзаж, похожий на живописное изображение, целостный и загадочный, каким настоящий вид бывает непростительно короткое время.

Зеркало Клода придавало пейзажу в буквальном смысле живописный вид, а благодаря Брауну и иже с ним землевладелец мог пойти еще дальше и физически превратить свои угодья в местность с клодовскими видами. Новые пейзажные сады создавали видимость естественного, но не позволяя природе действовать самой по себе, а воссоздавая ее идеализированную живописную версию. Поклонник Мильтона Гораций Уолпол в своем трактате «О современном садоводстве», написанном в пылу вдохновения 2 августа 1770 года, писал: «Открытая местность есть не что иное, как холст, на котором можно писать пейзаж». (Поуп, обращаясь к своему другу Джозефу Спенсу, сформулировал это раньше и более емко: «Любое садоводство – это пейзажная живопись».) Парки казались более дикими, чем их предшественники-сады, но, выражаясь языком самого Уолпола, это была приукрашенная, лощеная и выхолощенная природа, такая же искусственная, как самый строгий узловой сад или кровать с резными геральдическими элементами.

Иными словами, эта перемена вкуса в сторону естественности включала в себя столько слоев поддельности, вторичности и переделок, что зеркало Клода может служить идеальным ее символом. А может быть, не только зеркало Клода, но и еще одно изобретение того же времени – аха, благодаря которому можно было обеспечить еще более привлекательную возможность обозрения для владельца, разглядывающего бесконечные просторы своего пейзажа, который выглядит будто бы бескрайним, а на самом деле строго ограничен и тщательно контролируется.

Про аха мне рассказал папа, который, на самом деле, проводил тонкую кампанию по индоктринации нас удовольствиями пейзажного сада, в частности, возил нас в Петворт, в Лонглит, в Берли и особенно в Стоу, где были храмы и статуи, мосты, обелиски, выложенные ракушками гроты. Я теперь уже не помню, на какой именно зеленой лужайке он читал нам эту лекцию: аха – это ров с разными стенками с двух сторон, чтобы олени и овцы не могли через него перепрыгнуть, а со стороны дома создавалась иллюзия непрерывного паркового пространства, которое тянется от веранды до горизонта. Отсюда и название: удивленный вскрик «Ах-ах!», когда обнаруживаешь препятствие на пути. Мы с сестрой любили залезать туда и глазеть на мирных коров, оборачиваться, чтобы посмотреть на дом, может, затеять какую-нибудь безумную только что придуманную игру, обсудить наряды, которые мы наденем во множестве вымышленных мест и для кучи выдуманных занятий.

Со знанием дела, сплетнями, остроумием, в своей не особо точной и слегка безумной, как любое проявление вкусовщины (сродни кухонным полотенцам, на которых напечатаны списки вещей, которые дизайнер интерьеров Ники Хэслэм находит пошлыми), заметке Уолпол заявляет, что изобретение аха в 1730 году способствовало созданию первых настоящих английских садов:

Едва было совершено это простое волшебство, как началось разравнивание, скашивание и прокатывание. Земля парка за пределами изгороди, идущей по дну рва, должна гармонировать с лужайкой внутри границ; сад, в свою очередь, должен быть освобожден от чопорной регулярности, чтобы соответствовать более дикой местности за его пределами. Стена на дне рва обозначала границы определенного сада, но не должна была проводить чересчур очевидной разделительной черты между ухоженным и необработанным, участки за пределами сада включены в своего рода общий план, и когда в замысел включена природа, то в ходе благоустройства каждый шаг указывал на новые красоты и вдохновлял на новые идеи.

Я несколько раз перечитала этот абзац, прежде чем понять, что в нем такого странного. Там нет активного начала, никто лично не занимается разравниванием, скашиванием, прокатыванием. Это просто… происходит, пассивно, словно так суждено. Уолпол, сын первого английского премьер-министра Роберта Уолпола, развивает здесь взгляд на историю, который теперь известен как присущий партии вигов, где подразумевается, что само время постоянно пребывает в процессе непрерывного улучшения, где нет поворотов не туда, нет издержек, а есть лишь неуклонное движение наверх, к прекрасным вершинам цивилизации, истины и красоты. Естественным образом. Как будто так суждено.

Сады XVIII о века тоже отражают эти умонастроения, хотя большинство иллюстрируют их не так ярко, как Стоу с его Храмами Древней добродетели и Знаменитых британцев, где бюсты Аристотеля и Платона уступают место своим достойным последователям Шекспиру и Мильтону. Вот это самоуверенность, как сказала Этхилл, но разве это вместе с тем не самообман? Переделать землю по своему образу, реорганизовать ее так, чтобы занять центр и владеть видом. Создать столь коварную подделку под природу, что даже сейчас эти пейзажи и властные отношения, которые они воплощают, ошибочно считаются нормальными, как будто так и устроена жизнь, естественными, постоянными, мягко убеждающими, хотя на самом деле всё это результат захвата территории, которая когда-то принадлежала обществу.

* * *

Урожайная луна на Хеллоуин, а вместе с ней – объявление следующего локдауна. Я посадила под сливой рябчик и бело-розовый тюльпан Клузиуса, Tulipa clusiana. В гости приходил еще один знакомый Марка по садоводству. Мы с Мэттом сделали круг по саду, он опознавал растения и давал советы, охотно сообщая, что спасти не удастся, а что можно обрезать и оживить. После его ухода я исписала целые страницы, пытаясь вспомнить всё, что он говорил. Тогда я еще не знала, какую ключевую роль сыграет Мэтт в воссоздании сада.

Через несколько дней были выборы в Америке. В шесть утра, когда я проснулась, вроде бы лидировал Трамп. Последние пять лет я погрузилась в политику, написала одну за другой две книги о повороте в сторону фашизма, копалась в обломках XX века в поисках зацепок для другого мироустройства. Сад никогда не был для меня местом, куда можно сбежать от реальности, но я действительно полагала, что именно там мои глаза учатся видеть ее по-другому. Как что-то хрупкое, понимала я теперь. Вечно разрушаемое.

Первые заморозки, каждая травинка опушилась серебром. Я сожгла тост, потому что металась между экранами гаджетов. Утро было безупречным. По мере того как опадали листья, свет постоянно усиливался, просачиваясь по краям. Это меня не утешало. Что за ад готовится разверзнуться для людей и для огромного уязвимого мира, который люди так склонны делать непригодным для жизни? Я посадила гауру, которую выкопала из маминого сада, а потом, чтобы отвлечься от телефона, занялась прополкой.

Постепенно внешний мир отступил, и его сменило неизменное явление ежедневности. Приземлился и снова ракетой взмыл ввысь фазан в своем космическом изумрудно-бронзовом оперении. На шелковице щелкали птицы. Я выдрала поникшие незабудку и одуванчик. В парке за нашей стеной кто-то стрелял. Кружили несговорчивые грачи, выкрикивая вопросы по порядку ведения совещания и обсуждая возможности взаимовыгодных переговоров. Я обнаружила еще опята на грядках и клумбах – они пробрались к артишоку и большой заросли мордовника, но ни тот, ни другие, кажется, никак не страдали от их присутствия. В воздухе витал аромат спелых фиг. Сад был таким красивым, каким-то тягучим, что было трудно вытащить себя оттуда. Какая самонадеянность думать, что всё это тоже не реальность.

Локдаун должен был начаться в полночь. Пока я принимала ванну, послышалось несколько отрывистых звуков фейерверка, а когда я вышла, Висконсин уже определился. Это тянулось несколько дней. Когда последний штат окрасился в голубой цвет, я сгребала листья в саду и складывала их в мешки для перегноя. Секунду спустя объявили о победе Байдена, и четыре года непрестанной тревоги закончились. Это было странное ощущение, как в мультике – злая ведьма растаяла, только красный галстук и уродливый парик валяются в луже на полу, – и я не доверяла ему, даже наслаждаясь чувством заново открытого горизонта.

Одна эпоха не копирует другую, но я уверена, что мексиканская стена Трампа обострила мои чувства по поводу ограниченного благоустроенного парка и того, что он символизирует. Когда язык отчуждения перестает быть зашифрованным и на нем начинают говорить недвусмысленно, к его скрытым формам тоже начинаешь быть более чувствительным. Мне хотелось знать, каково это – оказаться лишенным собственности в результате работ по благоустройству, которые принимали столько обличий и так сильно меняли ландшафт, и мне повезло в этом, ибо кто-то наблюдал за этим с болью в сердце, более того, нашел время, добыл бумагу и даже сделал из чернильных орешков и зеленой меди, отмоченной в дождевой воде, чернила, которыми записал то, что увидел.

Имя Джона Клэра я впервые повстречала в одном стихотворении. Это была короткая строфа Теодора Рётке под названием «Услышано в палате для буйных», о том, что если тебя заберут на Небеса, то это не такая уж плохая судьба, если там можно будет трапезничать и сквернословить с поэтами. Там перечисляется несколько кандидатов, а заканчивается список словами: «и этот милый человек Джон Клэр». Эта фраза мне запомнилась, так что первое, что я узнала о крестьянском поэте из Нотргемптоншира, было то, что он милый и сумасшедший, совершенно не похожий ни на кого другого в толпе, расхаживающей по чертогам литературы.

Он родился в 1793 году, единственный выживший из пары близнецов, в болотном краю, в деревне Хелпстон, что в нескольких милях от Берли, где находится сад, очень плотно связанный с деятельностью «Способного» Брауна. Отец Джона, Паркер Клэр, был батраком на полях, но полученный от этой работы ревматизм постепенно отнял у него возможность эту работу выполнять. Самым ценным имуществом семьи была яблоня «Голден Рассет», плоды с которой в хороший год могли обеспечить арендную плату, но неурожаи и рост цен на продовольствие приводили к тому, что плохих лет было намного больше, чем хороших. Разыскивая информацию о своих предках, Клэр не нашел никого более впечатляющего, чем «садовники, приходские писари и скрипачи».

Сам Клэр рос мечтательным, капризным, целеустремленным, настойчивым, необычайно талантливым ребенком, подверженным приступам обморока и часто терявшимся в своих стремительных мыслях. Рассказывая о своей юности, он описывал себя как старательного работника («хоть и один из самых хилых, но упрямый и упорный»), хотя в моменты большей честности признавал, что из-за сочетания лени и робости он был катастрофически плохо приспособлен к работе за деньги. Когда его отпускали с полевых работ, он ходил в школу, к учебе – сам он, используя определяющую метафору эпохи, называет ее «улучшением», «improvement», тем же словом, что и «благоустройство», – относился с ревностным интересом, но ему приходилось прерывать занятия по всё более настойчивым требованиям сельскохозяйственного календаря (соседи скептически полагали, что его привычка к чтению «служила ни для какого другого улучшения, кроме как отправить дурачка в работный дом»).

В полях было место и долгу, и досугу. Девять месяцев в году Клэр проводил под открытым небом: полол сорняки, следил за лошадьми, отпугивал птиц или бок о бок с отцом молотил цепью детского размера, ведь даже взрослым он не дорос до хилых пяти футов. Такие работы были прекрасны тем, что от них можно было отлынивать и в одиночку либо с кем-то бродить среди кротовых кучек, смотреть на птиц и насекомых, выискивать цветы и гнезда, удить рыбу в ручьях, читать шестипенсовые книжечки вроде «Красной Шапочки» или «Долговязого Тома Посыльного» или тренировать почерк на обрывках коричневой и голубой бумаги, в которые у матери когда-то были завернуты сахар и чай.

Когда ему было двенадцать или тринадцать лет, он бросил школу, и сосед взял его мальчиком-пахарем. Именно в тот год, когда он занимался этим не самым неприятным подневольным трудом, обозначилось его будущее. Молодой ткач дал ему почитать отрывок из длинной поэмы Томсона «Времена года», и он так проникся, что выпросил у отца денег и пошел пешком пять миль в Стэмфорд купить себе эту книгу. Был рабочий день, он так нестерпимо хотел ее прочитать и так внимательно следил, чтобы его не увидели, что перемахнул через стену парка Берли и засел там, «читая книгу и обозревая красоты искусной природы парка, я по дороге домой стал сочинять рифмованные описания». Позднее он перенес эти описания на бумагу – свое первое, хоть и не совершенное, стихотворение.

«Искусная природа», восхитившая его, разумеется, была делом рук «Способного» Брауна, который приехал в Берли в 1754 году и в течение двадцати пяти лет продумывал и совершенствовал устройство парка. Говоря словами гида по Берли, это его гений, «размышляя над бесформенной массой, извлек из кажущейся необузданности весь тот порядок и великолепную гармонию, которая господствует теперь». Вскоре после прыжка через стену Клэр вернулся в это пространство гармонии в сопровождении своего отца в надежде, что его возьмут помощником садовника. Его наняли учеником садовника на три года за семь шиллингов в неделю и определили работать в огородах: приносить в дом салат и горошек. Долго он там не продержался. Он боялся главного садовника, агрессивного пьяницу, и, хотя цветы он любил, «пресытился неизменной одинаковостью сада».

Он не мог ни писать, ни думать, потому что писательство и размышление исходили каким-то образом из внешнего мира, из разнообразной местности за пределами кованых железных ворот Берли, из пестрого одеяла вересковых пустошей, засеянных и распаханных полей, лесов и ручьев, среди которых он вырос. Парк был искусен, но он любил безыскусную природу, своенравную и непокорную. В отличие от своих образованных современников, Клэр не смотрел на природу как на бесформенную массу, и ему не был интересен обзор с позиции господина, который расчищает и упорядочивает. Ему больше по душе был взгляд, когда лежишь в траве на животе и окунаешься в мельчайшие подробности зачарованного, вечно чем-то кишащего мира. Такой погруженный взгляд и порождает его поэзию. Он ходил и по дороге бормотал про себя строчки или присаживался и записывал их на верхушке шляпы.

Приведу полевую песню Клэра, свежую, как тот день, что в ней сохранен. Ничто не замещается чем-то другим, всё связано друг с другом:

разноцветье на плоских раскинутых полях расчерченных на клетки разными злаками как цвета на карте подкрашенные головки цветущего клевера тронутая солнцем зелень зреющего сена более светлые оттенки пшеницы и ячменя перемешаны с солнечным сиянием желтой дикой горчицы и словно пунцовый закат голова болит от васильков которые собирают свои восхитительные цвета в большие простыни над землей и тревожат злаковые поля разрушительной красотой.

Так это и льется, одна деталь подхватывает другую, в непрерывной молитве и восхищении.

Оставив Берли, Клэр стал браться за любую работу. В восемнадцать лет побывал в ополчении, недолго, вернулся со службы с экземпляром «Потерянного рая» – эта поэма всегда доводила его до слез, когда в конце ангелы с пылающим мечом изгоняют Адама и Еву из Эдема. Во многом это была история его жизни. На следующий год дом, где жила его семья, перешел к другому владельцу, который вскоре поделил здание и сад на четыре хозяйства и поднял плату с тридцати шиллингов до четырех гиней за то, что равнялось одной комнате.

Всё сильнее погрязал в долгах, за аренду не заплачено, родителям пришлось с позором полагаться на приходское пособие. Подрабатывал на обжиге извести – грязная белая работа; влюбился – не вовремя, ведь денег на свадьбу не было. Постоянно пытался урвать время погулять по полям, старался донести до мира свои стихи – нелегкая задача, ведь отправлял он их в замызганном конверте, запечатанном сапожным воском. Происхождение его не играло ему на руку, но при этом было источником богатства в том смысле, что ни один поэт, рифмовавший строки о лесах или временах года, не обладал ослепительной ясностью Клэра, поражающей точностью его взгляда.

Затем, в 1820 году, перемена судьбы. Он женится на Пэтти, а его стихи из грязного конверта опубликованы и имеют успех, о котором он мечтал в детстве. «Стихотворения, описывающие сельскую жизнь и природу» проданы в количестве трех тысяч экземпляров всего за год – это намного больше, чем у его современника Китса. Два местных землевладельца, лорд Фитцуильям из Мильтон-холла и маркиз Эксетер, чьей резиденцией был Берли, назначили ему содержание. Теперь Клэр то и дело мотался в Лондон и обратно, знаменитый поэт и, по собственному признанию, деревенский клоун, в одолженном черном пальто до пят, которое он не снимал даже в жарко натопленных комнатах, потому что стыдился одежды под ним. Неистощимый аппетит к пиву, которое было дешевле хлеба. Шатался по ночному городу, бормоча «О Боже», очень боялся ходить по неосвещенным улицам, где орудуют воры и гоблины. Всё ещё пьяный, когда выходил из экипажа, возвращаясь к жене, которая могла подумать, как Питер Куинс (Пигва), смотрящий на осла, в которого превратился его друг: «Спаси тебя бог! Ты стал оборотнем!»[22]

Не так-то просто лавировать между разными мирами, бороться с переменчивыми ветрами презрения и славы, то возноситься, то падать игрушкой в руках судьбы, и состояние Клэра, и без того нервного и чувствительного, временами расшатывалось совсем. Подводило здоровье, ухудшалось настроение, тревожили мысли о смерти, преследовали зеленые чёртики, снились три ночи в аду. Каждая следующая книга была менее успешной, чем предыдущая, дом наполнялся больными детьми, а крестьянский поэт Нортгемптоншира продолжал тяжело трудиться в зимнем поле, отмеченный инаковостью, но не оторвавшийся от своих изначальных корней; подозрительный, вызывающий тревогу, ушедший от них достаточно далеко лишь настолько, чтобы возвращение домой стало невозможным. Он писал: «Столь долго я был постояльцем, в стеснении и уповании».

Всё это так, но, по мнению самого Клэра, главный удар случился за много лет до публикации его первых стихотворений, в 1809 году, когда был принят акт об огораживании общинных земель Хелпстона. Огораживание тоже стало крупным мероприятием по улучшению, на этот раз сельскохозяйственных земель, которые были отняты у людей и цинично переданы для получения прибыли в частные руки. В средневековой системе открытого землепользования, которая всё еще практиковалась во многих местах, в том числе в Хелпстоне, деревня находилась в центре между двух-трех огромных полей, разделенных на множество сдаваемых в аренду полос. Поля эти обрабатывались сообща и по очереди, так что в любой момент времени часть земли была засеяна, а часть отдыхала под паром. Необработанная территория за пределами полей считалась либо общинной землей, где работники пасли скот, собирали дикорастущую еду или дрова, либо пустошью, если была непригодна для возделывания: болота, трясины, топи.

Огораживание по сути было приватизацией, захват земель был легализован ворохом новых законов. Поля, когда-то открытые и общие, были отобраны у работников, которые веками их арендовали, заново поделены и огорожены заборами как частные угодья своих владельцев. Общественные земли и пустоши впервые стали возделывать – этот вопрос как-то поднимал Мильтон: оттуда насильно изгоняли людей, которые благодаря этим территориям выживали. Во многих частях страны такие перемены происходили уже в течение нескольких столетий, постепенно, и закреплялись частными соглашениями, но Клэр родился в эпоху самого сильного распространения парламентских огораживаний – организованного и формализованного процесса реорганизации землевладения и землепользования в местах, где средневековое устройство до сих пор почему-то оставалось нетронутым.

Парламентские огораживания проводились с целью модернизации сельского хозяйства за счет более рационального использования земли, устранялось ее изначальное разрозненное распределение и реорганизовывалось в пользу максимальной выгоды для владельца. В этом смысле процесс был похож на образование парков. В самом деле, огораживания иногда давали землю для устройства парков либо благодаря увеличенной арендной плате обеспечивали средства на их создание. В том и другом случае не учитывались существующий ландшафт и люди, которые от него зависели, то и другое было попыткой создать ландшафт власти, жестко исключающий из себя человека. С момента коронации Георга III в 1761 году до принятия Общего акта об огораживании в 1845-м было принято около четырех тысяч актов об огораживании, которые передавали более пяти миллионов акров открытых полей, общинных угодий и пустошей в частное владение и возделывание, и этот процесс приватизации стабильно продолжается до сегодняшнего дня.

Вопрос о том, насколько этот процесс повлиял на самые бедные слои сельского населения во времена Клэра, до сих пор вызывает споры среди историков. Для арендаторов и крестьян, которые могли подтвердить свои права, была предусмотрена система компенсаций, а в некоторых местах, вероятно, потеря земельных прав нивелировалась тем, что стало больше доступной работы, по крайней мере временно, пока огораживания реализовывались физически. Можно соглашаться или не соглашаться с Марксом, что это была разновидность грабежа, при которой «лендлорды сами себе подарили народную землю на правах частной собственности»[23], или с Оруэллом, что «захватившие землю <…> совершенно неприкрыто забирали наследие собственного народа не по какой иной причине, как то, что у них была такая власть», но практика огораживаний отчетливо указывала на тот болезненный факт, что неоспоримое право на землю принадлежит только тем, у кого она в собственности, а не тем, кто на ней работает, знает ее или от нее зависит. Процитирую еще один, последний голос протеста – историк Э. П. Томпсон в книге «Становление английского рабочего класса» пишет, что это было «кульминацией длительного секулярного процесса, в ходе которого были подорваны привычные людям аграрные производственные отношения».

Я в принципе согласна с Томпсоном, но всё-таки не эти фундаментальные экономические выкладки привели к чувству опустошенности у Клэра. Как и создание парков, огораживание приводило к изменению порядка и географического, и общественного. Потеря общинных угодий и пустошей, осушение болот, срытие холмов, вырубка леса, изменение течения рек, остановка ручьев, разделение полей, возведение заборов и изгородей, дорожное строительство, перекрытие пеших тропинок («перекрыть или упразднить как излишние или не представляющие необходимости», как гласит хелпстонский акт об огораживании) – всё это нарушало отношения совсем иного вида, экологическую непрерывность, участником и любящим свидетелем которой Клэр себя ощущал.

В известном пассаже о том, как он в детстве заблудился в Эммонсейлской пустоши, Клэр пишет, как шел среди дроков, «пока не вышел из своего знания, и сами дикие цветы и птицы, казалось, меня не позабыли». Словом «знание» он обозначает знакомую землю, место, которое ему известно, а еще, как замечает Джон Баррелл, здесь есть намек на то, что само знание – функция места, где способность видеть смысл, понимать, есть результат того, что ты в каком-то смысле укоренен, ты дома, и что еще более удивительно – это чувство дома взаимно: не только ты знаешь, но и тебя знают.

Такой образ мыслей находил во мне отклик. Во многом именно этим я и занималась в саду: знакомилась поочередно с растениями и тем самым находила единение с местом. Нередко ночью, ложась спать, я мысленно бродила по саду, придумывала, где можно посадить ирис или устроить еще один пруд, или просто ходила от одного дерева к другому, представляла себе, как выглядят сейчас, в не совсем кромешной темноте, магнолия и шелковица. Каждое найденное, осмотренное и, наконец, определенное растение было как стежок на гобелене, становилось обитателем бесформенного пространства. То, что было просто зеленью, обретало черты, становилось не просто опознанным сортом или видом, а личностью со своей уникальной историей и обликом. Я и сама менялась в процессе, моя собственная история, мой мысленный ландшафт расширялись, вмещая в себя тот сад, который я создавала.

Клэровское понятие о знании как о чем-то взаимном помогает объяснить горечь и отчаяние, которые охватили его, когда любимые места оказались разрушены: погибли Сорди-Уэлл, Бэрроуз, Лэнгли-буш и Ли-Клоуз, на месте дубравы и ясеневой рощи остался «покинутый» орешник. Клэр писал: «Все мои любимые места постигли напасти», и в своих стихотворениях он то и дело возвращался туда, одержимо воссоздавая их исчезнувшую прелесть, стеная о том, что их разграбили и разорили. Он видел то, что было скрыто от глаз сторонников огораживаний: тонкую и причудливую взаимосвязь вещей. Ущерб был нанесен отношениям, и потеряно было намного больше, чем просто способ найти средства к существованию, не говоря уже о месте, на которое можно любоваться, о ценном для эстета виде.

Сорди-Уэлл перекопали и превратили в карьер, где добывали камень для строительства дорог, но потеря этой местности отразилась и на других видах. Клэр первым сформулировал это, и его пчелы, которые «робко и зазря кружат, / цветов не находя», – это вестницы многовекового разрушения во имя улучшений. В рай вломились. Не помогало и то, что в те голодные годы из-за отсутствия работы ему нередко самому приходилось присоединяться к бригадам, которые на скорую руку сажали живые изгороди и ставили заборы, превращая землю из открытой для всех тайны в расчерченную на клеточки частную собственность.

* * *

Больше всего у Клэра меня привлекала в том числе странная роль, которую в его незавидном положении сыграл сад. Принято утверждать, что его стихи – своего рода спасательные работы, что в стихах он постоянно воссоздает пейзаж, который находится в опасности либо разрушен. Он вспоминает места, которые потерял, и растения, которые там росли, сохраняет для потомков их чудесные нортгемптонширские названия: jiliflowers, ladslove, clipping pinks и blood walls[24] – последнее с насыщенно-багряными полосами, несомненно, желтофиоль, которую я посадила у сарая. Описания у него так точны, что по его стихам и письмам опознаны более четырехсот диких и садовых цветов.

Однако после огораживания Клэр работал над реконструкцией Эдема еще и физически, по крайней мере, пытался собрать и сохранить в безопасности его сияющие обломки, превращая свой сад в такой же ковчег, каким были его стихотворения. В письме своему другу Рипу, художнику Эдуарду Виллиерсу Риппингиллю, пытаясь заманить того в гости, Клэр писал: «Около задней двери у меня садик, который я до отказа заполняю Цветами, ведь я их, как дурак, люблю, и сейчас я очень сильно стараюсь стать Цветочником, правда, пока без особого успеха».

Цветочником в те времена называли того, кто выращивает цветы, а не продает, и когда популярность поэзии Клэра пошла на спад, он, видимо, нашел среди них приют. В его обширной библиотеке – множество книг по садоводству, включая том агронома Джона Аберкромби, купленный на жалованье еще в бытность помощником садовника в Берли. Дневник, который он начал писать в понедельник 6 сентября 1824 года (очень жаркий день, тем не менее окончившийся дождем), представляет собой мешанину из многих вещей: это и журнал здоровья, и дневник чтения, и записная книжка натуралиста, и реестр писем, но во всё это вплетается рассказ Клэра о саде.

Я обожала читать этот дневник. У меня возникало чувство причастности, когда я узнавала, что в такой-то день он выкопал луковицы гиацинта или что зацвел терновник, – точно такие же вещи я записывала в свои черные тетрадки формата A5. Тот октябрь был совсем не такой, как сейчас: расцвела ромашковая астра, «плотно усыпанная своими маленькими кучками цветков-звездочек», конские каштаны роняют листья, и они «желтыми кучами валяются вокруг дерева». Клэр делал заметки о своих находках во время прогулок и мечтал о собрании стихотворений под названием «Сад с дикими цветами», а может быть, и о книге по ботанике, целиком написанной по-английски, потому что он терпеть не мог линнеевскую таксономию, «эту тяжелую систему непроизносимых прозваний». К концу месяца раскрылись хризантемы: бордовая, темно-желтая, белая, фиолетовая, розовая и ярко-желтая, но шоколадной или кофейной, которые он хотел, не было.

Хризантемы были садовыми цветами, как и ушковые примулы, которые Клэр выращивал в самодельном «театре»[25] в сарае, но в саду он сажал и дикие растения, которые выкапывал на прогулках. Вороний глаз из Оксни-вуда, желтая кувшинка, которую надо посадить в корыто, конский шарик (калужница болотная) в сыром углу, много разных папоротников в цветнике, огороженном самшитом. В январе он собирал землю с кротовых кучек для своих клумб, а в списке вылезших растений появились «выглянувшие» (любимое клэровское слово) весенники и алая маргаритка. Он взял себе для сада отросток барбариса, а месяц спустя кустик вереска из Сорди-Уэлла, потом кусты утесника, который он называет не gorse, а furze, с Терниллс-хит, потом несколько кустов того и другого с Эйлсворт-хит, а потом ирисы, примулы и черенок от черной ольхи.

Это был довольно распространенный способ добывать растения для сада, но в случае Клэра именно те места, которые он выбирал, и конкретные растения, которые он оттуда приносил, очень сильно связаны с его элегиями, написанными под впечатлением от огораживаний. Его сад был как бы живой версией «летних ковриков» – деревенские дети делали их каждый год: собирали полевые цветы и втыкали их в полоски торфа в качестве украшения. Клэр очень любил эту традицию и даже назвал так свою последнюю, неизданную, книгу стихотворений. В саду растения можно сохранить на более долгий срок, чем на торфяной подушке, и пусть в этом саду нельзя было даже надеяться воспроизвести утерянное в полном масштабе, всё же на время он позволил Клэру сберечь очарование дикой растительности.

Во время одной такой ботанической вылазки его приняли за браконьера, и он в ярости писал, что эти новые «жулики» превратили лес в «тюрьму». Он увлеченно собирал папоротники, а потом стал одержим орхидеями (в его бумагах есть список названий: кукушечная, пчелиная, паучья, лилейнолистная, пятнистая, шлемоносная, женская, красный человечек, зеленый человечек[26]). Во время одной охоты за орхидеями он, подобно полевым работникам из Middlemarch, наткнулся на возмутительное зрелище: люди размечали землю для строительства железной дороги. Она должна была пройти прямо через Раунд-оук-спринг и Ройсез-вудз, и Клэр в отчаянии сделал заметки об этих новых разрушениях, правда, в отличие от селян, вызвавших столько изумления у Джордж Элиот, он не стал нападать на этих людей с вилами.

Через год записей в дневнике становится меньше и меньше, затем в 1828 году они ненадолго возобновляются – две печальные заметки о плачевном состоянии здоровья. К 1832 году Клэру стало так плохо и он настолько стал страдать душевно, что его друзья и покровители помогли ему обосноваться в домике в Нортборо, в трех милях от Хелпстона. Там был большой сад и огород, но переезд плохо сказался на состоянии Клэра, словно расширил разрыв, усилил и без того мучительное чувство потери и отчуждения. В Нортборо, на твердой почве на краю болота, земля была совсем другая. Там не было лесов, пустошей или зарослей утесника, где он мог бы гулять, и он остался без последних сохраненных остатков после катастрофы, которую и без того едва вынес. В разрушении своего Эдема он винит то огораживания, то этот переезд, хотя помимо прочего с грустью соглашается, что всё это – последствия самого взросления, когда просыпаешься и оказываешься в холодной неприглядной действительности. Несколькими годами ранее, вспоминая деревенские праздники своего детства, он писал: «Ах, что за рай начинается вместе с жизнью и что за пустыня открывается вместе со знанием мира! Конечно, райский сад для наших прародителей был не чем иным, как входом в жизнь, а потеря его – их знанием мира».

Мир становился к нему всё более враждебен. Строки его писем из Нортборо практически наполовину состоят из тревог и наполовину из оправданий. «Мне нехорошо. Мне жаль. Ухудшающееся состояние здоровья». Он сравнивает себя с вьючной лошадью, у которой впереди разве что «тяжелая ноша и скверная погода». Он описывает кошмары, которые видит наяву, но при этом в его письмах всё еще есть место цветам. Он давно уже обменивался желанными растениями по почте, в частности со своим другом Джозефом Хендерсоном, управляющим садом в Милтоне, с которым он ходил на поиски папоротников. Среди приобретенных таким способом диковинных редкостей – белый пион, розовые левкои, печёночница, первоцвет, вислоплодник шероховатый и ползучая глоксиния. Теперь, в 1836 году, он просит у Хендерсона жимолость и махровый дрок, самый любимый Клэром «пылкий» цветок с пустошей, однако Клэр уже настолько ослаб, что друг отправляет ему вместе с посылкой человека, чтобы помочь посадить его в землю.

Этот самый дрок, вероятно, был последним растением, посаженным в саду Клэра. В июне 1837 года он добровольно поселился в приюте Хай-Бич в Эппингском лесу, и там ему временами казалось, что он – поэт Байрон, лорд Нельсон или кулачный боец. Летом 1841 года он сбежал и прошел пешком от Эссекса до Нортборо, «охромевший и сломленный». Ту осень он провел на свободе, а 29 декабря 1841 года его признали сумасшедшим и снова поместили в приют для душевнобольных в Нортгемптоне. Ему разрешалось пользоваться библиотекой, писать, принимать горячие ванны и ежедневно гулять в Нортгемптоне, с ним обращались дружелюбно и уважительно, но ему нельзя было уходить даже на одну ночь. В этом приюте он пробыл до смерти, 20 мая 1864 года, затем его тело наконец отправили поездом домой, в Хелпстон.

От такой потери не убежишь. У Клэра отняли две самые большие ценности: свободу и дом. В приюте, который он называл «дурным Местом», «чистилищем ада» и «Бастилией», письма его становились всё короче и нерегулярнее, иной раз в них вообще не было гласных, но всё еще встречались родные вольные цветы, как символы того, без чего ему теперь приходится жить. Он сам это описал на клочке бумаги, который отдал доктору Несбитту, главному врачу приюта: «Где цветы, там Бог, и там я свободен».

В письмах сыну Чарльзу он непременно спрашивает про семью, а потом про цветы, как будто они тоже родственники. Он пишет, как они однажды «непрерывно» с ним разговаривали, и добавляет – правда, там оборвана страница, – «Я надеялся, что мне доведется увидеть Сад и Цветы [раньше]». В апреле 1849 года он продолжает вспоминать свои былые вылазки за растениями: «Я очень сильно хочу вернуться и смотреть за садом и охотиться в Лесах на желтые гиацинты Первоцветы и голубые Примулы как обычно». Через полгода, с ноткой обиды: «Ты никогда не рассказываешь мне мой милый Мальчик когда я вернусь Домой я здесь уже Девять Лет или Около того и я очень сильно хочу домой <…> как у тебя с Цветами».

Возможно, он боялся, что память подводит. На клочке бумаги он написал список из девяти растений, в том числе там были акониты, мать-и-мачеха, фиалка душистая, морозник черный, – жалкие остатки знакомого ему былого великолепия. Последнюю свою запись он сделал карандашом, 12 мая 1850 года, ему оставалось жить еще четырнадцать лет, – эта запись была настолько похожа на его старые заметки натуралиста, что невозможно понять, в каком он был состоянии. Растения продолжали быть его опорой. «Сливы Груши и Яблони в цвету и сады все цветут». Вот верное свидетельство тому, как много могут значить растения, как они могут дать человеку устойчивость и равновесие, что было со мной и многими другими людьми, – и вместе с тем свидетельство тому, сколь губительно, когда разрываются отношения людей с землей, намеренно и ради прибыли. Два месяца спустя, снова Чарльзу, и так любезно: «Я всё еще люблю Цветы».

IV. Садовник высочайший

Я вышла посмотреть на луну и по тому, как захрустела под ногами трава, поняла, что ударили заморозки. Утренний сад серебрился. Последние георгины почернели, а по глицинии тянулись блестящие нити паутины. Я зашла в садик с прудом и заметила какой-то голубой отблеск около фигового дерева. Опустилась на колени посмотреть. Оказался маленький ирис, неожиданно вылезший из кучки пожухлых листьев под стеной. Он был не один: другие цветки были свернуты в тугих бутонах, – поэтому я сорвала его и унесла в дом, чтобы определить. Согласно «Справочнику садовода» Вуттенс, это был Iris unguicularis, алжирский ирис, цветущий зимой и подходящий для пересушенного песка Восточной Англии. Он был очень красивого, насыщенного голубого цвета, и я подумала, что это может быть сорт «Мэри Барнард». Дома он наполнил гостиную пряным ароматом, приятно сочетавшимся с резким запахом дыма от старых поленьев.

Даже в декабре всегда можно отыскать цветов если не на вазу, то хоть на подставку для яйца, чтобы поставить их дома или отнести Полин, моей соседке, которой в том году исполнилось девяносто лет. Букетики из космеи, безвременника и полосатых георгинов уступили место первым нежным предрождественским подснежникам, вслед за которыми зацвел рождественский самшит, появились серно-желтые колокольчики магонии и зимний жасмин с растопыренными, словно в прыжке, лепестками. Я собирала их по утрам, и это неизбежно приводило к более масштабным расчисткам. Наклонилась выдрать заплесневевшую аквилегию или скелет от мака – и обнаружила, что прошел уже не один час, а я вся в ворохе листвы и с семенами наперстянки в волосах.

День за днем я очищала сад до самых его костей, выдергивала сорняки, обрезала омертвевшие части растений. Алканна, звездчатка, ползучий лютик, колдуница, ржавые листья манжетки. То, что я срезала, отправлялось в компост, а самые злостные сорняки я запихивала в мусорные мешки, чтобы потом вынести их на свалку. К мусорным контейнерам и обратно с нагруженной тачкой, которую затаскивала по ступенькам в пустующий гараж и вывозила с другой его стороны во двор. Еще одно мшистое, несколько таинственное место. Высокие стены, тихо, как в колодце, вымощено этими черными плитками с желобками, похожими на шоколадку, и полно покрытых паутиной лестниц, гнилых вишневых бревен и прочего хлама, среди которого уже растут крапива и папоротник.

В дальнем конце двора стояли две бетонные кадки – наверное, когда здесь функционировала конюшня, сюда сваливали навоз. В левой хранился готовый компост – крошащаяся черная куча, в которой иногда попадались старые бирки от растений или ржавые гвозди. Другая сторона была вотчиной Иэна, которую он обустраивал с медлительной и временами сводящей с ума точностью, с которой он подходил к любой ручной работе. Он рубил ветки на дюймовые кусочки, перекладывал их слоями скошенной травы и картоном и всю эту кучу, пока еще не начавшую преть, накрывал синим водонепроницаемым брезентом и придавливал сверху кирпичами.

Той зимой мы задумали два больших дела. Во-первых, оборвать большую часть плюща с северной стены, чтобы потом пустить по ней клематис и розы. Пчелы очень любят цветки плюща, а птицы используют его как укрытие, но он не обрабатывался десяток лет и превратился в висящие перекрытия, через которые не просачивался дождь, а в саду стало еще темнее и суше, чем было изначально. Иной раз отрежешь ветку секатором, потянешь хорошенько – и с удовольствием отрываешь целый ковер из переплетенных волосатых коричневых корней толщиной с мою руку. В основном, правда, стоишь на стремянке, переползаешь с места на место с отверткой и ножовкой, с трудом выковыриваешь эти корни из цемента и бросаешь на землю.

Во-вторых, что-то нужно было делать с почвой. В основном саду она была песчаная и пористая, совершенно не удерживала воду, а в садике с прудом была вся покрыта бархатистым ковром мха, через который там и сям проклевывались носики новых луковичек. Стволы гибискусов тоже были покрыты мхом. Плохой знак: значит, почва настолько кислая и уплотненная, что корням растений не хватает воздуха и питания. Нужно удобрение и аэрация, но я не могла всё перекопать, пока не увижу, что же там вылезет. Компоста на мульчирование всего сада было маловато, и в конце ноября я оптом заказала тонну перегноя.

До его приезда мне надо было расчистить клумбы. Каждый день после завтрака я выходила, если шел дождь, поднимала капюшон и не прерывалась ни на что, позже допивая забытые чашки кофе, сваренные несколько часов назад. Чем больше я срезала, тем больше находила. Зародыши-бутончики морозника с туго запеленатыми розовыми и зелеными лепестками. Зеленые бутоны японской айвы приоткрылись и проблескивали коралловым цветом. Я сметала желтые листья шелковицы, золотые – орешника, и с ними высвобождался насыщенный, пьянящий запах гнилых фиг. Только буковая изгородь не изменяла своему медноцветью и изящно отражалась в черной воде пруда. По ночам я в уме занималась посадками, прикидывала, куда можно посадить нерины или Anemone coronaria, чтобы они образовали цветовые пятна.

Утром накануне того дня, когда должны были привезти перегной, шел такой ливень, что река вышла из берегов. От воды в воздухе вся зелень стала насыщеннее, словно каждая капелька была увеличительным стеклом. Мох практически шевелился. Я, сидя на корточках, соскребала и поднимала одну за другой плюшевые полоски мха и только потом проходилась по почве рыхлилкой от края до края. Когда я закончила, дождь уже прекратился, и в небе повисли две половинки радуги, не соединенные друг с другом. Я ушла в дом и развесила бумажные гирлянды.

А потом я слегла. У меня опять был плеврит, хотя, судя по записям в дневнике, 8 декабря я всё равно вышла разбрасывать перегной на клумбы у пруда и по бордюрам с шелковицей и розами. После этого неразумного поступка доктора приговорили меня к строгому постельному режиму, в груди болело, дождь не переставал. Первый снег я увидела из окна. Пока я отсыпалась, приезжали строители ремонтировать теплицу: они заключили ее в фанерный короб, а потом разобрали. Иногда до меня доносился шум их радиоприемника вперемешку с ударами молотков. «Темнеет, когда нет еще четырех, – писала я. – Повсюду листья глицинии».

Воспряла я за несколько дней до зимнего солнцестояния, теплицу как раз освободили из панциря. Строители собирали инструменты, а самый молодой белил стены. От неё отражался свет. Мне была противопоказана тяжелая работа, и я стала приводить пространство в порядок театрально медленно, носила по одному горшку с пеларгониями за раз, хотя, если верить дневнику, я также нарядила елку и сгребла листья еще с нескольких клумб, прочесала граблями газон, посадила пион «Ведьма Молли» и вскопала грядку рядом с теплицей. Неудивительно, что я продолжала жаловаться на боль в груди или что днем непременно забиралась в кровать вздремнуть или почитать детектив.

Ко дню солнцестояния вся оснастка теплицы была на месте, и растения отбрасывали на стену огромные зимние тени. Это было отличное место, чтобы провести самый короткий день. Я всегда любила зимнее солнцестояние, при этом летнее мне казалось странно неуютным. Как может начать убывать свет, когда лето еще даже не вступило в свой разгар? Как будто всё закончилось не начавшись. А в декабре несоответствие длины дня времени года гораздо радостнее. Как бы ни было холодно, каждый следующий день будет новая порция света, прививка от мокрой тяжелой зимы.

Пора было обедать, но мне не хотелось идти домой. Я каталась по теплице в офисном кресле и наводила порядок на стеллаже, ручки и бирки у меня хранились в банке из-под варенья. Я выставила в ряд грабли и лопаты, как в полиции для опознания, и заняла старый книжный шкаф Марка бутылками подкормки для помидоров «Томорит» и пакетиками удобрений для роз, клеевыми кольцами для плодовых деревьев, убрала туда стимулятор корнеобразования в порошке, семена газона, мотки проволоки, клубки зеленого шпагата, горшочки для рассады и всякие камни, приглянувшиеся мне на разных пляжах много лет назад. Мешки с компостом я сложила под нижний ярус стеллажа, под другой нижней полкой штабелями составила пластиковые цветочные горшки. В качестве завершающего штриха повесила на гвоздь на стене зеленое сито для просеивания почвы. Штаб. Командный пункт.

Я всегда хотела теплицу. Само английское слово – «greenhouse», «зеленый дом», – такое приятное, предполагает одновременно два смысла: место дикое и одомашненное, закрытое, однако при этом прозрачное, упорядоченное, но благоприятствующее обильному росту. Я с детства была их ценителем. Мне нравятся теплицы и оранжереи любого размера, будь то Тропическая оранжерея в Кью[27] или крошечный необогреваемый парник на участке, особенно если там есть пруд. У меня в телефоне хранились десятки фотографий из прошлых путешествий: викторианская оранжерея из чугуна и стекла в Белси-холле, входишь – и тебя окутывает бисерный туман с ароматом жасмина и стефанотиса. Образцовая, с кедровым каркасом, теплица в Восточном Растоне, уставленная рядами горшков с бегониями и плюмбаго, алых и синих, будто на ярмарке. На заставке у меня было окно в Кеттлс-Ярде, где полки устроены так, что солнце проникает через пеларгонии и кактусы, ведьмины шары[28] и стеклянные пресс-папье, рассыпаясь по полу монетами хлорофиллового света. Были и такие, которых я никогда не видела и не увижу. Помидоры Монти Дона. Зимний сад Сесила Битона в Реддише, где среди узамбарских фиалок сидел в разных носках молодой Дэвид Хокни, этакий ухмыляющийся путто[29] в розовом клетчатом костюме.

Было свое очарование и в покинутой оранжерее. На моих фото из Сомерлейтона – несобранный виноград, и призрачный табак выпрастывается из стеклянных форточек, ища солнце. В Шрабленд-холле кованую филигрань зимнего сада присвоили себе ползучие растения, словно в печальном замке Спящей красавицы, а столы накрыты для гостей, которые не приходили много лет. Я посетила оба дома в конце лета, и они запечатлелись в моей памяти: дворцы излишеств, которые каким-то образом оказались затерянными во времени.

Сомерлейтон известен лучше, в том числе потому, что это первый дом, который посещает Зебальд в «Кольцах Сатурна», но меня поразил Шрабленд. Когда-то это был один из великолепнейших домов в стране, палаццо в неоклассическом стиле, на высоком обрыве над Ипсвичем, чью расползающуюся симметрию нарушал лишь бельведер с колоннами, задуманный так, чтобы гости могли оттуда любоваться парком, который считался одним из самых изысканных итальянских садов в Англии. К этому чудесному месту для прогулок вела знаменитая лестница в сто тридцать девять ступеней, по образцу Виллы д’Эсте.

Поместье находилось в частном владении, но я нашла доступную тропинку, которая шла прямо через парк. Почти нигде в Саффолке я не видела таких больших деревьев: гигантские съедобные каштаны и дубы, похожие на оленьи рога, должно быть, стояли там еще когда строился дом. Повсюду виднелись следы запустения. У стены были свалены секции забора и выломанные окна. Я заглянула в ворота и поняла, что там был старый огород, теперь захваченный желтоцветом. Трое рабочих вбивали столбы у проезда и не стали меня останавливать, и я прошла к дому. Тут же молниеносно возник пожилой человек и объявил, что это частная территория. Я робко, как нарушитель, похвалила дом и спросила, а что на другой стороне. Сорок акров итальянского сада, с готовностью ответил человек, а еще добавил, что сам он живет в доме смотрителя, что он здесь уже двадцать лет, что у него самый большой сад позади дома во всём Саффолке, правда, сейчас его состояние оставляет желать лучшего. Затем он снова попросил меня вернуться на тропинку, хотя дом пустует, а владельца видят редко.

Эта встреча разожгла мое любопытство. Я вернулась домой и купила единственное издание, которое смогла найти: каталог «Сотбис» 2006 года, когда всё, что находилось в доме, за три дня было пущено с молотка, а затем продано и само поместье. Том был настолько огромный, что он не пролез в наш почтовый ящик. Вводная статья сообщала, что Шрабленд-Холл построен в 1770 году, а первый сад заложен Хамфри Рептоном десятью годами позже. Дом пережил серию экстравагантных перестроек и усовершенствований в разных поколениях одной и той же семьи владельцев этого сада, Миддлтонов, чья история, как я осознала по мере чтения, охватывала практически ровно период с написания «Потерянного рая» до смерти Джона Клэра.

Листая дальше, я рассматривала необычайно разнообразные предметы со всех концов земного шара. Мраморные бюсты, римская микромозаика, обувные пряжки 1770-х годов, тридцать одна английская серебряная ложка. Мейсенский столовый сервиз, сделанный по заказу Фридриха Великого, раскрашенный в стиле рококо цветущими ветками, каждая тарелка со своим рисунком. Майоликовые кувшины, обюссонские гобелены, Караваджо, спинет красного дерева, шесть томов «Истории Римской империи» Гиббона в переплете из телячьей кожи с позолотой. Веера, солонки, натюрморты, чайные сервизы «розового семейства» и балюстрадные вазы «зеленого семейства»[30]. В веренице портретов я увидела бледное лицо лорда Берли, с настороженным взглядом, в черном одеянии. Вышитые шерстью панно с сетью виноградных лоз, где жужжат насекомые. Лакированные напольные часы, теперь вечно показывающие без десяти два. Это было собрание веков и континентов, завалы барона-грабителя, разобранные по случаю согласно четким категориям перед тем, как они окончательно рассеются.

Этот каталог ясно показывал, что и у самого сада был такой же статус. Я предпочитаю думать о садах как о творениях мечты, результатах глубоко личного творческого труда, но, подобно мейсенскому обеденному сервизу и расшитым панно, они также являются символами статуса, украшениями, способом заявить о наличии денег более благовидным или непрямым образом. Но откуда берутся эти деньги? Той зимой меня взволновал вопрос, как стало возможным создать столь роскошный сад, как Шрабленд, с экономической и исторической точки зрения. То, что можно назвать миддлтоновским межпоколенческим проектом тщеславия, связывает три континента: Европу, Африку и Северную Америку. Это был имперский сад, и, как и все такие места, он появился столь ужасной ценой, что ее отголоски всё еще слышны.

* * *

Миддлтоны возникают из дебрей времен в период Реставрации, через несколько лет после того, как в 1660 году Карл II вернул себе трон. Пока Мильтон скрывался в своем симпатичном саду в Чалфонт-Сент-Джайлз, два брата, Артур и Эдуард, один купец, другой моряк, отправились из Лондона на Барбадос. Английские плантаторы, колонизировавшие этот остров в 1625 году, превратили его в омерзительную фабрику по производству тростникового сахара, рассчитывая, что эта прихотливая и трудоемкая культура принесет потенциально огромные доходы – прямой результат подневольного труда порабощенных африканцев. Этих мужчин, женщин и детей на кораблях привозили с западного побережья Африки в Карлайл-бей по несколько тысяч в год: рабочую силу нужно было постоянно пополнять, так как многие умирали по дороге или погибали от непосильной работы на полях, мельницах и у варочных котлов, где тростник дробили, крошили, разжижали и нагревали, чтобы получить сахар.

В XVII веке всё больше европейских стран грабительски вывозили из Африки людей и обращали в рабство, чтобы развивать свои колонии в обеих Америках, создавать там плантации, где выращивали тропические растения и делали на них огромные состояния. Nicotiana tabacum, Saccharum officinarum, Coffea arabica и canephora. Табак, сахар, кофе. Еще не так давно эти продукты были королевской роскошью. Теперь их оголтело скупал средний класс. К XIX веку они спустились еще ниже по классовой лестнице и теперь служили дешевыми стимуляторами для работающих бедняков, всё большее число которых после огораживаний лишилось земли и вынуждено было работать на новых фабриках индустриальной эпохи, первыми из которых стали сахароварни.

Эта сеть эксплуатации в конце концов распространилась настолько тотально, что туда попался даже такой незаметный местечковый человек, как Джон Клэр. Свои первые стихи он написал на обрывках голубой бумаги, в которую у его матери были завернуты привезенные из колоний сахар и чай. Клэры жили на самом излете сельской экономики, опасно балансировали на грани попадания в работный дом, и всё же в трудные годы после огораживания их рацион состоял из хлеба и овощей, которые запивали слабым чаем. Сахар – деталь в детских воспоминаниях Клэра даже более яркая, чем цветы, это редкая и желанная роскошь, которую он видел раз в год на празднике Воздвижения Креста Господня: «ячменный сахар засахаренный лимон засахаренная конская мята и засахаренная перечная мята с горами крашеных сахарных орехов и жестянки с леденцами <…> пряничные повозки и пряничные молочницы»[31]. К тому моменту, как наконец был принят Акт об отмене рабства, Клэру было уже сорок, так что эти сладости, выставленные на столы на деревенской ярмарке в сельском Нортгемптоншире, были плодами глобальной системы рабовладения, чьи цепи терзали буквально весь мир.

Но во время Миддлтонов до этого было еще очень далеко. После Реставрации новый король хотел укрепить позиции Англии среди народов Европы, разграбляя Африку, а в 1672 году он даровал Королевской Африканской компании неограниченную монополию на торговлю рабами и другими товарами, в первую очередь золотом и слоновой костью. Из обширных архивов Компании известно, чем именно занимался на Барбадосе Артур Миддлтон. Он был, что называется, контрабандистом, торговал рабами нелегально, вне монополии. 15 сентября 1675 года, а затем 16 июня 1677 года на него поступали жалобы в Королевскую Африканскую компанию, за то, что на безымянном кече[32] и на корабле «Алиса», долями которых владел, он привозил порабощенных людей из Африки на Барбадос.

Украденная человеческая жизнь на Барбадосе в то десятилетие стоила 17 фунтов стерлингов за голову, или 2400 фунтов сахара. Плантаторы жаловались на то, что Компания взвинтила цены, и «бедные плантаторы будут вынуждены уезжать в чужие колонии в поисках средств к существованию». Компания, в свою очередь, жаловалась на то, что плантаторы покупают у нее мало товара, при этом у них «такой огромный избыток негров, что они почти не обеспечивают их жизненно необходимым за работу; многие люди, находящиеся в ведении Компании, умирали». То есть людьми торговали как товаром, наряду со слоновьими бивнями, при этом обходились с ними так, что каждый третий не проживал и трех лет.

Многие плантаторы осуществили свои угрозы и в 1670-е годы стали уезжать с Барбадоса в Америку. Они заново обосновались в самой новой английской колонии – Южной Каролине, названной в честь нового короля, которую основали лорды-собственники, восемь друзей короля, получившие награду за то, что помогли ему вернуть власть. У нескольких из них была доля в Королевской Африканской компании, а потому они с большим рвением способствовали использованию рабского труда в своей области. В 1678 году к этому исходу присоединился Эдуард Миддлтон, перенеся дела в Чарльстон, а год спустя его примеру последовал брат. Он скупил несколько тысяч акров государственной земли в области Гус-крик, основал плантацию Оукс и занял достаточно видное положение в этом новом для себя обществе, чтобы стать уполномоченным представителем лордов-собственников.

После смерти Эдуарда его владения перешли посредством его жены к сыну, которого тоже звали Артур, и он тоже служил уполномоченным представителем лордов-собственников, а также председателем совета и, наконец, стал губернатором Южной Каролины. Помимо своей политической деятельности, он тоже скупил несколько тысяч акров земли и множество рабов и основал пугающих масштабов сеть плантаций. Болотистая почва Каролины не была пригодна для коммерческого выращивания сахара или табака, поэтому плантаторы экспериментировали с индиго, древесиной, а также апельсинами, оливками и шелкопрядом, в конце концов остановившись на рисе, известном под названием «Каролина Голд», который в северной Европе продавался как дешевая замена пшенице. Эти плантации обеспечивались тяжелым трудом порабощенных африканцев, которые не только расчищали леса и обрабатывали мокрые грязные поля, но и обладали специфическими знаниями о том, как устраивать посадку риса и ухаживать за ней. На пятьсот акров рисовой плантации требовалось построить около шестидесяти миль насыпей, траншей, плотин, дренажных канав и водоспусков – каждый дюйм этих сооружений выкапывался вручную. В низменностях была очень распространена малярия, а вместе с ней тиф, оспа и холера, и лето там было не только невыносимо жарким, но и смертоносным.

К 1729 году Артур владел таким огромным количеством земли, что мог себе позволить подарить сыну Уильяму, только что вернувшемуся из Англии, где получал образование, собственную плантацию. Плантация Уильяма граничила с Оукс и получила название Кроуфилд в честь саффолкского поместья, принадлежавшего тетке Артура. Масштаб других владений Артура можно узнать из его завещания, где перечислено много конкретных объектов: «1630 акров там, где я живу сейчас», «1300 акров у истока реки Купер», «100 акров, купленных мною у лордов-собственников», «1500 акров на болоте Ваммаскью» – свидетельства целой жизни, посвященной старательному накоплению. Как старший сын, Уильям унаследовал поместья в Англии, на Барбадосе и в Чарльстоне, а средний сын Генри получил крупный участок в Гус-крик, Южная Каролина, в том числе изначальную плантацию семьи – Оукс.

К моменту смерти в 1737 году у Артура Миддлтона в собственности было также по крайней мере сто пятнадцать рабов. С точки зрения закона эти украденные люди были его собственностью, и он оставил их жене и сыновьям, безымянным пунктом списка после распределения посуды, белья, кроватей и стекла. Двое старших сыновей продолжили дело отца и стали плантаторами, а младший, Томас, – одним из самых видных работорговцев области. Всего лишь за девять лет он ввез из Гамбии, Гвинеи и с Золотого берега в Южную Каролину 3700 человек, закованных в цепи.

Читая про это беспощадное накопление богатства, обретаемого за счет отказа признавать свободу других людей, отказа платить им за труд, неизбежно задаешься вопросом: а какова же его цель? Разумеется, деньги обеспечивают благополучие; образование, общественное положение, жилье, наконец. Но после определенного момента для чего вся эта прибыль? Я серьезно: что, собственно, делать с таким чрезмерным богатством? Глядя на завещания членов семейства Миддлтон, на то, сколько они, поколение за поколением, скопили, я задавалась вопросом, что же ими двигало, как мне непонятно и сейчас, что движет современными миллиардерами в их непрестанной погоне за капиталом. «Стремление к меркантильному накопительству» – это ответ или просто переформулировка того же вопроса? Быть богатым, построить неприступный рай, золотое царство, неподвластное времени.

В «Кольцах Сатурна» Зебальд встречает в саффолкском отеле голландца, владельца сахарной плантации, и эта встреча наводит его на размышления о том, что величественное загородное поместье – это награда. Он пишет: «Сверхприбыли от возделывания сахарного тростника и торговли сахаром скапливались в руках всего нескольких семейств, и поскольку другие возможности демонстративного потребления были весьма ограничены, значительная часть богатства тратилась на обстановку и содержание роскошных сельских имений и городских дворцов»[33]. Иными словами, добытые рабским трудом сахарные деньги кристаллизовались в новую форму, с каждым поколением всё более рафинированную. В Южной Каролине всё, что в других местах можно сказать о сахаре, относилось также и к рису: торговля им развивалась так быстро, что в XVIII веке Чарльстон благодаря ей стал одним из самых богатых городов на планете.

Миддлтоны сделали ровно то, о чем говорил Зебальд. Уильям Миддлтон, как только переехал в Кроуфилд, тут же выстроил роскошный усадебный дом в палладианском стиле и окружил его изысканным садом. Несколько декоративных садов были заложены раньше Кроуфилда, но именно он стал первым пейзажным садом в Америке, устроенным по последней европейской моде на деньги, добытые самым отвратительным способом. Его размах лучше всего виден в письме от 1742 года одной гостьи усадьбы, тоже владелицы плантации. Она описывает изящный дом и его ясное отражение в зеркальном бассейне. Позади была «широкая дорога длиною в тысячу футов; по обеим сторонам от нее ближе к дому травяные лужайки, украшенные змейками из цветов». По правую руку была посажена дубовая рощица, называемая bosquet, а по левую – утопленный лужок для игры в шары, обрамленный рядом лавров и катальп. «Мое письмо, – продолжает гостья, – станет чрезмерно длинным, если я стану упоминать Горы, дикую природу etc., и дойду до нижней части этого очаровательного места, где расположен большой пруд с рыбами, в середине которого поднимается гора, вершина которой вровень с Жилым домом, а на ней римский храм».

Брат Уильяма, Генри, не остался в стороне и тоже разбил роскошный сад на очередной плантации. Он расчетливо женился в 1741 году и таким образом приобрел Миддлтон-плейс, что сделало его одним из богатейших людей провинции. В то время как Кроуфилд был утонченным и устроенным по самой последней моде, Миддлтон-плейс был и остается почти невероятным произведением инженерного искусства. Это не столько сад, сколько искусная перестройка земли, которую нарезали на террасы, прорыли там каналы и бассейны, главными из которых были два пруда в виде крыльев бабочки, сообщающиеся с рекой Эшли. Как и в Кроуфилде, здесь использовались техники устройства рисовой плантации, чуткое управление землей и водой, прибыль от кошмарной работы на рисовых полях перенаправлялась на создание пространства-двойника, так же отведенного для праздности и удовольствия, как оригинал предназначался для подневольного труда. Поместье связано с местом своего происхождения, оно вырастает из рисовой плантации и окружено ею, и в то же самое время оно парит в воздухе, свободно, очищено, рай на земле, основанный на отчуждении и эксплуатации, который даже самому случайному наблюдателю сообщает, что у владельца абсолютная власть над ресурсами.

Конечно, Генри Миддлтон не сам всё это построил. Как и сама плантация, дом и сад были созданы рабским трудом. По примерным подсчетам, на земляных и водных работах в садах Миддлтон-плейса сто рабов трудились в течение десяти лет. Никто не записывал их лично, но историки-волонтеры в Миддлтон-плейсе нашли в семейных документах имена нескольких сотен рабов, которыми владели Генри Миддлтон и его потомки, среди них Кимон, Меркурий, Сципион, Агарь, Долл, Молл, Няня, Глазго, Дидона, Принц, Боб и Винтер, которые работали в саду, Адам, Купидон, Цезарь, Ответ, Геркулес, которые отправились на индейские территории, и Кули-Кан, бондарь, который сбежал.

* * *

Миновало Рождество. В последние декабрьские дни я занималась заказом семян. Tagetes patula «Бернинг Эмберс», Dianthus caryophyllus «Шабо», Papaver somniferum, Lathyrus odoratus «Спенсер микс» и «Принц Эдуард Йоркский». Бархатцы, гвоздика, мак, душистый горошек старинного сорта с тяжелым ароматом. Я взяла еще настурций и ассорти из космей: «Рубенза», «Дазлер», «Дейдрим». Мы нашли за тисом сломанную трубу и соорудили из нее емкость для компоста из листьев в заброшенном углу. Пошли сильные заморозки, и последним утром года я нашла замерзший, словно сахарный, цветок морозника.

В голове бродило слово «planter». Звучит так приятно в своем первоначальном смысле: сеятель, человек, который сажает в землю клубни или семена. Второе значение, более мрачное, у этого слова появилось в конце XVI века: основатель колонии. К 1619 году колонизация и посадки растительных культур в Виргинии дали этому слову третье, более конкретное значение: владелец плантации. К тому времени слово «plantation» тоже изменило свое значение, перейдя от посадки семян к основанию поселения людей на территории, которую «Оксфордский словарь английского языка» выразительно называет захваченной или покоренной страной. Плантация может быть питомником, где из отводков и срезанных черенков выращивают малину и крыжовник, а может быть группой людей, которых отрезали от дома и перевезли за море, в чужой дом. Даже корабль, на котором первый Артур Миддлтон перебрался из колонии на Барбадосе в Каролину, назывался «Плантация».

Это язык идет вслед за событиями или это идеи, уже сформулированные в языке, формируют и двигают происходящее? В центре колониальных притязаний была история об Эдеме. Желание захватить его, объявить своим, владеть парадизом новых ресурсов было одним из главных двигателей колонизации. Однако, помимо этого, понятие Эдема использовалось в качестве оправдания, как будто Господь выдал мандат касательно жестоких мер. В XVII веке аргументация за колониальную экспансию то и дело бралась из Книги Бытия, где Бог повелел человеку обладать и владычествовать над всякой тварью; могу добавить, что такая позиция напрямую влечет за собой нынешнее плачевное состояние нашей планеты.

Как писал в своей последней книге «Уведомления для неопытных колонистов в Новой Англии или в любом месте, или Дорога к опыту создания плантации» Джон Смит, живший в эпоху короля Якова исследователь и один из первых губернаторов Виргинии: «Итак, причин для устройства плантаций много: первыми этот невинный труд по засаживанию земли, чтобы она осталась потомкам, начали Адам и Ева, однако не без трудностей, тягот и усердия». Колонизаторство мыслилось как продолжение этого назначенного Богом труда, и оно распространилось на земли, которые Смит описывает как избыточные, что их больше, чем могут обработать «христианские народы» или «коренные жители этих стран». Здесь, как утверждал Смит, вместе с семенами можно сеять слово Божье, так, чтобы и возделывать духовную ниву, и взращивать экономическую прибыль.

Правда, тревожной тенью этой корыстной истории была возможность разграблять землю, а жителей убивать или лишать владений. Слухи о зверствах доходили до Англии и вызывали беспокойство тем, что же творят колонисты. Это правда, что в Эдем вторглись, что девственно-дикий, бесконечно плодородный край разворован и осквернен? Родившийся через год после основания колонии в Виргинии Мильтон впитывал эту противоречивую информацию всю жизнь, особенно в те годы, когда служил секретарем по иностранным языкам в правительстве эпохи Междуцарствия. Читать «Потерянный рай» можно с очень многих точек зрения, и, в частности, его можно рассматривать как произведение, возникшее в век беспрецедентной колониальной экспансии, когда представление о нетронутом диком саде было подорвано сообщениями, которые доходили до дома из недавно завоеванных земель. Как говорится, такие вещи витают в воздухе, и отголоски колониальной деятельности в Новом Свете – Америке и Вест-Индии – можно найти в мильтоновском Эдеме, как обломки кораблекрушения, выброшенные на берег.

На самом поверхностном уровне мильтоновские сравнения постоянно отсылают к образам этих новооткрытых земель, в той же мере, в какой они основаны на классических сюжетах и местах. Совершив свой изнурительный путь до «нового мира» Эдема, Сатана ощущает дуновения сладостного воздуха, точно так же, пишет Мильтон, как моряков, обогнувших мыс Доброй Надежды, манят ароматы, доносящиеся с берега. Край, который видит Сатана, чудесен в своем плодородии и изобилии, и для его описания Мильтон заимствует близко к тексту, а иной раз и слово в слово, формулировки из рассказов о райской Америке, которые приходили на родину от ошеломленных исследователей. Там даже деревья те же: гигантские кедры, сосны и ели. Адам и Ева недвусмысленно сравниваются с теми, кого повстречал Колумб «нагих, лишь в опоясках перяных, американцев; дикие, они бродили в зарослях». Бог при этом назван «the Sovran planter» – «садовник высочайший», или «владыка-плантатор», который устроил Эдем, «расширивший владенья Божества». Рай – это буквально колония Небес, правда, Ад тоже, но по-другому.

Сатана – повстанец и нежелательный отщепенец, которого услали в колонии. Он изгнан с Небес и, после серии весьма неприглядных пищеварительных метафор, в конце концов с громким ревом в компании других восставших ангелов оказывается испражнен в сточные воды Ада – в XVII веке был очень в ходу образ колонии как места, куда можно отправить на поселение ненужные родине отбросы общества. В то же время Сатана и сам колонизатор, «великий искатель», замышляющий вторжение в Эдем, который предает и обращает в рабство невинных нагих коренных жителей и зовет своих сородичей, Грех и Смерть, поселиться там вместо них. А затем Адам и Ева оказываются в чём-то наподобие договорного рабства: Бог «населяет» людьми землю – возделывать новую почву, усердно обрабатывать эту дикую нетронутую землю, и если они будут работать старательно и послушно, то однажды получат в награду Небеса – изначальную, неоскверненную родину.

Такой ряд умозаключений прослеживается в интереснейшей работе Дж. Мартина Эванса «Имперский эпос Мильтона», где приводятся многочисленные примеры колониальных нарративов, которые в поэме накладываются друг на друга. Они не сочетаемы между собой, что способствует мощности этого текста, невозможности интерпретировать его ни как чистую аллегорию колониальных злодейств, ни, наоборот, как колониальную пропаганду и бустеризм. Говоря коротко, Эдем – это место безграничного изобилия и возможностей, где земля принадлежит кому-то другому, где авантюристы учиняют грабеж и лишают имущества, где назначенный тяжелый труд нескончаем, где есть начальники и надсмотрщики, где изгнание сначала постоянно угрожает, а затем становится трагической действительностью. Во многом похоже на Землю.

В интерпретации Эванса мне кажется особенно интересной его мысль о невозможности Эдема как внеполитического и внеисторического пространства, что любой рассказ о рае обязательно включает его в политические рамки. Тот факт, что иногда эти разные Эдемы порой борются, не дает основания думать, будто райский сад существует вне времени и истории. Как многие из тех, кому колонизация принесла прибыль, Миддлтоны могли считать себя этакими хорошо одетыми Адамами и Евами, добродетельно возделывающими землю, чтобы она приносила больше и больше плодов, – правда, разумеется, сами не потея и не зная тягот этого труда. Они, конечно, полагали, что к людям, у которых они украли жизнь, они относятся отечески, убеждали себя, что порабощенные ими люди, которыми нужно управлять, при этом почему-то благодарны за это управление. Это было очень далеко от правды, как показывает вторая часть их истории, когда тот нелепый способ, которым они спонсировали создание своего Эдема, породил очередное мильтоновское событие – гражданскую войну.

* * *

В 1754 году Уильям Миддлтон получил в наследство британский Кроуфилд, и благодаря этому завещанию огромные прибыли семьи, полученные от рабовладения, впервые вернулись в Англию. Тем самым начался новый период в жизни семейства, когда накопленное в Америке богатство очищалось от позора уже на родине, отчасти с помощью одержимого устройства садов, что способствовало проникновению семьи в высшие слои общества. Если взять современную аналогию, они использовали сады, чтобы отмыть и подправить репутацию, так же как семья Саклер спонсировала искусство, чтобы возвыситься над низменными и эксплуататорскими источниками своего богатства.

Поместье в Кроуфилде, Саффолк, изначально принадлежало шурину Эдуарда Миддлтона, тоже имевшему интересы на Барбадосе, где он владел сахарными плантациями и вкладывался в них. Ко времени получения наследства Уильям покончил с Америкой, возможно, потому, что всего за несколько лет похоронил двух жен, отца и четверых маленьких детей (высокая смертность в Южной Каролине объясняет, как отдельные плантаторы стали настолько богатыми: вдовцам, а чаще вдовам, могло достаться по два, три, а то и четыре поместья).

Ни о каком устройстве сада в саффолкском Кроуфилде записей не сохранилось, дом там уже давно разрушен. Следующий этап обустройства территорий семейства Миддлтон возглавил старший сын Уильяма, тоже Уильям. В 1775 году, как раз когда в Америке начиналась Война за независимость, этот самый Уильям-сын вступил в весьма выгодный брак – в этом деле Миддлтоны были весьма сноровисты. Его женой стала Хэрриот Эктон, дочь саффолкского землевладельца, который снабдил ее солидным приданым в восемь тысяч фунтов. Спустя десять лет счастливую чету можно видеть на наивном портрете работы саффолкского миниатюриста Джона Смарта – теперь уже в окружении троих детей.

Изображены они явно не в помещении: на заднем плане табачного цвета небо, над ними темно-красный балдахин с висящими кистями. Палатка? Кровать? Девочки в белых платьях с голубыми лентами и одинаковых нарядных шляпах, волосы завиты в строгие локоны. Мальчик, практически младенец, сидит на коленях у матери и тянется к ее волосам, убранным в модную прическу тех времен из сложных серых завитков. Уильям Миддлтон, Хэрриот Эктон и их старшая дочь все неподвижно смотрят в нижний правый угол, пустое выражение их лиц, их маленькие темные глаза на бледных пятнах лиц – всё это вызывает непреодолимые ассоциации с камбалой, на которую надели воротник и рюши, уставившуюся в никуда. На зрителя смотрит только стоящая девочка, Луиза, она подняла руки в странном жесте a presto [34], как будто она фокусница, ответственная за эту рыбью метаморфозу. На заднем плане среди деревьев виднеется небольшой дом. Отца Хэрриот писал Гейнсборо, но здесь нет ничего, что могло бы сравниться с хвастливыми просторами земли на его дворянских портретах, таких как «Мистер и миссис Эндрюс». Семья на картине Смарта, возможно, путешествовала по пустыне в палатке. Наверное, то, куда они так жадно смотрят, – их настоящий дом.

Долго ждать им не пришлось. После смерти отца в 1785 году Уильям купил Шрабленд-холл, выстроенный пятнадцатью годами ранее архитектором-палладианцем Джеймсом Пейном. В то время здание было более строгим и сдержанным, чем то палаццо, которое главенствует в пейзаже в наши дни, но всё же это был самый новый и самый величественный дом в округе. Он был расположен в открытом парке, где уже тогда росли восхитившие меня каштаны. Каталог аукциона «Сотбис» с восторгом отмечает: «Таким образом богатство, которое снискала семья Миддтон за предыдущее столетие в Америке, нашло физическое выражение в их родном Саффолке», – хотя на самом деле семейство изначально было родом из Твикенгема, а богатство свое снискало самыми чудовищными способами.

Этому парку Уильям теперь посвятил свое внимание и кошелек. На деньги, накопленные в Америке, он стал переизобретать себя как английского джентльмена, владельца загородного поместья, и сад был ключевым в его стремлениях. Как мистер Рашуорт в «Мэнсфилд-парке», романе Джейн Остин, где показаны завораживающие возможности и пагубные последствия таких переизобретений, Уильям не был удовлетворен своим новым владением и желал срочно его усовершенствовать. Для модных обитателей Мэнсфилд-парка ответ на этот запрос мог быть только один: ландшафтный архитектор Хамфри Рептон, способный самым впечатляющим образом изменить облик дома. «Я полагаю, мне надобно немедля с ним условиться», – говорит мистер Рашуорт и тотчас несколько обеспокоенно добавляет, что Рептон берет пять гиней в день. Но не все за столом разделяют энтузиазм Рашуорта. Главную героиню, Фанни, печалит, что срубят старую дубовую аллею, а ее консервативный кузен Эдмунд говорит, что предпочел бы преображать место постепенно и сообразуясь с собственным вкусом, а не подчиняться общему видению архитектора.

К 1811 году, когда Остин начала писать «Мэнсфилд-парк», Рептон уже, несомненно, был истинным наследником Ланселота «Способного» Брауна, волшебником, который сам был способен одеть усталые парки дворянства, по выражению Остин, в «современное платье», срубая деревья, высаживая кустарники, чтобы среди них под ручку прогуливались дамы, и создавая столь привлекательные видовые точки, что старый дом оказывался освеженным и обновленным. Но в 1789 году, когда Рептон прибыл осматривать Шрабленд-холл, он был в самом начале своей карьеры. Шрабленд всего лишь третий из четырехсот обустроенных им садов. Еще будучи учеником, Рептон разработал свой знаменитый метод «Красной книги», хотя в случае Шрабленда ее исцарапанная обложка, скорее, зеленая. В ней содержится план парка до и после переустройства, «в мельчайших деталях», чтобы его можно было реализовывать постепенно, насколько позволяли время и средства, не теряя при этом единства замысла.

Многие предложенные Рептоном изменения были сделаны Миддлтонами – несомненно, со всей этой грязью и беспорядком, когда не пройдешь по гравийной дорожке и не сядешь на скамейку, как предсказывает у Остин мисс Кроуфорд, – и вместе с тем применялись идеи еще одного архитектора, Уильяма Вуда, который в своих вкусах больше склонялся к живописности. Парк расширили, придали ему более грандиозный вид, устроили новые дорожки, сделали более интересным, посадив менее распространенные деревья, в том числе черный тополь, лиственницу, ель и лайм. Пока вокруг зеленой бушующей сенью разрастался сад, Уильям Миддлтон стал членом парламента, а затем баронетом, и взял себе имя Уильям Фаул Миддлтон, девиз «Regardez mon droit», «Уважайте мое право». Переустроив сад, он устроился сам.

Деньги неумолимо текли к нему. В 1801 году его брат Генри выиграл в национальную лотерею двадцать тысяч фунтов и поделился с ним, а в 1811 году умер бездетным и неженатым, так что наследником стал Уильям. Всё это звучит довольно невинно, как будто человеку просто постоянно улыбается удача, однако это обогащение и влиятельность продолжали питаться тем, что к тому моменту окончательно исчезло из виду: рабством. Мы снова можем вспомнить «Мэнсфилд-парк», роман о поместье владельца сахарной плантации, где попытка Фанни поднять тему работорговли в разговоре с дядей, только что вернувшимся из своих владений на Антигуа, наталкивается на непроницаемое, как подушка, «мертвое молчание» остальных членов семьи – такова английская защита от всякого болезненного или разоблачительного предмета разговора.

Давайте нарушим это молчание. Когда первый Уильям Миддлтон уехал из Америки, он не оставил там все свои интересы. Он продолжал владеть более чем девятью тысячами акров в Каролине и Джорджии, и все эти территории обрабатывались рабами. Эти земли достались трем его младшим сыновьям, Джону, Томасу и Генри, то есть Уильям Фаул Миддлтон изначально ими не владел. Но братья умерли раньше него, и вот различными извилистыми путями он получил от рабства как историческое богатство, так и постоянный приток денег. В семейных документах, которые хранились в Шрабленде до его продажи, а после перешли в архив графства Саффолк в Ипсвиче, содержится множество писем, написанных выцветшими коричневыми чернилами, касательно этих американских владений и смены их собственников. 1778 год – покупка земли Томасом Миддлтоном на реке Огайо. 1783-й – выкуп изначального поместья Кроуфилд в Южной Каролине Джоном Миддлтоном, который умер годом позже. 1786-й – касательно имущества Миддлтонов и дел в Южной Каролине и Англии. 1792-й – касательно рисовых плантаций Генри Миддлтона. 1796-й – касательно земли в Джорджии. 1798-й – касательно превосходного качества хлопка.

В 1799 году Генри Миддлтон написал из Бата письмо, где жаловался на здоровье и выражал желание избавиться от «своего имущества и негров» на одной из пяти своих плантаций, Эншоуз. Рабское население плантации, как ему сообщили, состояло из «104 работников, 13 полуработников [35], 48 детей, а также больных и немощных», ценой примерно от 2500 до 3000 фунтов. В 1806 году он не подписал оценку стоимости, с бессердечным расчетом на то, что, если продать рабов на аукционе, что почти всегда влекло за собой разлучение семей, можно получить лучшую цену. Так и течет этот поток прибыли, зарождающийся в каролинских болотах, подневольный труд и человеческие души превращаются в капитал, порождая чудовищный бумажный след в виде протоколов канцлерского суда, залогов имущества, актов передачи земель, ставок комиссионного вознаграждения, переводных векселей, – а происходит всё это из украденного труда украденных людей.

Когда в 1830 году Уильям Фаул Миддлтон умер, смерть его братьев означала, что он вступил во владение большой частью их земли. В числе многих вещей, которые он оставил своему старшему сыну, нелепо названному Уильям Фаул Фаул Миддлтон, были Шрабленд-холл, титул баронета и облигации на плантацию в Каролине площадью 7400 акров со 183 рабами. Это владение оценивалось в 21 250 фунтов с годовым доходом в семь процентов. Уильям-младший приложил значительные усилия к тому, чтобы продать либо облигации, либо саму землю, но до конца своей жизни получал доход от рабовладельческих плантаций в собственности, аренде или под залогом в Америке.

Как он тратил эти деньги? На какие цели они шли? На дальнейшее устройство садов, этакий устланный цветами путь к влиянию и власти. Как и отец, Уильям выгодно женился, на леди Энн Каст, дочери четвертого барона Браунлоу. Эта чета перемежала свое житье в Саффолке с длительными поездками по Италии, совершая своего рода Гран-тур в версии XIX века, скупая там сокровища для украшения своей усадьбы вплоть до последнего коридора и веранды. Тот Караваджо на аукционе «Сотбис» с солдатами за азартной игрой – их приобретение, так же как и огромное количество разнородного фарфора, стекла, серебра, средневековых стульев, ковров из шкур, а вот севрский сервиз, вероятно, принадлежал отцу Уильяма. Он купил его на распродаже имущества почившей королевы Шарлотты, чьи личные вещи выставил на аукцион ее вечно стесненный в средствах сын, принц-регент. Перечисляя всё это, составитель каталога «Сотбис», наверняка сам не чуждый аристократических излишеств, воодушевленно прокомментировал: «Огромное число предметов и их разнообразие просто ошеломляет».

Это безумное стремление тащить всё в гнездо, сопоставимое со своего рода боязнью пустоты, сопровождалось чуть ли не постоянными работами по переделке дома и сада, где должны были располагаться новые приобретения. Казалось бы, в Шрабленде уже почти всё было доделано, однако смерть Уильяма Фаула Миддлтона спровоцировала заключительную серию перестроек, когда вливание денег и усилий привело к тому, что дом и сад из роскошной резиденции джентльмена превратились в умопомрачительный дворец на холме, в дорогую Италию, воссозданную среди полей Саффолка. Для перестройки дома один за другим были наняты три архитектора: Джон Гэнди-Диринг, Александр Роос и сэр Чарльз Бэрри, архитектор Вестминстерского дворца, успешно замуровавшие оригинал таким количеством новых комнат, вестибюлей, передних и коридоров, что он стал похож на домик, который строит себе личинка ручейника. Роос спланировал оранжерею, а Бэрри – автор асимметричной башни и портика с аркадой, в крыльях которого располагались галереи скульптур (по словам Певзнера, «куда более роскошные, чем можно предположить по довольно строгому экстерьеру»).

Старый ландшафтный парк, разбитый отцом Уильяма, едва ли соответствовал всему этому великолепию, и в сороковые годы XIX века Бэрри спроектировал огромную лестницу по образцу той, что в Вилле д’Эсте в Тиволи. Если бы вы спустились по ней, пройдя через небольшой Храм Ветров, и, возможно, остановились на одной из многочисленных площадок, обрамленных самшитом и вазами, полюбоваться простирающимся внизу великолепным видом, вы бы увидели сложнейшую сеть садов, занимающих сто акров, и все они, очевидно, были спроектированы леди Миддлтон. Что бы вы выбрали сегодня: Панельный сад, Лоджия, Зеленая терраса, Французский сад, Сад с фонтаном, Тополиный сад, Розарий? И так до тех пор, пока у вас не закружится голова. Сад с висячими корзинами, Самшитовая терраса, Сад с солнечными часами, Ведьмин круг, Лабиринт, а может быть, Швейцарский сад, в центре которого был первый в стране швейцарский коттедж – в нем хранились предметы, связанные с Нельсоном и Наполеоном.

Каждое отдельно взятое пространство было так обильно украшено мраморными статуями и каменными фигурами, как будто в этих лавровых аллеях разбушевалась Медуза Горгона. Когда на трон взошла королева Виктория, мода на естественные или живописные пейзажи в духе Брауна и Рептона сменилась стремлением к монументальности и искусственности, и Шрабленд отдал некоторую дань новому вкусу. Это был подчеркнуто имперский сад, машина, порождавшая новые выгодные связи. Уильяму из Константинополя присылали семена, а вместе с ними сводки о Крымской войне, растения, которые отправлялись к нему из Бразилии, выбирались по личным советам от сэра Уильяма Хукера, первого директора Кью, который не только находил время писать, но и сообщал, что герцогиня Кембриджская и принцесса Мэри находят сады Шрабленда очаровательными. Для этого сад, разумеется, и создавался: обольстить корону, внедрить Миддлтонов в высшие эшелоны общества. В 1851 году в Шрабленд на обед приехал принц Альберт и в честь своего визита посадил там чилийский кедр. Дворец, в свою очередь, пригласил Уильяма поучаствовать в охоте.

Здесь я не согласна с принцессой Мэри. Я всем нутром не люблю Шрабленд, каким он представлен в книге Адвено Брука «Сады Англии», откуда я позаимствовала описание его устройства. Леди Миддлтон стала одним из пионеров викторианской моды высаживать в открытый грунт незимостойкие, так называемые экзотические многолетники вроде белых петуний из Бразилии или желтой кальцеолярии из Чили для создания геометрических рисунков кричащих цветов. Ее вкладом было то, что она придумала «цветник-ленту» – узкую цветную полосу по краю клумбы, а также практику «оттенения», когда на одном участке высаживаются очень тесно, например, разные красные герани, и получается пульсирующее алое пятно, от которого может случиться приступ мигрени. При главном садовнике Дональде Битоне и сменившем его мистере Фогго для этих посадок каждый год требовалось восемьдесят тысяч однолетников, вдобавок к многочисленым растениям, проращиваемым из семян.

Последние судороги этого жуткого стиля я видела в Бич-Хаус-парке в Уэртинге, где очень любил прогуливаться по утрам мой дедушка. В восьмидесятые годы клумбы там всё еще представляли собой жестко упорядоченные медальоны неестественных, химических цветов, каждый цветок идентичен соседу. Розы были рассажены строго по оттенкам, а каждый тюльпан стоял навытяжку, словно нес стражу. Никакой индивидуальности, и, хотя в то время мне такое не нравилось и всё мое садоводство было направлено против, сейчас я вижу в том парке городской памятник добродетелям военного времени – сплочению усилий и самоотречению – ничего из этого в Шрабленде нет и в помине.

* * *

Январь. У меня в дневнике полно списков: обрезать яблони, укоротить жимолость, перемешать компост. Я заказала рассаду цветов на весну, совершенно не тех, что росли в Шрабленде. Нежные белые наперстянки – посадить под грабами, табак для Иэна и три георгина: «Визард оф Оз», «Нуи д’Эте» чистого насыщенного красного цвета и «Амбишн», проклятье каждого садовника. Эта работа была моя и для меня, и я была не против ее тягот. И хотя я нередко чувствовала, что не справляюсь или не разбираюсь, я всё равно знала, что возможность делать что-то на своих собственных условиях – величайшая роскошь, хотя также должна быть всеобщим правом.

Мы смотрели по телевизору, как Борис Джонсон объявляет следующий локдаун. Выглядел стариком. Дни были похожи один на другой, мы словно застряли в янтаре, как мухи, а меж тем история проносилась мимо нас. В Капитолий ворвались сторонники Трампа, а в Джорджии представитель демократов выиграл последний тур. Я срезала первую пахучую веточку волчеягодника. Идти было некуда, конца беде, в которую мы попали, не было видно. Утром я пересадила примулы, а Иэн продолжал обрывать плющ, пока стены не были окончательно подготовлены к тому, что я в своем дневнике с надеждой описывала как новую эру изобилия, хотя ощущение было, что всему, наоборот, пришел конец. Я часто выходила по ночам смотреть на звезды: Плеяды, Орион, Кассиопея, катающаяся на своем пылающем троне. Домой, свериться с картами звездного неба, и снова на улицу, оставляя за собой цепочку следов, наблюдать, как над магнолией плывет вселенная.

Близился конец и для Миддлтонов. Леди Анна засаживала свои «оттененные» бордюры, а меж тем в 1833 году был принят акт об отмене рабовладения. Брат Анны, генерал Эдуард Каст, получил 5029 фунтов 7 шиллингов 8 пенсов в соответствии с Актом о компенсации 1837 года – эти деньги были частью тех жутких 20 миллионов фунтов, которые британское правительство выплатило рабовладельцам. Эти деньги достались Касту потому, что он унаследовал имение своей тещи. Миссис Л. У. Буд владела сахарной плантацией в Британской Гвиане, где рабов было двести один человек. Ни один из них не получил компенсации за то, что было у них отнято.

Миддлтоны тоже не получили компенсации, так как давно уже продали свои владения в Вест-Индии. Отмена рабства затрагивала только определенные территории в Британской империи, а так как поместья Миддлтонов находились в Америке, они продолжали получать доход от рабовладения и после 1833 года. В семейных документах есть многочисленные свидетельства того, что это означало с финансовой точки зрения, учтен каждый фунт, но почти ничего не сказано о том, что это стоило людям, которые скрыты за пустыми именами в списке с аккуратно проставленными ценами.

О мертвом молчании, которое описывает Фанни в «Мэнсфилд-парке», довольно много спорят. Возможно, она просто говорит о том, что ее кузинам не интересно ничего, кроме моды и романтики. Но тогда «мертвое молчание» – очень сильное выражение. Оно выходит за собственные пределы и схватывает, пусть ненамеренно, то, что даже сейчас прикрывает и приглушает тему, которую пытается поднять Фанни. Один из способов, которым воспроизводится капитализм, – отчуждение, намеренное и абсолютное отделение продукта от места производства, так что, когда мы покупаем бензин, или торф в садовом центре, или шоколадку, когда включаем свет или открываем кран, когда смываем в туалете или покупаем диван в «Икее», нам вменяется полагать, что все эти вещи возникли спонтанно, естественно, как волшебный отклик на необходимость или желание, в то время как их настоящее, нередко разрушительное происхождение и последствия намеренно скрываются, будто спрятаны за ширмой. Это отчуждение так сильно, что настойчивое требование показать связь между продуктом и процессом производства вызывает непонимание и даже ярость. Потребителя как-то ранит необходимость связывать такое безупречное блистательное явление, как банка колы, с нехваткой воды и загрязнением в Уттар-Прадеш, Керале и Раджастане.

Лишь одна представительница семейства Миддлтон нарушила этот заговор молчания и попыталась, хотя и неуклюже, показать, откуда нескончаемо берутся все эти прекрасные дома, сады и картины. Любопытно, что ее тоже звали Фанни. Это была английская актриса Фрэнсис Кембл, известная в Лондоне благодаря ролям в пьесах Шекспира, старшая дочь антрепренера Гарри Кембла из знаменитой театральной семьи. В 1834 году Фанни вышла замуж за рабовладельца из Джорджии Пирса Миза Батлера. Пирс был правнуком работорговца Томаса Миддлтона, то есть троюродным племянником Уильяма Фаула Фаула Миддлтона.

Дочь Томаса, Мэри Миддлтон (двоюродная сестра первого Уильяма, владевшего Шраблендом), вышла замуж за Пирса Батлера, ирландца, служившего в Южной Каролине при адъютант-генерале во время Войны за независимость. Пирс был одним из отцов-основателей, подписавших Декларацию независимости. А еще он был одним из крупнейших рабовладельцев в Америке, ответственным за введение в Конституцию отвратительного параграфа о беглых рабах, из-за которого рабам было гораздо труднее перебраться в свободные северные штаты. Своего сына он лишил наследства, и плантации, расположенные на двух островах в Джорджии, были поделены между двумя его внуками, одним из которых был Пирс Миз Батлер.

Фанни Кембл была против рабства, но не настолько, чтобы отказаться выходить замуж за рабовладельца. Новоиспеченный муж уговорил ее поехать на остров Батлера, обещая, что она изменит свое мнение, когда увидит настоящую жизнь на плантации. Она приехала на остров зимой 1838 года и вела там дневник, который впоследствии опубликовала под названием «Дневник пребывания на плантации в Джорджии в 1838–1839 годах». Этот текст представляет собой тоненький голосок среди совершенно мертвого молчания: редчайший случай, когда кто-то из Миддлтонов, да и вообще любых плантаторов, признает, что все их богатства происходят из «тюрьмы».

Ее книга – рассказ очевидца о повседневной жизни на обыкновенной плантации. Обычным делом были нехватка еды, жестокие переработки, неподходящая одежда, постель и жилье, постоянные избиения, клеймление, частое насилие со стороны белых надсмотрщиков, принуждение к полевым работам беременных женщин и молодых матерей, отсутствие медицинской помощи, выкидыши, травмы, увечья, смерти; и сверх того постоянная угроза, что разлучат семью, в качестве наказания или просто потому, что владелец захотел продать людей, которых считал своей собственностью. Порабощенные люди рассказывали ей о своей жизни, и она им верила, несмотря на то, что говорил ей собственный муж. Она видела, насколько ужасно уродливо белое превосходство, даже при том, что ее рассказ постоянно искажается ее собственным врожденным расизмом.

«Дневник пребывания» непростая книга. Во-первых, она написана белой женщиной, которая разъезжает по плантации верхом на лошади, этакое воплощение привилегии, благодетельница с пером. Ее рассказ изуродован глубоким расизмом ее эпохи и ее сословия, сентиментальностью и оскорбительным языком. Во-вторых, она частично смягчена: настоящий ее дневник сократили и переделали в серию писем для публикации. Ее нельзя даже отдаленно сравнивать со свидетельством человека, который испытал на себе рабство, как «Двенадцать лет рабства» Соломона Нортапа. Однако эта книга показывает тем не менее, что белый хозяин плантации знал, как устроена система, благодаря которой он получал столь праздную, полную удовольствий жизнь. Насилие, пытки, смерть – все эти ужасы, о которых Фанни сообщала мужу, не удивляли его и никак не поколебали его отношения к рабству, хотя он понимал, что не все смотрят на это так же, как он. Когда она в ужасе и с отвращением ушла от него, он забрал двух их дочерей и запретил ей с ними общаться, чтобы таким образом заставить ее хранить молчание, так как знал, что публикация ее дневников может привести к запрету рабовладения в Америке. Опять же, то наказание, которое претерпела Фанни, ничтожно по сравнению с тем, что пришлось пережить женщинам, которые не могли покинуть остров Батлера, хотя тем, что мы в таких подробностях знаем об их личных бедствиях: изнасилованиях, выкидышах, мертворожденных детях, смерти младенцев, – мы отчасти обязаны дневнику Фанни Кембл.

Этот взрывоопасный документ оставался неопубликованным до 1863 года, до разгара Гражданской войны в Америке. Обеим дочерям Фанни уже было больше двадцати одного года, и они могли видеться с ней без разрешения отца, и она надеялась, что неприукрашенный рассказ о рабстве сподвигнет Британию перестать поддерживать Конфедерацию. Книга была издана в Англии в конце мая, когда в Парламенте обсуждался вопрос признания Конфедерации, а в Америке – 16 июля, продавалась за один доллар двадцать пять центов. Часто говорят, что эта публикация изменила ход войны или что успешно подорвала доверие британцев к Югу. На самом деле отзывы на книгу Кембл в Британии были разнородными. В Америке Atlantic ее нахваливала как «первый полный, доходчивый, правдивый, подробный рассказ о работе системы прямиком с места событий рабовладельческой плантации в этой стране», а в Англии Saturday review была шокирована, но не теми ужасами, которые повидала Кембл, а тем, что она, женщина, сочла пристойным о них рассказать.

Детали, в которые она вдается, обнаруживают удивительное незнание английских правил хорошего тона и заставят читателей весьма недоумевать. Хладнокровие, с которым она решается печатать такие подробности, какие мало кто из дам осмелится даже написать на бумаге, разве что их вынуждает к этому необходимость, неподражаемо. <…> Нам никогда не доводилось встречать в печати таких деталей, кроме как на страницах явно медицинских публикаций, по крайней мере, в книгах сегодняшнего дня; и какими бы благими намерениями ни было оправдано описание их в дневнике у дамы, они вызовут внезапное «натяжение» в дамских гостиных, где книга может быть прочитана вслух для развлечения семьи.

Из этой статьи понятно, что Кембл нарушила табу, требовавшее молчать о женском теле, о насилии, изнасилованиях, менструации, выпадении матки, инфекциях. А прежде всего, об источнике денег. А еще это свидетельствует о том, что в Британии, после отмены рабства, семья могла рассматривать рассказ о рабовладельческой плантации как подходящее развлечение для чтения вслух в гостиной, хотя в идеале, наверное, с некоторым смягчением самых тревожных слов.

К моменту выхода «Дневника пребывания» Уильям Фаул Фаул Миддлтон уже умер, а богатство Миддлтонов в Америке таяло. Освобождение шло, хотели того плантаторы или нет. Два эпизода особенно характерны для этих лет расплаты. Первый – в ночь на 2 июня 1863 года, когда бывшая рабыня и активистка борьбы против рабства, Гарриет Табмен, повела солдат Союза в рейд по реке Комбахи. Табмен многие годы вывозила рабов с Юга на свободу через Подземную железную дорогу, а теперь провела три буксирных судна мимо мин, заложенных конфедератами. Той ночью солдаты сожгли множество плантаций и освободили приблизительно семьсот рабов. Одна из этих плантаций, Ньюпорт, принадлежала членам семейства Миддлтон. Дом надсмотрщика разрушили, а сто тридцать человек сбежали на свободу, хотя Миддлтоны остались в убеждении, что их увели солдаты Союза. Они не видели то, что видела Табмен: люди со своей утварью и свиньями радостно запрыгивали в лодки. Она навсегда запомнила, с какими возгласами они это делали. «Мы смеялись, и смеялись, и смеялись».

Двадцать третьего февраля 1865 года Миддлтон-плейс тоже был сожжен солдатами Союза. Один из членов семейства сообщал, что только что освобожденные рабы поужинали в столовой, а потом пошли к усыпальнице и рассыпали прах Миддлтонов по аккуратнейшему зеленому газону. Возможно, это расистская пропаганда, соответствующая тому, с каким ядом и ненавистью Миддлтоны говорили о людях, которыми они когда-то владели, в годы Реставрации и после. С другой стороны, наверное, это была правильная эпитафия саду, разбитому на такой жестокости и боли, – бесхитростно заявить, что сад этот кладбище, где так долго были разорваны кровные и семейные узы.

Я была бы рада закончить тем самым смехом. Есть сады, которые обошлись столь дорогой ценой, что не должны были быть созданы, и я рада, что Кроуфилд сейчас стерт с лица земли, а в Миддлтон-плейсе историки постарались отыскать и вывести на передний план истории порабощенных людей, которые устроили этот сад с редкими камелиями и азалиями. Красота – не та добродетель, которая достается бесплатно. Во всяком случае, не в моем понимании. Каким бы ни был Шрабленд, он не был красивым.

Когда я просматривала семейные письма Миддлтонов в Саффолкском архиве, куда они были сданы в счет наследственной пошлины, я наткнулась на старые фотографии сада, снятые в 1908 году. Там всё было ровно так, как описывал Адвено Брук: классические бюсты, тисовые изгороди, монументальные храмы и павильоны, украшенные статуями нимф и рогами, символизируя завоевание, как классическое, так и природное. И почти нигде на фотографиях не было людей, и эта пустота странно противоречила избытку украшений. Для кого этот изысканный пейзаж? Как вообще можно было считать, что он стоит человеческих страданий? Швейцарский коттедж был заброшен. В пруду отражалось пустое небо. Я пересматривала фотографии еще и еще, зрелище меня гипнотизировало. Как будто целая династия снялась с места и ушла, покинув свои фонтаны и кипарисы. Шрабленд стал памятником самому себе, святилищем тщеты и алчности. Сад можно устроить и получше.

V. Город-сад

Едва проснешься – птицы. Света всё больше, день уже не заперт на щеколду, ощущение загадочности в половине четвертого, потом в четыре. Весна накатывала волнами цвета, и день за днем каждый ее прилив был неуловимо непохож на вчерашний. Я чуть свет выходила из дома в куртке поверх пижамы, обходила клумбы, искала, что еще нового взошло. Первыми появились морозники, сияющие белые чашечки, омытые по краям розовым или зеленым, потом розовые, утыканные фиолетовыми точечками, или странно залитые зеленым, с торчащими пестиками. Они были и цвета красного вина, с заостренными лепестками, похожие на звездочки, бордовые в крапинку, шелковистые и почти черные, и мои любимые, фарфоровые, с очаровательными круглыми лепестками, густо испещренными темно-красными прожилками. Я принесла их в дом и пустила плавать в хрустальной вазе, в которой моя бабушка делала трайфл[36], в тепле цветки раскрылись и стали медленно, как ленивые пловцы, перестраиваться в новые фигуры.

Подснежники тоже продолжали вылезать, их было полно под деревьями. Около крытого колодца я обнаружила группку махровых подснежников. Это был любимый у викторианцев сорт «Флоре Плено», с тонкими, как волоски, зелеными полосками на слоях фарфоровых юбочек. К 5 февраля так потеплело, что кофе я пила в саду, слушая, как клубятся над волчеягодником пчелы, ревущие и неустойчивые в полете после чрезмерной дозы сахара. Дом пересекали всё новые и новые лучи и потоки света. А потом температура за одну ночь упала с плюс десяти до минус шести, и к утру сад накрыло футовым слоем снега.

Я люблю, когда в темноте падает снег. Границы между цветниками и газонами стерлись, и на первый план вышла структура сада. Она сводилась к извилистому экзоскелету, сложному каркасу изгибов и арок, все опорные элементы под толстыми белыми шапками. Цвет исходил теперь только от гамамелиса, который продолжал цвести как ни в чем не бывало, а его лепестки свисали, словно стружки лимонной кожуры, и издавали такой гипнотический запах, что я то и дело срезала веточки и уносила в дом для аромата. Гулять стало опасно. Иэн по пояс провалился в занесенную снегом канаву и добрался до дома весь мокрый. После безвылазной недели оттепель принесла облегчение. Я вышла на закате посмотреть, как справился сад. «4:55», – запись у меня в дневнике. Казалось, всё трепещет. Над юккой вились маленькие мошки, а где-то под ноготком луны пел невидимый черный дрозд.

После такого фальстарта мои списки вылезших за день цветов стали раздуваться. Крокусов было не так много, как мне хотелось, но зато вылезли десятки примул, приглушенно-розовых, молочно-желтых, а потом чудесная яркая карминово-красная. В заброшенном цветнике под тисовой изгородью я обнаружила синюю медуницу, возможно, «Блю Энсайн», а вокруг нее Arum italicum с прожилками на листьях, похожими на следы улиток. А вот те блестящие чужеродно торчащие пики, вылезшие на розовом бордюре, – это что, императорские рябчики? Да, это были они, в конце месяца они расцвели рыжими цветами и запахли. Смородина их обогнала: каждый толстый бутон распустился глянцевой белой кистью. Запах теплой земли так одурманивал, что хотелось в кофте кататься по траве.

В одном своем утреннем обходе на клумбах возле пруда я увидела маленькое синее пятнышко, темнее, чем тот маленький ирис, который я нашла перед Рождеством. Это была пролеска, о которой писал Марк, прусская синяя Scilla siberica «Спринг бьюти», а вслед за ней более светлая Scilla luciliae, которую раньше называли хионодоксой, – ее можно определить по белому основанию лепестков. Я посетовала, что их немного, но через пару недель пустые цветники будто бы залило тонкой струйкой воды, и теперь в ней словно отражалось небо.

Может показаться, что я только и занималась наблюдениями, и действительно, иногда я забирала в дом какой-нибудь цветок и рассматривала его в увеличительное стекло Иэна, чтобы лучше оценить красивые складочки, полоски или пятнышки. Но ежедневно по нескольку часов я расчищала, мульчировала, пересаживала наперстянки, сажала в горшки георгины. А вот долгие вечера я проводила, скрючившись за компьютером, просматривая данные переписи. Прошлой весной, когда мы уже посмотрели дом, но еще не переехали, я долго разыскивала в сети информацию о Марке. В своих блужданиях по Google я наткнулась на название этого дома в книге «Движение за избирательные права женщин: Справочник, 1866–1928». Я, разумеется, кликнула по ссылке и таким образом впервые познакомилась с утопическими социалистами Гудвином и Кэтрин Бармби, строившими викторианский Эдем, как нельзя более непохожий на жестокий Шрабленд-холл с его ковровыми цветниками.

В суете переезда я и забыла про Бармби, но весна мне о нем напомнила. Гудвин Бармби родился в нашей деревне в 1820 году. Он должен был принять сан в Англиканской церкви, но в четырнадцать лет смерть отца освободила его от этой обязанности. Школу он, очевидно, посещал не очень долго, но много читал по своему собственному усмотрению. Отец его был адвокатом, семья имела скромные средства и занималась интенсивным умственным трудом. Годы спустя в завещании его матери были упомянуты ящики с ископаемыми, а также книги по истории, геологии, конхиологии и минералогии – очень викторианский набор интересов.

В шестнадцать лет Бармби своим мягким, убеждающим голосом читал местным работникам сельского хозяйства лекции о новом «Законе о бедных», согласно которому дошедшие до нищеты люди попадали в работные дома, где намеренно создавались настолько ужасные условия, что лишь самые неимущие стали бы просить о помощи. Этот закон представлял собой очередное закручивание гаек для сельского сословия, и так уже разоренного огораживаниями. В семнадцать лет Бармби перебрался в Лондон и вращался там в среде революционеров, а в двадцать поехал в Париж знакомиться с утопическими социалистами. Из этой поездки он вернулся с новым для английского языка словом «коммунизм».

Бармби вступил в пору совершеннолетия среди вороха новых мыслей и идей. В разные и порой пересекающиеся периоды своей жизни он был чартистом, утопическим социалистом, феминистом, милленарием, христианином, визионером – а также, надо признать, напыщенным чудаком. Он хотел восстановить рай и полагал, что настоящие Адам и Ева изначально были одним существом-гермафродитом, которых, к их большому несчастью, разделили, и считал, что в будущем люди отбросят ложную идею о противоположности гендеров и примут мужское и женское начало, действующее в каждом существе. Видимо, он обладал бесконечной энергией: основал несколько журналов, для которых обычно сам писал все статьи, строчил кучи стихов в подражание Шелли, проповедовал, читал лекции и даже основал собственную церковь. По воспоминаниям Томаса Фроста, который некоторое время работал с ним редактором, «он устремлялся зигзагообразным курсом, так, что всегда возникали сомнения в том, найдешь ли его в той точке, где о нем в последний раз слышали».

В 1841 году его избрали чартистским кандидатом в парламент от Ипсвича – той же местности, которую представлял Уильям Миддлтон. Чартисты как раз были на пике своей борьбы за право голоса для мужчин рабочего класса, а также за антикоррупционные реформы парламента. Бармби представлял чартистский совет Восточного Саффолка на национальном съезде в 1839 и 1841 годах, но его идеи уже тогда были более масштабными и далеко идущими. Он хотел избирательного права и для женщин, брачной реформы, полного освобождения женщин как экономически и эмоционально зависимых от мужчин. Мало того, он хотел изменить принципы устройства мира, притом не просто исправить то, что плохо работает, а построить его заново как место радикального равенства и всеобщей любви.

В этих вопросах он находился под влиянием Роберта Оуэна, уэльского владельца фабрики, который сделал состояние на своей хлопкопрядильной мануфактуре, но пришел к взгляду, что капитализм – это проклятье, которое способствует индивидуализму и в качестве платы за богатство приносит массам страдания. Оуэн искал освобождения от всех аспектов проклятого режима: брака, религии, частной собственности и так далее, – в пользу радикальной демократии, равенства и коммунитаризма. В отличие от Церкви, он полагал, что поведение людей – их природа, если угодно, – не предопределено, а формируется и ограничивается обстоятельствами. Если капитализм порождает соперничество, а вместе с тем неизбежные поражение и подчинение, а также движимую жадностью изоляцию, значит, нужны новые обстоятельства, в которых нет места частному накопительству. С этими целями Оуэн предлагал создать радикально новую модель организации общества: самодостаточные земельные общины, где работа и забота о детях были бы общим делом.

В 1841 году Бармби женился на Кэтрин Уоткинс, тоже последовательнице Оуэна, публиковавшей проникновенные статьи в защиту прав женщин в оуэнитской газете The New Moral World, подписываясь как Кейт. Вместе они организовали то, что, вероятно, было первой кампанией за избирательные права женщин, сформулировав цель, к которой не желали апеллировать чартисты. Декларация избирательного права Бармби требовала равенства мужчин и женщин. «Мы против законодательства по полу, и мы против законодательства по сословиям. Поэтому именем Мэри Уолстонкравт [они неправильно написали ее фамилию] и Шарлотты Корде мы просим всеобщего избирательного права для женщин и мужчин, чартизма вне зависимости от пола!»

В тот год, который Бармби торжественно объявил первым годом нового Коммунистского календаря, они также основали Коммунистскую церковь, и в этом учреждении слились их религиозные и политические чаяния. В своем первом, домарксистском значении слово «коммунизм» имело отношение к общине или коммуне, и это понятие не подразумевало такого всеохватного взгляда, который ассоциируется с ним теперь. Коммунисты Бармби, как пишет Барбара Тейлор в книге «Ева и Новый Иерусалим», были «высокоинтеллектуальными и очень склонными к романтике, напористо внедрявшими эксперименты в свою повседневную жизнь». Они увлекались медитацией, гипнотерапией, вегетарианством, прямо как любая уважающая себя коммуна шестидесятых. Бармби отрастил свои золотистые волосы и расчесывал их на пробор посередине, щеголял в байроновском галстуке-бабочке. Чета разъезжала по Лондону в крытой повозке и раздавала листовки с протестами против уплаты налогов и требованиями отречения архиепископа Кентерберийского. Иногда они врывались в церкви и читали прихожанам лекции о вреде торговли.

Бармби давно мечтал об идеальном обществе, которое может сформироваться благодаря принятию коммунистических идеалов; в этой общине будут библиотеки, фонтаны, воздушные суда, а также здания, «построенные по самым великолепным замыслам и славным представлениям, которые сейчас даже самые передовые из нас не могут вообразить и представить». Он знал, что сию секунду это не получится, и в 1842 году начал подготавливать почву в Хэнвелле, Миддлсекс, местечке, главным образом примечательном своим приютом для умалишенных. В Морвилльском Коммуниториуме не было слуг, и сторонники, которых удавалось привлечь, вскоре испарялись, столкнувшись с суровыми требованиями и лишениями общинной жизни. Если для утопии требовалось принимать участие в домашней работе, не все были готовы платить такую цену.

Коммуниториум просуществовал всего год. Ничто не сгорает быстрее юношеских идеалов, и, когда 26 декабря 1853 года умерла от чахотки Кэтрин, Бармби стал более традиционным унитарианским священником, хотя не переставал ратовать за избирательное право для женщин. Взрослым он по большей части жил в Уэйкфилде со своей новой женой Адой и сестрой Джулией, которая тоже была суфражисткой. Они обе были среди 1499 подписавших петицию о женском избирательном праве в 1866 году. Когда в 1879 году умерла мать Бармби, оставив детям долю в двух каменноугольных шахтах в Йоркшире, а также книги о цветах, свой пенал, масляные краски и двадцать четыре фунта наличных денег, это радикальное семейство вернулось в дом своего детства в Саффолке, где Бармби вскоре скончался.

Роясь в данных переписи 1891 года, я обнаружила, что Джулия и две другие его сестры, Шарлотта и Клара, впоследствии переехали в наш дом, в двух минутах ходьбы от того, где они выросли. Мне нравилось представлять себе, как они читают стихи, записанные в тетрадках, непонятно как потом оказавшихся в хранилище в Йеле, или обсуждают избирательное право, попивая чай дарджилинг из маленьких люстриновых чашек. Они совершенно точно гуляли в саду, хотя из деревьев наверняка видели только шелковицу, которой уже тогда было около двух столетий. Их пребывание здесь тонкой нитью соединяло сад с долгой историей утопии и напомнило мне мои собственные утопические эксперименты, которые проводились отчасти по тем же причинам, по которым возник Морвилльский Коммуниториум, и разбились о те же самые вездесущие скалы.

В девяностые я участвовала в экологических протестах, а потом решила, что сопротивление – не выход, или его недостаточно, и что важно придумать и воплотить новые способы жить. Борьба: борьба всегда подразумевает размышления о том, с какой позиции лучше всего вершить перемены. Мне никогда не было комфортно в группе. Я больше люблю быть вовне, следовать своему чутью, внимательно прислушиваться и думать за себя, но в те годы я всё время участвовала в каких-то собраниях, сборищах и группах единомышленников. Сто пятьдесят лет прошло со времен Бармби, а инструменты практически не изменились. Рассылки, общественные собрания, сообщества, новые проекты, пылающие поначалу от воодушевления, а потом затухающие, потому что некоторые люди постоянно призывают и ничего не делают, а другие… впрочем, я уверена, вы тоже имели дело с динамикой группы.

Весной 1999 года я поселилась в женском жилищном кооперативе в пригороде Брайтона. В конце столетия, до того как нашу жизнь заполонил и переменил интернет, Брайтон был альтернативным оплотом наподобие Сан-Франциско, где через десятки лет после того, как Лету любви повсеместно уже пришел конец, всё еще судорожно теплилась разнообразная деятельность хиппи. Дом относился к муниципальному микрорайону Мулзкум, но обстановка там была примитивная, как в «Неуютной ферме»[37]: густой кумар ароматических палочек «Наг чампа», древесного дыма и многоразовых прокладок. Переписчик, который оценивал уровень бедности в регионе, был в шоке, что у нас нет ни стиральной, ни сушильной машины, ни тостера, ни телевизора. Да, у нас всё было совсем не так. Мы делали веганское мороженое и продавали его на рейвах, а еще устраивали в полнолуние на заднем дворе ритуалы сплочения, обнажившись по пояс, чем вызывали восхищение соседей.

Кооператив назывался «Геката», по имени греческой богини колдовства. По примерным оценкам, половина участниц пришла через женские или феминистские группы в городе, а остальные, в том числе я, из экологического активизма, из походных групп или дорожных протестов. Я пришла туда в грязных ботинках после того, как некоторое время жила долгой одинокой зимой на улице, воплощая очередную утопическую идею: «Нэтти Траст», чья заманчиво звучащая миссия заключалась в захвате деградировавших земель и их устойчивом восстановлении на благо общества. Первое такое место было на заброшенной свиноферме в пригороде Брайтона, которая пряталась у подножия холма Уолстонбери. Череда разномастных хлевов и сараев вела на десятиакровый луг. Предполагалось, что там поселится много людей, но той зимой там жила только я, в рудиментарной палатке, которую я себе соорудила, согнув ореховые ветки и накрыв их брезентом, готовила еду на огне и спала с топором под подушкой.

И «Геката», и «Нэтти Траст» привлекали тем, что были направлены на хорошее. Я устала жить где-то в одиночку, чтобы не допустить разрушения этого места. Мне хотелось постоянства: экспериментального сообщества с экологическим мышлением, которое могло бы обеспечить лучшие аспекты протестной жизни – минимальное влияние на окружающую среду, близость к природе, – но без постоянной угрозы разрушения и выселения. Такое желание было свойственно многим известным мне активистам. Друзья в конце концов осели в Тинкерз Баббл в Сомерсете, Типи-вэлли в Ландейло, в Центре альтернативных технологий в Махинллете и даже в Финдхорне. Все эти организации и общины, кроме Тинкерз Баббл, берут свое начало в семидесятых, упрямые отголоски волны утопических мечтаний, которую уничтожил тэтчеризм.

Высокоинтеллектуальная и очень склонная к романтике. Характеристика, которую Барбара Тейлор дала Бармби, подходила и мне. Когда мне было двадцать с чем-то, я отличалась неспособностью доводить дела до конца, воплощать в реальность избыток полуоформившихся идей. Исключением стало изучение фитотерапии и практика в этой области – эта работа заняла целых десять лет. В центре любой утопии, которую я воображала, всегда были растения. Мне нравилась идея коммунального или целебного сада. Тетради я украшала вырванными из National Geographic фотографиями больничных и тюремных парков или лугов на Аппалачской тропе. В самих растениях для меня было что-то утопическое, видение того, как должен быть устроен мир. В то же время я испытывала такое нежелание действовать, что казалось, будто оно предначертано. Это была не лень, а ощущение, что человеческие усилия бесполезны, что почти каждое действие влечет за собой разрушительные последствия, что лучше просто пустить всё на самотек.

Я прошла курс по пермакультуре в Plants for a Future, но не помню, чтобы хоть раз в Пристфилде взяла в руки лопату, хотя часами занималась определением тамошних растений, которым хорошо рослось без ухода. Овсяница и репешок, подорожник ланцетовидный и маленькая будра плющевидная, Glechoma hederacea, родственница мяты, используется как весеннее тонизирующее. Садоводством я стала заниматься в «Гекате», но тоже безрезультатно. Меня сбило, что мы прямо под тонким слоем дерна обнаружили свалку мусора. Да это, собственно, и не было садом, просто огороженный забором кусок меловых холмов Даунс, а я не обладала ни знаниями, ни энергией, чтобы превратить его в тот рай, о котором тосковала, в приусадебный или монастырский сад, который был настойчивым предметом моих желаний.

Выдержка пришла с возрастом, после тридцати, когда снизошло спасительное откровение: в любом творении нет никакой тайны, нужно только приходить каждый день и приниматься за утомительную, реже радостную, многочасовую работу. Именно тогда я и начала разбивать сады и писать книги, когда те несчастные годы рухнувших мечтаний превратились в редко посещаемые закоулки памяти. Бармби напомнили мне о моем пребывании в аналоге Морвилльского Коммунитория – я рада, что я там побывала, и еще больше рада, что ушла оттуда.

* * *

Розы с обнаженными корнями стояли в ведре с водой, а я ходила туда-сюда, выкапывала лунки, рассыпала гранулированный куриный помет и микоризу. Я посадила у северной стены розу «Шропши Лас», сильно надеясь, что ей не повредит недостаток света, а полосатую розовую и карминовую Rosa mundi посадила на тисовом бордюре. Это была любимая роза Дерека Джармена, мутация известной с XIX века Rosa gallica, ее неровные лепестки напоминают резные украшения на средневековом потолке или элементы текстильных узоров Уильяма Морриса. Затем была «Мермейд», которая должна была заполнить пустое место на изогнутой стене в торце участка у пруда, между робинией и фигой. Стена эта была выложена из очень мягкого красного кирпича, в котором земляные пчелы наделали сотни дырочек, и я думала, что будет здорово, когда они станут вылетать из-за завесы канареечно-желтых цветов, каждый с тяжелой бахромой из золотистых тычинок, похожих на коровьи ресницы.

Джармен как-то сказал, что сад – мечта о рае, но верно также и то, что утопии – это мечта о саде. Эти понятия тесно связаны, несомненно, отчасти потому, что неразрывная связь между садами и раем помещает их на самый верх в иерархии желаемых свойств и условий идеального общества, а также выступает его постоянной метафорой. В «Утопии» Мора, например, у жителей Амаурота хорошо ухоженные сады, образцы красоты и пользы, где полно трав, лоз, плодов и цветов. Там нет понятия частной собственности, а потому каждый может войти в любой дом по своему желанию, а раз в десять лет всем жителям по жребию выпадает новый дом. Несмотря на то что им приходится переезжать, они соревнуются, чей сад лучше, и, как говорит Мор, благодаря этому соперничеству Амаурот столь красивый город.

А в книге Уильяма Морриса «Вести ниоткуда» полные цветов сады – в числе тех чудес, которые встречает рассказчик, путешественник во времени Уильям Гест, который засыпает в викторианской Англии, а просыпается в XXI веке, полностью изменившемся благодаря социалистической революции. Во время своего путешествия Гест попадает в знакомые ему районы Лондона и потрясен тем, какие прекрасные цветочные преобразования там произошли: Кенсингтон теперь лес, Трафальгарская площадь – абрикосовый сад, а Энделл-стрит полна роз. Доминирующий образ этого нового общества, если можно сказать «доминирующий», говоря о столь деликатной цивилизации, – это образ сада, «где ничто не запущено и ничто не пропадает зря».

Почему же сад – такая важная составляющая утопии? Это не ферма и не дикая природа, хотя и может сильно тяготеть к любой из этих крайностей. Значит, он предполагает больше, чем просто пользу, включает в себя красоту, удовольствие, наслаждение, остается одновременно местом и трудов, и праздности, здесь будут довольны и пуритане, и сибариты. Наличие садов в обществе свидетельствует, что его члены обладают достаточным избытком сил и времени на подобную культивацию земли, которая, как и создание произведений искусства, в строгом смысле не необходима. Более того, люди хотят это делать, что говорит об их хорошем эмоциональном и даже духовном состоянии (я не имею в виду, что не бывает садов, разбитых в ярости и печали). Сад – это выражение личных предпочтений, что порождает при этом изобилие красоты. Если нужна новая модель общества, такая, где тяготы и прибыли распределялись бы более равномерно, то вопрос сада становится очень интересным для размышления.

Не уверена, что какой-либо еще мечтатель-утопист ценил сад больше, чем Моррис, этот тучный фантазер Викторианской эпохи, с таким неистощимым рвением работавший над созданием общества одновременно справедливого и прекрасного. Моррис был убежден, что красота – это добродетель, а не роскошь, даже несмотря на то, что его собственная политическая деятельность подкреплялась ровно тем капиталистическим устройством, которое он презирал. Сейчас мы живем в обществе, которое с удовольствием отвергает такую сложность, но я думаю, что двойственность позиции Морриса делает его идеи еще более полезным руководством к тому, как можно насадить утопический сад, поскольку мы должны начинать с нашего испорченного настоящего, а не с какой-то будущей позиции незамутненной чистоты.

В моем детстве, в семидесятые годы, у многих всё еще было полно текстиля от Morris & Co.: эти дома были своего рода садами ностальгии, где стены, занавески и кресла утопали в ивовых ветвях, гранатах, кроликах и клубнике, всё это безупречно утонченное, но почему-то настораживающее. Первый такой узор я помню на диване с обивкой от Sanderson – тогда папа еще жил с нами, а сестра даже не родилась. Это был вариант знаменитого орнамента «Золотая лилия», придуманного, как и многие узоры Morris & Co., Джоном Генри Дирлом. Стилизованные цветы оттенков мускатного ореха, табака и натуральной сиены, со штриховкой на лепестках, а торчащие пестики полосатые, как мармеладные конфеты Twizzlers. В детстве они и угнетали меня, и манили, одновременно успокаивающие и вызывающие клаустрофобию. От узора некуда было деться. Даже охристый фон был заполен темными изгибами, плавными тенями форм, которые, хотя и имели цветочное происхождение, совершенно не были ботанически точными или определяемыми, что делало их странно беспокойными, как будто эти мутации и распространение никогда не прекратятся.

К восьмидесятым годам моррисовские узоры совсем вышли из моды, и старый диван обили заново. Он в конце концов переехал со мной в Брайтон, где некоторое время от меня неподалеку жила красивая бледная девушка, видом и повадками слегка похожая на средневекового пажа. Она выросла в Келмскотте, доме Морриса в Хаммерсмите, близ Темзы, этот дом был прототипом того, откуда проваливается в будущее герой «Вестей ниоткуда» Уильям Гест, когда просыпается в новом столетии. Наверное, тогда мне всё это было не очень интересно. В то время Викторианская эпоха не привлекала меня, хотя сейчас я понимаю, что протестное движение против строительства дорог, в котором я участвовала, восходит к антииндустриализму и протоэкологическим идеям Морриса и Рёскина. Нас больше впечатляли диггеры – отколовшаяся группа времен Английской революции, которая занимала общинные земли, агитируя за более радикальное перераспределение богатства, чем Кромвель и его люди. Закольцую всю эту историю: лендлорды, от которых хотели избавиться диггеры, выгнали их из нескольких общин, последняя из которых была в Айвере, Бэкингемшир, где я жила в детстве с родителями и где появилась фотография: я на моррисовском диване, держу на руках новорожденную сестру среди золотого сада со странными цветами.

Мне нравится, как пронизывает время эта ось: и Моррис, и диггеры занимались похожей революционной деятельностью, которую в широком смысле можно охарактеризовать как возвращение себе общины. Диггеры, также известные как Истинные левеллеры, были обычными людьми, зачастую на грани голода. Как и Мильтон, они надеялись, что казнь короля в январе 1649 года станет первым шагом в создании нового, более справедливого порядка. Это была эпоха масштабного написания трактатов и памфлетов, диггеры сочиняли их десятками, приводя в защиту своих идей Священное Писание, в особенности Книгу Бытия. Многие написал их лидер Джеррард Уинстенли, которого сейчас в основном вспоминают как автора фразы о том, что земля – это «общая сокровищница», равно дарованная Богом всем людям, которую нельзя покупать или продавать, – это ранний пример того, что Бармби позднее будет называть коммунизмом.

Уинстенли заявлял, что основать первое сообщество диггеров на холме Святого Георгия 1 апреля 1649 года и посеять там морковь и злаки его побудило видение, а голос «во время вдохновения и вне его» сказал, что общинную землю нужно возделывать всей общиной, а ее плоды делить между всеми, кто на ней работал. Такие же полумистические, полуюридические обоснования он дает в пафмлете «Свет, воссиявший в Бэкингемшире» и в другом, с гораздо менее емким названием – «Декларация о землях и причинах, по которым мы, бедные жители прихода Айвер в Бэкингемшире, начали вскапывать и удобрять общинную землю и пустошь, принадлежащую вышеупомянутым жителям, и многие другие также согласные», опубликованном следующей весной, после того как несколько диггерских общин уже были уничтожены, их посевы выкопаны, неказистые жилища снесены, а обитатели избиты и арестованы.

Как пишет неизвестный автор «Декларации о землях и причинах…», нет никакого «праведного полномочия» продавать или отнимать землю, и получается, что лендлорды со своими огораживаниями не только несправедливы и жестоки, но и поступают против Божьей воли. Посмотрите на одно предложение, как оно требовательно и напористо вьется вокруг этой проблемы:

Мы принуждены выступать и действовать в этом праведном деле из-за нашей насущной необходимости и нужды в довольстве, которое принадлежит нам по праву Творения, а то, что земля заключена в руках немногих, при том что время, обычай и посягательство на Закон удовлетворило определенные интересы некоторых, но не всех, а потому сии великие Начальники не позволят нам иметь ни пяди этой земли, пока мы живы, но только когда мы умрем, они дадут нам лишь столько, чтобы достало на длину наших могил, ибо они не могут забрать ее у нас, и тогда мы будем равны с ними; но почему мы не можем, пока мы живы вместе с ними, иметь столько же земли, сколько они?

Диггеры, конечно, проиграли, и общинные земли и пустоши были огорожены не в пользу бедных, как того хотел Уинстенли, а в пользу богатых. Джон Клэр, который оценил бы горькие строки о том, что равные права на землю положены лишь мертвым, мог бы поведать им, что будет еще хуже.

Спустя двести лет после Английской революции, не читав ни Уинстенли, ни Клэра, чьи произведения много лет пролежали безвестными, неопубликованными, непрочитанными, Уильям Моррис пришел к схожим представлениям о земле и о том, как ее поделить, хотя среда, из которой вышел он, была совершенно другой. Он родился в Уолтемстоу в 1834 году, а воспитывался по большей части в палладианском поместье на краю Эппингского леса, с садом в пятьдесят акров и еще ста акрами возделываемой земли, где можно было гулять, рыбачить и кататься на шетлендском пони этаким малюткой-принцем в игрушечных доспехах, одиноким, любопытным и хорошо понимающим свое положение.

Грядки дынь, кусты белой смородины, на согретой солнцем стене зреют персики, и у каждого свой собственный аромат, запечатывающий воспоминания на долгие десятилетия вперед. На этой огромной плодородной территории он посадил свой детский, маленький сад, а сумрачными вечерами склонялся над «Гербарием» Джерарда[38], чьи завораживающие гравюры были изготовлены несколькими поколениями мастеров Возрождения в Антверпене – они вырезали морозники и дикий тимьян на досках из груши, которые потом отправлялись в Лондон для печати. Если сад означал изобилие, полноту, бьющее через край чувственное удовольствие, то эти отпечатанные цветы были способом сохранять и перевозить его. Истоки того видения, которым обладал взрослый Моррис, наверняка лежат в этих двух изобильных садах, один на бумаге, другой настоящий.

Как и Бармби, который во многом похож на своего более безнадежно романтического близнеца, Моррис еще ребенком потерял отца. Уильям Моррис-старший был поверенным и занимался выгодными спекуляциями в компании Devon Great Consols, вложив деньги в самое начало того, что вскоре стало одним из самых прибыльных медных рудников в мире. Когда качество меди снизилось, рудник перешел на производство мышьяка, к 1870 году обеспечивая половину мировых поставок. Доля в этом хитром экологически вредном предприятии позволяла миссис Моррис и ее детям держаться на плаву, хотя не приносила достаточно дохода, чтобы они смогли остаться жить в Вудфорд-холле. Позже директорство на шахте обеспечило взрослому Уильяму доход, позволивший свободно заниматься разнообразными творческими проектами. В конце концов он оставил активное участие в управлении разработками в 1875 году, символически усевшись на свой цилиндр, чтобы подчеркнуть свой отказ от буржуазии; ему никогда особо не нравилась официальная одежда.

Я далеко не сразу добралась до Морриса. У меня в голове он слишком сильно ассоциировался с манерными прерафаэлитскими картинами, где изображены барышни в платьях с поясом и благородные печальные рыцари. Он был необъятным, талантливым в стольких областях, что казался чуть ли не пустым, подозрительно легким и, наверное, лишенным глубины. В этом я ошибалась. Он действительно был неуемным, вечно вертящимся волчком, он воодушевленно освоил с дюжину разных ремесел, мог соткать ковер, набить узор на ситце, вышить гобелен, собрать витражное окно, написать поэму (зачастую где-нибудь в пути и нередко аж по тысяче строк в день), проиллюстрировать рукопись, переплести и напечатать книгу, а вечерами, возможно, передохнуть от этих изнурительных дел за переводом Гомера или Вергилия.

Моррис со своими необузданными кудрями и капитанской бородой, полный, скромный, великодушный, искрящий электрической энергией, часами декламирующий свои стихи, пока друзья подавляют зевки и рисуют на него жестокие карикатуры, где на его пухлом животе разлетаются пуговицы, – наверное, их раздражала его неутомимая горячность и энергичность. Моррис, хохочущий за работой, периодически впадающий в ярость, как Румпельштильцхен; Моррис-рогоносец, чья жена Джейни крутила долгий роман с одним из его лучших друзей; Моррис-революционер, выходящий на марши с бастующими шахтерами, одетый в синий саржевый пиджак, разносящий свежеотпечатанную весть социализма по нетопленым комнатам собраний и по углам улиц по всей стране, – в общем, человек невероятный и по своей работоспособности, и по таланту представлять себе, глядя на лишения, лучший мир, более прекрасный, где нет разделения на богатых и бедных.

Сады были частью этой модели мира и вместе с тем метафорой его многих богатств. Они были в центре его художественных работ и, что еще важнее, его видения того, как можно преобразовать само общество. Сам он их посадил всего несколько, но на удивление те, что он всё-таки создал, дали побеги, которые в изобилии разрослись вплоть до наших дней. Первый сад был у Красного дома, который для Морриса спроектировал его друг, архитектор Филип Уэбб. Он занимал акр земли в Кентском саду в месте, которое уже тогда превращалось в лондонский пригород Бекслихит, и был так тесно окружен старыми деревьями, что в теплые осенние дни в окна запрыгивали яблоки «Рассет» и «Пермэйн». Многое началось для Морриса здесь, в этом необычном, уединенном доме с интерьерами, украшенными фантастической настенной росписью и вышитыми портьерами. Здесь началась его семейная жизнь с Джейни, здесь родились две его дочери, Мэй и Дженни, и здесь он основал творческое сообщество с компанией друзей-художников, среди которых были Данте Габриэль Россетти и Эдвард Берн-Джонс, – знаменитую Фирму, позднее превратившуюся в компанию Morris & Co.

Красный дом с самого начала был спланирован так, чтобы туда просачивались элементы снаружи. На эскизах Уэбба даже обозначены ползучие растения для западной стены, благоуханные арки из жасмина, жимолости, страстоцвета и роз. Дом имел Г-образную форму, а потому одновременно и охватывал сад собой, и был охвачен садом, где Моррис посадил дачные, практически детские цветы: лаванду и розмарин, маки, подсолнухи и лилии. Он разбил сад на небольшие участки, которые называл plaisances[39], границы между которыми обозначались беседками и плетеными изгородями, увитыми розами. За образец во многом был взят средневековый hortus conclusus, запертый сад в монастыре или в замке, – на такие он смотрел в рукописях XV века и часовниках в Бодлианской библиотеке и Британском музее, в середине которых нередко была изображена Дева Мария.

Сад Красного дома демонстрировал значительную смену стиля, не виданную еще во времена Морриса. Это был полный отказ от пейзажного сада и его классических предшественников, а также от отношений власти, которые они символизировали. В то время как «Способный» Браун продолжал сад дальше в ландшафт, проводил дорогие переделки природных объектов ради живописных видов и доминирующих перспектив, Моррису было свойственно подчеркнуто средневековое видение сада как пространства небольшого, личного, возделанного, домашнего.

В своей лекции «Как сделать наилучшим образом» Моррис говорил, что сад любого размера «должен выглядеть опрятно и при этом пышно. Он должен быть хорошо отгорожен от внешнего мира. Он ни в коем случае не должен быть подражанием своенравной дикой Природе, а должен смотреться так, словно его нельзя представить себе нигде, кроме как возле дома. По сути, он должен ощущаться как часть дома». Что до растений, в этом вопросе он также был не согласен с главенствующей викторианской модой и предпочитал старые простые цветы искусственно окрашенным, нелепым махровым и селекционным лохматым. С особенным пренебрежением он говорил о ковровых цветниках, решительно отвергал засилье алых гераней и желтых кальцеолярий в каком-нибудь очередном Шрабленд-холле как «помрачение человеческого ума». Его идеи были восприняты следующим поколением садовников эпохи «Искусств и ремесел», от Уильяма Робинсона, который тоже терпеть не мог ковровые цветники, до Гертруды Джекилл – она, будучи молодым садовым дизайнером, совершила своего рода паломничество к Моррису. Сад как череда гостиных, где можно проводить время, – практически определяющая черта некоторых самых красивых садов движения «Искусства и ремесла» в XX веке: Хидкот, Сиссингхерст, Грейт Дикстер, – но первым подобную идею воплотил любитель средневековья Моррис.

Он не только радикально изменял настоящие сады, но и постоянно приглашал сад войти в дом, одержимо заполнял свои здания, мебель, ткани и книги бесконечной бурной растительностью, непрерывной изменчивой приливной волной цветов, то невинных, то чувственных, то эротичных, вплоть до внушающих тревогу. Так дикое одомашнивалось, а домашнее дичало, а сады Морриса стали сказочным королевством, не из этого мира. К 1870-м годам он даже стал использовать растения не только как объект, но и как материал для своих рисунков, отказался от ядовитых химических анилиновых красителей и методично обращался к тем, что использовались раньше, в качестве источника пользуясь травником Джерарда. Коричневый из скорлупы грецких орехов, красный из корня марены, синий из индиго, желтый из желтянки, бархатцев и тополиных прутьев. Эти ситцы были покрыты цветами как бы дважды, правда, марена периодически загрязняла реку близ фабрики Морриса, приток его любимой Темзы.

Красный дом был таким волшебным во многом благодаря своей уединенности, но поездки в Лондон вскоре стали для Морриса утомительными. Джейни часто болела, и в 1865 году он решил оставить дом и перебраться в более удобно расположенное жилье в Лондоне, которое могло также служить конторой. Осенью семья переехала на Куин-сквер, дом 26, четырехэтажный особняк, где сейчас, как ни странно, флигель занимает та самая Национальная неврологическая клиника, где умерла моя мачеха. Это в парке Куин-сквер мой отец сидел с коробкой ее вещей и обливал слезами телефон, когда мы переезжали, – это воспоминание было тем горше, что борьба за его дом и не думала заканчиваться.

Этот общественный сквер, засаженный платанами, был единственным садом, куда могли пойти обитатели дома 26, и в середине 1870-х годов Моррисы снова переехали, проводя теперь разные отрезки времени в двух съемных домах, один в городе, другой за городом. В Келмскотт-хаусе в Хаммерсмите был огород с теплицей («настоящий», как заявил Моррис в письме, где сообщал, что нашел дом) и плодовый сад, в яблоневом и грушевом цвете по весне, а в августе с тарелками ягод шелковицы. Гиацинты были замечательные, а вот нарциссы его разочаровали, потому что не зацветали. Как во всех лондонских садах, в плохую погоду там было мрачно и грязно, однако в письмах к дочери Дженни, его главному адресату тех лет, Моррис настойчиво подчеркивает красоты, среди которых японские анемоны и цветы, которые он в шутку называет «Устрицы Чайни», более известные как астры.

По-настоящему здорово было то, что Келмскотт-хаус стоял прямо на Темзе, передний фасад выходил на воду, а сад был позади дома. Река была для Морриса связью с другим его домом, куда более любимым, – Келмскотт-мэнор в Оксфордшире, который он называл Раем на Земле. Оба этих дома фигурируют в «Вестях ниоткуда», создавая композиционную рамку. Гест просыпается в своем доме в Хаммерсмите, а в завершение его приключений в будущем компания на лодке по Темзе доплывает до Келмскотт-мэнора. Гест заходит в сад столь изобильный, что «розы теснились одна над другой», – один из самых запоминающихся у него образов. Изображение этого дома есть и на фронтисписе книги, над ним хлопают крыльями голуби, те самые высокоствольные розы обрамляют плиточную дорожку.

Красный дом был вдохновлен фантазиями Морриса о прошлом, а Келмскотт был настоящим старинным усадебным домом елизаветинской эпохи, серым, с многощипцовой крышей, который поднимался из будто бы нетронутого пасторального пейзажа. Сад был словно списан с Джерарда: фиалки, весенники, лужайки тюльпанов и рябчиков, мальвы посреди переваливающейся через грядку клубники, которую атакуют дрозды, несмотря на сети. Многие самые известные орнаменты Морриса зародились здесь, а потом распространили эту атмосферу изобилия по детским и гостиным всего мира. Однако печаль и тоска там тоже были. Келмскотт Моррис делил со своим непростым другом Данте Габриэлем Россетти, любовником своей жены.

* * *

А мой сад с каждым часом оживал. Газон я первый раз стригла 29 марта – прокосила извилистую дорожку через лужайку около теплицы. Тем же вечером сделала записи в блокноте про летучую мышь в синем воздухе, а потом про мышку-полевку на пороге. Наутро в голубятне объявились галки с пучками прутиков в клювах, вздорно выкрикивая свое «кья-кья-кья». Весна набрала обороты. Мы в первый раз позавтракали в саду, а потом я стала сажать пеларгонии в горшки у пруда: «Суркуф» с ослепительными лепестками цвета маринованной свеклы и «Крокодайл», получившую свое название за пестрые, словно чешуйчатые, листья.

У северной стороны дома была заброшенная треугольная грядочка, а через дорожку от нее грядка побольше и лучше освещенная, которую Иэн назначил своим огородом с травами. Из гравия радостно торчал зимний жасмин, а внизу оказалась мерзкая черная пластиковая мембрана для защиты от сорняков, из тех, что неизбежно разлагаются и превращаются в полоски, которые переживут нас всех. Моррису она точно не понравилась бы. В порыве негодования тем днем я ее вытащила, а в гравий посадила пересаженные фиалки, примулы и морозник вонючий, который я обнаружила чахнущим около мусорных контейнеров.

То был самый жаркий мартовский день за тридцать пять лет. Я выпила чашку чая с горячей пасхальной булочкой, а потом пошла на грядку под окном гостиной, тоже посыпанную гравием, где была посажена неприхотливая лаванда, сейчас лохматая и загрустившая. К концу дня у меня была новая перекопанная грядка, готовая к посадкам. «Роза „Ванесса Белл?“– записала я. – Гвоздики, прострел, мак Ширли?» В этом смысл садоводства. Возможности безграничны. Через несколько часов я снова записала: «Опять летучие мыши».

Уже от самого разнообразия живой растительности я начинала пьянеть. Белые фиалки, розовый бадан, густые кадмиево-зеленые листья лилейников, и, наконец, настоящая предвестница весны – магнолия выпустила свои нежно-розовые лепестки из их футляров, сбросив на траву бархатистые оболочки. Поначалу их было два-три, а на следующее утро словно огромный корабль распустил паруса и встал на якорь на лужайке. Слова «так много дел» появлялись практически на каждой странице моего дневника, а еще «провозилась» – это порой занимало целые дни. Когда стало известно о кончине принца Филиппа, я обрезала буковую изгородь, а после первой прививки от ковида пошла красить теплицу. Иногда в четыре или полпятого утра я была на ногах: выдергивала подмаренник, мастерила треножники и высаживала душистый горошек; стригла кубы самшита, прямо в пижаме, окуная ножницы в раствор хлорной извести, чтобы уберечь растение от парши.

К моему дню рождения в середине апреля я словно забралась в моррисовский орнамент. Неказистый садик у теплицы превратился в поляну, которую я задумала и засадила еще зимой. Красивее всего там было ранним утром и прямо перед закатом, когда низкое солнце просачивалось через зеленые стены грабовой изгороди, освещая пятнистые, словно клетчатые, фиолетовые рябчики, так что они становились похожи на сияющие узоры на турецком ковре. В цветниках у пруда среди волн колокольчиков и желтых маков фонтанами вырывались наверх сизые листья испанского артишока. Маленькая замшелая высокоствольная Viburnum carlesii, на которую я всю зиму не обращала внимания, выдала необычайные розовые помпоны, распространяющие дурманящие ароматы. Приходил Мэтт и из вишни, которую наконец пора было срубать, вызволил разросшуюся розу. Я оставила его с кружкой «Эрл Грея», а через несколько часов вернулась и увидела, что ему удалось завить старые жесткие стебли розы так, что теперь они петляли по всей задней стене.

Когда стали отчетливо видны голые участки, я начала придумывать примерные планы посадок. Под магнолией мне хотелось посадить группу Narcissus cyclamineus, похожих на Пятачка, у которого задуло назад уши. Кислотно-желтый с балетным розовым. Под орешник надо еще морозников, Баллард гибридов, у которых в сердцевине темно-красное пятно, а под древовидным пионом, который только раскрыл свои многочисленные махровые лепестки цвета яичного желтка, надо пустить синей волной Anemone blanda. Ирисов повсюду. Умирающие растения на выброс, новые заняли их места. Rosa rubrifolia явно мертва. Яснотка коврами разрослась и захватила тенистый бордюр у пруда. Пестрый бересклет не просто выглядит нелепо, так еще и загораживает две трети дорожки. Земляничное дерево, больное, цеанотус, почивший. На их место я посадила еще розовато-зеленых астранций и Geranium psilostemon, Verbena hastata сорта «Пинк Спайерз» и кучу темно-желтых гелениумов. Шесть цвета золотой рыбки, четыре оранжевых и два темных, и сад мгновенно ожил. Тюльпаны отошли, сменились волной пурпурных и белых вечерниц, аквилегий, пурпурным круглоголовым луком и первыми проблесками роз.

Моррис считал, что окружающая среда у всех может и должна быть красивее. Он полагал, что жить в красивых, неиспорченных, незагрязненных местах – это право человека, и думал, как Рёскин, что красота не есть роскошь и что роскошные и ненужные вещи на самом деле некрасивы, так как красота очень тесно связана с необходимостью и естественностью. Один из основных принципов Morris & Co. – нужные вещи обладают достоинством и заслуживают того, чтобы их делали серьезно и хорошо. Как пишет автор биографии Морриса Фиона Маккарти, работа компании строилась на «тех радикальных принципах, что продукты создаются людьми и для людей». То, что Моррис в конце концов стал обустраивать богатые дворцы, в том числе даже Тронный зал Сент-Джеймсского дворца, отчасти подтолкнуло его к тому, чтобы всем сердцем объять – на самом деле, скорее, по-медвежьи обхватить – социализм, резко превратиться из ремесленника в полноценного марксистского активиста.

В эссе 1894 года «Как я стал социалистом» он формулирует свои воззрения очень просто. «Так вот, с моей точки зрения, социализм – это такой общественный строй, при котором не должно быть ни бедных, ни богатых, ни хозяев, ни подвластных им слуг, ни бездельников, ни неврастеников-интеллигентов, ни удрученных рабочих, – одним словом, такой строй, при котором условия жизни будут равны для всех и каждый сможет плодотворно заниматься своими делами, глубоко сознавая, что ущерб для одного означает ущерб для всех; в конечном счете социализм – это воплощение мечты о „всеобщем благосостоянии“»[40]. Последнее слово – commonwealth – тогда еще не означало Британского Содружества наций, а значит, не имело ассоциаций с колониализмом, а было, напротив, прямым продолжением идеи общей сокровищницы Уинстенли и коммунизма Бармби.

Интересно, что сад, созданный Моррисом у Красного дома, настолько открыто спорит с пейзажными парками «Способного» Брауна и иже с ним, с их зашифрованным посланием о том, что иерархическое устройство общества естественно и непреходяще. В упомянутом эссе и во многих своих размышлениях того времени Моррис открыто выступал против того, что называл вигским[41] мышлением. То же самое так беспокоило меня, когда я читала Горация Уолпола, та же старая опасная мечта, что продолжает привлекать политиков и сегодня: вера в технический прогресс, в достоинства и преимущества развития индустрии, поклонение прибыли, будто она и есть блистательная награда.

Для Морриса это было не просто ностальгией. Вообще, обвинение кого-либо в ностальгии можно рассматривать как часть того же виговского мышления, базирующегося на вере, что человечество непрестанно движется вперед в своих достижениях и что попытки остановить это движение или обратить его вспять – это заведомо плохо и регрессивно, с соответствующими разрушительными социально-экономическими последствиями. Моррис, напротив, полагал, что многие прогрессивные решения были ошибочны, что хорошие простые способы были заменены более дешевыми и быстрыми, что изуродовало жизнь многим людям и сделало их бедными, превратив в миллионеров лишь единицы. Он без стеснения обвиняет в этой тенденции и себя, как поставщика, нанимателя и потребителя, и в одной лекции задает животрепещущий вопрос, который до сих пор тревожит и до сих пор остается без ответа: «Как мы можем пользоваться и наслаждаться чем-либо, что создатель делал с болью и страданием?»

Несмотря на всю любовь Морриса к Средневековью, которой пропитаны «Вести ниоткуда», он не хотел, чтобы люди вернулись в прошлое, где приходилось тягать репу. Он хотел будущего, которое зиждется на равенстве, где в общественном достоянии находится и ценится самый причудливый и ценный ресурс – мир природы. Если бы кто-то прислушался к его предупреждениям. Если Моррису викторианский мир с его индустриализацией, расслоением общества и эксплуатацией виделся «грязным, бесполезным, уродливым недоразумением <…> унылой запущенностью цивилизации», представьте, что бы он подумал в наши дни. Экологическая катастрофа, истребление целых видов живых существ, а одержимость ростом всё не кончается, слепая вера в то, что технология нас выведет. Метавселенная, колонии на Марсе, микропластик, общественные перевороты, творимые в Twitter, – в какой ярости и скорби был бы Моррис.

Создание нового общества было для него важнее искусства, в том числе его собственного (однажды он публично задался вопросом: а разве созданные им красивые вещи намного лучше замко`в, которые строил Людовик XVI?). При этом он считал, что выбор между искусством и революцией – ложный, так как искусство произрастает из «почвы безмятежной процветающей жизни», а потому требует значительной смены общественного порядка, иначе станет просто продолжением капитализма, красивым, но бесполезным наростом. Ни роскошь, ни истощение в понимании Морриса – не искусство. Если у художника есть задача, то она такова: показывать путь вперед, создавать питательную среду и пробуждать желание туда добраться. Сколь велика уверенность, заключенная в следующем пассаже:

Искусство должно нарисовать для него правдивый идеал полнокровной и разумной жизни, жизни, в которой восприятие и создание красоты – иными словами, подлинные наслаждение и радость – будут для человека такой же потребностью, как и хлеб насущный. И ни один человек, ни одна группа людей не могут быть лишены этих радостей иначе, как путем насилия, против которого необходимо всеми силами бороться.

Столь же много оптимизма в романе «Вести ниоткуда», в котором Моррис не столько рисует проект общества будущего, сколько приглашает представить себе, какой может быть жизнь, если поменяются приоритеты, если не станет порожденных капитализмом страха, жадности или уязвимости. Как такой мир будет ощущаться, какой у него будет запах, каким он может быть на ощупь. Как люди там будут одеваться, как будут общаться друг с другом. Как могут измениться взаимоотношения между людьми, если они не будут обезображены погоней за прибылью. Гест просыпается в Англии, где не существует денег. Люди работают потому, что им хочется, как садовники, просто из любви что-нибудь делать. Капиталистическая система отчуждения труда растворилась в воздухе.

* * *

К началу июня сад, кроме шуток, увеличился вдвое. Он распустился и распушился наперстянками и люпинами Расселла, темно-красными и фиолетовыми, будто коробка с конфетами Quality Street, и всё это сталкивалось с мягким новым пушком глицинии. Две розы «Мадам Альфред Карьер», покрывавшие фасад дома, наконец зацвели, их рыхлые персиковые розетки выглядели потрясающе, пока не пошел дождь. В двух цветниках перед домом тоже оказалась защитная мембрана от сорняков и гравий, среди которого торчали пучки непобедимой осоки. Садоводство, не требующее особого ухода. Еще весной я вытащила мембрану и выдрала осоку, угробила на то два дня, всё перекопала и постепенно заняла россыпью сельских растений, которые цветочник Джон Клэр опознал бы: там были наперстянка, фенхель, иссоп, дудник и горицвет, а еще я разбросала семена бархатцев и космей – милых летних однолетников, которые ему бы тоже пришлись по душе. Уличное садоводство. «Привольно» было моим девизом, привольно и щедро.

Жаль, что Моррис не видел произведений Клэра – они бы ему понравились, ведь во многом он разделял свойственные работам Клэра восторженность и ярость до зубовного скрежета. Он читал старшего современника Клэра, политически более радикального Уильяма Коббета, а также Маркса и Энгельса, Роберта Оуэна и «Утопию» Мора в ту пору, когда лихорадочно прочитывал всё, что стало теоретической частью его социалистического образования. В первый год жизни Морриса в Вудфорд-холле, где он провел часть детства, Клэр находился от него всего в шести милях, в приюте для умалишенных Хай-Бич, так что они вполне могли пересечься во время долгих прогулок по Эппингскому лесу. Мне нравится себе это представлять: мальчик в игрушечных доспехах проезжает на пони мимо маленького человека, воображающего себя лордом Байроном. Но когда в 1841 году Клэр оттуда сбежал, дальнейшие пересечения уже были невозможны. Клэр, поступивший в Нортгемптонский приют для умалишенных, когда Моррису было семь лет, и умерший там, когда Моррису было тридцать, исчез со свету. Большая часть его произведений осталась неопубликованной, нерасшифрованной, неизвестной, в немом ожидании, когда их снова откроет история.

В одном таком забытом стихотворении, «Желание», которое Клэр, вероятно, написал еще подростком, он воображает идеальный дом и сад (а еще идеального компаньона – не шумную сварливую жену, а скромную служанку, которая остроумна и любит читать). Домик этот определенно в духе Морриса, вплоть до кровельного шифера и английского дуба. Дом скромный и простой, Клэр до мелочей представляет себе всё, что нужно, там нет никаких пышных излишеств. Это явно эстетика простых, незамысловатых, хороших крепких вещей, самое роскошное там – книжный шкаф у камина в маленькой гостиной. Сад, напротив, гораздо изобильнее. Все его стены обсажены плодовыми деревьями: «Груши и персика румяный рыжий свет». Грядки ровно в пять футов, засеяны до краев петрушкой, и нет душителей-сорняков. Пространство разделено дорожками на четыре части, в одном конце сада должна быть беседка с розами, жасмином или сладкой жимолостью, «благоуханна гавань дарит тень».

Не похоже ли это на Красный дом? Растения в саду мечты у Клэра тоже благоухают: розы, лютики, жонкили, лилии, шоколадного цвета скабиозы («шоколадно-сумеречные»). Клэр представляет себе, как ползучие растения будут обвивать окна и дверь. Чувствуется, как нарастает его воодушевление. А как же пруд?! Маленький прудик с кувшинками, в низкой части сада, со стенкой из песчаника. И вот это место почему-то вызывает в нем такой накал восторга, что вся эта выстроенная в воображении прекрасная картина обрушивается. Становится мрачнее и горше. У Клэра ничего из этого нет. Он снова питался мечтами, и теперь у него урчит в животе. На самом деле он хочет жить без тяжелого труда, там, где сможет возделывать свой сад и читать книги.

Джонатан Бейт в книге «Джон Клэр: Биография» описывает это стихотворение как ученическое, где Клэр скорее подражает тематике, которая, по его представлениям, должна быть затронута в поэзии, чем выражает свое причудливое и необычное зрелое видение. Я согласна далеко не со всем. Что-то такое есть в этом длинном списке желаемого, в этом нагромождении деталей, что недостаток ощущается как подлинный, и эта резкая смена тона и боль не похожи на аккуратно выполненное упражнение. Бейт рассматривает «Желание» Клэра как мечту перейти в другой социальный класс, жить праздной созерцательной жизнью джентльмена, той простой доброй жизнью, которую одобряли Гораций и Вергилий, Марвелл и Вольтер, чей сатирический роман «Кандид» заканчивается знаменитым двусмысленным призывом возделывать свой сад: il faut cultiver notre jardin [42]Такая жизнь, утверждает Бейт, не подошла бы Клэру, чья поэзия выросла из глубокой, может быть, и бездонной пучины утраты и отчуждения. На что у Клэра, впрочем, готов ответ: «Бедность со временем превратила меня в орудие – и сломала, теперь я обрел независимость, которая принадлежит или должна принадлежать каждому человеку по праву рождения».

Тем не менее я поразилась словам Бейта, потому что они невольно затрагивали один из самых радикальных аспектов утопии Морриса. Бытует такое мнение, и сейчас, и в Викторианскую эпоху, что людей к труду и творчеству подталкивает состояние недостатка и нужды, и, если ресурсы распределить более равномерно, это приведет к повсеместному безделью и застою. Как ни странно, в литературных утопиях тоже зачастую присутствует это неподвижное состояние: придумав тысячи приборов, которые избавляют от необходимости труда, авторы не могут представить себе, а чем же занимаются теперь праздные граждане. Нет никакого напряжения, всё замедляется и останавливается, все желания исполнены, все проблемы решены.

У Морриса в «Вестях ниоткуда» мир не такой. У него люди работают потому, что им это приносит радость. Наиболее ясно об этом говорит Эллен, прекрасная сероглазая девушка, которую Гест встречает лежащей на овечьей шкуре в домике, очень похожем на тот, о котором мечтал Клэр. Эллен рассказывает Гесту:

В то время, когда здесь стояло много больших домов, о которых упоминал мой дед, нам всё равно пришлось бы жить в деревенском домике, хотели бы мы этого или нет. В нашем домике не было бы ничего, что нам нужно, не то что теперь, – он был бы голый и пустой. Нам не хватало бы еды; наша одежда была бы безобразна на вид, грязна и холодна. Ты, дедушка, вот уже несколько лет не исполняешь тяжелой работы, а только гуляешь да читаешь свои книжки и ни о чем не беспокоишься. А что касается меня, я работаю много, потому что мне это нравится. Я считаю, что труд мне полезен [43].

Фантазия Клэра помогает понять, почему сады у Морриса занимают такое важное место в его видении будущего. Сад рядом с домом, который описывает Клэр, – особенное, очень личное творческое пространство, и то, что подобное пространство есть в «Вестях ниоткуда», дает понять: коммунизм, который предлагает Моррис, не означает, что все должны думать и поступать одинаково. Одинаковость Моррису ненавистна. А нравилась ему индивидуальность в рамках общей пользы, когда люди различаются, как цветы на лугу. В его книгах раз за разом повторяется одна и та же сцена, хотя и в разные эпохи: мастер, мужчина или женщина, занят частью огромного совместного творческого дела, например строительством собора, и получает удовольствие от своей части, как Маргарет в «Истории неизвестной церкви», вырезающая четырехлистники и символы месяцев.

Учитывая, сколько времени Моррис тратил на лекции о том, как тяжело на фабриках и как страдают там рабочие, интересно, почему он не воплощал свои идеи о творчестве на своей собственной фабрике, которую устроил на старой шелкопрядильной мануфактуре в Мертон Эбби. Это было романтичное место, в слегка сказочном запустении, которое так любил Моррис: лужайки скатываются к реке, на траве сушится окрашенная ткань, миндальное дерево рассыпает белые лепестки у цехов с окнами в черных рамах, клумба со шпорником и лилиями, которые рифмуются с орнаментом на ситцах. Кто-то из работников арендовал участки в старом кухонном огороде, но там были и двенадцатилетние мальчики, которые работали в непрерывном шуме и реве ткацких залов, скрючившись за калечащей, однообразной, отупляющей работой, против которой Моррис так пылко выступал в других местах.

Его ответ на это бескомпромиссный. Нельзя построить социализм в отдельно взятом пространстве. Ему не интересно было устраивать идеальную общину, утопию настолько изолированную от враждебного внешнего мира, что она превращалась в незащищенный остров, как Нью-Ланарк Роберта Оуэна или Морвилльский Коммуниториум Бармби. Все эти попытки в конце концов провалились. Моррис хотел полной смены социального устройства: не одна образцовая фабрика, а марксистская революция. В письме редактору The Standard он объясняет, в чем сложность ситуации: «Мы всего лишь крошечные звенья в огромной цепи ужаснейшей конкурирующей торговли, и <…> мы станем по-настоящему свободны, только если совершенно расклепать эту цепь». Morris & Co. были хлебом с маслом, джем для полного бутерброда ожидался завтра. Изменения должны произойти путем политического активизма, бесконечных утомительных лекций и маршей, комитетов и митингов и подкрепляться мечтами о будущем, которые он так старательно сеял.

Его утопия – не остров. Это райская республика, где нет Бога, почти наверняка достигнутая насильственным путем, ведь Моррис не питал никаких иллюзий относительно упорства, с которым богатые будут цепляться за свою добычу. Я хочу очень осторожно рассказать здесь, что означал социализм для Морриса, так как это слово постоянно понимают неверно или искаженно. Он как минимум означал бесплатное образование, бесплатное школьное питание, восьмичасовой рабочий день, достойное жилье; банками, железными дорогами и прежде всего самой землей владеет государство, то есть происходит процесс, обратный огораживаниям. Как максимум, он означал мир, где нет понятия прибыли, излишка или расхода, где целью станет не экономический рост, а качество и благополучие жизни каждого человека и экосистемы, в которой он живет.

Моррис описывал свое политическое прозрение в 1883 году подчеркнуто религиозными терминами. Он всегда говорил, что это было обращение, словно он перешел огненную реку. На пороге собственного пятидесятилетия он присоединился к социалистическому движению, когда оно только зарождалось, было в процессе формирования. Историк и автор биографии Морриса Э. П. Томпсон подсчитал, что в тот год в Англии к социалистам примкнули, вероятно, двести человек. Моррис не знал, будет ли революция, но был уверен, что за всю свою невероятно плодотворную жизнь он впервые занялся настоящим делом.

Хотя Моррису нравилось говорить, что это было для него сродни обращению Савла на пути в Дамаск, моментом пламенного озарения, на самом деле его вели к окончательному пробуждению мелкие тычки в течение десятилетия. Между сорока и пятьюдесятью Моррис болтался по жизни, отделывая дома, и его это фрустрировало, к своим богатым заказчикам он относился, как пишет Томпсон, с «нарастающим отвращением». Для окрашивания своих тканей он стал использовать фабрику в Лике, Стаффордшир, и поближе познакомился с личными несчастьями индустриальных бедняков. Лицемерие и разжигание войны гладстоновского правительства тоже приводили его в кипучее бешенство. Из-за всех этих разочарований этот стеснительный и очень косноязычный человек начал делать публичные заявления и читать лекции о том, как можно переосмыслить труд, искусство и общество.

Политическое озарение Морриса подпитывалось глубокими потоками эмоций. Его любимая дочь Дженни в шестилетнем возрасте заболела эпилепсией. Когда она стала подростком, состояние ухудшилось, а к моменту обращения Морриса она была уже навсегда инвалидом. О садах Морриса мы так много знаем из нежных, аккуратно сшитых писем, которые он писал в те дни своей дочери, чтобы у нее не терялась связь с миром.

А еще была Джейни, главная икона красоты для прерафаэлитов, исхудавшая, молчаливая, тихо возлежащая на кушетке. Урожденная Джейн Берден, дочь оксфордского конюха и неграмотной прачки. Моррис познакомился с ней в Оксфорде, куда вернулся после университета оформлять здание Дискуссионного общества, и она приняла его предложение, хотя позднее говорила, что никогда не любила его. Он перетащил ее в средний класс, обучил изысканному искусству вышивки, итальянскому языку и игре на фортепиано, заваливал ее книгами (говорят, возможно, со зла, что именно Джейни стала прототипом Элизы Дулиттл в «Пигмалионе» друга Моррисов Джорджа Бернарда Шоу).

Много лет у Джейни был роман с близким другом Морриса, злобным, саркастичным Россетти. Он писал ее десятки раз, то как Мариану в усадьбе, обнесенной рвом, то как Прозерпину с роковым гранатом, заточенную в Аиде и безутешно глядящую на солнечный верхний мир. Возможно, хотя и не абсолютно точно, Моррис выбрал Келмскотт-мэнор, чтобы позволить Джейни видеться с Россетти наедине, избегая скандала или развода. Большинство викторианских мужчин так бы себя не повели. Моррис и Джейни остались супругами, хотя после смерти Россетти у Джейни был второй роман – с поэтом и путешественником Вильфридом Скауэном Блентом. Кто знает, что творится у пар наедине, чего им не хватает, какие между ними связи? Переписка Морриса и Джейни свидетельствует о более-менее постоянном потоке любви и заботы, но им обоим совершенно точно чего-то болезненно не хватало.

Из всего этого соткалось обращение Морриса, со своим разнообразным, сложным узором. Унижение, одиночество, тревога за дочь и глубокая грусть – он стал менее самоуверенным и толстокожим. Границы между ним и другими людьми словно стали стираться, как будто стены и в самом деле растворялись в изменчивой путанице листьев и лепестков на его орнаментах. Он понял, что от нуждающихся, которые проходят около его Хаммерсмитского дома, его отличает никакой не врожденный гений или талант, а просто безумное везение при рождении.

Именно эта глубокая, болезненная тоска по чему-то лучшему дает жизнь его политическим и эстетическим взглядам. И в политике, и в эстетике он тоскует об изобилии, удовольствии, о чем-то, что промелькнуло за углом, что когда-то существовало и может вернуться вновь. Что это? Любовь? Секс? Новый общественный строй? Что это за бесконечно обновляемый райский груз, о котором мечтает Моррис? Я думаю, его сады на самом деле означают общность – бурлящую, шумящую совместность, которая выходит за пределы не только сексуального желания, но и самого человеческого мира. Назовем ее городом-садом: межвидовая экология потрясающей красоты и полноты, никогда не статичная, всегда в движении, прогрессивная и процветающая. Я хочу там жить, и мир недолго еще протянет, если не станет таким. Эта плодородная революция так и не совершилась, и всё же каждый раз, когда вы заглядываете в сад, приглашение всё еще в силе.

VI. Аполлон из бентона

В день солнцестояния я поехала на север, передо мной простирался целый длинный летний день, голубой по краям и золотой в середине. Я переехала через реку Блайт около церкви и поехала по проселочной дороге мимо странного тюдоровского крестьянского дома – я как-то раз была там с моей подругой Лорен, которая подумывала его купить, пока мы не вошли внутрь и не увидели, что стало с красивыми отделанными дубом комнатами от зимних паводков. Владельцы разбили лагерь в развалинах – хотя слово «лагерь» едва ли соответствует стилистике этой обстановки. Они напоминали пару офицеров-роялистов, скрывавшихся во время Гражданской войны. На столе остатки ужина – подсвечник, два стеклянных кубка, пара оловянных тарелок. К раковине был прислонен средневековый ангел из цветного стекла; головокружительный корабельный трап вел наверх, в сумрачную, извилистую череду комнат, навевавших смешанное впечатление чего-то среднего между кроватями с балдахинами и чиппендейловской мебелью китайской серии. Кто-то в стиле Дэвида Хикса расставил на комоде предметы, с военной точностью разместив там рога для питья и пресс-папье из слоновой кости, но всё это было покрыто таким слоем пыли, будто она скопилась с постройки дома.

В Беклзе я проехала мимо оружейного магазина, свернула не туда, и, чтобы выехать на нужную дорогу, мне пришлось сделать крюк у супермаркета Morrisons. Переехала через реку Уэйвени, потом через Броудз, с ослепительным нивяником по обочинам, а потом земля осталась позади, и я увидела Херрингфлит и Сомерлейтон за огромной гладью болот, перерезанной блестящими запрудами и каналами, и за самой Уэйвени, которая повернула на своем извилистом пути к Северному морю. Я приехала сильно заранее, так что снова пересекла реку и припарковалась около церкви с круглой башней в Херрингфлите – ее наверняка видел Зебальд или его псевдо-Я, когда сошел с поезда на платформе Сомерлейтон в самом начале своего пешего путешествия в «Кольцах Сатурна».

Я повидала достаточно церквей, чтобы не ждать ничего особенного, толкая тяжелую дверь, но витражи церкви Святой Маргариты оказались куда лучше, чем я предполагала. Они были составлены из разных фрагментов английской и континентальной работы, собраны вместе в 1830-е годы, но датировались по меньшей мере XV веком. Там были херувимы и фениксы, святые и птицы, ангел с лютней и попугай с латинским свитком в клюве. Я увидела несколько распятий и печального человека, вероятно Адама, в повязке из весенних листьев, которого наобум вставили в коллаж рядом с черепахой, митрой и виноградной гроздью.

Всё это к тому, что, когда я завела машину, еще раз пересекла реку, въехала на крутой подъем и припарковалась около еще одной церкви с круглой башней, я уже чувствовала легкое головокружение. Я приехала в гости к партнеру Марка Румэри, с которым он жил после смерти Дерека Мелвилла. Я слышала, что он был необычайно талантливым садоводом, но все эти дифирамбы всё равно не подготовили меня к тому, в какой рай я попаду. Мой друг Говард как-то посетовал, что большинство садов слишком похожи друг на друга, неосознанно подчинены правилам наполнения и размещения, установленным несколько веков назад, хотя на самом деле растения дают практически безграничные возможности. Даже в так называемых экспериментальных садах редко встречается что-то большее, чем просто перетряхивание традиций, касающихся допустимых форм и особенно цветовых сочетаний. Крайне редко увидишь что-нибудь по-настоящему оригинальное, а не копию копии копии.

Жаль, он не видел этого сада. Он был так необычен, что поначалу я даже не совсем понимала, что передо мной. Там были растения, которые я не опознавала, а те, что я знала, выглядели так, как я не могла бы себе вообразить. Это было чудесное, искусное, умелое, одно из самых затейливых произведений садового искусства, которые я когда-либо видела. Вы поднимались по кирпичным ступенькам, проходили между двух тумб с каменными шарами сверху, которые подготавливали взгляд к удивительному по архитектуре топиарному саду.

Кто-то словно создал выставку идеальных форм, сделанных из вечнозеленых растений: глицинии-леденцы и лавровые шарики, отдельно стоящие буковые арки и тисы, обрезанные в форме пирамид и свадебных тортов. Гравийная дорожка вела через лабиринт самшитовых партеров, заполненный еще большим количеством образцов топиарного искусства, многие из которых были с пестрыми листьями, что усиливало ощущение неестественности, даже декаданса. А что это за странное деревце со стволами, аккуратно заплетенными в косу? Lonicera, которую старательно вырастили высокоствольной, со струящимися вниз побегами, и в ней едва можно узнать жимолость, которая в обычном случае прислонена к стене, как невнятная куча. Бесконечное разнообразие форм и оттенков зеленого, меж которых струится серебром иволистная груша и сверкает золотыми листьями Buxus sempervirens сорта «Ауреомаргината», – всё это доставляло удовольствие, как будто рассматриваешь гобелен.

Сад круто поднимался к темному лесу, где особенно выделялись две сосны. В промежуточном пространстве были растения, которых я никогда не видела рядом друг с другом. Группа торчащих синяков, усыпанных бледно-голубыми цветами, которые так любят пчелы. А там, за ними, древовидная мальва? Тоже огромная, тоже вся в цветах, листья разных оттенков, местами почти кремовые, насыщенный контраст с подстриженным в форме облака хвойным, которое я не смогла сразу определить, потому что его вид был совсем уж далек от любого известного мне естественного вида дерева.

Через дорожку был вход во второй сад, который начинался со строгой полосы газона, тянущейся вдоль длинных клумб, каждая разграничена по цветам, с оттенками красного, розового, голубого и желтого. Это уже гораздо больше походило на стиль Марка. Я тотчас захотела себе бюст, который стоял в конце дорожки на деревянном бруске посреди побитой дождем высокой травы. То был Антиной, любимец императора Адриана, самый прекрасный юноша античного мира. Белый китайский мост вел на еще одну лужайку, побольше. Я нагнулась и присмотрелась: в траву вплетался горошек, звездчатка и сотни румяных розовых пятнистых орхидей, которые в диком виде росли на влажной земле. Впереди виднелась симпатичная насыпь в духе XVIII века со скамейкой, тех же времен, что и белый мост, но было некогда рассиживаться и любоваться видом. Мы снова шли: теперь через головокружительную анфиладу комнат, устроенных в лесу.

Низкая самшитовая изгородь, как театральная декорация, окружала сольного исполнителя – стройное деревцо магнолии, увешанное ветряными колокольчиками. Розы, ирисы вонючие и кудреватые лилии пышно и неожиданно росли под деревьями и даже на них. Огромные, похожие на слоновьи уши гуннеры и бамбук около тенистого мутного пруда, а за ним сарайчик с искусной резьбой, напоминающий русскую дачу. Кажется, что ты уже наконец вышел в обычный лес, но тут вдруг между двух вишен оказывался идеально вписанный шар из тиса. Последним пунктом маршрута была теплица с рассадой орхидей, утепленная похожими на водоросли слоями пупырчатой пленки, где пахло зноем и сыростью. Розовые часы на стене свидетельствовали о точности работы. На уровне глаз эпифитные орхидеи зелеными бечевками были привязаны к бревнам, покрытым мхом, и подвешены на проволочных крючках. Такой уровень садоводства я даже осознать полностью не могла.

Я приехала, чтобы посмотреть фотографии нашего сада в его золотую пору, сделанные Марком, и после обеда мы просмотрели пять больших альбомов в кожаном переплете. Первыми были черно-белые снимки 1961 года, когда Марк и его партнер Дерек Мелвилл только купили дом. Вот и он, обшарпанный и неопрятный, а потом покрашенный и подключенный к электричеству, едва видны две розы «Мадам Альфред Карьер» у фундамента. Меня поразило, как переменилось здание. Где была эта старинная прачечная с раковиной для стирки и печью и куда делась застекленная веранда, выход на которую был из нашей теперешней гостиной? Марк не преувеличивал, когда говорил, насколько голым был сад, когда он приехал, там стояли только неприкаянная шелковица и тисы на неопрятном газоне, по которому вились кирпичные дорожки.

Времена Марка, как попадание Дороти в страну Оз, ознаменованы резким переходом в «техниколор». Сад в цветоносном великолепии, необузданно сверхнасыщенный, необычайно высокие бордюры свидетельствовали о принятых в семидесятые количествах удобрений. Совершенно не похоже на тот очаровательный уголок, где я оказалась сейчас, несколько более традиционный, намного более буйный, такой же романтичный. Я заворожено продолжала листать альбом, иногда замечая еще живыми растения, трупы которых я выкопала в первую осень нашего там пребывания. Вот и цеанотус, восхитительно голубой, а вот и карпентерия, про которую я читала и очень надеялась, что она выживет и будет покрывать стену столовой своими эффектными, похожими на яйца пашот цветами. Надо еще одну посадить. На единственной фотографии, где был запечатлен Марк, он с улыбкой тянулся за пульверизатором, одетый довольно официально – в белую рубашку с коротким рукавом.

Были и фотографии внутри дома, на одной Дерек и смеющаяся женщина, которую я не узнала, чокаются бокалами с шерри, очевидно, рождественским утром. Спустя какое-то время я поняла, что странного в этих фотографиях. Комната, в которой мы сейчас находились, была точным воспроизведением тех, на которые я смотрела, каждый предмет мебели и декора был любовно поставлен на свое место, вплоть до многоцветных тарелок и кувшинов. Оказалось, все комнаты в доме обставлены в том же духе и воссоздают обстановку шестидесятилетней давности. Что добавляло нереальности дню – открытие того, что жилище в самом сердце этого странного сада застыло во времени, законсервировано в нем, как неразобранная декорация, которая сохранилась через много лет после гастролей.

Фарфор собирал Дерек. Он был композитором и пианистом, и его занимало, как звучала музыка эпохи барокко, сыгранная на тех инструментах, для которых изначально была написана. У него были клавесин и клавикорды, которые смастерил для него Роберт Гобл в Оксфорде, он играл на сохранившихся фортепиано в Вене, Нюрнберге и Будапеште, и он привез из Парижа рояль, сделанный в 1840 году любимым мастером Шопена, его любимого композитора. Золотое дерево в нашем саду, предположительно, было выращено из черенка с куста на могиле Шопена, а Дерек как-то написал биографию Шопена, правда, когда я рассказала о ней Иэну, который, кажется, знает вообще все книги, он сказал, что рецензии на нее были отрицательные.

Когда в 1996 году Дерек умер, его прах был развеян на газоне («Мы решили, что он бы это одобрил, – с любовью пишет Марк, – так как он всегда ругался, что я вношу в траву недостаточно калия»). Позднее Марк выпустил набранную высокой печатью элегантную книжечку в память о Дереке, где были собраны рождественские стишки, которые тот писал раз в году, и в предисловии поведал о том, что карьере Дерека мешала неуверенность в себе и страх публичных выступлений. После этого Марк, казалось, зажил более социально активной и веселой жизнью. Самые разные люди рассказывали мне о вечеринках в саду, иные истории были на зависть захватывающими.

Мне тоже хотелось устроить вечеринку, и в августе я осуществила свое желание. Исполнился год с нашего переезда, и хотя сад был совершенно не в том виде, в каком мне хотелось, всё же завершился целый год работ. Наблюдение и ожидание подошло к концу, и я вскоре могла всерьез взяться за посадки, наконец понять, что за сад я могу создать из очаровательных остатков творения Марка. Увидев эти фотографии, я убедилась, что не хочу воссоздавать техниколор его юности, да и умений у меня на это не хватит. Мне хотелось сотворить пространство более дикое, более нежное, где сохранилось бы что-то от того ощущения тайны и затерянности, которое привлекло меня в первый приезд. А еще больше мне хотелось выращивать очень старые сорта растений, с их помощью открывать капсулы времени.

Вечеринку мы устроили в самой середине лета, незадолго до дня рождения Иэна. Я вытащила табличку, которую Марк устанавливал в саду во время своих вечеринок. Ее красивыми буквами написал наш сосед, художник Джон Крейг: «ОСТОРОЖНО! ПАДАЕТ ШЕЛКОВИЦА». Хорошо было наконец открыть дом, смотреть, как на лужайке собираются друзья, большую часть которых я не видела лично последние два года. В приглашения я вставила несколько строк о свадьбе из «Неуютной фермы», отражавшие праздничное настроение, которого мне хотелось:

Из жаркой дымки возник день, солнечное небо засинело, ферма загудела как пчелиный улей. Феба, Летти, Джейн и Сьюзан взбивали в маслобойне сливки с вином и сахаром; Михей носил ведерки со льдом, в которых стояло шампанское, в самый темный и холодный угол погреба. <…> Рувим наливал воду в дюжины банок от варенья и ваз, чтобы потом поставить туда цветы. <…> В воздухе сладко пахло вишневым пирогом[44]. <…> Флора в последний раз посмотрела кругом и осталась совершенно довольна.

Я тоже была совершенно довольна. Люди всех возрастов кучковались и рассеивались, плюхались на одеяла и скамейки, брались за руки. Был импровизированный бар, шампанское в ведрах со льдом, охапки цветов из лавочки Паулы у дороги на вершине холма. Иэн приготовил целый пир, напевая себе под нос. Вишневого пирога не было, но кухонный стол ломился от колбас и ветчины, булочек с маслом, теплых мадленок и шоколадных кексов. Еще несколько недель после праздника я находила в бордюрах пробки, память о недавнем разгуле.

* * *

Всё же что-то в сочетании того искуснейшего сада на холме и дома, который так скорбно свидетельствовал об утрате, не давало мне покоя, перекликаясь с фразой, произнесенной исполнителем завещания Марка во время нашего первого телефонного разговора: Он был геем во времена, когда быть геем было плохо. Зачем людям сады? Зачем сад мне?

Мы уехали из Бэкингемшира и в конце концов поселились в спальном районе на южном побережье. Нетрудно сформулировать, что было не так в те годы, во второй, недетской половине моего детства. Мы были не к месту, определенно чужими. Две взрослые женщины и две маленькие девочки в те беспощадно гомофобные годы не могли считаться семьей. Дом, где мы поселились, стал опасен из-за спиртного и периодически освещался синими вспышками. Вспоминаю об этом и сжимаюсь: как замирала, услышав повышенный голос, пыталась успокоить или помирить, хотя вряд ли смогла бы. Чувство злости, жизнь с вечной жестокостью, яростью и тирадами взрослых, помешанных на аккуратности и порядке – последнее было настолько сильно, что много лет спустя, в сочельник, в компании моей сестры и ее молодого человека, когда я, вставая с дивана, опрокинула бокал красного вина, я настолько была парализована шоком и ужасом, что несколько часов оттирала пятно и ревела, а потом не спала всю ночь, пока не смогла признаться. Мне было тридцать пять.

Эта убийственная аккуратность распространялась и на сад. Я мечтала разбить свой садик среди кустарника, как маленький Уильям Моррис в Вудфорд-холле. Я любила растения, придумывала план участка, в частности по книге Вайолет Стивенсон 1985 года «Дикий сад», но в нашем новом саду не было ничего восхитительного и захватывающего. Это был безнадежно стерильный ровно подстриженный газон с молодыми дубами, два из которых вырвало с корнями во время Великого шторма 1987 года.

В конце концов мы с мамой и сестрой сбежали, прямо как Джон Клэр. Последний сад моего детства был на территории нового жилого комплекса – этот лабиринт тупиков был построен так, что на каждый дом смотрела дюжина не совсем одинаковых других домов. Я писала об этом месте раньше, и меня критиковали за то, что я жаловалась, ведь мне повезло, что мне вообще было где жить. Так оно, конечно, и есть, но там мы чувствовали себя особенно на виду в ранние девяностые, когда с точки зрения общественности быть геем означало и неизлечимую болезнь, и преступление. Мама сотворила красивый сад на тонком слое почвы, покрывавшем щебенку, но хотя гречиха целиком увила забор с задней стороны, это не стало нужным нам укрытием. Мы были белыми воронами.

За годы я много передумала об этом прошлом, какие-то мысли были горше других, а теперь я размышляю о том, не виновата ли гомофобия в той же мере, что алкоголизм; может быть, именно она привела ко всем остальным катастрофам. Иметь такого рода тайну, понимать, что что-то нужно скрывать, осознавать последствия, если – а скорее даже когда – эта тайна откроется, – это жизнь не то что в шкафу, а в скороварке. Я чувствовала это, хотя в те дни была свидетелем или доверенным лицом, а не участником, так насколько же яростным, пугающим, вездесущим должно было быть это ощущение для взрослых в доме? Необходимость всё время прятаться, снедающее чувство постоянного осуждения, постоянной опасности, ты всё время на краю, скрываешься, не можешь никому довериться; на самом деле почти как шпион. Я вспомнила, что Марк в печати всегда называл Дерека другом.

Все мы идем во взрослую жизнь с определенной ношей, часть ее непременно личная, индивидуальная, особенная, а часть точнее будет определить как политическую, связанную с тем, какая история досталась людям, разделившим с нами обстоятельства. Думаю, у взрослых есть много способов обращаться с материей собственного прошлого, иногда радиоактивной, и я наверняка не одна нахожу утешение в создании садов. То детство, каким оно было у меня, оставило во мне жажду, постоянно свербящую нужду иметь место, которое было бы безопасным, диким, неопрятным, благосклонным и прежде всего личным. Я хотела дом, это понятно, но необходим мне был сад.

Когда я это поняла, то стала по-другому думать о том, что же делают люди у себя в саду, помимо того что просто фотографируют или создают место, где хотели бы провести воскресный день. За последний год работы я заметила, что постоянно мечусь между необходимостью контролировать – убрать яснотку! прополоть бордюры! – и желанием изобилия. Пока продолжали нарастать семейные кризисы, пока я просиживала на бесконечных встречах с юристами по поводу права собственности на папин дом, я осознала, какую роль играет сад в том, как я управляюсь со своими чувствами. Я говорю не только о том, что кошу газон, чтобы избавиться от плохого настроения, или что полю грядки в приступе печали. Я говорю о том, как мы – под «мы» я имею в виду людей, переживших какую-либо травму, думаю, это очень широкая категория, – как эти самые «мы» справляемся с серьезной ношей, которую несем, как мы держим ее в себе, какие придумываем резервуары или сухие системы хранения для отработанного топлива, которое до сих пор испускает смертоносные изотопы.

Если у меня и была инструкция по постройке подобного хранилища, это «Современная природа», дневник-воспоминание Дерека Джармена, где он пишет о том, как устраивал сад на галечном пляже в Дангенессе, узнав о ВИЧ-положительном статусе. Эта книга появилась в моей жизни в 1991 году, возникла из всё того же угнетающего набора обстоятельств: тэтчеризм, застывший теперь в ностальгических замечаниях Джона Мейджора о крикете и теплом пиве; критическая ситуация со СПИДом, когда десять лет не было лечения и даже адекватного ухода; статья 28, беспощадно объявлявшая однополую семью вне закона. Эта книга вела меня и тысячи других людей сетью потайных туннелей в совершенно другой мир, светлый, как страна Оз для Дороти, – первый фильм, который увидел Джармен.

Джармен меня тогда привлек как путешественник во времени: этот садовод обожал растения отчасти потому, что они способны привнести в сегодняшний день прошлое. Тон у него, как будто он всё знает, важничает. «Rosa mundi, роза мира, с ее ало-розовыми полосатыми цветами, была когда-то выведена из лекарственной Rose officionalis, розы Прованса. В XII веке ее привезли крестоносцы, а Гильом де Лоррис обессмертил ее в поэме „Роман о Розе“»[45]И неважно, что с ботаникой там не всегда всё было хорошо (он имел в виду Rosa gallica сорта «Официналис»?) или что половины его отсылок я тогда не понимала.

В ранних записях особенно густые заросли Возрождения и Средневековья. Вот цитата из утописта Томаса Мора про розмарин: «Что до розмарина, я позволил ему украсить собой все стены сада, но не потому, что его любят пчелы, а потому, что это растение, посвященное воспоминаниям, а значит, дружбе. Если у кого-то есть веточка, всё ясно без слов»[46]. Как же мне хотелось тоже понимать без слов, читать на этом языке веточек так же бегло, как Джармен. В конце его фильма «Юбилей» Елизавета I, стоя посреди скальных бассейнов в Дэнсинг-Ледж в Дорсете в своем белом парчовом платье, говорит нечто похожее: «Пароли и отзывы, тайный язык цветов». Священный, таинственный, невероятно старый и изменчивый, бесконечно обновляющийся.

Это в «Современной природе» я впервые узнала про Джерарда, Галена, Калпепера, которых я потом изучала, правда, то очарование, которое ощущалось благодаря Джармену, было практически стерто необходимостью употреблять новые слова: доказательный, фармакогнозия, цитохром P450. Это очарование вернулось только потом, в саду, и фразы, словно грунтовые воды, стали просачиваться на поверхность. Я бораго[47], несу отвагу. Поля все усыпаны и украшены этими дикими маками.

После вечеринки я снова достала эту книгу, наверное раз в двадцатый. Я становлюсь старше, к каждому новому прочтению у меня больше держится в голове, – и я приближаюсь к тому возрасту, в котором Джармен писал свой дневник: меня потрясло, когда я поняла, что он начал его только в сорок шесть. Например, я знала, что именно в этой книге я впервые прочла, что «парадиз» в переводе с персидского означает «сад», но теперь меня удивило, насколько фундаментальна эта тема. Я читала под магнолией, которая бросала волнистые тени на переворачиваемые страницы, и помимо прочего казалось, что это такое размышление о потерянном рае и возвращенном Эдеме.

Первым Эдемом была Италия. Джармен оказался там в четырехлетнем возрасте, в 1946 году, эта страна стала одним из промежуточных мест жительства для ребенка военного, среди которых в том числе был и Карачи в Пакистане. Его отец Лэнс, известный под именем Майк, был комендантом аэродрома в Риме и свидетелем во время военных судов в Венеции. Самые ранние воспоминания Дерека связаны с тем, как он без надзора бродит в печали по заколдованным садам. Вилла на Лаго Маджоре, территория которой на милю тянулась прямо вдоль воды, – бормочущий зеленый мир аллей с переросшими камелиями и свалившимися статуями в каштановых лесах, и всё это стережет злая смотрительница, жена опального фашиста. Потом была квартира в садах Боргезе в Риме, изъятая у родственника Муссолини. Там в парке были водяные часы, установленные в бассейне с солоноватой водой, и загадочные египетские ворота с двумя симметричными столбами. В тот первый послевоенный год город был полупустой, там обитали раненые солдаты и просящие милостыню дети, а Аппиева дорога оставалась проселочной и была увита розами. Этот последний образ так впечатлил Джармена, что он включил ее в список из семи пунктов под общим заголовком «Curriculum vitae История искусства автопортрет романтика».

Представьте, каково было потом переехать в Англию. Вместо стелющихся роз и юрких зеленых ящериц – воинские части, унылые пригородные сады, продукты по карточкам, серое небо, дождливые воскресенья, тянущаяся грусть, а потом, в восьмилетнем возрасте, очередной перелом, когда Дерек стал одним из «испачканных мальчиков в бесформенных серых костюмах» в подготовительной школе. Хордл был миром вечной дисциплины и нехватки, где раньше времени учили действовать, не обеспечив самые глубокие и настоящие потребности: в прикосновении, в любви, в личном пространстве, да даже в достаточном питании. Неудивительно, что Джармен там прозябал, мучаясь от бесконечной физкультуры (его биограф Тони Пик упоминает бег, бокс, плавание, парусный спорт, регби, крикет), хуже всех в классе на уроках, расцветая только на участках земли, за которыми ребятам разрешали ухаживать, где он выращивал приносившие ему награды чернушку дамасскую, васильки и бурачок, часами самозабвенно созерцая цветы.

Дома было не намного лучше. Семья переезжала с каждым новым назначением, так что иногда из школы Дерек приходил в красивое поместье елизаветинской эпохи, а иногда – в дом «в пятнах камуфляжа» за забором с колючей проволокой. Его отец не сбрасывал с себя личину командующего офицера, возвращаясь домой. Он муштровал семью, настаивал на строжайшей дисциплине и порядке, в том числе в своих засушливых садах. Джармен писал, что «он лучше управлялся с топором», безжалостно вырубал или заливал гербицидом любое растение, которое разрослось слишком пышно, и такой же суровый способ культивации он применял к своему нежному, чувствительному сыну, которого бил ремнем за мельчайшую провинность, будь то слово «пардон» или нежелание есть овощи.

В двенадцать лет Дерек пошел в среднюю школу. Его отправили в Дорсет, в место Кэнфорд, здание – архитектурный бардак, чью нескромную башню построил сэр Джон Бэрри, архитектор, вносивший финальные штрихи в Шрабленд-холл. Здание стояло посреди заброшенного великолепного парка, принадлежавшего фабрике железных изделий, – мальчикам туда, разумеется, было нельзя. В «Современной природе» Джармен описывает это место очень похоже на то, как Зебальд пишет о Дитчингеме (они были почти полными современниками, мрачный меланхоличный Зебальд и неодолимый сангвиник Джармен). Это пространство, казалось ему, было каким-то колдовским трюком, злодейской алхимией, и создано совершенно не с благими намерениями: «Школа стояла в центре парка и идиллических угодий, удачно спланированных так, чтобы скрывать истоки богатства, элегантностью укрывать темные сатанинские печи Южного Уэльса».

Не всё есть рай, что таковым представляется, – вот был урок, выученный здесь. Нередко парадиз произрастает из зла, или он – место подавления, травли и жестокости. «Извращенный Рай». Школа была колыбелью Империи, с приучением к тяжкому труду и телесным наказаниям, с вечным надзором и инспекциями, своими стукачами и шпионами. Испуганный изгой, Дерек тем не менее отказывался сдаваться, хотя недолгое время подумывал утопиться в реке Стаур. Наоборот, он устранился, а затем двинулся в другом направлении – техника выживания, которую он применял всю свою жизнь. Он нашел себе приют в Лачуге искусств, куда бросился становиться живописцем и где создал свою собственную бунтарскую программу обучения. По возможности он совершал мелкие вызывающие поступки. Будучи членом Объединенного кадетского корпуса в Кэнфорде, что было обязательно (это такие вооруженные силы для молодежи), он однажды был замечен своим другом за обучением мальчиков на полевых работах. Когда свидетель подошел ближе, то с удивлением обнаружил, что Джармен воспринял задание буквально. Он учил кадетов латинским названиям окрестных деревьев.

Всё это оставило след. Мысли, которые нельзя было высказать, чувства, которые нельзя было испытывать, дефицит любви и свободы, и сильнее всего – мучительная нехватка прикосновения. Мой папа получил похожее образование и как-то рассказывал мне, что, когда его отправили из дома в восьмилетнем возрасте, он спал, вытянув над головой руку, чтобы представлять себе, что рядом есть теплое тело. Постоянный надзор, постоянные наказания – ты неизбежно становишься сам себе полицейским, поставленным следить за любыми нарушениями.

Была одна-единственная райская интерлюдия. В Хордле Джармен повстречал сексуальность в прекрасном облике другого мальчика. Они валялись в обнимку на постели и на тенистой полянке с фиалками лобзали друг друга целиком, «таково было наше садовое счастье». Это было божественное убежище от школьных колоколов, травли и чуть ли не голодного истощения, пока не случилось неминуемое: однажды ночью их застукали и оторвали друг от друга, «как двух псов» – сказал как-то Джармен. В сад проник стыд, и Дерек еще более мучительно потерял контакт с собственным телом. Он так и не вернул себе очаровательного погружения и восторга, когда не ощущаешь времени, пока не стал взрослым, когда ему наконец удалось избавиться от мучения и ненависти к себе, которую он был вынужден выработать, и признать, что по-настоящему ему хочется обнимать, целовать, трахать и любить другого мальчика. С того момента он ОТКРЫЛСЯ, ликующий участник действа нетрадиционного секса. В своих первых мемуарах, «Дэнсинг-Ледж», он писал, что после первой ночи в постели с другим мужчиной огромная волна ненависти к себе словно отступила, оставив его потрясенным, «как пустая оболочка, из которой вылетела темная бабочка „мертвая голова“».

В «Современной природе» два Эдема: сад, который он устраивал среди гальки в Дангенессе, и дикий темный Хэмпстед-хит, куда он приезжал гулять, взяв ночное такси, к замку Джека Строу из своей квартиры в доме Феникса на Черинг-кросс-роуд. «Все Каины и Авели, которых вы только могли пожелать, в эту жаркую ночь вышли на улицу; майские ароматы наполняют ночной воздух, кусты мерцают, как фосфоресцирующее покрывало в небесах цвета индиго. <…> Никто из приходящих сюда не останется без оргазма». Он пишет про Хит с таким воодушевлением, с такой утопической насыщенностью, как о месте, где все ненавистные границы между расами, социальными классами, богатыми и бедными временно растворились, где город поддается эротическому развороту событий сна в летнюю ночь. Наверное, он не задумывался о том, что мир всё еще разделен по половому признаку, хотя для меня сейчас самое некомфортное в чтении Джармена – слабый шорох женоненавистничества в его тоске по гомотопии, по беспримесному миру мужчин.

СПИД разорил его сад земных желаний, стал вторым, невыносимым предательством, наказанием для тех, кто выбрал, по выражению его юности, заниматься любовью, а не войной. Дерек продолжал ездить в Хит, но теперь уже чаще погулять и посмотреть, проконсультировать напуганных молодых людей или поразиться выходкам какого-нибудь скинхеда или солдатика в увольнительной, мелькающего в свете костров под огромными дубами. Отсюда такой напор у этой книги, написанной под смертным приговором, когда время на исходе: «Но прежде чем закончить, я собираюсь воспеть наш уголок рая, часть сада, о котором Господь забыл упомянуть».

Но если раем для него был секс, им была также мечта о слиянии жизни с искусством, чтобы одно непосредственно вырастало из другого, фантазия, идущая напрямую от Уильяма Морриса. Джармен включает Морриса в число тех художников, которыми, как он полагал, двигала та же мечта, наверное несбыточная; среди них Уильям Блейк, в своем саду в Ламбете вместе с женой изображавший Адама с Евой, и гомосексуальный утопический социалист Эдвард Карпентер, который устроил межклассовый растительный Эдем на небольшой ферме в Дербишире. Уолт Уитмен, Эрик Гилл, Джон Берджер, «все они оглядываются на земной рай. И все они не ладили с окружающим миром». Садовник – это тот, кому повезло найти ключ к вечности, награду, которой они все искали. В саду останавливается время. Он знал это, даже когда был несчастным маленьким мальчиком. В Хижине Перспективы он восстанавливал то, что уничтожила школа, и то, чем далеко не всегда могло стать кино: приют мечты, дом из другого мира, где часы не идут по расписанию, а текут, как мед с ложки.

Забавно, что он приехал в Дангенесс не для того, чтобы разбить там сад. Галечный пляж был слишком неприютным, там постоянно дули ветры, восточные к тому же заряжены убийственной солью. Он начал не с растений, а с камней – серых, обнаженных после отлива, которые он находил на утренних прогулках и называл драконьими зубами. Потом появился шиповник, подпираемый «интересной» выброшенной морем на берег корягой, а за ним десятки, а потом сотни других растений, какие-то из детских воспоминаний, иные из средневековых травников, которые он читал грозовыми вечерами, многие экономно выращены из черенков. Другие – дрему белую, стальник ползучий, шиповник – он спас из Несса, в духе Джона Клэра, так что его сад постоянно стирал различие между культивируемой и дикой землей, которое обычный сад подчеркивает.

На самом деле трудно представить себе сад, который был бы в большей степени порождением своего места, спокойно вбирающим в себя ландшафт, в котором он находится и живет. В этом саду искусно расположено то, что уже в изобилии есть на местности: утесник и катран, выброшенные на берег деревяшки и камни – их Дерек старательно таскал домой в сумке из-под инструментов и потом создавал из них композиции. Из этого сурового каркаса вырастают пышные детали сада, цветные волны, словно в замедленной съемке: гвоздики «Миссис Синкинс», желтушник, рута, сантолина, ладанник, маки – накатывали, поглощая, и отступали, обнажая скульптуры из ржавых якорей и оставшихся со времен Второй мировой войны кусков противотанковых укреплений, обвешанные костями и ожерельями из его любимых дырявых камней. Дерек с самого начала смотрел на сад как на «терапию и фармакопею». Это было место полного погружения, и именно эта способность замедлять или останавливать время в паре с дикой вздорной красотой придавала этому месту ощущение рая.

Сейчас нередко говорят, что сад был реакцией Джармена на кризис, связанный со СПИДом, всплеском дикой творческой энергии перед лицом непостижимой утраты и опустошенности. Несомненно, так оно и есть, но когда я еще раз перечитала «Современную природу», я убедилась в том, что это творчество коренилось и в детских, столь катастрофически неудовлетворенных, потребностях, которые он выплескивал на бумагу в то же самое время, когда разбивал свой сад. Тоска по красоте. Несказанный, невысказанный гнев и страх, задавленный и где-то всё еще гноящийся. В ответ на это он уговорил пустыню зацвести, предоставил себе пышное, дикое, чувственное, анархическое пространство в противовес злобной строгости, в которой его воспитывали. Исцеляет такой труд, когда ты создаешь сложную, живую структуру, каждую ее частичку своими руками. Мне казалось, что этот сад по функции мало чем отличался от Лачуги искусств в Кэнфорде, которую он описывает как «крепость, защищавшую от другой реальности, от повседневного существования, которое было неправильным». Тогда ров этой крепости он заполнял нарисованными цветами, потому что ему больше негде было их выращивать. А теперь цветы были настоящими.

В саду у Хижины Перспективы я побывала множество раз в разные годы, но только один раз заходила в дом. Первый раз я туда приехала через год после смерти, постигшей Джармена 19 февраля 1994 года в больнице Святого Варфоломея. Я приехала с папой и сестрой, и, к нашему недоумению, мы не могли понять, а где, собственно, сад. Мы привыкли видеть его на очень насыщенных фотографиях Говарда Сули в красивых рамках, по которым было не совсем понятно, насколько открытым и беспризорным раскинулся этот сад в галечной пустыне Несса. А потом из домика вышел партнер Дерека Кит Коллинз, по прозвищу ХБ, с корзиной и стал развешивать белье. Ощущение, что мы вторглись в чужое пространство, было слишком сильно. Мы ретировались, так, по сути, не увидев ни одного растения.

Через много лет, когда я писала предисловие к переизданию «Современной природы», я встретилась с Китом, а также провела целый вечер в долгом разговоре с ним по телефону, он рассказывал мне историю своей жизни. Каждый раз, когда мне казалось, что я уже достаточно злоупотребила его временем, он начинал следующую историю. Когда мы устраивали чтения в одном книжном магазине в Лондоне, он приехал на несколько дней раньше и предложил поставить в витрину садовые инструменты Джармена. Всё такой же в высшей степени красивый, как в юношестве, темные волосы струятся по спине. Три месяца спустя он умер, его убил неожиданный рак мозга. Где-то у меня есть фото, на котором он, с полными губами и глазами цвета морской волны, в обнимку с гепардом. Не знаю, где я ее нашла, она болталась где-то на просторах интернета. Тем вечером в Лондоне Коллинз не вышел с нами на сцену, но из зала говорил об угрозах, стоящих перед Национальной службой здравоохранения, так много сделавшей для Дерека.

В мой последний приезд ощущение того, что этот сад – святилище, усыпальница для призраков, было еще сильнее. Я поехала туда с Амандой Уилкинсон, в галерее которой хранятся картины Джармена, в 2019 году, светлым декабрьским днем, и она впустила меня в дом и оставила там одну. Я думала, меня охватит восторг, но там было уныло и печально, хотелось сбежать. Высохшие тюбики с краской, старые адресные книги, на кухонной полке рядом с древними консервами прикноплен полароидный снимок. Снаружи галечный дольмен охраняет никого. За садом ухаживали, но он больше не служил чем-то глубоко личным. Это место раньше заполнялось огромным количеством энергии и деятельности, беспокойного движения, а теперь было лишь оболочкой. Я любила дерзкую живость, сохранившуюся нетронутой в книгах и фильмах, но здесь, в этом увеличенном, отдающем эхом отсутствии, ее не было. Сад умирает вместе со своим хозяином, я начала это понимать. Его можно, конечно, возродить в другой форме, но дух-хранитель, создавший всё это, старый волшебник на троне из коряг, – он ушел.

* * *

В конце августа я скосила маленькую лужайку и граблями прочесала ее догола, чтобы засеять плоскими коричневыми семенами погремка, который обычно сорняком растет на газоне, – это должно было помочь сместить баланс лужайки в сторону диких цветов. На холме над фермой Рукери жали пшеницу, комбайны ездили туда-сюда по сияющему полю. Мы объедались растущими в живых изгородях желтыми сливами, которые взрывались от спелости, когда прокусываешь кожуру. У меня в уме из скелета старого сада начинал вырастать новый. Я практически видела его – столько я о нем думала. Иэн собрался сделать в каретном сарае библиотеку, а я хотела превратить брошенный участок, где когда-то проходила свадьба, в библиотечный сад, Иэну в подарок.

Я задумала его практически сразу, как мы переехали. Первое упоминание в моем дневнике целый год назад: «Планирую регулярный сад в итальянском стиле: пруд с каменными плитами, гравий, потом широкие бордюры с тенелюбивыми растениями, розы на стенах, слегка приоткрытый уменьшающийся навес». Под этой записью небрежный рисунок: квадрат, в квадрате круг, в круге прямоугольник. На следующей странице я возвращаюсь к этому предмету. «Пруд должен быть глубоким, формальным, прозрачным, очень тихое сдержанное пространство, тихие растения, с приятным ароматом, спокойно, две урны, ветреница дубравная и подмаренник, бледные, тихо, скамейка у стены каретного сарая, белые розы».

На тот момент около вьющейся розы Мэтта, которая петляла по задней стене, вымахал борщевик в человеческий рост. Умирающих и мертвых вишен уже не было, но в цветнике у тисовой изгороди продолжал расти густой кустарник. Я отказалась от идеи с гравием и решила вместо этого сделать посередине круглую площадку из каменных плит, в центре которой глубокий прямоугольный пруд, куда можно подойти по уже имеющимся дорожкам с любой стороны. Первая дорожка была кирпичная, она проходила под сломанной аркой с гирляндами плюща, вдоль северной стены и вела в то место, где всё еще валялся драный круглый кусок брезента между двух цветущих кустов самшита, которые я собиралась подстричь в форме куба. Вторая дорожка шла под более нежной и темной аркой, образованной двумя ирландскими тисами, проходила у той стены каретного сарая, где когда-нибудь будут французские окна, через которые свет проникнет в библиотеку.

Многие растения я хотела сохранить. Разумеется, золотое дерево Шопена и мушмулу, похожую на изувеченный зонт. Хохерию, всю в облаке мелких пахучих цветочков, которые пылью сыпались на камни. Шуазию с ее дурной репутацией растения для парковок, у которой листья пахнут черной смородиной, а жемчужно-белые цветы в теплый год распускаются дважды. Бордюр с задней стороны таил свои особые сокровища. Белая Rosa rugosa сорта «Блан Дубль де Кубер». Скиммия, мужская и женская. Белый пион, который я нашла под циртомиумом серповидным, а еще колония папоротников-страусников, благодаря которым сад обретал такой радостный вид в начале мая, когда расцветала мушмула, и это место превращалось в уединенную комнату с бело-зелеными драпировками.

Мне хотелось еще украсить эту материю, тонко расшив ее лесными растениями: фиалка душистая и ветреница дубравная, наперстянка ржавая и лилия кудреватая. Туда нужны были еще розы, и я вела список вариантов в папке с черновиками в электронной почте, все сорта старинные или дикие. Rosa × cantabrigiensis, конечно же, с ее папоротниковыми листьями и группами одиночных цветов, желтоватых, как примулы. Ее вывели в 1931 году от двух диких родителей в Кембриджском ботаническом саду, где много лет спустя гулял Иэн с двумя маленькими сыновьями. Потом, наверное, нужна еще одна Rosa rugosa, на этот раз розовая. Я склонялась к сорту «Розерай де Лей», она испускает головокружительные облака аромата. Данвичская роза, в честь затонувшей средневековой деревни, где мы теперь купались? Или, может быть, Rosa complicata, с ее ясными розовыми цветками, которые обожают пчелы?

Я представляла себе три пиона нежно-желтых и темных винно-красных тонов. Айву и яблони-кребы – туда, где сейчас кустарник, под ними подмаренник и астранцию, такая пена из елизаветинских растений. Рыская по сайту «Редкие растения» – опасное занятие, – я нашла рябчики с названиями «Эрос» и «Сатурн». Их, наверное, можно поселить под мушмулой в качестве привета Джармену и Зебальду. Конечно же, старинные ирисы, для них я начала вести еще один список. Iris pallida с мягкими голубоватыми цветами. Iris florentina, корни которого, как говорит Джерард, обладали «превосходно сладким запахом» и были известны в лавках того времени как оррис или «иреос», «из коих благовонная вода, сладкие порошки и прочее подобное делается».

Язык ирисов так обворожителен. «У ириса цветок бледного белого цвета, склоняющийся к желтизне». А как насчет «Неглекты» 1835 года или «Миссис Джордж Дарвин», выведенного в 1895-м: белые цветы у черешка расчерчены темно-золотым, который на верхней части лепестка переходит в фиолетовый? Правда, если мне нужно идеальное сочетание названия и облика, это должен быть какой-нибудь из бентоновских ирисов: может быть, «Бентон Олива» или «Бентон Аполлон».

Согласно моей старой ирисовой библии, книге Николаса Мура «Высокий бородатый ирис», бентоновские ирисы «славятся не только общим обликом, но и характерной тонкостью и изяществом своих расцветок». Их выводил садовод-художник Седрик Моррис в Бентон Энде – поместье эпохи Тюдоров около саффолкской деревни Хэдлей, не очень далеко от нас. Моррис приехал в Бентон летом 1939 года со своим любовником и компаньоном, художником Артуром Летт-Хейнсом, которого неизменно называли Леттом. Эта пара держала маленькую и решительно нетрадиционную школу искусств – Восточно-английскую школу живописи и рисования, поблизости, в Дедэме. Тем летом школа сгорела, и они искали новое помещение, достаточно большое, чтобы разместить учеников, и такое, где Моррис мог бы разбить сад.

Оба они поразительны. Летт был ростом в шесть футов, с бритой головой со шрамами, а Моррис одевался как элегантный бродяга в помятый вельветовый костюм, франтовато повязав шею красным платком, этакая курящая трубку карикатура на то, кем он был, – баронет-социалист. Вместе они построили в Бентон Энде рай, открытый миру анклав гедонизма и трудолюбия. Как объясняет писатель Рональд Блайт, часто бывавший там в свои молодые годы: «Летт и Седрик не скрывали своей гомосексуальности в те времена, когда такие отношения были незаконными, а еще руководили борьбой с обывательщиной того времени. <…> Самым большим преступлением в Бентон Энде считалось быть скучным!»

За годы через этот зачарованный анклав прошло множество учеников, в том числе Люсьен Фрейд и Мэгги Хэмблинг – тут я вспомнила, что именно она подарила Джармену название книги, описывая его новый набор занятий как современную природу. Туда приезжали садовники и художники: Констанция Спрай, Джон Нэш, Вита Сэквилл-Уэст, Фрэнсис Бэкон, – но наряду с этими знаменитыми именами было множество потерянных, разочаровавшихся молодых людей, нередко гомосексуальных, которых влекло туда ощущение, будто там происходит что-то живое и иное. Им давали работу и прозвища – Птица, Маленький Принц, Королевский лодырь – и поощряли заниматься живописью или садоводством, в зависимости от их склонностей.

Атмосфера гомофобии в Британии после войны стала еще напряженнее. Министром внутренних дел в 1951 году был назначен консерватор сэр Дэвид Максвелл Файф, он распорядился провести кампанию против того, что тогда получило название «мужской порок», с печально известным обещанием «избавить Англию от этой чумы» (эти слова часто цитируют, но невозможно найти источник, подтверждающий, что Файф действительно так и сказал). Файф резко усилил полицейский контроль, по паркам, общественным туалетам и другим местам встреч ходили переодетые провокаторы («…самые симпатичные, – вспоминает Джармен в „Современной природе“. – Они возбуждались, но не кончали. Просто арестовывали вас»). В декабре 1953 года Файф доложил Палате общин, что за предыдущий год произведено 5443 ареста за так называемые противоестественные нарушения и около 600 заключений в тюрьму, что намного больше, чем в предыдущие десятилетия.

Он добавил: «Гомосексуалы в общем являются эксгибиционистами и агитаторами, представляют опасность для других людей, особенно молодых, и, пока я занимаю пост министра внутренних дел, я не буду никоим образом поощрять ту точку зрения, что им не следует препятствовать в опасности, которую они представляют». Среди жертв его послевоенной охоты на ведьм – ученый-компьютерщик и герой войны Алан Тьюринг, привлеченный к суду в 1952 году, который выбрал лечение женским гормоном эстрогеном в качестве замены тюремному заключению, и лорд Монтегю, суд над которым вызвал скандал. Десятилетия спустя Монтегю вспоминает мрачную шутку своего друга: «…над Челси почернели небеса: люди сжигали свои любовные письма». Огромное число самоубийств, непрестанный шантаж. В 1954 году Тьюринг убил себя, приняв цианид.

Бентон Энд был убежищем от всего этого, местом, где люди могли быть собой, отчасти забыть постоянный страх и скрытность тех лет. Летт и Моррис дружили с геями, недавно вышедшими из тюрьмы, а за хозяйством у них следила Милли Хэйес – бывшая модель и студентка, которую они приютили после двадцати лет заточения в лечебнице с послеродовой депрессией. Стены сада защищали их от враждебного, любопытного и зачастую опасного внешнего мира, позволяли создать благополучное антигосударство. В книге «Вспомнить Бентон Энд», где собраны воспоминания десятков этих людей, одна из самых сильных нот – благодарность. Блайт говорит: «Так или иначе, все мы в Бентон Энде „расцветали“».

Беседы на грязной кухне были так богемны, так космополитичны и задорны, что, как описал один гость, «будто ты попал в роман». Летт заявил, что это он научил готовить свою подругу Элизабет Дэвид. Он занимал главенствующее место у запачканной плиты Aga с бокалом вина в руке и бурно жаловался. Мэгги Хэмблинг как-то услышала, как он говорит: «Эти придурки даже не знают, что они едят. Они бы еще бутерброды с ветчиной ели». Сам он производил сложные рыбные рагу и фруктовые желе даже во времена продуктов по карточкам. Один студент в 1945 году с удивлением писал: «На обед китайские блюда и кофейно-шоколадное бланманже. Летт и вправду умеет готовить!»

Моррис был садовником до мозга костей, а Летта редко когда можно было уговорить выйти на улицу, он предпочитал проводить дни в постели, восстанавливая силы шампанским и тарелкой с сандвичами после утомительной работы по поддержанию на плаву дома и школы. После войны, во время которой он в основном выращивал овощи для еды, Моррис переделал трехакровый обнесенный стеной огород в рай садовода, полный редкостей, которые он каждую зиму собирал в художественных поездках по Испании, Португалии, на Кипре, в Ливане, Ливии и на острове Святой Елены.

Писательница и садовод Бет Чатто, потом приезжавшая в Бентон Энд на протяжении тридцати лет, впервые попала туда в начале пятидесятых, будучи юной женой фермера и только начав интересоваться растениями. Ее друг Найджел Скотт организовал им приглашение на чай. Она вспоминала, как ее провели в комнату, похожую на сводчатый розовый амбар, где стены завешаны картинами с цветами и птицами, за длинным дубовым столом толпа людей, а все поверхности заняты фарфоровыми безделушками и сушащимися растениями. Она была дочерью саффолкского полисмена и тогда впервые краем глаза увидела богемную жизнь. После чая их повели в сад, какого она никогда в жизни не видела. Там совершенно отсутствовала знакомая система «клумбы плюс газон», вместо этого «ошеломляющий, расширяющий сознание, распахивающий тебе глаза холст с цветом, текстурами и формами, нарисованными в основном с помощью луковичных и травянистых растений». Она бродила там в тот первый день, «как ребенок, попавший в кондитерскую лавку, которому надо всё, что он видит». Найджел, еще более страстно влюбленный в растения, быстренько поселился там и стал любовником Морриса и помощником по саду.

Что они могли там видеть в тот день? Выведенные розы и морозники, колышущиеся волны рябчиков лимонных и сливовых оттенков, в крапинку или в сеточку внутри цветка. Луки, огромные юкки и обилие странно переливающихся, как дождевая туча, серо-сиреневых маков. Землянику, махровые примулы, древовидные пионы и грушевые деревья, увешанные молочными сгустками цветов. Эти списки мечты нескончаемы: маленькие прямые гермодактилусы клубневые в тускло-зеленых и черных одеждах, мускари, пролеска и желтые асфодели, которые, как говорят, устилают Аид и служат пищей мертвым. Одна дикая роза так разрослась, что образовала грот, куда можно было заползти. Моррис продолжал заниматься садом, когда ему уже было за восемьдесят, его нередко можно было застать после обеда свернувшимся, как старый кот, в клубочек среди цветов, крепко спящим, пока у него над головой трудятся пчелы.

Этого изобильного сада давно уже нет. После смерти обоих, Летта в 1978-м, а Морриса в 1982 году, дом перешел в частное владение, и строгая стрижка превратила усыпанную драгоценностями лужайку Морриса в обыкновенный газон. Он разумно раздал большинство своих растений руками растительной душеприказчицы, своей подруги и соседки Дженни Робинсон, которая, в свою очередь, вверила многие из них Бет Чатто. Последняя умерла в 2018 году, но множество тех растений до сих пор размножают в ее питомнике под Колчестером, где иногда закупался и Джармен, так что некоторым образом Бентон Энд постоянно рассеивается, распространяя свои семена всё дальше и дальше. В мае 2020 года было объявлено, что дом этот, как и Хижину Перспективы, будут сохранять и восстанавливать по программе, утвержденной под эгидой Садового музея. Как только лужайку перестали косить по весне, оказалось, что многие луковицы Морриса выжили, колокола Fritillaria pyrenaica с нежными каштановыми и серно-желтыми разводами всё еще сияют в длинной траве.

Если не считать этих оставшихся в живых, лучше всего беспорядочная избыточность сада в его золотые годы сохранилась в живописи Морриса. Он прежде всего был колористом и создавал чувственные, почти галлюцинаторные сочетания растительных форм чистыми, блестящими цветными мазками. Он любил располагать оттенки в соблазнительно-волнующей близости: тон спелого апельсина рядом с императорским пурпуром, ярко-желтый императорский рябчик на фоне кислотно-зеленого средиземноморского молочая, Euphorbia characias подвид wulfenii, который сейчас можно встретить где угодно, а в те времена он был в диковинку. Куратор ретроспективной выставки 1984 года в галерее Тейт Ричард Морпет однажды сказал Рональду Блайту: «Красноречива не только насыщенность цветов, но прежде всего то, какие оригинальные и странно красивые отношения между ними он выстраивает». Зачастую Моррис выходил писать на plein air в сад и работал в необычной манере: начинал в верхнем левом углу и спокойно продолжал наносить краску на холст рядами, пока не доходил до правого нижнего, как будто это было вязаное полотно. К изображаемым растениям он относился как к живым натурщикам, передавал особенности их характера, например застенчивость или напыщенность. Много лет спустя Блайт отмечал, что Моррис своей дружбой с растениями напоминал Джона Клэра.

Из этих картин мне больше всех нравится написанная в 1965 году «Бентонская синица» («Benton Blue Tit»). На ней высокий красный дом в Бентон Энде почти целиком поглощен самыми разными июньскими цветами: бородатыми и сибирскими ирисами, толстенькими серыми верхушками коровяка, жилистыми колокольчиками Nectaroscordum siculum, головками декоративного лука, которые уже пошли шишковатыми зелеными семенами. Мощнее всего здесь передано особое ощущение от каждого цветка, их сущности, если угодно. Моррис слегка выпячивает самые характерные признаки: тягучую пыльцу оранжевых тычинок кудреватой лилии; особую эмалевую синеву эхеверии. Особенно выделяется огромный клематис, он наталкивается на раму, чрезвычайно пышный и разросшийся, попавший сюда прямо из мильтоновского Эдема.

Излюбленным растением Морриса был ирис. Когда его живопись с приходом новой абстракции и реализма кухонной раковины пятидесятых вышла из моды, он был гораздо более известен выведением ирисов окраса «пликата», чем как художник. Ежегодно он выращивал тысячи гибридов, добиваясь тонкости цвета и совершенства формы. Результаты скрещиваний показывались на ежегодных Ирисовых днях в саду, где в четыре часа поили чаем с печеньем. У ирисов «пликата» лепестки испещрены тонкими цветными прожилками, и Моррис со своим талантом колориста вносил в их расцветку едва заметные, тонкие, изысканные изменения. Как раз незадолго до этого я прочитала про цвета платьев Елизаветы I, и их названия напоминали эти необычные тонкие оттенки с палитры Морриса. Зеленовато-синие, как холмы Уотчета. Пепельный, сизый, гвоздичный, красновато-коричневый. Цвет пчелы, цвет волос, селезня, глины, конины, дамского румянца, девичьего румянца. Изабеллин цвет, багрово-пурпурный, куропаточный, соломенный. Серебряной парчи, золотой парчи, морской волны, персиковый, фиалковый. Представьте один за другим все эти лепестки и фоллы[48].

На пике деятельности Морриса по разведению ирисов было около девяноста сортов с названием «Бентон». У них чудные имена. «Бентон Аполлон», «Бентон Найджел», названный в честь друга Бет Чато Найджела Скотта, который трагически погиб юным на Канарских островах, куда ездил вместе с Моррисом добывать растения. «Бентон Корделия», «Бентон Менас» – угроза и «Бентон Фаэрвел» – прощай, последний в этой серии – потом Морриса стало подводить зрение. Я несколько недель пересматривала их на сайте Бет Чатто: потом наконец остановилась на «Бентон Оливе». Зеленовато-желтоватые: на опущенных вниз фоллах нежная фиолетовая сеточка, темнеющая ближе к основанию. Как и все бентоновские ирисы, он словно светится. Оскар Уайльд мог бы носить такой в петлице.

* * *

Нашему саду нужен был хранитель, и той осенью я купила скульптуру. Я сразу отвергла бюст «Способного» Брауна, пораздумывала насчет гологрудой вакханки и наконец решительно выбрала Эроса, безоружного и прекрасного, со змеящимися по лицу локонами. Это была копия копии, гипсовый слепок с римской мраморной скульптуры, которая тоже в свою очередь была копией с греческого бронзового изображения, приписываемого скульптору Праксителю. На постаменте была еле видна легенда: «1378 torse antiqve d’amovr. l’amovr grec muse vatic». Пока что его позорно приткнули около мусорных контейнеров, где он, завернутый в пупырчатую пленку, дожидался сооружения пруда и своего звездного часа.

Для библиотечного сада надо было в первую очередь убрать всё ненужное. Мэтт выкопал у стены борщевик, а вместе мы обрезали хохерию и две Viburnum rhytidophillum: у первой уменьшили крону, у второй обрезали нижние ветки. Снова приходил арборист выдергивать бамбук и измельчать пни и корни вишен. Мы с Иэном весь день в поте лица перекапывали цветник у тисовой изгороди, собрали два мусорных мешка корней лопуха на свалку. Почва была сухая, как пыль, и за весь день я видела всего лишь четырех червяков. Когда мы закончили, я накрыла голую землю картоном, намочила его, засыпала футовым слоем перегноя, а потом добавила туда две сотни червей от Wiggly Wigglers, зарывая их небольшими партиями в землю, чтобы вернуть ее к жизни. В таком виде она пробудет до зимы, а потом я посажу туда плодовые деревья: айву и яблоню-креб, которые зададут структуру нового пространства.

Остальной сад после пышного летнего сезона теперь выглядел волшебным, открывшимся и в некотором роде загадочным. По утрам мы гуляли по Данвичу, где из гальки росли мачки желтые, и слышали колокола Уолберсуика на ветру и сливающуюся с ними песню жаворонка. Потом снова домой, полоть и обрезать, готовиться к посадке луковичных. Если я задерживалась в саду, то заставала прилет грачей: десятки десятков птиц клубились над прудом, крутились на земле на кончиках пальцев, орущим кругом клубились прямо за каретным сараем, сзади протискивались те, кто прилетел позже.

Пятнадцатого октября приехал заказ из Bloms, и я стала сажать растения один пакетик за другим. Теперь мой сад начинался по-настоящему: Nectaroscordum siculum, то есть лук сицилийский, и Fritillaria persica с тяжелыми красными колокольчиками. Gladiolus byzantinus, эремурусы и Narcissus poeticus, известный под названием «фазаний глаз» за чашечку с красной каймой посередине белых лепестков. Я надеялась, что он освоится под шелковицей, где любили гулять настоящие фазаны. В прошлом году я в основном увлекалась тюльпанами в горшках, но в этом сотни их должны были оказаться на клумбах. «Леди ван Эйк», «Блашинг Бьюти», «Доллс Минуэт», «Ворлд Френдшип», «Флеминг Спринг Грин». Полосатый «Хелмар», алый «Иль Де Франс», белый «Маурин», для каждого места посадки скрупулезные нескончаемые списки.

В саду у пруда восхитительно пахло подгнивающими фигами. Там должно быть сочетание бледных кремово-желтых: «Мунлайт Герл» «Сити Оф Ванкувер», высокий «Камарг», у которого белые чашечки с тонкими красными полосками, – с россыпью ярко-розовых «Мариэтта», лилейноцветных, как похожие на змей тюльпаны на изникских тарелках. Фига была по колено завалена своими же сморщенными желтыми листьями цвета любимых носовых платков Иэна. Когда я закончила посадки, наступил красивый закат, с мягким рассеянным подводным светом, так словно рыба плавала в розовых россыпях облаков. В этом году осталась только обрезка роз и мульчирование.

Мы с моим другом Филипом курировали показ работ Дерека в галерее Джона Хэнсарда в Саутгемптоне, и через две недели после того, как в землю была зарыта последняя луковица, мы поехали на открытие. В тот день случился ураган, и все поезда в Ватерлоо отменили, потому что на линии одно за другим падали деревья. Казалось, мы уже никуда не попадем, но в конце концов поезд тронулся в сторону побережья. В моем садовом дневнике запечатлено почти исключительно то, что происходило внутри, с очень эпизодическими упоминаниями того, что было на улице, но я записала, как увидела в другом конце галереи Филипа в оранжевом свитере. Мы обнялись на пороге и не могли расцепиться, слишком долго ждали.

Выставка называлась «Современная природа». Она была так красива, так сильна, так внимательно собрана, что я поймала себя на том, что плачу. Филип расположил пленки и картины Дерека рядом с работами других художников, старше и младше, и в затемненных комнатах создал сложную систему взаимосвязей. Там была гравюра Дюрера «Рыцарь, смерть и дьявол» и картина Кита Вогана, где обнаженные мускулистые юноши играют в какую-то неведомую игру с мячом, на фоне тревожного неба. По кругу крутился фильм: маки, горящая стерня, потом заснеженный Рим военных лет. «Ты стремился создать ландшафт английского воображения», – произносил голос за кадром. И затем: «Пора открывать сад».

Здесь была сумеречная Англия, о которой Джармен писал в «Дэнсинг-Ледж», с ее кромлехами и замшелыми средневековыми кольцами, с затонувшими колоколами, которые еще различимы, если прислушаться внимательно. В другом зале висели черные картины, которые мне так нравились, с грузом религиозных артефактов и изящными рукописными надписями. Кит как-то говорил мне, что Дерек одинаково бегло умел писать в обоих направлениях. Зеркальное письмо, поистине магический трюк. На одной картине был крокодил и набор алхимических компасов.

В самом конце, в последнем зале, выходящем на улицу, на стене висели фотографии Говарда Сули. Говард совместно с Дереком создавал сад, а также документировал этот процесс и сопровождал Дерека в охоте на растения. Я долго простояла, разглядывая эти фотографии. Они были небольшие и располагались в основном рядами. Вот Дерек в больнице Святого Варфоломея, с ужасно истощенным лицом. А вот татарник в Нессе, и мачок желтый, который у нас в Данвиче тоже растет. Было несколько фотографий, переснятых с фотографий из семейного альбома Джарменов, так что можно было увидеть его и мальчиком, и зрелым мужчиной, стоящим среди пламенно-желтого сада.

Время перепуталось. Опиумный мак, бледно-голубой; штопорообразные спирали противотанкового заграждения, переориентированные на любовь, а не войну. Зеркала, серпы, паспорт его матери, огромные линзы от фонаря с маяка. «Было бы хорошо видеть свой сад еще несколько лет», – написал Дерек в конце «Современной природы», и благодаря невероятной силе воли он его видел. Его уже так давно нет, но картинки продолжают говорить языком, которому он нас научил, защищающим и спасительным: паролями и отзывами, тайным языком цветов.

VII. Мир мой дикий

В первый день года я отважилась забраться по лесенке на строительные леса, выросшие прямо перед Рождеством вокруг каретного сарая. Вдоль крыши наверху был узкий проход, и я, затаив дыхание, прошлась по нему. Мне хотелось увидеть сад сверху, зафиксировать некоторые особенности его структуры, которые видно только зимой. Каждый участок выделялся, причем границы были неровные, ни одного совсем уж прямого угла. На фоне обильной зелени своим красно-коричневым цветом выделялась буковая изгородь, изогнувшись двумя арками. Кубы из самшита возле пруда оказались менее симметричными, чем я предполагала, время от времени ветер приносил ко мне наверх резкий запах гамамелиса.

Наконец-то я хорошенько разглядела голубятню. На половине высоты стены полукруглая дверь, украшенная рядами гвоздей с квадратными головками, а над ней проделанные позже четыре отверстия в форме ромба, под каждым небольшой кирпичный выступ. Марк держал голубей. В одном из его альбомов были фотографии изысканных птиц, возможно, турманов. Несколько месяцев назад я забиралась по деревянной лесенке в каретном сарае и видела отсеки для их гнезд в конце того пространства, которое наверняка служило сеновалом, когда здесь была конюшня. Голубей давно уже нет. Гнезда конфисковали галки, которые использовали насесты в качестве площадок для своих страстных споров из-за веточек. Я надеялась, что строители их не распугают, хотя, кажется, они и не собирались пугаться.

Возможно, это были мои проекции. Строители начали работы 4 января: сорвали прогнившие гаражные двери с каретного сарая и пробили дыру в задней стене. На своих гусеницах проехал экскаватор, и к концу недели всю крышу сняли и накрыли черным пластиком, выкопали яму для пруда, обнажив фут почвенного слоя над чистым песком. Почему-то они работали по старому эскизу и разворотили азалию с ароматными желтыми цветами и всё остальное, что было в цветнике. Я изводила Иэна своим беспокойством из-за земляных работ и обнажившихся корней. Стоило выйти из дома, как попадался очередной повод для беспокойства. Около тиса свалена брусчатка. Стойка лесов придавила сирень, которую я и так проредила сильнее, чем хотела. Я понимала, что всё это необходимо, но при виде развороченного обнаженного сада было ощущение, что вся моя работа пошла вспять.

В очередной раз на мое настроение влияли и тревожные обстоятельства. Через несколько дней после прибытия строителей мой папа сделал ангиографию у себя в местной больнице, а через несколько часов написал, что у него критическое сужение коронарной артерии, необходимо срочное шунтирование. Ему не разрешили даже съездить домой за зубной щеткой. Прошлой осенью на цветочном фестивале в Челси, который проходил в неурочное время из-за ковида, я заметила, что отцу тяжело ходить. К концу дня он посерел и запыхался, и я взяла с него обещание обратиться к врачу. Он махнул на мое беспокойство рукой: мелочи, мелочи.

На рассвете скорая увезла его в больницу Святого Варфоломея. Он написал, что ехали очень быстро, с голубой мигалкой. Пожалуйста, учтите, что посетители не допускаются. Я всё равно поехала в Лондон, оставив Мэтта, приходившего раз в месяц, сажать айву и яблоню-креб, для которых я выкопала лунки. Операцию отцу назначили на следующее утро, она должна была длиться пять часов. Днем, когда мы начинали надеяться, что она уже закончилась, выяснилось, что произошла задержка с первым пациентом в очереди. Я несколько раз звонила, и каждый раз отца переводили в новую палату. Он попросил привезти ему одежду и какой-то документ из компьютера, и наутро мы с сестрой взяли у дежурного санитара ключи и поехали в Хертфордшир.

Я давно не была у него дома и ни разу – без него. В детстве чувствовалось, что нам там не рады, у нас там не было своей спальни и вообще никаких наших вещей. Задача с папиным компьютером оказалась невероятно сложной. Я оставила сестру разбираться, а сама собрала сумку с одеждой на две недели и вышла в сад. Свет попадал на кизил, и тот кроваво алел. Несмотря на юристов, похоже, что дом он потеряет, а вместе с ним и сад. Я была уверена, что роль в его нынешнем состоянии сыграла прошлогодняя нервотрепка, наложившаяся на десять мучительных лет, когда болела его жена. Сердечная болезнь и сердечные страдания.

Когда мы вернулись в Лондон, я одна зашла в больницу и оставила сумку в приемной. Теперь отец уже был в хирургическом отделении, и остаток дня я бесцельно бродила по столице, петляя самыми крошечными и самыми старыми переулками, не то чтобы заблудившись, но и не всегда точно зная, где я, – такие исторические прогулки очень любил отец. Я заходила во все церкви по пути, останавливалась читать таблички или тихонько сидела на задней скамье. Первой была Большая церковь святого Варфоломея, самая старая сохранившаяся церковь в Лондоне. Я зажгла свечку и пошла по улице Уэст-Смитфилд, остановилась посмотреть на мой любимый памятник. Он стоит на месте, где король Ричард II встретился с Уотом Тайлером и другими участниками Великого восстания 1381 года, чтобы согласовать политические реформы, которые он впоследствии отменил, по ходу дела убив Тайлера, а затем Джона Болла. Эти события вдохновили Уильяма Морриса написать его фантазию на тему путешествия во времени «Сон про Джона Болла». На табличке высечены знаменитые слова Джона Болла, до сих пор не сбывшиеся, до сих пор волнующие: «ДЕЛА В АНГЛИИ НЕ МОГУТ ИДТИ ХОРОШО И НИКОГДА НЕ БУДУТ ПОКА ВСЁ НЕ СТАНЕТ ОБЩИМ КОГДА НЕ БУДЕТ НИ ВАССАЛА НИ ГОСПОДИНА И ВСЕ РАЗЛИЧИЯ НЕ БУДУТ УРАВНЕНЫ».

Через проход я попала в Малую церковь святого Варфоломея, она находится на территории больницы, и там есть витражное окно с изображением коленопреклоненной сестры милосердия в синем полосатом льняном одеянии с накрахмаленным белым фартуком. В больнице Святого Варфоломея лечился и 19 февраля 1994 года скончался Дерек Джармен. Я тогда об этом не знала, но за пару недель до смерти он сидел в этой церкви со своим другом Говардом Сули и выбирал музыку для своих похорон. Он декламировал текст гимна «Всё яркое и красивое», а когда Говард обернулся, то увидел, что тот плачет.

Я не хотела, чтобы отец умер. Я не хотела, чтобы он потерял свой сад. Я произнесла спешную печальную молитву и пошла дальше, попетляла по пахнущему рождественским самшитом Постменс-парку и вернулась по Бартоломью-клоуз, где в те страшные месяцы, когда Карл II вернулся в Лондон, скрывался Мильтон. О таких вещах утешительно думать, когда представляешь, как много других людей ходило по этим узким улицам, тяготясь горем или страхом. Я прикинула, что если пройду вдоль Лондонской стены, то попаду к церкви Сент-Джайлс в Криплгейте, где Мильтон похоронен.

Я бывала в этой церкви, но никогда не осматривала ее в подробностях. Там обнаружилась скульптура Мильтона и его же бюст, с пустыми глазницами, и памятная табличка с датами его жизни. На постаменте запечатлен мускулистый змей, смыкающий челюсти на очень реалистичном мраморном яблоке, изображающем тот золотистый румяный плод, о котором Сатана говорил, что «излюбленный укропа аромат <…> не порождал» в нем «жадности такой»; яблоко, принесшее человечеству столько бед. Удивительно, как эти скульптуры пережили Блиц, учитывая, насколько сильно пострадала церковь. В углу была экспозиция, показывающая Сент-Джайлс после бомбежки, без крыши, заваленную обломками. В то время статуя Мильтона стояла снаружи, и 25 августа 1940 года ее ударной волной снесло с постамента. Позднее я нашла фотографию, где Мильтон лежит на спине у основания стены, заложенной мешками с песком, со своей пуританской шляпой в руке, пораженно уставившись в небо.

Его останкам не так повезло. Через сто лет после погребения его гроб вскрыли, и люди два дня разоряли могилу: выдирали у него волосы и зубы и продавали как частицы мощей, пока это скандальное поведение не пресекли и его бедное тело не погребли вновь. Последние его останки были уничтожены лунной ночью 29 декабря 1940 года, когда на церковь обрушилось столько зажигательных бомб, что загорелся даже цемент. Это была самая ужасная ночь Блица, в наиболее сильно пострадавшей части Лондона, бомбы сыпались так быстро, что один очевидец сравнивал их с падающими с дерева яблоками. Пылал весь город, пламя непрерывной завесой окрашивало небо в сумасшедший розовый, а реку – в алый. К утру церковь без крыши стояла посреди шестидесяти акров тлеющих обломков. В ту ночь на воздух взлетели восемь церквей постройки Кристофера Рена, превратились в золу двадцать миллионов книг у издателей и книготорговцев, занимавшихся своим делом со времен детства Мильтона на Патерностер-роу, под боком у собора Святого Павла. Было разрушено столько домов, что к 1951 году в этой пустыне, когда-то бывшей районом Крипплгейт, было зарегистрировано лишь двадцать восемь жителей. В 1851 году число проживающих там составляло 14 361 человека.

Отец всегда рассказывал мне истории Лондона времен войны, почти любая улица, по которой мы проходили, наводила его на эти мысли. Его потрясало, что город, так стремительно превращенный в руины, был столь основательно отстроен заново, что иногда нужно было прищуриться, чтобы разглядеть швы его заплаток, понять, где было опечатанное бомбоубежище или исчезнувшая церковь. И он, и его отец провели трудовую жизнь в пределах приблизительно квадратной мили города. Мой дедушка после демобилизации в 1946 году работал в конторе возле Лондонской стены, в нескольких минутах ходьбы от Сент-Джайлс. Во времена его юности Сити можно было пересечь, пройдя по лабиринту двориков и переулков, ни разу не выходя на улицы, как мышки в «Портном из Глостера». Когда дедушка вернулся с войны, всё это было разбито на осколки, так что самый короткий и знакомый маршрут стал странно петлять кругами.

В те времена места, куда упали бомбы, заняла поросль цветущих сорняков, так что разрушенный город напоминал сад, неуместно облаченный в золото и императорский пурпур, где спелый запах буддлеи смешивался в воздухе с кислой вонью кирпичной пыли и плесени. После Великого пожара среди руин особо обильно рос гулявник, а после Блица на его место пришли розовые верхушки иван-чая, который за способность цвести на выжженной земле известен также как огненная трава. Он размножается невероятным количеством семян, по восемьдесят тысяч за сезон, и привлек тогда множество бражников, тоже розовых, которые кружились в сумерках над руинами. Были радостные пятна атлантического мака, который выглядит так, будто сделан из тонких оранжевых шелковых обрывков, мать-и-мачеха, галинсога, мелколепестник канадский и огнелюбивый весенний крестовник, который в своей родной Сицилии растет на вулканическом пепле и может занимать пепелища недавних пожаров. По большей части семена этих растений сюда приносило ветром, но некоторые прилетели вместе с птицами или были принесены на подошвах обуви, а вот кусты помидоров, которые разрослись на солнечных участках, наверное, попали сюда из обедов, принесенных работниками контор. Пришельцы, вторженцы, захватчики, поселенцы, инвазивы, заносные виды – не очень-то нейтрально выражались в те времена ботаники.

Про этот великолепный сад, выросший на развалинах города, сад, который никто не проектировал и не сажал, я впервые узнала из книги «Мир мой дикий» Розы Маколей, романистки, которая также написала биографию Мильтона. Книга была напечатана в 1950 году, действие происходит сразу после войны. Маколей описывает преображенный Лондон: «…запущенные улочки, подземелья и погреба, на которых стоят развалины большого торгового города, заросшие зеленым и бронзовым фенхелем и крестовником, мать-и-мачехой, пурпурным дербенником, иван-чаем, орляком, ежевикой и высокой крапивой, где устраивают себе норы кролики, крадутся дикие кошки и откладывают яйца куры». Этот образ засел у меня в голове, и, когда я смотрела на сияющие высотные башни в Мургейте и у Лондонской стены, они всегда казались мне немножко ненастоящими, словно имеющими на город не больше постоянных прав, чем цветы, на месте которых построены.

В тот день я завершила свои блуждания на закате, а уже после девяти позвонил хирург и сообщил, что операция прошла нормально, отец в палате интенсивной терапии и спит. Почему-то у него забрали телефон и ноутбук, а когда я позвонила наутро, его снова перевели. Потом он начал слать безумные сообщения. Под действием ораморфа он повторял, что ему холодно, а потом стал отправлять сообщения с собственным именем. Хирург сказал, что ему предстоит провести в больнице две недели, но через четыре дня после операции медсестра сообщила одному из папиных друзей, что выписка на следующий день. Невероятно скоро. Я поехала в больницу Святого Варфоломея его забирать, проводила в Саффолк на такси фирмы Addison Lee; он был веселый, с белым лицом, под ремень безопасности подложил полотенце, чтобы не тревожить рану в том месте, где раскрыли и перезапустили его сердце.

Когда он устроился в постели с ноутбуком и чашкой чая, я прошерстила дом в поисках книги «Мир мой дикий». В итоге я нашла ее у Иэна в кабинете, в твердой обложке с рисунком Барбары Джонс: из развалин растет трава на фоне непоколебимого купола собора Святого Павла, чудесным образом выстоявшего в бомбежках. Я много лет ее не читала. История про девочку-подростка по имени Барбари, которая во время войны партизанила на юге Франции, входила в юношеский отряд Сопротивления, – маки́. Ее мать, очень красивая, праздная, отправляет ее в Лондон к отцу, уважаемому королевскому адвокату, женатому вторым браком, который не проявляет особого понимания и симпатии к своей дикарке-дочери с озорными серыми глазами. Барбари должна изучать живопись в Школе искусств Слейда, но проводит время на развалинах Сити, инстинктивно понимая, что это место и его население родственно маки, у которых она обучалась.

Я потрясенно читала, какой дорогой она попадала в дикий мир. Она идет по Нобл-стрит, в одном квартале на восток от той дороги, по которой я шла в Олдерсгейт. В те дни там была аллея, практически тропинка, которая вилась через цветущие развалины мимо фиговых деревьев и бузины. Барбари доходит до остова безымянной церкви, у которой снесена крыша, ангелы смотрят в пустой воздух. В нишах растут ноготки, а в колокольне восемь разбившихся колоколов и бронзовая статуя длинноволосого мужчины в сапогах. Но это же статуя Мильтона, которую я только что видела! Ясно, это была сама Сент-Джайлс! Я стала читать дальше и встретила описание таблички Джона Спида. Всё понятно. Место действия всей книги – среди разрушенных зданий гильдий, контор, теперь занятых голубями, и залов суда, где работал мой дед, пробираясь в своем котелке меж загадочных реликвий.

Барбари всё глубже погружается в этот разрушенный мир, и он чуть не уничтожает ее. Весь роман построен на напряженной послевоенной борьбе между цивилизацией и варварством. Зачем напрягаться? – казалось, спрашивают пройдохи и дезертиры, прячущиеся среди руин. Почему бы не украсть и не обмануть кого-нибудь и наслаждаться, почему не заполучить столько удобств и роскоши, сколько ухватишь, когда смерть так близка, а то, что символизировали когда-то церкви, очевидно стерто с лица земли? Вторжение сорняков как символ этого недуга, но Маколей не может удержаться от мысли, что они красивы и манят, хотя кому, как не ей, понимать, что стоит за этими разрушениями. Ее квартиру разбомбили в последнюю ночь Блица, и ей пришлось подниматься по балкам и перекладинам, чтобы попробовать отыскать свои вещи, хотя найти удалось всего лишь несколько банок варенья и серебряную кружку среди обугленных остатков библиотеки. Были уничтожены все любимые книги, в том числе принадлежавшее ее отцу издание «Потерянного рая» 1845 года, сверяясь с которым она писала жизнь Мильтона.

Именно присутствие растений превращало разбомбленные участки из мест трагедии во что-то более плодоносящее, бурлящее возможностями. Это уж точно звучало интереснее и живее, чем разбросанные там сейчас закусочные Pret a Mangers и инвестиционные банки. Самосеющийся сад, в августе трава превращается в золотистое сено, намокшая зелень осенью, запах орляка, плесени и зреющих фиг. Молочно-голубые звезды-астры, «дрема красная, горчица полевая, ежевика, вьюнок, дурман, чертополох и горошек» – разве это не лучше бетона и стали? На последних страницах книги это дикое раздолье уже обречено, туда придут башенные краны. Трава горит на погребальных кострах, но ясно, что она вернется, неостановимая и цепкая, и на странный неверный миг мы смотрим не на недавнее прошлое, а вперед, в наше собственное будущее, в котором сам грядущий город – призрак, а дикие цветы снова беспрепятственно властвуют.

Я хотела бы взглянуть на эти цветы. До того, как быть изгнанной из своего опасного Эдема, Барбари зарабатывает тем, что рисует развалины на открытках и продает туристам за один шиллинг шесть пенсов, для американцев поднимая цену до полкроны. Интересно, какими были ее рисунки. Наверняка гораздо более расплывчатыми и импрессионистскими, чем проработанные картины живописца Элиота Ходжкина, который в сороковые годы создал еще более яркую и запоминающуюся иллюстрацию лондонской дикой природы, чем Маколей. В то время Ходжкин работал в отделе внутренней разведки Министерства информации, а также был добровольным дружинником противовоздушной обороны. Из окна своего кабинета он видел следы бомбежек вокруг собора Святого Павла, а в 1944 году стал писать их, залезая, как и Барбари, в открытые подвалы и погреба, чтобы запечатлеть купол собора среди разрушенных стен и невероятных розовых антенн иван-чая.

В 1945 году Ходжкин написал Кеннету Кларку с просьбой разрешить ему создать официальный каталог растений, которые выросли среди развалин Лондона. Кларк был председателем Совещательного комитета военных художников, учрежденного осенью 1939 года, чтобы поручать художникам документально фиксировать военные события в Британии. Самые известные работы в этом собрании – произведения Генри Мура и Эдварда Ардиззона, изображающие людей, спящих в импровизированном убежище в метро, с раскрытыми ртами, призрачные тела, практически расползающиеся от страха и истощения. Но есть еще тысячи других работ более чем четырехсот художников, знаменитых и безвестных, которые изображают воздушные атаки, горящие церкви, посты первой помощи, операционные, даже обрушающийся дом. «Медсестры идут на поправку и плетут маскировочные сети», «Появляющийся мост над Темзой», «Пожар на бумажном складе», «Побег зебры из зоопарка во время воздушной атаки» – названия свидетельствуют о поразительных и зачастую ужасных вещах, очевидцами которых были эти художники и которые они зафиксировали для нации.

В своем письме Кларку Ходжкин просит у комитета работу, которая «в некоторой степени потребует моих способностей – каковы они есть – и будет несколько ближе мне по духу, чем государственная служба». Он осторожно высказывает свою идею: «Мне пришло в голову, что, возможно, до сих пор не было сделано иллюстраций того, как разбомбленные участки Лондона заросли дикими цветами: иван-чаем, крестовником и т. д. Если так и есть, мне бы хотелось предложить зарисовать самые впечатляющие и знакомые из этих растений в их окружении, прежде чем послевоенная реконструкция сметет их навсегда».

Картины, которые он написал тем летом, сродни дюреровскому «Большому куску луга»: это почти волшебное воссоздание тонких деталей самой неприглядной дикой растительности. Ходжкина (троюродный родственник художника-абстракциониста Говарда Ходжкина) всё больше завораживали натюрморты с изображением небольших, скромных, обыденных, обделенных вниманием предметов, среди которых тыквы, подорожник, бугристая желтая айва, капуста. Возможно, по крайней мере поначалу, это свидетельствует об ограниченном количестве материала в военное время. Его картины, выполненные на досках яичной темперой, с изображением руин, передают потрясающую красоту растительного ковра, выросшего в те годы.

Из них комитет принял только одну: «Галантерейный зал, 8 мая 1945 года» – День победы в Европе. Зал, построенный в XVII веке на месте уничтоженного Великим пожаром средневекового здания, был разбомблен во время воздушной атаки пятью годами ранее. Устояла только одна стена цвета чая, подпертая сломанными поперечными стенами. Ходжкин выстроил картину так, что эта стена стоит одна среди развалин, обрамленная голубым, выполненным мягкими тонкими перекрестными штрихами небом и ажурным узором золотистого крестовника, освещенного сзади так, что лепестки звенят, словно монеты, – у этой композиции есть что-то общее с одним из любимых средневековых изображений Ходжкина – «Страшным судом» из часослова Марии Бургундской, где яркий бордюр с узором из буравчика и васильков обрамляет центральное изображение разрушения и смерти.

Еще одна картина из этой серии так и не была куплена, хотя для меня «Вид на Cвятого Павла и Сент-Мэри-Олдерменбери из двора церкви Cвятого Свитина» – это шедевр Ходжкина. Розовый сменяется коричневым, зелень по краям подернута оранжевым, приглушенные, осенние цвета – значит, наверное, это уже сентябрь. В «Галантерейном зале» растения противопоставлены мучительному разрушению, а эта картина – скорее любовное послание возрождению, упоенное восхищение красотой цветов, которые чаще всего называют сорняками, хотя тот, кто знаком с травником Джерарда, тотчас опознает их истинную природу. Некоторые из них хранились в моей старой аптечке в древней форме настоек и вытяжек, и даже сейчас я всё еще могла воспроизвести их ботанические названия. Rumex crispus, щавель курчавый. Taraxacum officinale, одуванчик лекарственный. Stellaria media, звездчатка средняя. Средневековые растения для средневековых купцов, которые когда-то владели здесь садами, возвращаются и занимают свои привычные места.

В этой картине не было паники и апокалиптического ужаса книги «После Лондона», а было спокойное принятие того, как деревня захватывает город. Городские колпаки над печными трубами на заднем плане и растения на переднем, все заняли свои собственные позиции во времени, поэтому то, что кажется преходящим, оказывается ближе всего к вечности. Как там эта строчка прекрасная из «Цимбелина»? «Золотые юноши и девы должны распастьcя в прах так же, как и трубочисты». Говорят, золотыми юношами называются одуванчики, а трубочистами – их обсемененные головки, правда, понятно, что не во времена Шекспира, потому что такую щетку для прочистки труб, которая и правда похожа на одуванчик, тогда еще не придумали. Ходжкин изобразил и одуванчики, и трубы, выразив на языке цветов непрестанный круг упадка, возрождения и возвращения, в котором мы все играем роль.

* * *

Папа не был примерным пациентом. Постоянно бодрствовал, колотил по клавиатуре, совершенно не спал, уговорить его лечь в постель было невозможно. Рабочие заложили вырытую ими яму бетонными блоками и стали заниматься другими делами. С библиотекой Иэна дело шло, а вот с моим садом застопорилось. Ломались и снова возводились стены, а с ними множились потоки строительного раствора – я чуть свет выходила вычищать его из ложбинки, где росли папоротники. Морозник, волчеягодник, подснежник, – но всё в сумятице и неразберихе. Я спасалась чтением – зарылась в массивную книгу Иэна с раскрашенными от руки картами мест попадания бомб в Лондоне. Вокруг Сент-Джайлса всё было почти полностью фиолетовым. Я заглянула в легенду: непоправимые повреждения.

Места бомбежек, конечно, были мечтой застройщиков. Многие превратились в парковки, затем в офисные кварталы и элитные жилые комплексы, проложив и буквально вымостив путь к стеклянно-металлическому Лондону наших дней. Но дикий сад, разросшийся на развалинах, тоже предлагал свои варианты, показывал самым разным людям привлекательность метрополиса более зеленого, более плодоносного. На месте многих разрушенных церквей в Cити появились общественные сады, например, Сент-Джон-Захария, в «Мире моем диком» заросшее подсолнухами кладбище, сейчас представляет собой симпатичный утопленный сад с глянцевыми магнолиями и вьющейся по стенам Hydrangea petiolaris. Сент-Данстен в восточной части и Сент-Мэри-Олдерменбери, церковь Кристофера Рена, которую Ходжкин изобразил на своей картине с собором Cвятого Павла, мимо которой, спасаясь от полиции, пробегает Барбари. Сегодня это тенистый скверик на углу Лав-лейн, где под двумя темно-пунцовыми буками высажен узловой самшитовый сад и тисовая ограда.

Новые парки активно стали разбивать также в Ист-энде на месте бомбежек или на территориях, в послевоенные годы расчищаемых от так называемой незаконной застройки – множество таких домов сильно пострадало во время Блитца. Это такие парки, как Шордич-парк, Хэггерстон-парк, Майл-энд-парк и Уиверс-филдс. Жилые комплексы, построенные на месте трущоб, зачастую проектировались вместе с садами, некоторые из них были красиво продуманы; эта часть послевоенного обустройства на время повернула вспять последствия огораживаний, вернула часть общинного богатства Британии своим самым бедным гражданам. Жилье, образование, социальное государство – в те недолгие годы установилось видение нации как коллективного сада, где каждый мог получить свою долю плодов.

Наверное, самый впечатляющий проект среди этого утопического строительного бума вырос из руин вокруг Сент-Джайлса, на месте дикого мира Барбари и могилы Мильтона. Барбикан – самый крупный европейский центр искусств и жилой комплекс более чем на четыре тысячи человек; чудо архитектуры брутализма, со щедро устроенными садами для жителей и посетителей, на чьих бетонных балконах весело развевается алая и розовая герань. Он воплощает идею роскоши для всех, заманивает всевозможными развлечениями от театров, кино, галереи искусств и библиотеки до тропической оранжереи, где содержится пятнадцать тысяч видов редких и вымирающих растений, а еще живут чешуйчатые карпы, белые амуры и пресноводные черепахи. В центре композиции формальный пруд, населенный карпами и патрулируемый цаплями. Он находится на месте разбомбленных складов Фор-стрит и пожарной части на Редкросс-стрит, которая сама загорелась в самую ужасную ночь Блица.

Теперь я полноценно работала в саду только по выходным – вылетала из дома на рассвете и целый день убирала листья на перегной, обнажая подснежники и первые акониты, с их желтым одеянием и травянисто-зелеными оборками. Я каждый день срывала подснежники, меня поражала их уверенная белизна, плотная и глянцевая, словно фарфоровая на зеленых черешках. Пчелам они тоже нравились. Я видела, как наслаждается пиром пчела, корзиночки которой переполнены оранжевой пыльцой. Собрала урожай яснотки, по ходу дела пересаживая фиалки, в голове глупо крутилось: «Кого вы обманываете, мистер Гитлер?»[49] В тусклом свете выгребала пастушью сумку и старые листья акации, вдыхая сырой воздух конца января.

Февраль был прерывист, записи, наспех набросанные во время поездок в Лондон и обратно. Кровно-костяной муки в самшит, подкормить магнолию, посадить у стены библиотеки розу «Фелисите Э Перпетью» в качестве опоздавшей на день валентинки для Иэна. Когда я разделяла луковицы подснежников для размножения, начался шторм Юнис. Позднее я услышала треск, посмотрела в окно и увидела, как в парке за стеной падает сосна. Я очень много думала о войне, а потому 24 февраля украинский конфликт обернулся для меня кошмаром, в новостях были разрушенные города и люди, идущие к польской границе с детскими колясками и переносками для животных. За ночь даже в самых маленьких саффолкских деревушках появились сине-желтые украинские флаги.

Война – противоположность саду, антитеза сада, дальше всего отстоящая от него крайность человеческой природы и человеческого стремления. Сад может вырасти на месте бомбежки, но бомбежка точно разрушит сад. В первую неделю ужаса после начала боевых действий я несколько раз пересмотрела короткий фильм «Последний садовник Алеппо». Он был сделан каналом Channel 4 в мае 2016 года, в разгар Гражданской войны в Сирии. Там рассказывается об Абу Вааде, который держал единственный уцелевший садовый центр в захваченном боевиками Алеппо. Город непрерывно бомбили со всех сторон.

Этот сюжет снимали во время затишья военных действий. Он начинается с того, что Абу Ваад, как Адам, называет свои растения: орешник, мушмула японская, груша. Он показывает журналисту дерево, в которое попали осколки кустарной бомбы, говорит, что оно выживет, говорит с полной уверенностью: «Мы владеем миром. Мы, обычные люди, владеем миром». Он выращивал свои растения в жестяных банках и уговаривал вырасти на красном песке самые роскошные розы. Некоторые его товары, говорил он, покупали соседи для украшения окрестностей Алеппо, который был населен дольше, чем любой другой город Земли. Это разведение растений было вызовом, созидательным действием среди пустыни разрушенных зданий и открытых воронок, в которых они жили. Мы видели одну такую воронку с горшками петрушки и цветами, которые наверняка были львиным зевом. Потом камера переходила на тринадцатилетнего сына Абу Ваада, Ибрагима, ссутулившегося, испуганного, совершенно не похожего на своего веселого отца, – он срезал розы для покупателя, который собирался в местную больницу.

Через шесть недель после того, как был снят этот сюжет, рядом с садовым центром упала бомба, мгновенно убившая Абу Ваада. У Ибрагима снова взяли интервью, но в этот раз он едва мог говорить, находясь где-то там, где не осталось слов. Затем снова кадры с Абу Ваадом: весна, он в своем саду, курит, пьет чай, обрезает розу. «Цветы помогают миру, – говорит он. – И нет ничего красивее цветов. Те, кто видит цветы, наслаждаются красотой мира, сотворенного Богом. Сущность мира – цветок».

Наверное, во время войны достаточно и того, что сад просто существует; официальное подтверждение тому, что есть другие способы провести жизнь, что щедрость, доброта, возделывание тоже считаются, несмотря на извечную свою уязвимость. Сад военного времени дает некоторую поддержку, даже если там не выращивают картофель с морковью и даже если это не выделенный участок для посадок и не сад победы. А когда-то сад может быть убежищем в буквальном смысле. Его ворота могут быть открыты, он из личного святилища может превратиться в общее. Той весной я часто ловила себя на мыслях об одном саде в Италии, где я когда-то побывала. Это роскошный аристократический сад со спускающимися террасами, фонтанами, замкнутыми самшитовыми изгородями и кипарисами, раскинувшийся на склоне холма, такой зеленый и упорядоченный, что кажется почти инопланетным, высясь над суровым обесцвеченным пейзажем Валь-д’Орчи, района в Тоскане, расположенного примерно на полпути между Флоренцией и Римом. В сороковые годы в этом саду закопали жестяную коробку, где лежал дневник, в котором записаны – день за днем, а иногда и час за часом – военные действия и ужасы, которые потрясали эту область во время Второй мировой войны, – свидетельство тому, каким разным целям может служить сад.

* * *

Когда Айрис Ориго впервые увидела имение Ла-Фоче грозовым октябрьским днем 1923 года, ей было двадцать лет; умная, богатая, не особенно счастливая молодая англоамериканка, росла в Италии, без отца, недавно помолвлена с итальянским аристократом без гроша за душой, на десять лет ее старше. Дом, по ее мнению, не был красив (в конце концов, она выросла в огромных гулких просторах виллы Медичи во Фьезоле, где комнаты еще в XVIII веке обила желтым китайским шелком жена брата Горация Уолпола). Имение было огромным: три тысячи пятьсот акров пустынной пыльной земли, запущенной так, будто покинута навсегда. Сама местность страдала от эрозии почвы, обезлесела, была «тускла и нечеловечна», напоминала Айрис лунные горы. Она и Антонио три дня ездили по этой дикой местности с fattore, управляющим имением, заезжали на далекие фермы – все двадцать пять хозяйств находились в состоянии глубокого запустения. Дорог мало, электричества нет. Большая часть земли – заброшенная пашня. И самое главное – очень мало воды.

Ни у Антонио, ни у Айрис не было опыта сельского хозяйства. Зато у них была энергия, идеи, запал, а заодно, у Айрис, неиссякаемый источник денег. В брак она вступила, получив пять тысяч фунтов годового дохода, а ее американская бабушка регулярно посылала ей подарки. В середине тридцатых Айрис неожиданно получила второе наследство от дальнего родственника, что перевело ее из разряда зажиточных в категорию очень богатых. Чету Ориго между собой во многом связывало то, что оба были движимы сильным желанием быть полезными, больше изменять мир к лучшему, чем праздные расточительные люди того круга, где они воспитывались. «У Антонио будет огромное количество дел, – воодушевленно писала она одному другу, когда впервые увидела Ла-Фоче, – а я буду „посещать бедных“, играть на фортепиано, устрою школу, надеюсь, стану писать, – неплохая жизнь».

Прямо как Доротея в «Миддлмарч». Ее патерналистские фантазии прекрасно соотносились с существующей системой сельского хозяйства в Италии и с новыми властями страны. Почти ровно год назад фашисты, грозные толпы чернорубашечников, под проливным дождем вошли в Рим и захватили власть. Социалистов, коммунистов, антифашистов, журналистов избивали или отправляли в изгнание. Некоторые были убиты. Но мечты Ориго перекликались с новой программой Муссолини по восстановлению сельского хозяйства, с bonifica agraria, с воссозданием того, что он считал традиционной итальянской деревней. В те ранние годы Антонио в Ла-Фоче развлекал высокопоставленных фашистов, одеваясь на их манер в черную рубашку. Он и Айрис виделись с Муссолини в опере, на балах и вечеринках, иной раз дуче вызывал их на приватную беседу. Принятие фашизма – вызывающее тошноту или нет, рациональное или нет, – было распространено среди людей их класса (Черчилль оставался им очарован аж до 1927 года), но они продолжали его принимать даже тогда, когда многие их близкие друзья, сильно рискуя, стали выступать против.

Сельское хозяйство в Тоскане тогда было устроено как средневековая mezzadria, сродни арендному земледелию в Америке, – эта система после Первой мировой войны на короткое время была реформирована, а затем Муссолини ее вернул. Вот как Айрис объясняет ее в своих воспоминаниях «Образы и тени» 1970 года:

…договор о разделе прибыли, согласно которому землевладелец отстраивает фермерские дома, ремонтирует их, предоставляет капитал на закупку половины скота, семян, удобрений, машин и т. д., в то время как арендатор вместе с членами своей семьи вкладывается своим трудом. После сбора урожая хозяин и арендатор (я пишу о 1924 годе) делили прибыль пополам. В неурожайные годы убытки нес землевладелец, а также одалживал арендатору деньги на покупку его доли семян, скота и удобрений, а арендатор выплачивал долг в хороший год.

Она полагала, что эта система нормально и сбалансированно работала, если и землевладелец, и арендатор оба добросовестны, «недостаток этой системы в первую очередь в том, что, если землевладелец живет в праздности и только для себя, не ремонтирует дома и не обеспечивает свои фермы, это наносит ущерб крестьянам тоже».

Слово «mezzadri» встречалось мне не так давно. Я нашла его в одном пассаже в «Узеньких тропках» – воспоминаниях Джулии Блэкберн о жизни в отдаленной деревне на севере Италии. Соседка рассказывает Джулии о своем детстве и говорит, что она и ее семья – mezzadri, а когда Джулия не понимает, что это значит, та стукает одним указательным пальцем по другому, как бы отрубая половину. Джулия пишет: «Почти всё в этой деревне – mezzadri, или полулюди, это значит, что у них нет ничего своего. Они принадлежали padrone, который был их хозяином, и они должны были отдавать ему половину всего, что производили, вплоть до последнего килограмма оливок или каштанов, до последнего яйца или кочана капусты». Соседке было пять лет, когда отец объяснил ей, как работает эта система: «Мы ничто, и у нас нет ничего». Девочка увидела, что он расстроен этими словами и попыталась с ним поспорить, указала, что она не половина, а целый человек, он рассердился на нее, хотя обычно был очень спокойным и мягким.

Ориго, несомненно, были добросовестными землевладельцами. Они сделали для долины очень много полезного: дороги, пруды, школы, больницу и ясли, закупили современное сельскохозяйственное оборудование, перестраивали дома, благодаря им земля стала зеленее и бесконечно плодороднее, – и всё это было таких масштабов, что каким-то образом загородило от их взгляда тот факт, что, как хорошо ни обращайся с принадлежащими тебе людьми, ты остаешься человеком, обладающим полной властью над их жизнью, и что это остается источником боли, как бы щедро ты им ни помогал. Айрис всё-таки выросла среди всего этого – мира хозяев и слуг, людей, у которых есть деньги, и людей, которым, как выразилась однажды ее ирландская тетушка, не хватает пуговиц и зубов.

Американская ветвь ее семьи, Каттинги, нажили свое состояние благодаря железным дорогам и сахарной свекле – ее дедушка и его брат первыми в Америке начали ее перерабатывать. Каттинги перечислены в «Списке 400», куда входили люди достаточно богатые и воспитанные, чтобы быть частью нью-йоркского высшего света «позолоченного века». Дедушка Айрис был сооснователем самых престижных учреждений Нью-Йорка, таких как Нью-Йоркский ботанический сад, Публичная библиотека, музей Метрополитен и Опера.

Каттинги принадлежали к утонченному миру «Эпохи невинности» (автор этого романа Эдит Уортон была другом семьи), а родня Айрис с другой стороны словно вырвалась из романа Молли Кин, с ее безжалостной хроникой эпохи англо-ирландского господства, где взрослые скачут на охотничьих лошадях, дети на пони, а собаки трутся у их ног. Дедушкой Айрис был лорд Дезарт, и когда она была маленькой, то проводила лето в фамильном имении Дезарт-корт в Килкенни, которое она в «Образах и тенях» описывает как «наш рай на земле». Она пишет, что наверняка до сих пор может там пройти хоть с закрытыми глазами: вот кабинет с библиотекой джентльмена, вот комната слуг, лес, полный эндимионов, таинственные кусты, где у детей был штаб, зреющие на солнце персики у стены огорода. Правда, к тому времени, как она стала писать воспоминания, всего этого давно уже не было: ИРА сожгла имение дотла в тот же год, когда Муссолини пришел к власти. В главе, посвященной дедушке, она снова и снова настаивает на том, что он был достойным, сдержанным человеком с хорошими манерами, почему-то она не способна понять, что, каким бы добрым и хорошим человеком он ни был, его рай всё равно располагался на чьей-то захваченной земле и обеспечивался чужим трудом. У бабушек и дедушек с обеих сторон была традиция благотворительности, с ее помощью они постоянно пытались найти лучшее применение своему богатству, которое на каком-то глубинном уровне они осознавали как незаслуженное.

Сад в Ла-Фоче стал возможен благодаря бабушке Каттинг: она обеспечила молодоженам трубопровод, по которому вода из источника в буковом лесу в шести милях от дома поступала к дому. Когда из кранов потекла вода, Айрис и ее друг архитектор Сесил Пинсент почти тотчас приступили к устройству сада на холме, выстраивая одну закрытую зеленую секцию за другой, насколько позволял бюджет. Пинсент был известен, по крайней мере среди англичан, живших во Флоренции, своими изящными интерпретациями итальянского сада эпохи Возрождения с еле заметными вкраплениями стилистики английских «Искусств и ремесел». Он восстановил изысканные сады виллы Медичи для Сибил, матери Айрис. Там был самый старый сохранившийся итальянский сад Возрождения, и вполне вероятно, что его посещал сам Мильтон во время своей долгой поездки во Флоренцию. В этом городе он провел лето 1638 года, и, предположительно, эта поездка вдохновила его на образ Эдема как дикого места, гораздо более похожего на итальянский сад того времени, чем на то, что он мог видеть в Англии.

Сад Айрис в Ла-Фоче начался довольно просто: газон окружен цветниками, обрамленными самшитом, в середине фонтан с двумя каменными дельфинами, где ее сын Джанни очень любил играть с заводной лягушкой. К началу тридцатых годов огражденные стенами сады и цветники спускались по холму, как палубы лайнера; функционировал огород, были устроены беседки, увитые розами и глициниями, и более дикие лесные сады с цветущей айвой и сортовыми розами, под которыми были высажены луковичные, в том числе нарциссы и эндимионы – последние, к сожалению, не прижились в глинистой почве. Пинсент придумал план, разметил аллеи, террасы и балюстрады, создал живой каркас из самшита и травертина, а Айрис засадила его цветами, которые оптом заказывала из английских питомников: тюльпанами, ирисами, георгинами, душистым горошком и, самое главное, ароматными красными розами. Сад был местом уединения, размышлений, прогулок и бесед с друзьями. В письме к своей бабушке Айрис писала, что она «совершенно поглощена прелестью цветов».

Неверно было бы думать, что в те годы она занималась только садом. Она создала в поместье школу и завела роман со своим другом Колином Маккензи, тем самым, которому она поверяла свои фантазии а-ля Доротея из «Мидлмарч», как она будет помогать бедным. Роман закончился резко, когда Антонио нашел их переписку. Она с удовольствием часами играла с сыном, которого в другое время, как и ее, воспитывала няня, и чуть ли не всё время путешествовала, дрейфуя по Европе в угаре вечеринок, ужинов и премьер. Греческие острова, «Гранд-отель» в Венеции, чай в Риме с Литтоном Стрейчи и лордом Бернерсом, катание на лыжах в Морьене. В этой поездке Джанни подхватил болезнь, которая лишила его жизни пятьдесят восемь дней спустя, – менингит.

С этой огромной, неизмеримой потери – «Я не могу притворяться, что мир не кажется мне совершенно пустым» – началась новая эпоха серьезности. В тридцатые годы Айрис написала две биографии, завела еще роман, чуть не уехала в Англию навсегда. Она наконец-то стала замечать, что творится в мире. Друзья боролись против Франко в Испании. Даже Айрис не могла не обращать внимания на несправедливость войны Муссолини в Абиссинии. В конце августа 1939 года они с Антонио поехали в Люцерн на серию концертов под управлением дирижера Тосканини в исполнении оркестра из еврейских беженцев. Последней была «Götterdämmerung», «Гибель богов». В отеле в ту ночь они услышали по радио, что СССР с Германией подписали Договор о ненападении. Иностранцы хлынули прочь из города. Айрис и Антонио переехали через границу, глядя, как за ними окончательно закрывается шлагбаум. На следующий день Германия вторглась в Польшу, а 3 сентября 1939 года была объявлена война.

Когда началась Битва за Британию, Айрис была на девятом месяце беременности. Она слушала радио через приемник, который прятала под подушкой в роддоме в Риме, смотрела на луну над куполами и представляла себе Лондон и что могло происходить там с дорогими ей людьми. Ребенок родился 1 августа. Осенью она получила работу в итальянском Красном Кресте, связанную с поиском военнопленных. Следующие два года она провела в Риме, а в те выходные, когда могла освободиться от работы, в Ла-Фоче с новорожденной Бенедеттой. Так продолжалось до 30 января 1943 года, когда она сделала первую запись в дневнике, который впоследствии был издан под названием «Война в Валь-д’Орча», – этот дневник она прятала между книгами в комнате своих детей, а затем вместе со своими украшениями и пропагандистскими листовками сложила в жестяную коробку и закопала в саду. Это необычный документ: холодный, бесстрастный, порой насмешливый, а под конец абсолютно ужасающий отчет о вторжении, оккупации, освобождении и всех горестных переменах, которые им пришлось претерпеть.

* * *

Ориго могли быть образцовыми землевладельцами, но разрыв между ними и крестьянами, которым они пытались помогать, не вызывал сомнений. С началом войны эта грань начала стираться. В частности, сад стал пространством более открытым, превратился в убежище не только для Айрис и ее родных, но и для многих других людей. «Война в Валь-д’Орча» начинается с рассказа о том, что в Ла-Фоче прибыли дети-беженцы, «семь крошечных, сонных кулечков <…> как маленькие озадаченные совы». Они прибыли из Генуи, где разбомбили их дома, и жили последние два месяца вместе со своими семьями, скрываясь в угрюмом подземном тоннеле. Все были худы и истощены, некоторые явно травмированы. Десятого января прибыли еще шесть девочек из Турина. Постепенно число детей-беженцев в Ла-Фоче выросло до двадцати трех, их поселили в детском саду, они играли в розарии и плескались в фонтане.

Всю весну итальянские города бомбили союзники. Третьего мая итальянцы изъяли у Ориго Кастеллуччо замок в миле от Ла-Фоче, купленный в 1930 году, и разместили там пятьдесят британских военнопленных, в основном из Йоркшира. Айрис держалась от них подальше, зная, что принесет больше пользы, если будет вести себя осмотрительно. Она снова была беременна, но почти не упоминает об этом в дневнике, слишком погруженная в новости и гору повседневных задач. Девятого июня родилась вторая дочь, тоже в Риме, на этот раз в перерыве между воздушными налетами. Айрис писала, что это приводило в отчаяние – с койки, где она родила, были слышны звуки воздушной атаки и стоны юного летчика, которому ампутировали ногу.

Еды в городе почти не было, но цветочные лотки ломились от роз, ирисов, белоснежных лилий. Были политические аресты. В этот раз Айрис обращала на них внимание. Десятого июля союзники высадились на Сицилии, а на следующий день Ориго устроили в саду праздник по случаю крестин Донаты. Рим бомбили. Двадцать пятого июля по радио сообщили, что Муссолини отстранен от власти, но эта новость дошла до них лишь днем позже. Айрис писала: «Тяжесть свалилась; дверь открыта – но куда она ведет?» Первые немецкие офицеры появились в Ла-Фоче 4 августа, «топая по садовой дорожке». Другие пришли вслед за ними, когда она в саду играла с детьми в жмурки. Был ее день рождения, и немцы произнесли официальный тост.

Семнадцатого августа на Валь-д’Орча упали первые бомбы, а 3 сентября союзники переправились на материк. Италия капитулировала 8 сентября, чудесным тихим утром, а на следующий день союзники высадились в Салерно. Айрис надеялась, что союзники высадятся также где-то поближе к Риму, а теперь начинала понимать, что германский фронт отодвинется к северу и всё будет по-настоящему плохо. Она дошла до Кастеллуччо и сообщила английским пленным новость, что формально они теперь свободны, и предложила им немедленно сбежать. К 10 сентября немцы оккупировали Кьюзи, в десяти милях оттуда. Телефонные линии были перерезаны. Ни почты, ни автобусов, ни газет – с миром их связывало только радио. Айрис и Антонио закопали запас пшеницы, картофеля, сыра и вина, а также бензина. Сняли и спрятали колеса с машин. Поступила новость, что немцы заняли Рим. Шансы на успешный побег уменьшались с каждым часом, и Ориго решили, что разумнее будет спрятать, пока не пришли немцы, английских военнопленных, расселив их по самым отдаленным фермам в своих владениях.

В лесах вокруг дома было полно итальянских дезертиров и еще больше сбежавших союзных пленников. Айрис открыла для них ворота сада и помогала всем, кто просил еды или совета. В этом Ориго вели себя совершенно не так, как другие итальянские землевладельцы, которые почти все поддерживали фашистов. Вся Италия к северу от Рима теперь была под военной властью немцев. Двенадцатого сентября по BBC колокола святого Павла прозвенели в честь того, что Айрис с иронией называет «победой» в Италии. Шестнадцатого сентября было объявлено: любой, кто продолжает кормить или укрывать британских военнопленных, через двадцать четыре часа будет нести ответственность по немецким законам военного времени. Двадцать первого сентября дополнительно объявили о награде: 1800 лир за поимку британского военнопленного или за информацию об их местонахождении. Двадцать шестого сентября союзники бомбили Флоренцию, Пизу, Верону и Болонью, и согласно новому приказу тех, кто укрывал членов вражеских войск или помогал им, ожидал смертный приговор. Постоянно поступали сообщения о поездах, набитых перепуганными итальянскими мальчиками, которых везли в немецкие трудовые лагеря.

Скрывать английских пленных становилось серьезной проблемой. Многие в округе о них знали, и 28 сентября в дом пришли немецкие офицеры и сообщили Антонио, что ему придется о них доложить. На вопрос, что с ними будет, ему сказали, что, скорее всего, их отправят в Германию в лагеря. В ту ночь Антонио и Айрис, сидя в постели, пытались решить, что же делать, при этом немецкие офицеры всё еще находились в доме. Пара спешно вышла из дома на рассвете и предупредила лидера пленников сержанта Найта, который разработал план побега, не предполагающий участия Ориго. Айрис отдала ему последнюю плитку шоколада и карту.

Четвертого октября они уложили в тридцать две подписанные коробки белье, одеяла и серебро. В Монтепульчано арестовывали антифашистов. Третьего ноября депортировали евреев из римского гетто. О тех, кто прятался на чердаках и в подвалах, говорили, что они sepolti vivi, погребены заживо. Восьмого ноября выпал первый снег. Теперь будет труднее. Айрис делала тысячу дел: развлекала детей, из старых покрывал и занавесок мастерила подгузники, из обрезков ковров – тапочки.

Виллу Медичи, где Айрис выросла, столь прекрасную, что ее попросила на свой медовый месяц принцесса Мэри, конфисковали. Для Айрис было невозможно считать эту потерю серьезной, но ей позволили забрать самую ценную мебель и опечатать ту самую гостиную с желтыми обоями. «Я хожу по знакомым комнатам – в каждой полно немецких солдат, – и у меня сильное предчувствие, что это конец чего-то: этого дома, целого образа жизни. Как раньше уже никогда не будет». Во Флоренции люди страдали от голода, повсюду были новости о депортации евреев и антифашистов. До`ма, в имении, молодые люди убегали вместо того, чтобы явиться на службу в немецкую армию. Айрис узнала, что сын Адино, ее садовника, пробрался обратно, чтобы попрощаться с отцом, и целый день прятался в саду. Когда она сказала ему, что это «очень неразумно», он разрыдался. Немцы начали арестовывать отцов тех призывников, которые отказались явиться на службу.

Двадцать седьмого ноября она решила составить список беглецов за весь день, записать, что за люди то и дело появлялись у ворот сада: итальянские солдаты, британские военнопленные, группы обнищалых, отчаявшихся беженцев, – у одной женщины была злокачественная анемия, и состояние было столь тяжело, что Айрис отправила ее в сиенскую больницу. Кому-то были нужны сапоги, кому-то карта, бинты, теплая одежда, обувь, ночлег, книги, иногда работа – до тех пор, пока немцы не уйдут и они не смогут вернуться домой. Двое солдат, сбежавших из концентрационного лагеря; еврейская семья, для которой нашли укрытие в отдаленном монастыре. Во Флоренции людей пытали. Ежедневно Айрис решала сложные уравнения: скольким людям помочь, какой риск на себя взять, для кого помощь может обернуться опасностью. «Жизнь, – писала она, – возвращается к средневековой модели: внешний мир становится всё более далек, и нам придется учиться не только производить самим себе еду, прясть и ткать себе шерсть, но и предоставлять обучение детям, уход больным и укрытие проходящим мимо». К концу года в каштановых лесах в окрестностях Ла-Фоче жила тысяча человек, обязанных своим спасением семье Ориго и фермерам-mezzadri.

В январе в Кьянчано прибыла тысяча немецких десантников, которые изымали масло, вино, овец. По плану тысячу солдат предполагалось разместить в Ла-Фоче и в замке. Ориго запаковали мебель и матрасы и на запряженных быками повозках отправили свои вещи по самым отдаленным фермам. Они узнали, что находятся под наблюдением нацистов как подозреваемые в финансировании партизан и в том, что убеждали крестьян не вступать в армию. Союзники находились в тридцати милях от Рима. Ориго спрятали радиоприемник в детской и слушали BBC, что теперь было запрещено. В лесах было всё больше партизан, итальянский аналог групп маки на юге Франции, к которым принадлежала Барбари, – они скрывались на отдаленных фермах или в потайных лагерях на горе Амиата.

Одна зарисовка той зимы запечатлела крайности жизни Айрис в то время: «Нашла на подносе с завтраком записку от няни: „Тут человек с пулей в плече, вчера ночью убил фашиста. Что мне с ним делать?“». Она спасала жизни, но продолжала быть marchesa, маркизой, которой приносят завтрак на подносе. Мальчик-партизан умер от гриппа, они провели службу в часовенке, где был похоронен сын Айрис Джанни, и тут она увидела партизан, стоящих на холме, похожих на разбойников из книжки. Когда стемнело, они спустились вниз и возложили на могилу мальчика цветы. Айрис поддерживала партизан, но часто сердилась на них за рискованные нападения на немцев и грабежи, неизбежно приводившие к облавам на фермеров и жителей деревень.

Двенадцатого апреля она обнаружила, что на шезлонгах в саду расположились два незнакомых английских пленника, которые вели себя более уверенно, чем их обычные испуганные посетители. Они велели ей соблюдать осторожность, рассказали, что по пути многие советовали им искать убежища у Ориго. В тот месяц немцы снова попытались изъять Кастеллуччо и Ла-Фоче и разместить там триста солдат и восемь офицеров, а также занять стойла на восемьсот лошадей. Партизаны плотным потоком хлынули в леса. В фашистской газете вышла статья с осуждением Айрис. Немецкие самолеты сбрасывали листовки, где рассказывалось, что ждет тех, кто помогает повстанцам.

К 3 июня бомбежки и пулеметные очереди на дорогах уже не прекращались с рассвета до заката. Пятого июня союзники вошли в Рим, а немцы заняли Кастеллуччо и школы. Детей-беженцев переселили в дом. В гараже и во дворе стояло множество грузовиков немецкого Красного Креста, изможденные шоферы просили кофе и еды. Девятого июня исполнился год Донате. Ориго устроили в парке праздник для детей, бегали парами со связанными ногами, а над головой просвистывали самолеты. Следующей ночью Айрис сложила свои бумаги в жестяную коробку и закопала в саду.

Линия фронта всё ближе, и случаются странные сцены. В саду репетиция «Спящей красавицы», тут врываются вооруженные солдаты и велят детям спеть «Oh Tannenbaum». Ориго приглашают вступить в партизанское движение, партизаны просят Антонио возглавить регион после освобождения. Во дворе всё еще полно немецких солдат, они голыми моются в прачечной, а партизаны в это время незамеченными проскальзывают в погреб за вином. В полночь Айрис и Антонио гуляют по саду. «Странное зрелище – огромное количество машин, везде спят люди, прячутся под каждой аркой, под каждым деревом и во всех кустах, замаскировались под молодым кипарисом, который безжалостно срубили <…> Мы ходим среди всего этого с любопытным ощущением отстраненности, как будто призраки прошлого, которым нет здесь места».

Теперь они репетируют «Белоснежку». Ни к чему больше спрашивать, где линия фронта. Они и есть фронт. Появляется батальон немецких десантников, они срывают замки и крадут их имущество, включая матрасы и темные очки Айрис. Три девочки с ферм изнасилованы. Солдаты говорят Айрис, что Англию бомбят новыми видами оружия, что Лондон уже разрушен. Она постоянно думает о том, куда можно наиболее надежно спрятать детей, когда придут союзники со своими бомбами. Траншея в лесу? Погреб? У них есть корова, которая дает необходимое детям молоко, но она сбегает. За парапетом, построенным Сесилом Пинсентом, стоят пулеметы, дороги заминированы. В саду взрывается снаряд.

Айрис на кухне кипятит детям молоко и пишет дневник. Все прячутся в подвале, в том числе шестьдесят человек с окрестных ферм, которые провели ночь в лесах под снарядами. Бомбежка на время прекращается, и немцы приказывают им уходить. Они тотчас уходят, эта перепуганная толпа, с детской коляской, нагруженной подгузниками, и корзиной продуктов. У самой Айрис в чемодане следующие вещи: ее и Антонио белье, обувь, мыло, одеколон, пудра, часы и фотография Джанни. Они идут, совершенно не бегом, по дороге, которая, как им известно, заминирована. Очень жарко, и вокруг лежат ненакрытые трупы. Снова летят самолеты, и люди прячутся, ложась в злаковом поле. Затем группа разделяется. Кто-то уходит в Кьянчано, а Ориго и еще шестьдесят человек продолжают свой путь в Монтепульчано. Двадцать восемь детей, они несут с собой зимние пальто, четверо младенцев. После четырехчасового перехода они останавливаются передохнуть у крепостной стены города. Внезапно им навстречу бегут люди, среди них знакомые лица партизан и беженцев, которым они помогали.

Союзники добираются до Монтепульчано через неделю. Немцы застрелили партизана, его тело несколько дней висит на фонарном столбе, вызывая у всех тошноту. Они узнают, что сад в Ла-Фоче бомбили. Потом приходят союзники, и Айрис оказывается на «празднике во сне»: британские офицеры угощают ее вином и печеньем. Выясняется, что у них есть общие друзья. На следующий день является ее кузен Улик, с которым она когда-то играла в поросших эндимионами лесах Дезарт-корта.

В Ла-Фоче она наконец вернулась 1 июля, на служебной машине. Сад был в шокирующем состоянии. Весь в воронках от снарядов, траншеях, стал отвратительной свалкой сломанных вещей, разорванных матрасов, обрывков бумаги, в которых она узнала свои личные письма и фотографии. Лимонные деревья выдрали из кадок и оставили умирать. Садовника Джиджи, любившего цветы и так сильно рисковавшего ради своего сына, нашли мертвым в канаве: его убило снарядом. В доме воняло тухлым мясом и человеческим дерьмом. Все туалеты были забиты, валялись разбитые стекла, поломанная мебель и повсюду разорванные страницы ее книг. Было разрушено пятнадцать фермерских домов. Впереди было бесконечное количество работы, и всё же война наконец ушла с их порога. В одном письме тем летом она написала: «Как странно, что снова можно смотреть вперед – и видеть, как горизонт расширяется, а не сужается <…> В саду в основном фасоль и цветная капуста, но на стене всё еще есть жасмин, а в злаках до сих пор живут светлячки».

* * *

Вторую неделю послеоперационного восстановления папа провел у моей сестры, а затем вернулся к себе. Мы пробовали найти ему сиделку и уборщицу, но он отказался от всякой помощи. Жил он недалеко от питомника Бет Чатто, и в конце месяца мы встретились в том районе за обедом. Строители еще далеко не всё закончили, но мне нужно было уже приступать к посадкам. Еще осенью я заявила, что в июне мы хотим открыть наш сад в рамках Национальной садовой программы (National Garden Scheme, NGS), также известной под названием «Желтая книга». NGS устраивает открытые посещения примерно трех тысяч садов по всей стране, полученные средства отправляет на благотворительные проекты, часто связанные с уходом за людьми, а один связан с переобучением ветеранов боевых действий на садовников.

Мы попадали в категорию «восстановление». При Марке этот сад всё время входил в «Желтую книгу», и мне хотелось оказать ему честь. У меня был длинный список нужных растений, и мы с папой, съев по слоеной булке с фаршем, отправились в питомник. Первой задачей было найти ирис «Бентон Олива». Потом я заставила тележку тенелюбивыми цветами: наперстянка ржавая и анемона хубэйская, Amenone nemorosa и Pulsatilla vulgaris, Iris pallida и подмаренник. Взяла и такие растения, которые в дневнике обозначила как «пара интересных окопников», не зная тогда еще, какой хаос они привнесут, Tellima grandiflora, которую я люблю за необычные бледно-желтые чашеобразные цветки, и бледно-сиреневую синюху. Папа в благодарность за несколько недель заботы купил мне мелиантус, и мы пошли пить чай с овсяными лепешками и обсуждать последние неприятности его юридического процесса.

Дневниковая запись на следующий день начиналась со слова «посадки». Я занималась посадкой с девяти утра до четырех пополудни. Перегной на картонке, который я заложила осенью, сделал свое волшебное дело. Почва была жирная, тяжелая, не то что прошлогодний мелкий коричневый сахар. Я посадила группку темно-красных кудреватых лилий, а на следующий день строители убрали леса и положили последний ряд кирпичей на теперь уже не сломанной арке. Я планировала увить ее клематисом – фиолетовым крупнолепестковым и желтым тангутским, со смотрящими вниз нежными колокольчиками цветов. Сад уже шумел волнами птичьего пения. Тем же днем я ехала в Хейлсворт: поля и деревья подернулись светлой зеленью, воздух был теплый и дымчато-голубой. Прибывала весна, гротескно не соответствуя украинским новостям.

В газетах были ровно те же картины, что в дневнике Айрис. Разрушенные города, изможденные люди пересекают границы, толкают перед собой коляски, нагруженные одеждой и хлебом, с детьми и даже собаками в рюкзаках за спиной. В спешке и смятении эвакуируясь из Ла-Фоче, Айрис забыла забрать собак из конур. Невыносимые мысли о них посещали ее во время отдыха в полях по дороге в Монтепульчано. Вернувшись домой, Ориго нашли пойнтера Альбу мертвой в фонтане. Но зайдя в провонявший дом, Айрис заметила черную тень под диваном, а в следующий миг выполз ее пудель Гамболино, исхудавший, дерганый, оглохший, но вполне себе живой.

«Война в Валь-д’Орча» – история неподдельного героизма, но завершение ее печально. В конце книги Айрис отдает должное «терпению и стойкости, трудолюбию и находчивости» фермеров mezzadri, крестьян, так сильно рисковавших, помогая партизанам и военнопленным. «Смиренные и усердные, они <…> отворачиваются от свежих могил и развалин своих домов и обращаются к своим привычным ежедневным тяготам. Именно они вернут этой земле жизнь». Айрис думала, что в ужасах войны старые классовые границы наконец уничтожены, что сформировалась новая, «локальная» солидарность. Но к тому моменту как она двадцать лет спустя взялась писать «Образы и тени», эти отношения подпортились. Оказалось, что то вечное страдание и стоицизм крестьян, которыми так восхищалась Айрис, по их мнению, совершенно не были вечными и неизменными. Как и диггерам, им хотелось перемен, а именно перемен в системе mezzadria. Как только война закончилась, почти все фермеры Ла-Фоче обратились в «новое учение, обещавшее, что если они будут слушаться приказов, то в конце концов потихоньку станут владеть землей, на которой работают», – с некоторым неудовольствием отмечает Айрис.

Коммунизм, это пылкое понятие, которое Гудвин Бармби давно принес в Англию из Парижа, добрался и до Валь-д’Орча. Фермеры боролись за увеличение своей доли пшеницы с пятидесяти процентов сначала до пятидесяти трех, потом до пятидесяти семи. Землевладельцы этому сопротивлялись, заявляя, что так у них будет недостаточно средств развивать хозяйство, и неважно, что многие этим никогда и не занимались. Были забастовки, а выселенные арендаторы отказывались покидать дома, где их семьи прожили несколько столетий. Айрис задумывалась о том, что корень проблемы в коммуникации, что классовые барьеры мешают людям говорить друг с другом честно и открыто. Она всегда предпочитала видеть в людях личность, и отчасти именно в этом ее обаяние, но отчасти поэтому читать ее произведения так досадно. Она не понимала, что если один человек владеет землей, от которой зависит жизнь многих других людей, то, каким бы добрым ни был этот один человек и какими бы благими ни были его намерения, наверное, что-то здесь системно, фундаментально не так.

Некоторое время казалось, что послевоенное итальянское правительство продолжит политику возвращения земель, разделит огромные имения и позволит фермерам, которые там работали, выкупить свою землю, – мечта, коротко выраженная в лозунге «La terra ai contadini»[50]. Вместо этого случилось то же, что и во всей Европе. Люди бросили фермы и переехали в города, сельское хозяйство вступило в новую фазу – запустения. О следующем этапе жизни Ла-Фоче тридцать лет спустя рассказывает дочь Айрис Бенедетта в роскошно иллюстрированной книге, посвященной саду и его истории. Она пишет, что годы «вражды» с озлобленными mezzadri закончились, когда сестры Ориго продали треть поместья, которую выкупило государство и организовало там кооператив, поначалу состоявший из живших там изначально mezzadri, а потом, когда они, «к сожалению, <…> обанкротились из-за неумелого управления и отсутствия опыта», была выкуплена вторым кооперативом сардинских пастухов. Пять общин Валь-д’Орча основали национальный парк, и в регионе началось новое процветание, на этот раз за счет не сельского хозяйства, а туризма. Многие фермерские дома в имении, где с великим риском для жизни скрывались партизаны и пленные, превратились в роскошные виллы, а саму Ла-Фоче стало можно арендовать для свадеб, крестин или киносъемок.

Как-то вечером, незадолго до папиного отъезда, я сидела у себя на зеленом диване и увидела поместье по телевизору. Длинный дом цвета охры, зеленые самшитовые изгороди, словно ромбы на щите, – несомненно, это была Ла-Фоче. Это была драма про супербогатых, у кого-то из семьи на следующий день была свадьба, и в саду проходила вечеринка накануне. Люди прохаживались между самшитовыми бордюрами с бокалами шампанского, поднимались на террасы налить яду друг другу в уши, люди прилетали туда на вертолетах и частных самолетах, люди с неисчерпаемыми запасами денег. Я смотрела разинув рот. Вот младший сын выплескивает свой напиток за парапет, где стояли пулеметы немецких солдат. Войну, конечно, выиграли, и совершенно не так, как говорил Абу Ваад. Обычные люди, которым принадлежит мир, – когда они получат ключи?

VIII. Ангел-гонитель

Над нежно-голубыми незабудками и фиолетовыми васильками всплыли тюльпаны. Магнолия надела свое полное облачение. Май, смеркается в 8:31, под фигой распускается дымчатый синий ирис. Если верить повторяющимся записям в дневнике, я с трудом отрывалась от садовых работ по вечерам. Сад Иэна оформлялся урывками. Несколько месяцев на месте будущего пруда зияла аккуратно выложенная кирпичом яма. Потом в один день пришли двое рабочих и выложили ее стекловолокном, и ему нужно было дать застыть, прежде чем заливать воду. Несколько дней спустя я приехала домой из Лондона и увидела, что круглую площадку около пруда уже обсыпали щебнем, чтобы затем вымостить. Я сглупила и не догадалась проверить уровни. Думала, что сад будет чуть утоплен, но на следующий день рабочие стали класть плиты, и стало понятно, что площадка на три дюйма выше цветников, как помост. Ну что ж, значит, поздно. Планы такие.

В конце концов всё, конечно, было нормально. Камни смотрелись прекрасно. Риз и два Джейми водрузили Эроса на положенное ему место под палящим солнцем. Весь вечер я ведрами выгребала из цветников цемент, камни, банки, гвозди, веревки, скопившиеся за несколько месяцев, пока стояли леса и шли земельные работы. Мы открывали сад для NGS 11 июня. Остался месяц, а та часть сада была засажена лишь наполовину. Я постоянно наведывалась в местный питомник, подбирала разные виды ирисов и табака, еще не удержалась и унесла оттуда несколько лотков белой космеи. Посадила ирис «Бентон Олива», папин мелиантус и пересадила растения с других участков: фиалки и морозники, купы желтых кембрийских маков. Несмотря на недоделки, здесь было волшебно, особенно в одиночестве. Такой тихий закрытый уголок, куда постоянно наведываются птицы и долетает аромат глицинии. На закате я пришла туда взглянуть еще раз: у двери в библиотеку Иэна сидела жаба, мигая в полусвете глазами и раздувая горло.

Тринадцатого мая пришел электрик подключать в библиотеке свет, и я упросила его установить розетку для насоса, чтобы можно было наполнить пруд. Через несколько часов Джейми позвал меня торжественно открыть кран. Наполненный до краев, пруд изменил пространство так, как я даже и не думала, так повлияла таинственная притягательность новой стихии. На следующее утро я встала очень рано – побродить в одиночестве. Мушмула была покрыта растопыренными белыми цветками, так похожими на розу Тюдоров. Я слегка подстригла несколько кустов, пытаясь придать каждому свой облик. В тот же день мы разместили прудовые растения: калужницу болотную, которую Джон Клэр называл конским шариком, водяной ирис, частуху. На найденном в сарае ящике из-под молока я опустила в пруд кувшинку, с удовольствием окуная руки в прохладную воду, а перед рождественским самшитом посадила Iris pallida, чтобы сладкий аромат источался и летом и зимой. В бордюре рыла норку земляная пчела, а потом я в теплице поливала пеларгонии и видела, как мимо меня прошмыгнула мышь.

Всё происходило раньше времени. Март был похож на май, а теперь в мае словно наступил разгар лета. В полном цвету были розы, дельфиниумы, люпины, пионы, а ирисы уже почти отошли. После дождя на розовых бордюрах сияли ярко-абрикосовые, розовые и темные виноцветные головки. Одному Богу известно, что останется к июню. Я ничего не могла с этим поделать, никак не была в состоянии замедлить этот загадочный часовой механизм. У ступенек библиотеки посадила розмарин «Фокстэйл» – позаимствовала эту идею у моего друга Саймона в Вустер-колледже, у которого такой розмарин спускается по ступенькам во дворик, торча вверх своими сизыми перьями. В дневнике было полно разрозненных списков дел. Казалось, на месте каждого вычеркнутого дела вырастало два новых, я как заведенная сажала растения и наводила порядок. Подходили к концу два года работы, и мне хотелось, чтобы ни один уголок сада Марка не был обделен вниманием, даже несмотря на то, что у меня всё получалось более диким, чем понравилось бы ему. «Рассадить по горшкам, обрезать отцветшие розы, надеяться на лучшее», – строго писала я себе.

Главное в саду NGS – это чай. Мы собирались подавать его в старом дворе у конюшни, который пока еще не освободили рабочие. Наконец, за неделю до действа, они убрали оттуда свои инструменты. Я всё подмела и, хотя особо не собиралась, весь остаток дня затаскивала туда шланги, тачки и большие горшки с розами, поднимая их по ступенькам в сумке-тележке Иэна. Иэн помог мне передвинуть стол, я выставила горшки с эониумами и пеларгониями, наконец-то выпустив их из теплицы. К концу дня у меня уже был двор, о котором я мечтала несколько недель, если не лет. Я была так рада, что могу снова добраться до контейнеров с компостом, что чуть в них не запрыгнула.

Осталось три дня, два дня. Нужно было расставить указатели на столбах, которые мы заострили топором. Иэн испек пятнадцать пирогов и сорок восемь кексиков и решил непременно сам украсить их глазурью. Мы позаимствовали в сельском холле два стола, большую коробку фарфоровой посуды и два титана для кипятка, сходили в банк за мешком мелочи для размена. Я покосила газон, обрезала все попавшиеся мне отцветшие побеги, за что меня ужалила пчела. Распустился первый опиумный мак – алый, с истрепанными лепестками, как будто на него напали с ножницами для декоративной стрижки. В тот вечер я впервые за лето видела летучую мышь. Рабочие наконец доделали последние мелочи. Под конец они прибили над дверями во двор две подковы. В библиотечном саду распустился шквал белых голландских ирисов, а еще белые кудреватые лилии, хотя я точно знала, что их не сажала и совершенно не помнила, чтобы покупала. Вероятно, пришельцы из прошлого от Марка решили явиться внепланово.

А потом настал сам день открытия, теплый и тихий, с ясным ярко-голубым небом, как я страстно надеялась. Сад выглядел безупречно, то есть в диком изобилии цвета и запахов. Я выставила все наши стулья по нескольку штук для компаний, в тени магнолии была скамейка, у орешника полосатые шезлонги. Приехали оба моих родителя. Мои друзья Ребекка и Сэм в одинаковых шляпах от солнца. Они первыми дежурили на раздаче чая, потом их сменили Маргарет и Лоррен. В 10:50 я была уверена, что никто не придет, а в 10:55 у ворот уже образовалась небольшая разговорчивая очередь. При мне был рулон бумажных билетов и коробка с разменом. Сад снова открыт.

* * *

Наверное, это был лучший день моей жизни: уже даже из-за этого чувства, когда заглядываешь и видишь у себя в саду столько людей, и они общаются друг с другом, и им здесь уютно. Весь день словно шел какой-то праздник. Люди заходили на минутку и оставались часами. Десятки из них бывали в этом саду раньше или были старыми друзьями Марка. Они останавливали меня, пока я курсировала между чайной зоной и воротами, и рассказывали, каким был сад при Марке. Около пруда мужчина в панаме рассказал мне, что Марк работал в Сиссингхерсте и белую фигу вон в том углу дала ему сама Вита. Еще он рассказывал, что Марк участвовал в восстановлении Живерни, тщательно определял растения на картинах Моне, чтобы их снова там посадить, правда, позднее я связалась с музеем, и мне сообщили, что никаких садовников из Англии там не работало. К концу дня я чувствовала, что отдала Марку должное, разумеется, насколько это мог сделать дилетант. Мне никогда не удались бы его головокружительно совершенные бордюры, но я старалась изо всех сил.

Так бы всё и завершилось, и стало бы вехой, но совсем перестал идти дождь. Уже в марте я волновалась, что нет дождей, что земля сухая. «Дождя так и нет», – написала я в апреле, а в мае: «В этом году так сухо». Восточная Англия – самая засушливая область в стране. Здесь выпадает около половины ежегодных осадков, и Агентство по охране окружающей среды более десяти лет причисляет этот регион к территориям «со значительным дефицитом воды». В середине мая я то и дело убирала желтые листья и пересохшие растения. В июне было страшно, а мой дневник за 20 июля словно повествует о конце света. Два дня стояла рекордная температура. Она достигла 40,3 градуса в Линкольншире, в Саффолке максимум был 36. Из-за деформации взлетно-посадочных полос закрыли аэропорты, в одной школе солнечный свет сфокусировался через люстру, и здание загорелось. Я читала, что за это время было больше пожарных вызовов, чем за весь период после Блица.

В тот день после обеда я обошла сад с печальной ревизией. Три пиона поникли, у гортензии опалены листья, газон выжжен, не то чтобы последнее меня волновало. Когда я открыла дверь, мне в лицо ударил жар. Ничего подобного со мной в Англии раньше не случалось. Я выставила блюдца с водой для ос и мышей. Шелковица с каждым часом поспевала, хотя дерево выглядело оглушенным и больным, с отмирающими кончиками веток, дряблыми листьями. В девять просыпался горячий дождь. На маленькой лужайке под сливой лягушата, мне в руку прыгнул кузнечик – я не видела их много лет, но ощущение упругих ножек на руке было знакомым с детства.

В газете в тот день была заметка о массовой гибели морских птиц, а также нехорошая новость: получено разрешение на использование атомной электростанции «Сайзвел C», несмотря на то, что инспекция по планированию рекомендовала отклонить его. В Сайзвеле мы купались, там рядом птичий заповедник Минсмер. Атомная станция была там много десятков лет, но планы на постройку еще одной отклонили, потому что выяснилось, что энергетическая компания EDF не предоставила расчетов, что они собираются делать с поставкой воды. «Сайзвел C» потребовала бы два миллиона литров пресной воды в день для охлаждения реакторов и облученного топлива, а также три с половиной миллиона литров в день на время строительства. Местных грунтовых вод не хватало, а план проложить трубопровод на восемнадцать миль от реки Уэйвени был отклонен, когда выяснилось, что лицензию компании на водозабор нужно уменьшить на шестьдесят процентов, чтобы река продолжала течь.

При обычных обстоятельствах отказ инспекции по планированию стал бы концом проекта, но вердикт был отменен министром. В письме о решении правительства говорилось: «Министр не согласен с выводами, сделанными проверяющим органом по этому вопросу, и полагает, что неопределенность в отношении стратегии непрерывного водоснабжения не является постоянным препятствием к выдаче разрешения на предлагаемое строительство». Полтора месяца спустя министр, Квази Квартенг, был назначен канцлером казначейства, а через тридцать восемь дней уволен, доведя фунт до рекордно низкого курса по отношению к доллару, повысив ставки по ипотечным займам и вызвав экономический хаос, с которым еще много лет разбираться. Отрицание реальности зашло слишком далеко, и тем летом последствия можно было наблюдать, куда ни посмотри.

В августе была уже настоящая засуха. По прогнозам она должна была стоять до октября или даже продолжиться в новом году. В эти недели без капли дождя моим главным ощущением был своего рода оцепенелый ужас. Растения умирали, и, раз уж вода исправно текла из крана, я могла бы их поливать, если бы решила не обращать внимания на последствия: реки пересыхали с каждым днем. Исток Темзы теперь был в пяти милях ниже, чем раньше. Наше безрассудное использование воды теперь казалось по-настоящему безумным, из тех вещей, на которые смотришь через десять-двадцать лет и не можешь поверить, что это было нормально и обычно. Я плавала в Уолберсвике и видела, как рядом с Данвичем поднимаются над горизонтом клубы дыма. Горят чьи-то поля. Из окна поезда видны места пожаров, с черной землей и стерней. Скоту стало негде пастись, фермеры задавали ему уже зимний корм. В саду я нашла мертвую жабу, а потом мертвого галчонка, выпавшего из гнезда.

Семнадцатого августа объявили запрет на полив из шланга. Я перестала пользоваться шлангом на несколько недель раньше. Мне было невыносимо поливать свой сад, как будто мой кусок земли важнее любого другого, и в то же время было невыносимо видеть гибель растений, которые я взлелеяла. Почва буквально запеклась. Она затвердела как камень, и вода просто стекала с нее, особенно в тех местах между растениями, где я всё расчистила. Теперь стало прохладнее и пасмурнее, небо подернулось тонкой серой вуалью, но, чтобы пропитать землю, потребуется несколько недель дождя. Нелегко было даже фиге от Виты, плоды мучнистые и высохшие. А вот шелковица, наоборот, выдала потрясающий урожай. Мы то и дело наблюдали в прихожей кровавые следы. Я вела счет растениям, которые выжили, и тем, которым, скорее всего, не продержаться без должного летнего полива, на который я не решалась. Подмаренник, астранция, магония, манжетка, все новые посадки. Розы от стресса покрылись черными пятнами, а георгины, когда расцвели, были скукоженные и деформированные. Теперь почти у всех деревьев появились отмирающие участки, а боярышник Лавалье, пораженный еще и опенком, превратился практически в скелет.

Может быть, надо начать заново: посадить только устойчивые к засухе растения или сделать слой компоста не в дюйм, а в фут, чтобы песчаная почва удерживала больше влаги. Во всех статьях, а я их прочитала десятки, предлагалось использовать бочки для воды, но в такой бочке двести литров. Сорок леек. Она закончится через несколько дней, а что потом делать, когда настанет пекло и дождей не будет? Я уже давно прекратила принимать ванну, хотя раньше обожала. Изучала вопрос о цистернах для хранения дождевой воды. В Лондоне никто не говорил о засухе, хотя во всех скверах умирали деревья, листья обожжены, как будто огнем.

Едва ли не самым жутким в эти недели оказалось понимание того, что сад стал очередным проявлением эгоизма, частной роскошью за общественный счет, а вовсе не местом, которое противопоставлено самым токсичным мировым тенденциям, где можно спрятаться от их приоритетов, где больше уважения к другим формам жизни. В годы моей протестной деятельности садоводство казалось лучшим образом жизни, причиняющим меньше всего вреда. Даже мое решение стать фитотерапевтом выросло из убеждения, что выращивать растения – одно из наиболее этически приемлемых занятий. Но сад, как я начала понимать, – это много всего сразу: эгоизм и самоотверженность, открытость и закрытость.

В это страшное время я стала читать серию стихотворений о саде, написанных другом и коллегой Мильтона Эндрю Марвеллом, который, вероятно, сыграл свою роль в том, что Мильтона не казнили. Стихи эти Марвелл писал еще будучи молодым человеком, в возрасте от двадцати пяти до тридцати пяти лет, в тревожные последние годы Английской революции. Жил он тогда в уединенном сельском Нан-Эпплтон-хауз в Йоркшире и был гувернером Мэри Фэрфакс, дочери отставного военного генерала лорда Фэрфакса, возглавлявшего войска «круглоголовых», пока его не сменил Оливер Кромвель.

В стихотворениях о косаре звучит мысль о жестокой двойственности сада и его места в человеческой жизни. Я читала их множество раз, но в те печальные жаркие недели они зазвучали совершенно по-другому. Мне больше всего понравилось стихотворение «Косарь против садов» – сатирический рассказ о том, что сад – это порча природы расточительным искусителем-человеком. Розы «испорчены» «странными ароматами»; белый тюльпан научился «носить подкладку за щекой», как девушка, впервые решившая нарумяниться. Человек прививает дикие растения на одомашненные, создает запретные скрещивания, получает странные бесплодные гибриды. Это неожиданный взгляд на сад как на что-то сексуальное, извращенное, опасное, фальшивое, чуждое, где злой колдун заворожил и опоил растения зельями.

Сперва он заключил в ограде сада

Куб воздуха стоячего и смрада,

И пожирней для них землицы намесил,

Она питала их, но с тем лишала сил.

Марвелл определенно иронизирует. Четыре стихотворения о косаре написаны от лица придирчивого сельского жителя, который с вечным подозрением относится ко всему искусственному, неудачливого любовника, который в других стихах сетует на ранившую его отказом прекрасную Джулиану (в стихотворении «Косарь Дамон» он продолжает в том же духе и случайно порезался собственной косой – «скосило косаря», эту строку я нередко со смехом вспоминала, когда сама косила газон). В то же время в строках Марвелла было то, что я начинала ощущать по отношению к жадности садов. «Землица пожирней» – с болот собирают дерн, пакуют в полиэтиленовые мешки, развозят из центров доставки Amazon, за водителями следит компьютер, составляет им график, в котором нет времени ни отдохнуть, ни поесть. Невидимая цена каждой вещи, которую покупаешь, на какие бы благородные цели ты ни собирался ее употребить.

Конечно, такой извращенный сад, как в стихотворениях о косаре, далеко не единственный вид сада в стихах Марвелла. Он постоянно возвращается к ним, это места для укрытия и восторга, благонамеренная альтернатива войне, но и место извращенных желаний. Кульминационная из этих работ – стихотворение «Сад», сложное, многослойное рассуждение о пристанище и созерцании. Не думаю, что есть еще литературное произведение, которое лучше выразило бы это волшебство пребывания в саду, чем строфа в середине, где растения странным образом оказываются более деятельными, чем рассказчик, и само время заколдовано, замедляется с каждой строчкой, пока не останавливается совсем, оцепенев:

В каких купаюсь я соблазнах!

В глазах рябит от яблок красных,

И виноград сладчайший сам

Льнет гроздами к моим устам,

Лимоны, груши с веток рвутся

И сами в руки отдаются;

Брожу среди чудес и – ах! —

Валюсь, запутавшись в цветах[51].

В этом стихотворении сад становится то местом уединения, восторга и отдыха, то дверью в потайную вселенную воображения, в которой люди, вероятно единственные из всех животных, обитают одновременно с материальным миром. Человек, как писал за несколько лет до этих стихов Томас Браун, «крупная и настоящая амфибия», он живет в двух мирах одновременно: в видимом и незримом. У Марвелла здесь вариация той же идеи. Его сад – место для мечтаний о еще не созданном, «пространства и моря другие». Напрашивается неизбежное сравнение с блаженным садом-государством Эдемом, но здесь всё явно происходит после грехопадения, смерть существует, время проходит. В последней строфе, которую так часто гравируют на солнечных часах, сам сад становится часовым механизмом, цветы отсчитывают минуты и часы под гуденье пчел.

Сад как часы – какой красивый образ. Время в саду не похоже на обычное наше время. Оно не такое, как на часах, и не такое, как в светящихся цифрах на экране айфона. Оно движется непредсказуемыми путями, иногда совсем останавливается, всегда идет циклично, по длинной разворачивающейся спирали гниения и плодоношения. Сверяться с садом как с часами означает вступить в иные отношения со временем, воспринимать его как идущее не линейно, а по кругу, а также осознавать, что одна из его повторяющихся остановок есть смерть. «Et in arcadia ego»[52], – записала я в дневнике несколько месяцев назад. А теперь, когда вокруг меня так катастрофически умирали растения, до меня начало доходить, что я совершенно неправильно понимала, как соотносятся сад и смерть. Почему-то во мне засела мысль, что хороший сад – бессмертный сад, в состоянии непрерывного совершенствования, даже после того как я отказалась от мысли, что это святилище за семью печатями, убежище от внешнего мира с его чумой и войнами. Но ничего из этого невозможно. Сад всегда был вовлечен в танец со смертью. Он никак не мог стать копией Эдема, этого плодородного рая, где яблони цветут и одновременно зреют, как у Мильтона, «пестрея красками и золотясь». Всё это время я сопротивлялась таким мыслям, азартно гналась за совершенством, расстраивалась, когда растения вяли или умирали. Как будто моей задачей было сохранять зрительную иллюзию, как будто сад не мог смотреться хорошо, пока мне не удастся удалить всякое свидетельство смерти.

Странно таким заниматься. Вот более коварное наследие Эдема – мечты о вечном изобилии. Я начинала понимать, какой это на самом деле ядовитый плод. Очень большая часть нашей экологически опасной деятельности связана с тем, что мы не приемлем непостоянства и упадка, настаиваем на том, чтобы было вечное лето. Непрерывный рост, постоянное плодоношение, непрерывное пользование, мгновенное удовольствие, максимальная прибыль, отдать работы на аутсорс, не привлекать внимания к свидетельствам о загрязнении. Отказ министра принять тот факт, что для атомной станции нет воды, может служить иллюстрацией этих умонастроений, а последствием стала засуха. Всё это нас теперь догоняло. Принять, что существует смерть в саду, не значит смириться со стремительной переменой климата. Это значит отказаться от иллюзии вечной производительности, без отдыха и без восстановления, от иллюзии, которая досталась тяжелой ценой, за которую мы скоро не сможем расплатиться, которая торжественно начинает бесконечное лето с горящими полями и окаменелыми деревьями.

* * *

Первый нормальный дождь пошел в конце августа. Тогда я и вспомнила, что у Марка была книга «Засушливый сад». Жаль, что я раньше ее не нашла. Он словно бы спокойно вещал из прошлого специально для этого ожидаемого момента. Книга опубликована в 1994 году. Уже тогда графство Саффолк было засушливым, проблемы особенно возникали, если приходилось сажать сад на песке. Марк писал о том, что вода – ценный ресурс, который нужно сохранять. Его стратегия подразумевала две вещи: добавлять органику и наращивать почвенный слой так, чтобы он удерживал воду, и сажать растения, приспособленные к условиям засухи. Я всё это знала, но очень приободрилась, прочитав такие глубокие продуманные объяснения. Изучала предлагаемые списки растений. Солнцецвет, зопник, полынь, розмарин, подсолнечник, и даже Rosa rugosa, которая в естественной среде растет на песке. Подобно Айрис Ориго, мне, наверное, придется избавиться от дельфиниумов, а может быть, и от некоторых роз, но всё-таки были такие растения, которые смогут пережить будущее, всё более жаркую и сухую летнюю пору эпохи антропогенных климатических изменений.

Дни становились короче, а тени длиннее, и сад вновь вполне ожил, как и всегда осенью. Он был роскошный, зрелый, странно бодрый. Вернулись цикламены, за ними безвременники – тиканье этих часов было уже знакомо. Я собрала семена с мальв, чтобы посеять их в гравий. Семенные коробочки напоминали кошельки, в каждом несколько темных монеток. Растения, с которыми я уже распрощалась, ожили и вымахали до огромных размеров, когда стало прохладнее и пошли дожди. Я проложила оставшуюся часть цветников у библиотеки картоном и перегноем. Вернулась лягушечка. От папы тоже были хорошие вести. Дом ему, может быть, удастся оставить себе. Я ожидала от него воодушевления, но он огорошил меня: дом, сказал он, слишком большой для него, он готов двигаться дальше. А как же сад, спросила я, а он ответил: мол, в семьдесят пять лет еще не поздно разбить новый.

Впечатлившись такими выводами, я решила, что пришло время переделать участок около пруда. Он сильнее других пострадал от жары и оба раза с момента нашего переезда в августе выглядел бесплодным. Цветники были захвачены более живучими растениями, особенно испанскими артишоками и мордовниками с их шипастыми голубыми головками, почве сильно не хватало органики. Поверхностное покрытие, которое я провела прошлой зимой, не решило проблему, но я опасалась делать что-то более существенное, потому что там было очень много растений, особенно луковичных, которые я хотела сохранить. По-хорошему там надо было всё перекапывать и переделывать – меня это пугало, но я воодушевилась, когда нашла в одном эссе у Марка, что он понимал необходимость этого дела аж двадцать лет назад.

Несколько недель я возилась с планами посадок, пыталась придумать бордюр, на который интересно смотреть круглый год, из тех цветов, которые уже там растут, с добавлением нескольких новых, рассчитанных на жаркое сухое лето. На этот раз я не стремилась к совершенству. Мне хотелось преемственности: пусть будет сообщество растений, которые хорошо сочетаются друг с другом по виду, и каждое следующее вылезает и естественным образом занимает место предыдущего. Я вдохновлялась работами Марка и Кристофера Ллойда, энергичного автора сада в Грейт Дикстер, который вместе со своим главным садовником Фергусом Гарреттом первым стал рассматривать сукцессию как часть садового искусства.

Регулярный сад в Грейт Дикстере в Восточном Сассексе – одно из моих самых ярких эстетических впечатлений, шедевр изобилия. Он был разбит с идеей максимальной декоративности, головокружительного смешения цветов и форм, которое поразительно играет с изменчивостью размеров и видов с течением времени. После смерти Ллойда в 2006 году Фергус дал саду разбушеваться еще больше, перестав использовать пестициды и искусственные удобрения. Казалось, в этом саду в невероятном количестве кипела жизнь, и незадолго до пандемии сотрудники Дикстера заказали провести там ревизию биоразнообразия. Поместье занимает всего шесть акров, но состоит из многих различных ландшафтов: там есть леса, пастбища, пруды и луга. Оказалось, что на всех этих территориях необычно большой уровень биоразнообразия. К изумлению проводивших ревизию экологов, которые сомневались в целесообразности проводить в саду такие исследования, самым богатым местом оказался регулярный декоративный сад. В течение года там было зафиксировано сорок процентов видов пчел, встречающихся в Соединенном Королевстве, в том числе несколько очень редких, таких как длиннорогая пчела, белобрюхая земляная пчела, а также множество птиц, бабочек, мотыльков, редких в стране пауков и беспозвоночных.

Невероятно радостно было обнаружить, что место, задуманное для красоты и изобилия, может также оказаться настолько гостеприимным. В густых бордюрах воссоздавалась естественная сменяемость растений, которые предоставляли животным постоянное питание, а ботаническое разнообразие поддерживало разные виды. Некоторые участки заброшены, и их редко трогают, в то время как другие постоянно тревожат, прямо как места бомбежек в Лондоне, ставшие после Блица такой богатой средой обитания. Старые деревья не убирали, и там могли гнездиться и обитать жуки и древоточцы, составляющие важную часть ткани жизни, которая невидимым образом поддерживает и наше существование. Хорошие новости для моего боярышника Лавалье, покрытого опенком: его можно оставить на месте, пусть там живут подверженные угрозе вымирания организмы, которые питаются мертвой древесиной, это лучше, чем срубить дерево и сжечь.

Такой сад был антитезой эгоизму. Как сказал Фергус, «сады, которые раньше считались частью проблемы, теперь могут рассматриваться как часть ее решения». Нужно было лишь сместить точку зрения. Вместо того чтобы считать мертвые и умирающие растения в саду некрасивыми элементами, портящими вид, а сорняки и насекомых вторженцами, которым тут не место, всё это можно рассматривать как части живой материи, в которой гудит энергия, несмотря даже на то, что некоторые мелкие частички не разглядишь. При этом человек из этой схемы не исключается. В отличие от более суровых моделей возрождения дикой природы, здесь садовник был неотъемлемой частью. Это его эстетическое видение, его работа, его решения: что поощрять, а от чего избавляться, чтобы сделать сад таким привлекательным для других форм жизни.

Такой взгляд на сад также меняет его статус закрытого пространства. Сад может быть частным, личным, глубоко индивидуальным, но в то же время открытым. Любой сад, устроенный по таким более диким, свободным принципам, есть часть огромной сети, лоскутного одеяла, сотканного множеством рук, раскинутого по городам и весям, включающего в себя частные сады, парки, дачные участки, балконы и палисадники, каждый сквер не похож на другой, и все они поддерживают жизнь. Это первая встретившаяся утопия после всех моих поисков, где самовыражение и стремление к красоте по-настоящему служат общему благу, а не вредят ему.

Это вовсе не означает, что нам не нужно масштабное перераспределение земли, не нужно работать над доступностью сада, над тем, чтобы он стал неотъемлемой частью любого города, любого жилищного проекта. Всё это нужно. То, что мне представляется из истории Дикстера, ближе к мечтам Уильяма Морриса о культуре, для которой абрикосовые сады ценнее глянцевых офисных зданий и роскошных башен, о цивилизации, которая посадила розы на Энделл-стрит и превратила Кенсингтон в лес. Парки вместо новых аэропортов, дачные участки вместо автострад, крупное повторное вложение в наши общественные ресурсы, понимание, что сад, так же как библиотека и больница, делает нашу жизнь возможной. Нам нужны сады и та жизнь, которую они дают, повсюду, если мы хотим выжить, сады должны выйти за пределы частной собственности, сформировать часть общего богатства, сохраняя при этом свою душевность и своенравность, где может процветать индивидуальное творчество.

Я принялась за работу вокруг пруда в гораздо более радостном настроении. Был октябрь, стало прохладнее, земля влажная после недавнего дождя. Каждое утро я собирала всё нужное: тачку, наполненную компостом, большую стопку двадцатилитровых горшков, вилы, рыхлилку, лопатку и секатор. Это была титаническая работа, самая тяжелая из всех, что я до сих пор делала. Я выкопала и пересадила в горшки все растения, которые хотела сохранить, на тех, что побольше, оставила кусок их земли, а те, что помельче, обтряхнула, чтобы вместе с другими упихать в компост. Было потрясающе смотреть на корни: у василька похожи на резиновую медузу, у манжетки – крупные палки, которые можно было разломить руками, очень нежные волоски у колокольчика, как у наперстянки. За моей работой наблюдала зарянка, рассчитывая на червяков. Желтые листья фиги и фиолетовые цветки аконита составляли такое яркое сочетание, что у меня закружилась голова. К концу недели под акацией образовался целый небольшой питомник из доброй сотни растений, которые я спасла и собиралась посадить обратно на место, когда расчищу цветник. Еще там было несколько сотен луковиц разных размеров, в том числе эндимионы и те самые прекрасные синие пролески. Их я тоже убрала в горшки, надеясь, что они переживут несколько недель.

Девятнадцатого октября приехал заказ из Claire Austin. Я выбрала множество растений, рекомендованных Марком. Там были Phlomis tuberosa с сиреневыми цветками в капюшонах, Phlomis russeliana, похожий, но желтый. Был Eryngium «Пен Блю» и Achillea «Пинк Грейпфрут», много серебристой полыни и Geranium sanguineum «Седрик Моррис». Я купила семена темно-синей Nigella «Мисс Джекилл» в честь Дерека и Ferula communis и Verbascum olympicum, который высится над длинным бордюром в Дикстере. Было даже несколько «Устриц Чайни», более известных как астры, в честь Уильяма Морриса. Все они приехали в девятисантиметровых горшках, идеально для осенней посадки. Я поставила их во дворе, самые высокие в заднем ряду.

Восьмого ноября Мэтт выкорчевал самые глубоко укорененные инвазивы, оставив только по нескольку отдельных группок мордовника и артишоков, которые разрослись по всему цветнику. Когда не осталось ничего, кроме аконитов и роз, он всё перекопал и сообщил, что почва глинисто-песчаная и оказалась гораздо лучше, чем он предполагал. На следующее утро я приступила к работе в 8:30, прикатила пятнадцать тачек навоза и четыре тачки перегноя из листьев. Слегка поворошила, чтобы помочь самосеву. А потом принялась сажать, положив нарисованный и раскрашенный мною план на один из кубов самшита, чтобы сверяться по мере работы. Растения, которые я вытащила, не погибли, а, наоборот, отрастили потрясающие новые корни. Мне приходилось напоминать себе, что растения намного более стойкие, чем я думала. Всё это я доделала к 15:30, проглотив одну-единственную чашку кофе, а обед вообще пропустив. «Тюльпаны, луковицы, самосейные завтра», – записала я в дневнике. Иэн был в отъезде, и в семь я снова вышла в грязных трениках и кедах. Я разобралась в замечательном ворохе спасенных мной колокольчиков и примул, а потом посадила все выкопанные луковицы и кучу новых: тюльпаны «Мариэтта», Gladiolus byzantinus, Allium sphaerocephalon, чтобы пустить по цветнику яркие цветные ручьи.

Когда я наконец утрамбовала последнее растение, я села на краю пруда и долго глядела на него. Почти все растения отсюда вернулись на место, в лучшие условия, чем раньше. Впереди прогноз обещал несколько дней дождя. Георгины почернели, опавшие листья магнолии кучами лежали на бордюрах. Я безумно устала и при этом была удовлетворена – это чувство мне известно только после того, как дочитаешь книгу. Всегда будет что поделать, что изменить, но я создала свой сад. Он был полон летучих мышей и жаб, пчел, полевок и других мышей, галок и стрижей, там была даже цапля, стащившая рыбу. Этот сад был мой и не мой. Я вскопала его, а еще его вскапывал крот, и от нас обоих был толк. Мне всё еще хотелось прибираться, справляться с тревогами путем наведения порядка, когда только есть возможность. Наверное, я всегда буду такая. Но я наконец поняла, что небольшой беспорядок куда более плодороден, чем аккуратнейшие бордюры. Я видела, что сброшенная кожа мертвых листьев и палок под орешником по-своему красива, защищает почву от пересыхания, питает микроорганизмы, кормит новые зеленые носики лилейников. Смерть порождает жизнь, свидетельство нашего падения. Может быть, это даже лучше, чем рай.

* * *

Мне хотелось пропадать в саду целыми днями, наслаждаться тем, что я там устроила к весне, но, как только я закончила с последними луковицами, мне пришлось уехать по работе в Италию. Я начала с Милана, съездила в Турин и Венецию, потом села на поздний утренний поезд до Рима. Это было путешествие юного Мильтона на высоких скоростях, когда каждый переезд длился несколько часов, а не недель. Я не была в Италии с пандемии. Я приехала на вокзал в Риме и вышла на Пьяцца-дей-Чинквеченто. Там был сад, в котором я давно хотела побывать, и, если поторопиться, можно было успеть до закрытия.

Для ноября было тепло. Пальто особо не нужно. Солнце в верхушках пиний окрашивало зеленые иголки в золото. Я перешла дорогу на углу, протолкалась через оживленное уличное движение и оказалась у Палаццо Массимо, музея римской истории, который во время Второй мировой войны переоборудовали в военный госпиталь. Мне нужен был зал на третьем этаже. Там в полном одиночестве оказался мальчик лет четырнадцати в клетчатой рубашке, рядом с ним на черной кожаной банкетке рюкзак. Чувствовалось, что ему не хотелось меня там видеть, что я нарушила его созерцание.

Он стоял посреди сада – нарисованного, созданного две тысячи лет назад для жены императора Августа Ливии. В 36 году до нашей эры эти фрески украшали подземный триклиний, то есть пиршественный зал в вилле Ливии в Прима Порта, ближайшем пригороде Рима, и создавали у гостей иллюзию, что трапеза происходит под открытым небом, что их окружают настоящие цветы и деревья. Похожие комнаты обнаружили в Помпеях, расписанные розами, пижмой и такими спелыми фигами, что они лопались на ветке. В XIX веке раскопали виллу Ливии и нашли этот потрясающий пиршественный зал. В 1944 году дом пострадал от бомбы, а после войны было принято решение переместить фрески в музей. Нарисованный сад сняли со стен, почистили и установили здесь, заняв четыре стены галереи.

Я ходила от дерева к дереву, ошеломленная всеохватностью ощущения, потрясающим правдоподобием. Лимоны и гранаты, черный дрозд сидит на оливе. Птицы были повсюду, известные мне и незнакомые, щеглы, дрозды, они летали над кустами мирта и лавра. Там были розы, маки в траве и более скромные растения: маргаритки, ястребинки, барвинок – первое растение, которое я научилась определять в монастырском саду. Всё, разумеется, цвело и плодоносило одновременно. Вечное изобилие – опасный райский фейерверк.

Тут и там краска облупливалась, и между лужайкой с травой, изгородью и более дикой областью на заднем плане были пустоты, где время стерло участки сада. Он так много перенес, пережил войны и бомбежки, новые религии, новые режимы. Под каменным дубом примостилась куропатка. То был сад вне времени, сад против времени, постоянно занимающий настоящее время, вторгающийся в будущее с каждым новым посетителем. Теперь я понимала, как это работает, как сады саморазмножаются. Каждый из тех, в которых я побывала: Ла-Фоче, Хижина Перспективы, рай у Мильтона и у Кранаха, – давал информацию для того сада, который я посадила, наполняя ассоциациями и обогащая его. Сады, о которых я только читала, ни разу не увидав, питали меня точно так же, как время, проведенное в любом настоящем саду.

Нет смысла искать Эдем на карте. Это мечта, которую проносят в сердце: плодородный сад, где нам всем хватит времени и места. Любая незаконченная попытка воплотить его: холм Святого Георгия, Бентон Энд, Лондон из «Вестей ниоткуда» – как зернышко, несомое ветром, как семечки иван-чая, десятками тысяч разлетевшиеся по местам бомбежек в Лондоне и укоренившиеся в самой, на первый взгляд, неблагоприятной почве. Вряд ли это остановимо, каких бы напастей нам ни пророчили. Когда-то сад засыпает, консервируется в складе слов. В «Английской псалтири» Ричарда Ролла есть строка, которую я очень люблю: «Эта книга зовется закрытым садом, крепко запертым раем, полным всяких плодов». А вот эта книга зовется садом открытым, рвущимся через край. Такая еретическая мечта, рай для всех. Выводи ее на воздух, вытрясай семена.

Использованная литература

1. Во И. Возвращение в Брайдсхед [1945] / пер. И. Бернштейн. М.: Азбука-Аттикус, 2021.

2. Джармен Д. Современная природа [1991] / пер. И. Давыдова. М.: Ад Маргинем Пресс, 2019.

3. Джармен Д. Хрома. Книга о цвете [1994] / пер. А. Андронова. М.: Ад Маргинем Пресс, 2017.

4. Клэр Дж. Стихи / пер. Г. Кружкова // Иностранная литература, 2005. № 4.

5. Марвелл Э. Стихотворения // Европейская поэзия XVII века. М.: Художественная литература, 1977.

6. Маркс К. Капитал. Критика политической экономии. Т. 1. К. I / пер. И. Степанова-Скворцова. М.: Государственное издательство политической литературы, 1952.

7. Мильтон Дж. Потерянный рай. Возвращенный рай. Другие поэтические произведения / сост. А. Горбунова, Т. Стамовой. М.: Наука, Литературные памятники, 2006.

8. Моррис У. Вести ниоткуда [1890] / пер. Н. Соколова // Утопия XIX века. Проекты рая. М.: АСТ, 2019.

9. Моррис У. Искусство и жизнь. Избранные статьи. Лекции. Речи. Письма / пер. Р. Усмановой. М.: Искусство, 1973.

10. Уинстенли Дж. Избранные памфлеты / пер. Е. Денисова. М.; Л.: Издательство Академии наук СССР, 1950.

11. A New Historical Geography of England / ed. H. C. Darby. Cambridge: Cambridge University Press, 1973.

12. Allen D. Daniel Browninge of Crowfield: A Little-Known High Sheriff of Suffolk and the Stowmarket Assizes of 1695 // Suffolk Archaeology and History. 1997. Vol. 39. 13. Anon. Entry of King Charles II into London on his Restoration, May 29, 1660 // The European Magazine and London Review. 1800. Vol. 37.

14. Athill D. Alive, Alive, Oh! And Other Things That Matter. London: Granta, 2015.

15. Atkins W. On Sizewell C // Granta. What Did You See? 2022. No. 159: https://granta.com/on-sizewell-c/

16. Austen J. Mansfield Park [1814]. Oxford: Oxford University Press, 1970. 17. Baker D. W. The Flowers of William Morris. London: Barn Elms, 1996.

18. Bardgett S. Wartime London in Paintings. London: Imperial War Museum, 2020.

19. Barrell J. The Idea of Landscape and the Sense of Place, 1730–1840: An Approach to the Poetry of John Clare. Cambridge: Cambridge University Press, 1972.

20. Bate J. John Clare: A Biography [2003]. London: Picador, 2005.

21. Bell M. Major Butler’s Legacy: Five Generations of a Slaveholding Family. Georgia: University of Georgia Press, 1989.

22. Bentham W. The Baronetage of England, or the History of the English Baronets, and Such Baronets of Scotland, as are of English Families. Ipswich: Burrell and Bransby, 1801.

23. Benton End Remembered: Cedric Morris, Arthur Lett-Haines and the East Anglian School of Painting and Drawing / ed. G. Reynolds, D. Grace. Lewes: Unicorn

Press, 2002.

24. Bettley J., Pevsner N. The Buildings of England, Suffolk: East. Yale: Yale University Press, 2015.

25. Blackburn J. Thin Paths: Journeys In and Around an Italian Mountain Village. London: Vintage, 2012.

26. Blackburn R. The Overthrow of Colonial Slavery, 1776–1848. London: Verso, 2011.

27. Blythe R. At the Yeoman’s House. London: Enitharmon Press, 2011.

28. Blythe R. The Time by the Sea: Aldeburgh 1955–58. London: Faber & Faber, 2014.

29. Brailsford H. N. The Levellers and the English Revolution / ed. C. Hill. Nottingham: Spokesman, 1976.

30. Brown D., Williamson T. Lancelot Brown and the Capability Men. London: Reaktion Books, 2016.

31. Browne T. Hydriotaphia and The Garden of Cyrus [1865]. London, Macmillan, 1929.

32. Bushman R. L. The Refinement of America: Persons, Houses, Cities. New York: Alfred A. Knopf, 1992.

33. Butler A. S. G. Recording Ruin. London: Constable, 1942.

34. Campbell G., Corns T. N. John Milton: Life, Work and Thought. Oxford: Oxford University Press, 2008.

35. Clare J. Poems of the Middle Period, 1822–1837. Vol. 5 / ed. E. Robison et al. Oxford: Clarendon Press, 2003.

36. Chatto B. Sir Cedric Morris, Artist-Gardener // Hortus. Spring 1987. No. 1.

37. Chorlton T. P. The First American Republic, 1774–1789. Bloomington: Author House, 2012.

38. Clare J. The Natural History Prose Writings of John Clare / ed. M. Grainger. Oxford: Oxford University Press, 1983.

39. Clare J. The Letters of John Clare / ed. M. Storey. Oxford: Oxford University Press, 1986.

40. Clare J. John Clare: By Himself / ed. E. Robinson, D. Powell. Manchester: Carcanet Press, 2002.

41. Coclanis P. A. The Shadow of a Dream: Economic Life and Death in the South Carolina Low Country, 1670–1920. Oxford: Oxford University Press, 1991.

42. Coldham P. W. American Wills Proved in London, 1611–1775. Baltimore: Genealogical Publishing, 1992.

43. Deitz P. Of Gardens. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 2011.

44. Delumeau, J., O’Connell M. History of Paradise: The Garden of Eden in Myth and Tradition. Champaign: University of Illinois Press, 2000.

45. Digger Tracts / ed. A. Hopton. London: Aporia, 1989.

46. Donnan E. Documents Illustrative of the History of the Slave Trade to America, Vol. 1. Washington: Carnegie Institute of Washington, 1930.

47. Doyle B., Sullivan M. E., Todd T. Beyond the Fields: Slavery at Middleton Place. Columbia: University of South Carolina Press, 2009.

48. Dusinberre W. Dem Dark Days: Slavery in the American Rice Swamps. Georgia: University of Georgia Press, 1996.

49. East Anglia’s History: Studies in Honour of Norman Scarfe / ed. C. Harper-Bill, C. Rawcliffe, R. G. Wilson. Martlesham: Boydell Press, 2002.

50. Ellwood T. The History of the Life of Thomas Ellwood. South Sioux City: J. Phillips, 1791.

51. Empson W. Milton’s God. London: Chatto & Windus, 1961.

52. Evans G. E. The Farm and the Village. London: Faber & Faber, 1969.

53. Evans J. M. Milton’s Imperial Epic: Paradise Lost and the Discourse of Colonialism. Ithaca: Cornell University Press, 1996.

54. Evelyn J. Fumifugium, or The Inconvenience of Aer and Smoak of London Dissipated. W. Godbid, 1661. 55. Evelyn J. The Diary of John Evelyn. Oxford: Oxford University Press, 1959.

56. Finlay I. H., Gillanders R. Little Sparta. Edinburgh: Scottish National Portrait Gallery, 1998.

57. Fitter R. S. R. London’s Natural History. London: Collins, 1945.

58. Floud R. An Economic History of the English Garden. London: Allen Lane, 2019.

59. Frost T. Forty Years’ Recollections: Literary and Political. London: Gale and The British Library, 1880.

60. Gardiner J. The Blitz: The British Under Attack. New York: Harper Press, 2011.

61. Garrett F. How Great Dixter astounded ecologists // Gardens Illustrated. 30 July 2020.

62. Gerard J. The Herball, or Generall Historie of Plantes. London: A. Islip, J. Morton and R. Whitakers, 1597.

63. Gibbons S. Cold Comfort Farm. London: Longman, 1938.

64. Hardy D. Alternative Communities in Nineteenth Century England. London: Longman, 1979.

65. Hartog D. van. Sinuous Rhythms and Serpentine Lines: Milton, the Baroque, and the English Landscape Garden Revisited // Milton Studies. 2007. Vol. 48.

66. Hill C. The World Turned Upside Down: Radical Ideas During the English Revolution. London: Penguin, 1975.

67. Hill C. The English Revolution 1640: An Essay [1940]. London: Lawrence and Wishart, 1979.

68. Hill C. Milton and the English Revolution [1977]. London: Verso, 2020.

69. Hobhouse P. The Gardens of the Villa La Foce // Hortus. 1987. Vol. 3.

70. Hopkins Bradford S. Harriet Tubman: The Moses of Her People. Corinth Books, 1961.

71. Hoskins W. G. The Making of the English Landscape [1955]. London: Penguin, 1971.

72. Hughes-Hallett L. The Pike. London: Fourth Estate, 2013.

73. Hunt J. D. A Cultural History of Gardens in the Medieval Age / ed. M. Leslie. London: Bloomsbury Academic, 2016.

74. Hunt T. The English Civil War at First Hand. London: Penguin, 2011 [2002].

75. Jarman D. Dancing Ledge. London: Quartet Books, 1984.

76. Jarman D. At Your Own Risk. London: Hutchinson, 1992.

77. Jarman D. Smiling in Slow Motion. London: Century, 2000.

78. Jarman D. derek jarman’s garden with photographs by Howard Sooley. London: Thames & Hudson, 1995.

79. Kemble F. Journal of a Residence on a Georgian Plantation [1863]. Yuma: Bandanna Books, 2015.

80. Knott J. R. Milton’s Wild Garden // Studies in Philology. 2005. Vol. 102, No. 1.

81. LeFanu S. Rose Macaulay. London: Virago, 2004.

82. Lehrnman J. Earthly Paradise: Garden and Courtyard in Islam. London: Thames & Hudson, 1980.

83. Lombard M. E. Contemporary Opinions of Mrs Kemble’s Journal of a Residence on a Georgia Plantation // The Georgia Historical Quarterly. 1930. Vol. 14. No. 4.

84. Lloyd Ch. Succession Planting for Adventurous Gardeners. London: BBC Books, 2005.

85. Mahood M. M. A John Clare Flora. Nottingham: Trent Editions, 2016.

86. MacCarthy F. William Morris: A Life for Our Times. London: Faber & Faber, 1994.

87. Macaulay R. The World My Wilderness. London: Collins, 1950.

88. Macaulay R. Milton [1934]. London: Gerald Duckworth & Co., 1957.

89. Marsh J. William Morris & Red House. Swindon: National Trust Books, 2005.

90. Mayer L. Capability Brown and the English Landscape Garden. London: Shire Books, 2011.

91. McColley D. A Gust of Paradise: Milton’s Eden and the Visual Arts. Champaign: University of Illinois Press, 1993.

92. Melville D. Derek Melville’s Carols. Oxford: Mark Rumary, 2001.

93. Michel A. Eden: Le jardin medieval a travers l’enluminure XIII–XVI sièle. Paris: Bibliothèque nationale de France, 2001.

94. Mintz S. W. Sweetness and Power: The Place of Sugar in Modern History. London: Viking, 1985.

95. Money, Trade and Power: The Evolution of Colonial South Carolina’s Plantation Society / ed. J. P. Greene, R. Brana-Shute, R. J. Sparks. Columbia: University of South Carolina Press, 2021.

96. Moore N. The Tall Bearded Iris. London: W. H. & L. Collingridge, 1956.

97. Moorehead C. Iris Origo: Marchesa of Val d’Orcia. London: Allison & Busby, 2014.

98. Morris W. The Collected Works of William Morris. Vol. 22. Cambridge: Cambridge University Press, 2012.

99. Morton A. L. The English Utopia. London: Lawrence and Wishart, 1969.

100. Moshenska J. Making Darkness Light: The Lives and Times of John Milton. New York City: Basic Books, 2021.

101. Moynihan E. B. Paradise as a Garden In Persia and Mughal India. London: Scolar Press, 1980.

102. Norris J. How Does Your Garden Grown: An Anthology of Suffolk Gardens. Sussex: The Wolsey Press, 2000.

103. Origo B., Livingstone M., Olin L., Hunt J. D. La Foce: A Garden and Landscape in Tuscany. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 2001.

104. Origo I. War in Val d’Orcia. London: Jonathan Cape, 1951.

105. Origo I. Images and Shadows: Part of a Life [1970]. London: Pushkin Press, 2017.

106. Orwell G. The Complete Works of George Orwell. Vol. XVI. London, Secker & Warburg, 1986.

107. Parkinson J. Paradisi in Sole, Paradisus Terrestris [1629]. London: Metheun & Co., 1900.

108. Patterson I. Guernica and Total War. London: Profile, 2007.

109. Peake T. Derek Jarman. Boston: Little, Brown, 1999.

110. Pepys S. The Diary of Samuel Pepys: Volume One / ed. R. C. Latham, W. Matthews. London: Bell & Hyman, 1970.

111. Ravenel H. H. Eliza Pinckney. New York: Charles Scribner, 1896.

112. Rees J. The Leveller Revolution: Radical Political Organisation in England, 1640–1650. London: Verso, 2017.

113. Richards J. M. The Bombed Buildings of Britain. New York: The Architectural Press, 1943.

114. Richardson T. The Arcadian Friends: Inventing the English Landscape Garden. London: Transworld, 2007.

115. Rodgers D. William Morris at Home. London: Ebury Press, 1996.

116. Roethke T. Selected Poems. New York: Library of America, 2005. 117. Roper L. An Ingenious Cottage Garden // Country Life. 11 April 1974.

118. Rumary M. The Dry Garden. London: Conran Octopus, 1994.

119. Schulz M. F. Paradise Preserved: Recreations of Eden

in Eighteenth and Nineteenth Century England. Cambridge: Cambridge University Press, 1985.

120. Sebald W. G. The Rings of Saturn / trans. M. Hulse. London: The Harvill Press, 1999. Рус. пер: Зебальд В. Кольца Сатурна. Английское паломничество [1998] / пер. Э. Венгерова. М.: Новое издательство, 2016.

121. Smith J., Captain. Advertisements for the Unexperienced Planters of New-England, Or Anywhere, Or, The Pathway

to Erect a Plantation [1865]. W. Veazie, 1631.

122. Sotheby’s Shrubland Hall. London: Sotheby’s & Co., 2006. 123. Spence J. Anecdotes, Observations and Characters of Books and Men, Collected from the Conversation of Mr. Pope and Other Eminent Persons. W. H. Carpenter, 1820. 124. St Clair H. A Lesson in Art & Life: The Colourful World of Cedric Morris & Arthur Lett-Haines. London: Pimpernel Press, 2019.

125. Stoney S. G. Plantations of the Carolina Low Country [1938]. New York: Dover Publications, 1990.

126. Symes M. The English Landscape Garden: A Survey. Swindon: Historic England, 2019.

127. Taylor B. Eve and the New Jerusalem: Socialism and Feminism in the Nineteenth Century. London: Virago, 1983.

128. Tigner A. L. Literature and the Renaissance Garden from Elizabeth I to Charles II: England’s Paradise. Farnham: Ashgate Publishing, 2012.

129. The Englishman’s Garden / ed. A. Lees-Milne, R. Verey. London: Penguin, 1985.

130. The Genius of the Place: The English Landscape Garden 1620–1820 / ed. J. D. Hunt, P. Willis. London: Paul Elek, 1975.

131. Thompson E. P. The Making of the English Working Class. London: Penguin, 1968.

132. Thompson E. P. William Morris: Romantic to Revolutionary. London: Merlin Press, 1977.

133. Thornton R. K. R. The Flowers and the Book: the Gardens of John Clare // John Clare Society Journal. 1982. No. 1.

134. Trinkley M., Adams N., Hacker D. Landscape and Garden Archaeology at Crowfield Plantation: A Preliminary Investigation // Chicora Foundation, Research Series. 1992. Vol. 32.

135. Venison T. Mark Rumary: Someone You Knew // The East Anglian Garden Group. Newsletter 101. December 2010.

136. Walpole H. On Modern Gardening [1771]. London: Pallas Athene, 2004.

137. Ward C., Crouch D. The Allotment: Its Landscape and Culture. London: Faber & Faber, 1988.

138. Ward L. The London County Council Bomb Damage Maps 1939–1945. London: Thames & Hudson, 2015.

139. Williamson T. Humphry Repton: Landscape Design in an Age of Revolution. London: Reaktion Books, 2020.

140. Willis P. Furor Hortensis: Essays on the history of the English Landscape Garden in memory of H. F. Clark. Norwich: Elysium Press, 1974.

141. Wilson R., Mackley A. Creating Paradise: The Building of the English Country House 1660–1880. Winchester: Hambledon and London, 2000.

142. Woods M. Visions of Arcadia. London: Aurum, 1996.

Благодарности

Я благодарна за книгу и благодарна за сад. Начну с того места, где они пересеклись: какая удача жить по соседству с Джоном Крейгом, который создал прекрасные зарисовки сада во все времена года и был для меня таким хорошим другом, и Полин Крейг, которая любит цветы даже больше, чем я. С Мэттом Тэнтон-Брауном, который осуществил так много перемен в саду. Линн и Джону Уолфорд, которые так хорошо его защитили.

В Англии: спасибо Ребекке Картер, агенту и другу. Всем в «Пикадоре», особенно моему великолепному редактору Мэри Маунт, бесконечно внушающей оптимизм Джиллиан Фитцджеральд-Келли, Стюарту Уилсону, чей дизайн обложки превзошел все ожидания, Линдси Нэш за волшебное оформление текста, а также Коннору Хатчинсону, Элоиз Вуд и скрупулезному Николасу Блейку.

В Америке: Пи Джей Марку, тоже агенту, тоже другу. Всем в «Нортоне», особенно Джилл Бялоски, которая задавала такие проницательные вопросы, и Дрю Уэйтмену, благодаря которому всё продолжает работать.

Благодарю тех, кто отвечал на мои вопросы, оказывал содействие в исследовании и помогал попасть в те сады, которые мне не терпелось увидеть.

Спасибо сотрудникам Британской библиотеки, Имперского военного музея, Лондонской библиотеки (особенно Клэр Берлинер), архива Лоустофта, Королевского садоводческого общества, архива Саффолка, библиотеки Тейт и библиотеки Института Варбурга. Кристоферу Вудворду и Мэтту Коллинзу из Садового музея за то, что показали мне Бентон Энд, и Олли Уайтхеду за празднование Белтайна. Фергусу Гарретту и всем в Грейт Дикстере, а также Мэйр Босуорт за то, что вообще меня туда привела. Аманде Уилкинсон, Говарду Сули и покойному Киту Коллинзу за Хижину Перспективы. Саре МакКрори и Майклу Чиоффи за то, что показали мне Ла-Фоче. Йоосту Депейту и музею Плантена – Моретуса за то, что так великодушно предоставили несколько тех самых гравюр, которые есть в травнике Джерарда. Саймону Бэньеллуиз Вустерского колледжа в Оксфорде. Нику Каллинану и Мэри Бирд за то, что случайно указали мне, где сейчас находится сад Виллы Ливии. Спасибо и тем, кто ответил мне на вопросы о Марке Румэри: леди Кэролайн Блуа, Руперту Эли, Роджеру Глэдуэллу и его соратникам, Диане Говард и Джону Морли, Кэрол Ли, Ли Мэйхью, Питеру Мэнторпу, Джону и Аманде Сазереллам, Ричарду и Рите Уокер.

Национальной садовой программе за ее самоотверженную работу, особенно Дженни Рив и Майклу Коулзу, а также команде, помогавшей открыть сад: Лоррен и Маргарет Строуджер, Ребекке Мэй и Сэму Джонсону-Шлее.

Отдельное спасибо друзьям, которые беседовали со мной о садах и парадизах, обсуждали разные идеи, предлагали, помогали отвлечься и читали первые черновики. Чарли Портер, нет слов описать мою благодарность за то, что ты есть. Ричард Портер, спасибо за прекрасный прожектор. Шантал Джоффи, я горжусь тем, что чищу с тобой ботинки. Франческа Сегал, поддержка и планирование, вот уже в седьмой раз подряд. Сара Вуд, ты разжигаешь мое воображение! Джулия Блэкберн, Софи Дэвидсон, Ник Дэвис, Брайан Диллон, Джин Ханна Эдельстайн, Том де Грюнвальд, Филип Хоар, Лорен Джон Джозеф, Эмили ЛаБарж, Лили Стивенс, Кэрол Вильерс, Мэт Вульф – выражаю вам всем огромную любовь и благодарность.

Семечко этой книги впервые проклюнулось в статье для Observer. Дэн Франклин попросил меня написать о саде для антологии «Саффолкская гирлянда», Эми Шемрок – о Бентон Энде в World of Interiors, а Тея Ленардуцци – о моем утопическом прошлом для литературного приложения Times. Спасибо всем вам.

Спасибо моей семье: Денису Лэнгу, Кити Лэнг, Трише Мерфи и особенно моему отцу, Питеру Лэнгу, который передал мне свою страсть к садам и поэтому появляется в этой книге больше раз, чем ему, наверное, хотелось.

И, конечно, Иэну Паттерсону, библиотекарю, который через всё это прошел. Это книга и плод для тебя.

Примечания

1

Пер. Э. Шустера. – Примеч. пер.

2

Ричард Ролл, английский монах XIV века; здесь цитируется предисловие к его комментированному переводу псалмов на английский язык. – Примеч. пер.

3

Джонатан Чепмен (1774–1845) – американский миссионер, получивший прозвище Appleseed (Яблочное Семечко) за то, что первым стал сажать яблони на американском Среднем Западе; впоследствии стал персонажем фольклора. – Примеч. пер.

4

RHS (Royal Horticultural Society, Королевское садоводческое общество) занимается продвижением и развитием садоводства в Великобритании и в мире, организует выставки; многие сады RHS и его партнеров открыты для посещения; общество принимает в свои ряды садоводов, оказывает им поддержку. – Примеч. пер.

5

У. Шекспир. Ромео и Джульетта. Акт II, сцена 1. В разных переводах на русский язык это дерево предстает как фиговое, кизиловое или просто плодовое. – Примеч. пер.

6

После смерти владельца поместья вдова переселялась в отдельный дом, а основной дом занимал наследник. – Примеч. пер.

7

Героиня романа «Таинственный сад» (1911) Фрэнсис Элизы Бернетт (1849–1924). – Примеч. ред.

8

Здесь и далее – пер. А. Штейнберга. – Примеч. ред.

9

Компания Meta Platforms Inc., владеющая социальными сетями Facebook и Instargam, по решению суда от 21.03.2022 признана экстремистской организацией, ее деятельность на территории России запрещена.

10

Здесь и далее – пер. И. Давыдова. – Примеч. ред.

11

Пер. А. Курошевой. – Примеч. ред.

12

Пер. М. Лозинского. – Примеч. ред.

13

Пер. Е. Суриц. – Примеч. пер.

14

Барон Джордж Джеффрис (1645–1689) в 1685 году председательствовал на «кровавых ассизах», серии судебных сессий нового типа, пришедших на смену средневековому «суду Божью», в ходе которых многих участников восстания Монмута приговорили к смертной казни. – Примеч. ред.

15

Пер. И. Бернштейн. – Примеч. ред.

16

Единственный законченный роман французского писателя Алена-Фурнье (1886–1914), погибшего в Первой мировой войне. – Примеч. ред.

17

Пер. Г. Кружкова. – Примеч. ред.

18

В оригинале они называются naked boys, что и было переведено как «голыши». Народное же название данных растений на русском – «Осенник». – Примеч. ред.

19

Пер. Э. Венгеровой. – Примеч. ред.

20

Мемуары Дианы Этхилл названы строчкой из припева ирландской песни о торговке живыми (alive) моллюсками. – Примеч. пер.

21

«Сказка про кролика Питера». – Примеч. ред.

22

Цитата из шекспировской комедии «Сон в летнюю ночь» в пер. Т. Щепкиной-Куперник. – Примеч. ред.

23

Пер. И. Степанова-Скворцова. – Примеч. пер.

24

Желтушник, первоцвет, гвоздики, желтофиоль. – Примеч. пер.

25

«Театр» примул аурикул – открытый ящик с полочками, на которых расставляются горшки с цветами, часто крепится к наружной стене какого-либо садового строения. – Примеч. пер.

26

Растения семейства орхидные, по-русски не все они называются орхидеями. Перечислены следующие растения: ятрышник мужской, офрис пчелоносная, офрис паукообразная, поводник лилейнолистный, ятрышник Фукса, ятрышник шлемоносный, ятрышник женский, ятрышник человекоподобный красного и зеленого цвета. – Примеч. пер.

27

Королевские ботанические сады Кью. – Примеч. ред.

28

Ведьмин шар – полый либо заполненный водой или солью шар из темного стекла, популярное в Викторианскую эпоху украшение и оберег. – Примеч. пер.

29

Putto (итал.) – образ маленького мальчика, встречающийся в искусстве Ренессанса, барокко и рококо, – купидон, ангелочек и проч. – Примеч. ред.

30

«Розовое» и «зеленое» семейства – стили дорогого китайского фарфора. – Примеч. пер.

31

Имбирный пряник в форме девушки. – Примеч. пер.

32

Кеч – (ketch, англ.) – тип двухмачтового парусного судна с косыми парусами. – Примеч. ред.

33

Пер. Э. Венгерова. – Примеч. пер.

34

До скорого (итал.). – Примеч. ред.

35

Рабовладельцы классифицировали работников по объему работы, на который те были способны. Беременные женщины, дети и пожилые люди могли попадать в категорию «полу-» или даже «четверть-работников». – Примеч. пер.

36

Слоеный десерт из бисквитного теста, крема и желе. – Примеч. пер.

37

Пародийный роман Стеллы Гиббонс 1932 года, высмеивающий деревенскую пастораль классической британской прозы. – Примеч. ред.

38

«Гербарий, или Общая история растений» (1597) – труд английского ботаника и травника Джона Джерарда (1545–1612). – Примеч. ред.

39

Удовольствие; садовая беседка (франц.). – Примеч. пер.

40

Пер. В. Смирнова, Е. Корниловой. – Примеч. ред.

41

Виги – либеральная партия промышленно-торговой буржуазии, оппонент партии тори, представляющей интересы земельной аристократии. – Примеч. ред.

42

Нужно возделывать наш сад (франц.). – Примеч. пер.

43

Пер. Н. Соколовой. – Примеч. ред.

44

В книге имеется в виду cherry-pie – ароматное растение гелиотроп перуанский. Лэнг намеренно пишет это название без дефиса, и получается cherry pie – вишневый пирог. – Примеч. пер.

45

Пер. И. Давыдова. – Примеч. ред.

46

Эти слова вкладывает в уста Томаса Мора Анна Мэннинг в романе «Хозяйство сэра Томаса Мора», написанном в 1852 году. Их цитирует Д. Джармен как принадлежащие настоящему Томасу Мору. – Примеч. пер.

47

Имеется в виду бурачник лекарственный, также называемый борач. – Примеч. ред.

48

Фолл – отогнутый вниз лепесток ириса. – Примеч. пер.

49

Песня из британского комедийного сериала «Папашина армия» об Отрядах местной обороны. – Примеч. пер.

50

Землю – крестьянам (итал.). – Примеч. пер.

51

Пер. Г. Кружкова. – Примеч. ред.

52

И в Аркадии я (лат.). – Примеч. пер.

Content

Оливия Лэнг
Сад против времени. В поисках рая для всех

I. Дверь в стене

II. Райский сад

III. Безлюдный пейзаж

IV. Садовник высочайший

V. Город-сад

VI. Аполлон из бентона

VII. Мир мой дикий

VIII. Ангел-гонитель

Использованная литература

Благодарности

Примечания