Наталья Эдуардовна Андрейченко

Откровение

© Наталья Андрейченко, текст, фото, 2024

© Оформление. ООО Издательство «Эксмо», 2024

1 серия

1. Почему так?

Предисловие

Сегодня 7 января 2024 года. У нас огромный праздник – русское Рождество. И вот я сижу утром, смотрю на спокойно-неугомонную воду Карибского моря, слышу тихий прибой, шелест удивительных пальмовых ветвей, которые создают уникальный и успокаивающий звук вечности. Ко мне на крылечко в моей палапе-пирамиде пришла маленькая ящерица. Я ей улыбнулась и поняла, что ей было бы тоже очень интересно познакомиться с моей историей.

В этот удивительный день я благодарю Бога за все-все-все, что было в моей жизни. Я счастлива и осознаю, что я Благословенный Человек. Я благодарю Бога, что родилась в 1956 году, что я майская, трудоголик, пахарь, что я родилась в той стране, где я родилась, получила то образование, которое именно мне, Наташе, именно моему сердцу, уму было нужно и необходимо. Ведь когда проходит время, ты смотришь на разные ситуации из точки «наблюдателя». Вот если все-таки отстраниться, выскочить из быта и забот и посмотреть на всю ситуацию сверху, то мы все можем воскликнуть: «Боже мой, как же все хорошо!».

Как же я благодарна моей бабушке, этой великой русской женщине, которая подарила мне столько любви, столько заботы. Через нее я познала эту великую русскую душу, через ее милосердие, через ее самоотдачу, просто отдавать, отдавать, отдавать и отдавать.

И как я сердилась на свою маму за то, что у меня ее не было, что я никогда не знала ее рук, ее теплоты, ее внимания, ее нежности. Девочке не дано было понять, как стать женщиной и воспитывать детей, у нее не было примера матери.

С другой стороны, если бы меня воспитывала мама… Какой ужас… Что бы тогда случилось? К счастью, меня воспитывала не умнейшая, номенклатурная, жесткая, великая, своеобразная женщина с тремя образованиями, а бабушка – добрейшей души человек. И ручки-то я ее помню, и лежала я у нее всегда на груди, и всегда она была рядом, мне было тепло, нежно и прекрасно. Так что же получается? Значит, все хорошо?

И как же я сейчас благодарю свою маму, ведь без нее – Натальи Андрейченко – никогда, никогда бы не было. Мне не надо было бы тогда драться кулаками, зубами, неизвестно чем, вырываясь из ада, из плена команд и зомбирования моей мамы. Но я это сделала. А теперь совсем не имеет значения, что она никогда не сказала мне: «Какая же ты молодец, а ведь ты хорошая актриса, я тобой горжусь». О чем вы говорите? Это были только мои мечты… И детство, и юность я пахала как лошадь (и даже когда я сбежала из дома в 18 лет), я думала: «Ну когда-нибудь ведь она признается, ну когда-нибудь, возможно, скажет, что я вроде и ничего, не совсем говно паршивое?» Нет, этого не случилось. Меня так же жестко зажимали и воспитывали… Но какое же это счастье… И понимаешь это только потом.

Зато какой у меня был папа: дружочек, красавец-мужчина! Наверное, благодаря этому впоследствии мне нравились мужчины старше. Мой папа умный, интеллигентный, элегантный, добрый, потрясающий, готовил пятизвездочные ужины и обеды, накрывал на стол так, как только во дворцах это было принято. Инженер огромного секретного машиностроительного завода, он все время подстраивал свой график так, чтобы быть всегда рядом со мной: отвезти и забрать из школы, успеть в музыкальную школу, на фигурное катание, в бассейн, на балет… И еще не забыть покататься на лыжах, потому что мы жили в городе Долгопрудном, там были великолепные леса и холмы на канале Москвы-реки. Но в 8 часов приходила командная мама. И начиналось ой-ей-ей.

Но одно маленькое событие, нравится тебе или не нравится, формирует другое. Мы все болтаем о том, что «все, что ни делается, – к лучшему», но мы не прослеживаем и не верим, что это именно так и есть. Вчера я перечитывала материал, который создаю для книги, и меня очень заинтересовала одна фраза: «Так все-таки что было сначала: яйцо или курица?» Так что нужно было сначала сделать? Сначала спиться до чертей собачьих? Затем идти и просить помощи у врачей и в результате, получая эту помощь, выйти из физического тела и испытать первую клиническую смерть? Так что это? Благословение Господне? Так, значит, надо было пройти через тернии к звездам именно таким путем? Так, значит, моей душе необходим был именно этот опыт именно в этой конкретной жизни? Так, значит, все правильно? Понимаете, я не по книгам, а на собственном опыте убедилась в том, что «я не есть физическое тело», что смерти нет – есть просто переход в другую реальность. Поэтому и страхов никаких быть не может.

И, значит, второй раз, когда я лежала под колесами машины и уже ничего не боялась, потому как страха выхода из физического тела у меня не было и я знала, что живу вечно, но успела бросить во Вселенную последнюю просьбу: «Сына, сына Митеньку Максимилиан не успел усыновить». И именно эта мысль с просьбой о помощи другому человеку оставила меня жить на земле. Значит, что-то было не доделано, значит, миссия моя не была до конца выполнена.

Боже, я за все, за все Тебе благодарна, за мой очень сложный, непростой опыт. Я благодарна Тебе и за ту ситуацию, когда на меня в 18 лет напали бандиты, Сначала таксист, а потом два подростка по 14 лет, когда я до последней капли крови стояла за свое целомудрие, когда в меня стреляли, отрезали полруки, избили таким образом, что мой бедный отец, получивший на руки этот полутруп с синим раздутым шаром вместо головы, услышал от врачей: «Мы не можем ответить на вопрос, есть ли глаза у вашей дочери,» – и этот труп он привез домой.

Мамы, как всегда, не было – значит, именно так и должно было случиться, значит, мне необходим был этот опыт. Я дралась за всех женщин. И я выжила. И не просто выжила, а стала смелой. И после этого у меня появилось огромное количество мужчин… Я почему-то считала, что теперь могу позволить себе все… Как сорвалась.

А встречи с моими учителями… Господи боже мой, как это все удивительно, как все правильно! Когда нам говорят, то мы не слушаем и не слышим, а истина проста: «Когда ученик готов, к нему приходит учитель». Я очень благодарна всем моим учителям различных вероисповеданий. И вот сегодня, в такой замечательный праздничный день, я благодарю всех: бабушку, прабабушку, род Андрейченко, род Соколовых, страну мою Великую, историю ее загадочную, очень красивую и жесткую, образование мое в Институте кинематографии, образование мое в Московском университете имени Ломоносова, образование в музыкальной школе, в балетной школе, мое фигурное катание – как все пригодилось в жизни!

И если бы у меня не было такой мамы, как бы я могла выдавать любимому зрителю эту эмоцию в своих образах? С глазами, полными слез, с трясущимися руками, Это же был не просто технический момент. Это память, память обид, память унижений, это моя эмоциональная память. И как из волшебной шкатулочки, в которой лежало все, и, когда приходило время, она чудесным образом открывалась, я доставала одно, другое, третье, и создавались образы, уникальные образы, которые были основаны на моем личном опыте. Так как же можно было прожить такую тяжело-интересную жизнь и еще остаться при этом счастливым человеком и женщиной?

Два таких супруга, один круче другого. Максим Дунаевский со всеми его историями, Как можно было пережить, что в ту ночь, когда я рожала человеку первого в его жизни ребенка, он в это время наслаждался и зачинал другого?

Потом, как могло случиться так, что я, настолько русская патриотка, должна была пройти через такую трагедию? Я обожаю свою страну, я стою перед ней на коленях, я знаю, что за Россией будущее и она поведет мир к спасению. Это происходит уже сейчас. Об этом написано в книгах всех мудрецов и даже в каббале. Но дело сейчас не в этом. Как могло так случиться, что именно в мою жизнь приходит мужчина, в которого я влюбляюсь, и мне, именно мне необходимо сделать выбор между любовью к Родине и безумной любовью к мужчине, который оказался, блин, из другой страны? Как и почему миссией нашей с ним дальнейшей жизни стало объединиться и доказать всему миру, что союз между Востоком и Западом возможен?

Господи боже мой, как могло случиться так, что именно в этот день, 20 декабря 2007 года, когда упали границы во многих европейских странах, через 21 год нашей совместной жизни, произошел наш развод? Я очень хорошо помню, как в ночь с 20 на 21 декабря я наблюдала салют в малюсеньком городе Словении, Мариборе. Я рыдала навзрыд. Как знаково! Мы поженились по любви и для исполнения миссии. В тот день, когда миссия была исполнена, мы развелись.

Когда проводишь подобные параллели, когда ты видишь, понимаешь, чувствуешь и вспоминаешь опыт жизни с очень нездоровым человеком, становится бесконечно грустно. Как справляться с его чудовищными психическими отклонениями, про которые я знала, но, к сожалению, не понимала, как к ним относиться и как на них реагировать, ведь никто меня не научил… Был бы тогда психоаналитик в моей жизни, все сложилось бы по-другому. Но я думала, что психоаналитики существуют только для работы с сумасшедшими. А я – что? Я – нормальный человек, пахарь.

Как могло случиться, что именно меня удостоили возможности работать в разных странах мира и на разных языках: русском, английском, немецком? Как могло случиться, что именно меня удостоили чести сыграть роль Мэри Поппинс и именно меня помнят поколения людей? И главное, поколения людей моей любимой страны. Какое количество доброты и любви эти поколения получили, несут в себе и благодарны по сегодняшний день. Люди исполнены ко мне не просто восхищением, как к знаменитости, а настоящей любовью, идущей от сердца к сердцу. И эта любовь меня энергетически заряжает. Сначала я любила и отдавала все, что у меня есть, а теперь благодаря этому я базируюсь на золотом облаке любви людей, которым буду всегда предана.

Как так случилось, что я сейчас нахожусь в Мексике? Почему мое сердце привело меня именно в это место? Память из прошлых жизней? Какое огромное количество вопросительных знаков.

Как и для чего произошло то, что Максимилиан Шелл со своей безумной ревностью сманипулировал все так, что я не смогла сняться в самых больших фильмах Голливуда? Я еще не успела прилететь – а меня уже ждали на главные роли: режиссер Фред Скеписи в фильме Russian house («Русский отдел») с Шоном Коннери и режиссер Клинт Иствуд с картиной The Rookie («Новичок»). Как мог Макс изуродовать мою профессиональную жизнь и почему? Но ведь если бы этого не произошло, я бы не взбунтовалась тогда, в далеком 1998 году, когда я поняла, что потеряла себя, свою маленькую девочку Наташу. Я осознала, что надо что-то менять, встала и ушла от всего в поисках истины, оставив всю эту мишуру вокруг меня. Да, естественно, потеряв мужа – по-другому и быть не могло, ведь мужчины не переносят, если что-то оказывается важнее их.

Как все это могло случиться? Как? При всей моей любви, возможно, я и могла уделять больше времени моим детям… Да, я согласна… Но я же не валялась где-то пьяная, с разорванными чулками, по помойкам, я же пахала как лошадь, вы понимаете? Я постоянно, постоянно работала, и так случилось в моей жизни, что вместо своих детей я отдавала время всем детям моей любимой страны, любимым зрителям, публике. И за это я сейчас изгой, и дети меня покинули.

Как так случилось, что появился весь этот опыт, опыт двух клинических смертей и двух предсмертных состояний, которые со мной случились в Голливуде и сделали мое имя легендарным? В госпитале врач, просмотрев рентгеновские снимки после того, как по мне проехала машина, сделал заключение: «Да, русскую женщину убить невозможно!» Как так случилось? Как?

Как могло случиться, что именно мне нужно было пережить предательство и ограбление сына в то время, когда он был самым большим другом, самым любимым человеком на земле, еще и моим бизнес-партнером? Как остаться после этого человеком? Как пережить наитяжелейшее заболевание дочери, которое она унаследовала от своего отца? Оно бежит по наследственной линии семьи Максимилиана. Его прапрадед, крупнейший психолог Австрии и Германии, женился на своей больной пациентке, у них появились дети, и конце жизни он лично отвез любимую супругу в сумасшедший дом для проживания и никогда не смог себе этого простить, никогда. Прогноз врачей для моей любимой дочери оставляет желать лучшего.

Семья. Дедушка, бабушка и моя мама

Мой дедушка

Моя бабушка, моя мама и дядя Юра

Я и мама

Я и папа

Одно из первых выступлений на сцене

Подготовка к походу в балетную школу

Какой же силы должна быть душа, которая выбирает именно этот опыт, выбирает именно этих родителей и приходит именно в это физическое тело для того, чтобы все это пройти и испытать через боль? Какое же богатство – именно эти испытания. И это еще не конец… И для чего-то это все происходило… Я всегда говорю: «Жизнь справедлива – будь благодарен!»

И поэтому я начинаю свое повествование 7 января 2024 года с безумной благодарности к Богу, Вселенной, мирозданию.

Если Вы действительно хотите узнать обо всем этом, продолжайте читать мою книгу. Я приглашаю Вас в сказку, в мою сказку: как можно это все вынести, остаться человеком достойным, красивым, добрым, благодарным, любящим людей, не капризным, не вонючим, а достойной женщиной с эпическим и общепланетным сознанием.

Благодарю Вас, благодарю всех за внимание и желаю хорошего путешествия.

Да, я – русская, я этим горжусь, и этот титул у меня никто отнять не сможет.

С любовью. Наташа.

2. Детство

Жизнь с бабушкой и строгой мамой. Яснознание и откровение про мастурбацию

З мая 1956 года родилась маленькая девочка. Это было большое чудо, потому что еще в утробе от нее пытались избавиться три раза, но она выстояла, от Господа ей был дан такой характер и удивительная выживаемость. Когда эта девочка появилась на свет, доктор сказал такую фразу: «Родилась девочка с очень красивой кожей оливкового цвета. Мы такую еще никогда не видели». Это то единственное теплое, что мама впоследствии ей сказала.

Девочка была такая чистая, открытая, свободолюбивая, щедрая – она готова была делиться, делиться, делиться и делиться. У нее была удивительная связь со всем живым миром: к ней шли божьи коровки, ее обожали птички, и они летали и даже садились на очень близком расстоянии, ее никогда не боялись животные, она обожала кошек и собак, а также все живое, она всегда стремилась оказаться в лесу, как настоящий Маугли.

Все взрослые хотели изменить эту девочку. Надо было ее отесать, как Буратино. Она должна была ходить специальным шагом, говорить в другой манере, которая была ей совершенно не свойственна, она должна была делать то, то, то, то… И ее начали приручать и изменять под себя, как диких счастливых лошадей, бегущих по пустыне, с переливающейся на солнце гривой на лету, загоняют и начинают оседлывать. Так происходит с каждым маленьким родившимся ребенком.

Девочка помнила прошлые жизни. Она не понимала, что это такое, но ей от рождения было дано знание, она получала информацию, что и как происходит. Но она, конечно, об этом никому не говорила – и не могла сказать, потому что за ней очень серьезно следили. Маленькая девочка мало понимала о своей судьбе: как она складывалась и какие у нее были корни, из какой она семьи – все скрывалось, потому как люди в то время очень боялись об этом говорить.

У девочки никогда не было мамы. Так случилось. Мама была большим начальником, работала в министерстве просвещения РСФСР, даже занимала пост замминистра образования. Такая была непростая семья. Девочка бесконечно боялась мамы, за всю жизнь не узнала, какие руки у ее мамы, потому что та ее никогда не обнимала, не прижимала к себе, не хвалила и ни разу не сказала: «Какая ты молодец!». И на протяжении всего детства и юности девочка выстраивала жизнь свою так, чтобы мама хотя бы один раз ее похвалила, но надежды не оправдались, этого не случилось никогда.

Зато у нее был божественной красоты папа, его называли Жаном Маре, ее самый близкий и дорогой дружочек, самый родной человек. Он любил девочку до беспамятства. Папа был главным инженером долгопрудненского машиностроительного завода. Впоследствии и папа, и страна восхищались девочкой, называли звездой и легендой, но от мамы слов поддержки и любви она так и не услышала. Всю жизнь девочка безумно-безумно боялась мамы и дрожала при ее появлении. Именно из детства тянулись многие проблемы этой маленькой-маленькой девочки: страхи, стеснения, невозможность иногда выговорить слово. Но она всегда себя вела так, чтобы люди этого не поняли. Впоследствии девочка поняла, что без ее мамы – Натальи Андрейченко никогда бы не было. Девочка должна была вырваться из ада и только через это – состояться.

Как потом девочка узнала, в трехмесячном возрасте мама принесла ее к бабушке, отдала той в руки и сказала: «Или ты ее сейчас возьмешь, или я ее отдам в детский дом, мне некогда. Я должна работать». Бабушка испугалась и сказала: «Что ты, что ты, дай мне девочку, я заберу ее, иди себе с Богом, работай».

Итак, эта седая красивая женщина, бабушка, заменила девочке ее мать. В это время семья жила в городе Долгопрудном, в красивом старинном сталинском доме, в двухкомнатной коммунальной квартире они занимали всего лишь одну комнату. Но девочка помнит, что комната была очень красивая, в ней было все так элегантно обставлено, что ее не хотелось покидать. Бабуля всегда радовала девочку. В ней было столько доброты, столько ласки, столько тепла, столько сострадания и милосердия. Бабушка была человеком верующим. С бабушкой жизнь девочки была как сладкая конфетка. Они великолепно жили в ее покосившемся кривом деревянном домике. У бабушки там была всего одна, но большая комната. Они ели пирожки, котлетки, конфетки. Девочка с бабушкой жили счастливо в любви и покое. Но мама всегда врывалась в их жизнь и начинала жестоко командовать. В эти моменты бабушка всегда уводила девочку в сторонку, своим добрым взглядом намекая: «Да ладно тебе, буря рано или поздно утихнет, а нам-то с тобой хорошо, мы понимаем друг друга и смысл жизни».

Впоследствии девочка узнала, что ее мама была аристократкой по отцовской линии, и оттуда шли, судя по всему, ее властность и тон, ведь темперамент наследуется, и ничего с этим поделать нельзя.

Еще девочка помнила, что мама была человеком изысканного вкуса. Иногда она брала ее на примерки платьев. И девочка никогда этого не забыла, потому что у ее мамы были лучшие портнихи, ей не жалко было тратить деньги на наряды. Девочка помнила ее белые туфельки лодочкой, с черной окантовкой, просто мечта… Да, мама одевалась как с картинки, и деньги на это всегда были. Судя по всему, семья не бедствовала.

Когда девочка была маленькой, бабушка часто доставала альбом, где было огромное количество старинных фотографий на фоне красивых пейзажей и особняков, стояли люди необыкновенной красоты, по лицам которых сразу было все понятно. На одной фотографии были дедушка девочки, статный аристократ, и бабушка в красивом платье. Как впоследствии выяснилось, прадед девочки был дворянином, фабрикантом, говорил на семи языках. После революции его оставили руководить огромными Соколовскими заводами (это фамилия семьи по материнской линии). Однако после казни царской семьи прадед повесился на первом этаже огромного трехэтажного особняка с колоннами. Этот особняк всегда напоминал девочке Шереметевский дворец, ей казалось, что она бывала в нем уже много-много раз.

Девочкин дед Василий занял место отца и управлял Соколовскими заводами. В то время они с бабушкой продолжали жить в этом большом красивом доме, где после всеобщего уплотнения у них осталась небольшая, но очень красивая комната с высокими потолками. Но дворянского происхождения ему не простили, придя за ним в 1939 году. Дедушку объявили врагом народа, отняли все имущество и отправили в лагерь, где он и двух лет не прожил, а бабушку переселили в убогий деревянный дом через дорогу, выделив одну комнату с печкой, которая топилась дровами.

Девочка очень любила проводить время в этом домике, в бабушкиной комнате. Как же там все было уютно! Она спала на старинном бабушкином диване. Посередине комнаты стоял красивый стол, а над ним находился роскошный оранжевый абажур из шелка, цвет которого всегда привлекал ее внимание. Именно с этого абажура началось увлечение девочки дизайном интерьеров. Впоследствии, когда девочка выросла, она все дома всегда оформляла сама. Первый муж всегда восхищался этим талантом и говорил: «Не представляю, кто бы еще мог это сделать, у тебя всегда такой теплый свет». Именно этот свет любимого абажура из детства девочка пронесла через всю свою жизнь.

Через дорогу от старого и убогого дома девочкиной бабушки располагался загадочный заброшенный старинный трехэтажный дворец с колоннами. Девочку всегда в него тянуло. Господь ее приводил или интуиция, это неважно, но она всегда чувствовала и знала, что это ее дом, что она должна там жить, ей это было дано как знание. Войти в его основные залы было невозможно, но в боковых пристройках располагались отвратительные грязные офисы, а с левой стороны, в крайней комнате нижнего этажа, находилась керосиновая лавка. Именно в нее постоянно приходила маленькая девочка в возрасте 4–5 лет, которая знала и была уверена, что это то самое место, где она должна была жить. Увести ее оттуда можно было только силой, но всеми правдами и неправдами девочка стремилась обратно. Как только бабушка уходила работать в огород, девочка перебегала шоссе, проскальзывала между машинами и скрывалась в керосиновой лавке…

Когда об этом узнала ее мама, она заявила, что у девочки керосиновая зависимость, и ее в 4,5 года стали лечить от наркомании. Это было мучительно, больно и унизительно. Лишь спустя годы, когда девочка уже стала женщиной и ей исполнилось 40 лет, когда девочку Наташу уже стали знать Натальей Андрейченко, бабушка призналась менеджеру своей внучки Сергею Гагарину, что керосиновая лавка из детства Наташи располагалась в той самой комнате, где в революцию повесился ее прадед!..

Но вернемся в деревянный дом бабушки. В этом доме, в другой комнате, жила любимая няня девочки – Наталья Владимировна, очень добрая женщина, страдавшая алкоголизмом. Она курила «Беломор» в лицо девочке, а на столе ее всегда стояла бутылка водки с граненым стаканом. Но девочку это не заботило, и она часто прибегала к няне в комнату. Ведь у Натальи Владимировны жили кошки, а животных девочка любила с детства.

У маленькой Наташи всегда была уникальная связь с животными, и даже дикие звери подходили к ней сами, оставляя в полном недоумении других людей, которые становились этому свидетелями. Язык животных девочка понимала с детства, и до сих пор на улице к ней подбегают собаки, которые отрываются от своих хозяев и молят о том, чтобы она перевела их владельцу, как облегчить страдания животного (но хозяева, конечно, никогда не слушают советов). Уже позже, во взрослом возрасте, у Натальи Андрейченко в Беверли-Хиллз жили рысь, семь енотов и множество других зверей.

Здесь невольно хочется вспомнить фильм «Мэри Поппинс», когда дети спрашивают героиню: «А почему вы не такая, как все? Почему вы можете понимать язык зверей и птиц?» Она им отвечала: «Да, я не такая, как все, я – редкое исключение, я – Леди Совершенство».

Конечно, близким девочки было очень с ней нелегко. Каково управиться с ребенком с таким характером? Девочка помнит, как однажды мама спросила: «И как ты собираешься жить свою жизнь, если ты даже готовить не умеешь?» Девочка ей ответила: «А зачем? У меня всегда будут люди, которые будут для меня готовить». Мама посмотрела на нее как на Золушку. И на этом эта тема была закрыта.

Иногда мама организовывала экскурсии и путешествия. Ее принимали как важного чиновника. Останавливались они в какой-нибудь из школ или в гостинице. Так девочка впервые оказалась в Ленинграде, где мама заказала экскурсию в Эрмитаж. Они шли через анфиладу залов этого музея, и вдруг девочка говорит: «Подождите, давайте заглянем, там на двери есть лапа орла, на которой висит и качается огромный красный камень. Многие люди хотели его забрать, но не смогли». Девочка ведет маму вглубь комнаты, они подходят к двери, где дверная ручка в виде сжатой хищной птичьей лапы держит большой красный камень, похожий на рубин… Она показывает маме лапу и камень, и та переводит на девочку изумленные глаза в абсолютном недоумении. «Мама, потрогай». Она трогает. Все, как девочка описала. В глазах у матери читается вопрос: «Господи, откуда ты это все знаешь? Ты же здесь никогда не была, что за бред?» Мать хватает девочку за руку и молча уводит подальше от этого зала. Про себя она, конечно, решила, что девочка или сумасшедшая, или очень-очень опасная девочка (потом ей сильно влетело за эти знания). Именно таким неверием и равнодушием взрослые перекрывают детям их моменты яснознания, и это очень грустно.

Мама отдала четырехлетнюю девочку в недельный детский сад-интернат. И, как ни странно, это было роскошное время, потому что мама там не командовала. Девочка приобрела много полезных навыков. В детском саду девочка просыпалась счастливой, потому что она понимала, что она не дома и не услышит маминого командно-приказного тона. (Впоследствии девочка была очень благодарна маме за этот командный тон и за все, чему мама ее научила: чистоте, аккуратности, организации. Поэтому во всех домах Натальи были идеальные чистота и красота, все было разложено по полочкам.) А в детстве хотелось просто жить, слушать птичек и любить вокруг все на свете, вплоть до воздуха.

Именно в детском саду девочка влюбилась в первый раз в жизни. Мальчика звали Димитрий, ему было пять лет. Ночью они перебирались в одну кроватку и, как им казалось, спали по-настоящему: они обнимали друг друга, чмокались, и никто не мог их разлучить.

Как-то любимая бабушка должна была приехать и забрать девочку на выходные. И для того чтобы впечатлить Димитрия, чтобы он не разлюбил девочку в разлуке, она сказала ему, что у нее есть огненная лошадь, которая летает (уже тогда девочка была знатной путешественницей и летала в своих мечтах). Мальчик усомнился. Тогда девочка ему сказала: «Ты что, мне не веришь? Ну, хотя бы спроси у моей бабушки». Бабушка сказала: «Да что ты глупости говоришь? Про какую лошадь ты говоришь? Это про нашего Савраску, что ли?» Девочка вздохнула. Так было всю ее жизнь. Савраска – это лошадь, которая когда-то была у бабушки. Впоследствии бабушка всегда сравнивала девочку с этой лошадью, видя, как сильно пахала ее внучка, не имея времени поспать и поесть. Когда Наталья приходила домой, практически падая, бабушка говорила: «Ну что ты все бегаешь, как Савраска без узды?»

В тот период девочку упорно заставляли учиться играть на аккордеоне. Для нее это стало чудовищным наказанием, но она играла, играла, играла… А в один прекрасный день сорвалась, ударила по инструменту кулачком и заявила: «Я – девочка и ни на каком аккордеоне играть больше не собираюсь, покупайте фортепиано, я буду играть только на фортепиано!» Удивительно, но тон девочки уже тогда очень напоминал Мэри Поппинс. Это заявление было для родителей и педагогов шоком. Через полгода все же появилось фортепиано, и девочка стала учиться в музыкальной школе города Долгопрудного у любимых учителей Фриды Семеновны Сунтуп, Бернарда Исааковича Грановского и господина Лямина.

К сожалению, девочке не очень удавалось играть технические произведения, не всегда получался Гершвин, за этюды педагоги ей ставили всегда тройку. Но когда она начинала играть академические классические произведения – Баха, Гайдна, Вивальди, – то она парила, ее дух как будто возвращался домой, в огромные залы с высокими потолками, и тогда она взлетала от счастья. Вот за такое исполнение все педагоги ставили высшие оценки. Да, она удивительно чувствовала классическую музыку, как никто другой.

Господин Лямин (именно господин), преподаватель по истории музыки, был уникальнейшим персонажем, девочка его просто обожала. На верхней крышке его фортепиано всегда стояли открытая бутылка водки и маленький граненый стаканчик. Он никогда не снимал свою кепку и был чем-то похож на Владимира Ильича Ленина. Между пальцами у него всегда была зажата папироса «Беломорканал». Он курил папиросы, не выпуская их изо рта, одну за другой, поэтому войти в комнату было абсолютно невозможно. Но как красиво он исполнял джазовые произведения! Именно тогда девочка полюбила Гершвина, который ей не очень удавался. Она приходила и стояла под дверью, приоткрывала маленькую щелочку, когда господин Лямин был один и играл, а затем слушала, слушала, слушала. А потом они стали друзьями. Господин Лямин разрешал ей заходить в класс, и она сидела, наслаждаясь джазом. Ей было всего 10 лет, и это было первое впечатление от настоящего джаза, в который она была влюблена, и это чувство сопровождало ее всю жизнь.

Все свое детство девочка провела в Большом театре благодаря маме (со стороны мамы был не только террор). Она знала почти все балетные партии и арии из опер наизусть, не понимая, о чем в них поется. Конечно, надо понимать, что, когда шестилетний ребенок сидит и слушает Мусоргского: «Нет, нельзя, нельзя, Борис, молиться за царя Ирода…» – это невозможно понять маленькому ребенку.

В семь лет девочку отдали учиться в школу-интернат. Там она стала лидером, вождем революции, локомотивом, за которым охотно и безропотно тянулись вагончиками (как ее называли впоследствии, «наша путеводная звезда»). Ночью девчонки играли и бросались подушками, а также под ее руководством ставили незабываемые спектакли. Как «воспитанница» Большого театра, девочка ставила «Лебединое озеро», наряжая всех в импровизированные пачки. Но педагоги не ценили творческой инициативы девочки.

В это самое время ее мать, Лидия Васильевна Соколова, будучи инспектором министерства просвещения, берет в Главке[1] направление и становится директором интерната (того, где училась и жила девочка) лишь для того, чтобы все контролировать. Плакала свобода девочки, все страхи опять вернулись, потому что ее мать всех держала в ежовых рукавицах, все ее боялись… Многие захотели отомстить девочке. На Новый год педагоги писали пожелания детям, и они написали Наташе: «Уважать интересы своих подруг и считаться с ними», – вот такое пожелание маленькому ребенку. Какую же взбучку потом она получила от мамы!

Девочку причесывали, отесывали, укатывали уже теперь в интернате, старались сделать все, чтобы она не выделялась и стала как все. Но не сломали, не добили! Праздники закончились, дети вернулись в интернат. И наступила первая ночь в интернате, а девочки не знают, чем заняться: «Наташа, а что мы будем делать? Во что мы сегодня будем играть?» Она отвечала: «Леночка, а во что ты хочешь играть? А ты во что, Светочка?» Но они ничего придумать не могли. Понимаете, как грустно? Несчастные дети со стертой фантазией и абсолютно вытравленной инициативой… Но и девочка перестала играть, получив в очередной раз по макушке. Таким образом затух огонь творчества в интернате.

В восемь лет девочку отправили заниматься плаванием в спортклуб ЦСКА. Вода в бассейне была жутко хлорированной, после тяжелейшей тренировки приходилось долго ее с себя смывать в душе тщательнейшим образом. С тренировок ее забирала любимейшая бабушка, которая встречала ее с вкуснейшим, иногда еще теплым батоном за 13 копеек

и бутылкой кефира, которую девочка с наслаждением выпивала. Ей казалось, что это была самая вкусная еда, которую она ела в жизни. Потом бабушка ее очень серьезно упаковывала, надевала шапку из цигейки, потому что путь домой им предстоял далекий, а морозы в Москве тогда бывали сильные. Однако холода не мешали тренерам ЦСКА выгонять маленьких детей на зимние пробежки в минус 10–15 градусов по дорожке, огибающей огромнейшую территорию спорткомплекса. Это жуткое состояние холода невозможно передать словами. Пальцы немеют, нос ледяной. Это все было так ужасно и безнадежно…

Однажды девочка стала свидетелем такой сцены: во время игры юниоров маленькому шестилетнему мальчику попадают шайбой в глаз. Девочка сходит с ненавистной дорожки и бежит на площадку, где играют в хоккей, она видит, как к мальчику подходит (не подбегает!) бабушка, и слышит голос взрослой женщины: «Ну что ты, мой дорогой, ну перестань плакать, это лишь цветочки, ягодки все впереди». Глаз у ребенка опухал… Девочка побежала дальше, а эта фраза засела у нее в голове. Впоследствии она узнала, что мальчик был внуком знаменитого хоккеиста.

В плавании девочка делала успехи, поэтому ее тренеры решили, что из нее, возможно, получится вырастить чемпионку по плаванию брассом. Тогда в бассейн пригласили многократную олимпийскую чемпионку и рекордсменку мира по плаванию Галину Прозуменщикову. Перед девочкой предстала женщина с плечами, как у хоккеиста в форме, а ниже виднелись талия и бедра, ничем не напоминающие женские. Чемпионка шла к бассейну, как перевернутая пирамида. Девятилетняя девочка была в ужасе от увиденного. Она осознала, что ее может ждать в будущем… У девочки от природы были широкие плечи, а на тренировках их разрабатывали еще сильнее, кроме того, педагоги всегда ставили в пример ее ноги: «Вы посмотрите, какие у нее ноги, у нее же в руках вообще нет силы, она плывет и делает рекорды только за счет ног».

Девочка вылезла из бассейна, хлорированная вода с нее стекала струями, полотенца ей никто не дал, она стояла перед этой женщиной и не хотела ее больше никогда видеть. А ей объясняли, что это ее новый тренер и что она должна быть счастлива, ведь с Галиной Прозуменщиковой девочка станет новой чемпионкой страны, а возможно, и мира! Но девочка, как солдат по команде «кругом», развернулась на 180 градусов и вышла, чеканя шаг, в душевую комнату.

Приняв душ, съев свой батон с кефиром, она приехала с бабушкой домой и сказала маме командным тоном (хоть и боялась ее до смерти): «Я больше никогда не вернусь в бассейн. Я буду заниматься балетом и фигурным катанием». Повторилась история с фортепиано. Девочка в то время еще не умела проводить параллели и не понимала, что сила – это единственная модель поведения, на которую ее мама безропотно реагирует.

Когда девочке исполнилось 10 лет, ее папа в качестве главного инженера завода получил двухкомнатную квартиру в хрущевке в трех километрах от центра Долгопрудного, в поселке Гранитном, на отшибе. Зато там были удивительные красоты, которые девочка очень любила: высоченные, огромные деревья, замечательная природа, канал Москвы-реки, Долгопрудненское водохранилище, два пляжа в лесу с чистейшим белоснежным песком, с изумительной водой (маленькая отшельница очень любила бывать здесь с папой).

Папа был не только истинным мужчиной и настоящим мачо, но и человеком удивительной судьбы. Когда началась война, ему было 13 лет. Он трижды убегал на фронт, и его трижды возвращали, но, когда он убежал в четвертый раз, его все же оставили (видимо, устали бороться). Он партизанил, гнил в болотах, когда на его пути встречались фрицы, он разыгрывал из себя психически больного мальчика, а сам следил за передвижением войск и техники врага. Докладывал данные партизанам.

И так грустно оттого, что родители не рассказывают детям свои истории. Папа никогда ничего не рассказывал девочке, И только спустя годы Наталья прочитала в Долгопрудненской газете статью под названием «Герой нашего города». Эта статья была про ее папу. Какой он был герой, сколько у него было орденов и медалей, как он заживо горел в танке и не бросил ни одного из своих товарищей – сначала вытащил из танка их, а затем, весь обожженный, выбрался оттуда последним. Наталья Андрейченко плакала, не понимая: почему об этом все молчали?..

И именно поэтому девочка так любила ходить с папой на его любимый праздник – День Победы. На всех балконах были люди, они искренне что-то кричали и плакали. Это была объединяющая сила любви и истинная вера прекрасного народа. Это осталось в памяти и сердце девочки навсегда. А мама считала парад дикостью, плебейством и идиотизмом, поэтому она никогда на праздники и демонстрации не ходила.

Однажды папа принес в квартиру маленькую красивенькую собачку породы чивава. Она была настолько маленькая, что помещалась на ладони. Она была такая добрая, так любила всех, выражала свою покорность, преданность и любовь. Девочка влюбилась в нее с первого взгляда и просто не могла существовать без этого маленького животного. Когда мама вернулась с работы, она сказала своим убийственным тоном: «Чтобы завтра духу ее здесь не было». Девочка так плакала, что передать это невозможно… Это было так душераздирающе для нее… но ее мама никогда не любила животных.

Единственной свободой ее детства и жизни было зеркало. Очень красивое, огромное, старинное, с оправой из красного дерева, не пошлое, без всяких финтифлюшек, скорее, ар-деко. Оно висело между комнатой девочки и комнатой ее родителей. Ее мама выезжала на работу в восемь утра (Министерство просвещения открывалось в 09:30, но семья жила в Подмосковье, поэтому дорога занимала большое количество времени). С ее отъездом наступала недолгая свобода, олицетворением которой и стало зеркало. В нем девочка видела свое воплощение. Оно понимало, как надо жить. Именно ему девочка часами читала наизусть все стихотворения и произведения, которые она только знала. Девочка плакала, девочка смеялась, она смотрела на себя в это зеркало и знала, что является прирожденной актрисой. Так было каждый день. Тогда ей было 11 лет. Зеркало стало ее другом, мечтой, окном в будущее. Это было ее счастьем, но, когда мама возвращалась домой в 20:00, девочка должна была исчезнуть и умереть. Мама начинала командовать своим страшным голосом, девочку трясло, и она очень-очень боялась.

В старших классах девочка занималась режиссурой. На огромной сцене в Долгопрудненской школе № 7 постоянно ставились спектакли, которые имели большой успех. Дети обожали Наташу, им было с ней интересно. Девочка даже договорилась с портнихой, и всем участникам спектаклей шили красивые костюмы для постановок.

Школу девочка окончила с золотой медалью. Но ей ее не дали, потому что по поведению была оценка «неудовлетворительно». Все, что она не могла противопоставить дома маминой деспотии, она легко предъявляла школьным учителям. Эту девочку невозможно было поставить раком – не «рачилась» она и не повиновалась вообще. Вот такой непонятный дух выживания был дан девочке при рождении, дух абсолютной любви к жизни, к людям, к природе, к животным.

Откровение…

Когда девочке было пять лет, мама вдруг обнаружила, что та занимается мастурбацией. И девочку опять начали лечить. Это было чудовищно. А девочка не знала, как спастись от собственной мамы… А девочка не знала, как выжить. То, что она немножечко кувыркалась на стульчике, доставляло ей радость, удовольствие, и на какое-то время кошмары забывались, и это было маленьким спасением и единственной возможностью выжить.

Но мама и здесь оказалась жестокой. Девочку опять причесывали, опять воспитывали, ее водили минимум три раза к очень странным врачам в какие-то непонятные больницы, где было большое количество странных людей. Они вели себя так непонятно… а врач показывал ей пальцем на этих людей и повторял: «Если ты будешь себя так вести и делать кувырочки на стульчике, то ты станешь такой же». Девочке пытались вбить это в голову.

Только потом она поняла, что ее водили в дурдом.

Мастурбацией заниматься девочка не прекратила.

Но то, что у нее отрубили женское начало и лишили женственности, произошло однозначно.

3. Парад чудес

Прыжок во времени Палапа, Мексика и день рождения Максимилиана

Сегодня у меня было абсолютно удивительное утро, непохожее на все остальные. Я проснулась, подготовила свой прекрасный, наивкуснейший, терпкий, с удивительным запахом, дорогущий китайский пуэр и, как всегда, вышла из дома в сад.

Но вдруг изменила свою точку обзора и села не под лучи солнца, а ушла в соседний дом, который называется палапой – с высоченными семиметровыми потолками пирамидальной формы, обрамленными пальмовыми листьями. Это удивительный дом, он дышит, в нем ощущается сильнейшая энергия предков земли майя, и я всегда ее очень хорошо чувствовала. Проделав все свои ритуалы и помолившись – медленно, очень осознанно и с расстановкой, – я почувствовала, что меня вдруг куда-то унесло, и я стала летать по Германии, по Мюнхену, по Австрии, по Лос-Анджелесу, по каким-то сумасшедшим шоу, ивентам, «Оскарам», вручениям «Золотых глобусов», потом «Золотых Бемби», которые происходят в Берлине, как-то это было все близко, и дети, и все сразу, и вместе, и Максимилиан… И конечно же, самое главное – я парила над моей единственной, наилюбимейшей Россией, я находилась и на Алтае, и

на озере Байкал, и в Москве, и в Долгопрудном, Такая, знаете, мозаика, парад чудес, все одновременно, все сразу.

И в ожидании подписания контракта с издательством мы с моим адвокатом Денисом Игнатовым решили временно отложить об этом наши мысли… И вдруг я встала, вышла из палапы, нашла свой телефон, находящийся в другом доме, нажала кнопку записи, о существовании которой я до сих пор даже не знала. И запись началась… И я начала свой рассказ… И не надо было никого ждать.

И я поняла, что книга пишется… Она пишется сама по себе… Это был мой первый день. Через два часа я осознала, что сегодня, 8 декабря 2023 года, день рождения моего супруга, Максимилиана Шелла. Был бы он жив, ему бы исполнилось 93 года. Как же интересно… Все, что ни происходит, – происходит к лучшему.

4. Мюнхен – дом убожественной реки

4. 1 Über der Klause

Прогулки к острову наедине с творческим потоком

Мы жили в районе особняков, не в центре города Мюнхена, нет, нет, нет. Мы жили в самом конце. Нужно было ехать на трамвае или на машине. А назывался этот район Харлахинг. Наш дом был расположен на Uber der Klause, 7а, недалеко от божественной красоты реки Изер с очень бурным течением. Я часто вырывалась из дома, пропахшего сигаретами и камином, который постоянно горел. Огромное количество людей пробегало через этот дом: две секретарши Максимилиана, агент Эрна Бамбавар, домработница фрау Хорн, сестры, мама, друзья, люди по работе. Там все время что-то происходило, и особенно в осенние и зимние месяцы.

Я выходила на свою улицу Uber der Klause в идиотском, безумно дорогом пуховике известной и модной французской фирмы. Он скрывал все красоты моей фигуры, и я была похожа на снеговика или тучу серого цвета, которая вышла на прогулку. Я любила ходить именно по этим улочкам, потому что я не привыкла жить в таких районах, и это было интересным увлечением для меня и постижением чего-то нового. Огромные территории с огромными садами, огромными домами, каждый дом отличался какой-то своей удивительной архитектурой. Увидеть людей, гуляющих по этим улицам, было большой-большой редкостью. Они были угрюмые и серые и изредка приветствовали тебя своими хмурыми улыбками.

Но потом я выходила на очень удивительную улицу. Она шла вдоль всей реки и начиналась от нашего дома. Дом имел удивительную локацию. Если спуститься вниз, там находился огромный мост. Если перейти через реку, ты оказывался на острове. И если ты пойдешь налево, то именно там можно было найти удивительную немноголюдную улицу. Я обожала ходить по этой улице далеко-далеко и не встречать ни-ко-го. И в этом месте я, великая отшельница, оказывалась в своем царстве, в своих мыслях, в создании каких-то уникальных вещей и проектов. Вырываясь от чужой информации, я принадлежала самой себе, а именно Наташе.

Часто я ходила на остров по мостику. Когда я спускалась вниз, к речке, я всегда останавливалась рядом с маленькой удивительной капеллой, где горели свечечки, которые создавали маленький уют. Приближение к Всевышнему и память о нем меня радовали и вдохновляли. Я стояла в этой маленькой капелле, смотрела на свет свечей, иногда молилась Богу и думала, что жизнь прекрасна в такие мгновения.

Я спускалась вниз, шла по красивому мосту, смотрела на воду, бурлящую, мощную и безумно холодную, ощущая себя в каком-то божественно красивом чужом царстве, к которому не имела ни малейшего отношения. Я часто задумывалась о том, что же все-таки здесь делаю, а потом переходила реку…

И сразу же вспоминала другой мостик, мостик в Суздале, который мы с Максом рисовали на картинках. Именно тот мостик, по которому мы ходили далеко-далеко в монастырь во время съемок «Петра Великого», на которых мы и познакомились. Тогда мы часто ужинали в ресторане монастыря, несмотря на все запреты КГБ. Это был 1983 год. Так как в то время я практически не говорила ни на одном иностранном языке и нам было запрещено общаться с иностранцами, мы рисовали друг другу рисунки на белоснежных салфетках этого ресторана, работающего только для зарубежных гостей. И Макс часто рисовал этот мостик и красивую луну и говорил, что именно через луну он всегда будет отправлять мне сигналы и свою любовь.

И позже, стоя на мостике в Мюнхене, в 1989 году, я вспоминала мой любимый мостик в Суздале, и, несмотря на снег, огромные сугробы и холод, моя душа расцветала, и мне становилось тепло.

И я снова и снова переходила через мостик – уже в Мюнхене – и оказывалась в удивительном лесу на магическом острове, где не было домов, и я, как отшельница, балдела. Медведей и волков там нельзя было встретить, да и других диких животных было мало, но зато были лебеди и очень красивые птицы. И я начинала чувствовать себя дома. И душа моя расцветала. И я забывала о том, что я нахожусь в холодной Германии, и все вдруг становилось на свои места.

4.2 Уютный вечер с семьей М. Горбачева

Моя бабушка, Максимилиан Шелл и бывший президент

В то время Мюнхен был удивительным местом, таким маленьким центром Европы. В Баварии люди все-таки не такие жесткие, как, скажем, в Берлине, Гамбурге, на севере. Все-таки баварские люди любят шумно выпивать пиво, устраивать Октоберфест, веселиться…

Максимилиан был приглашен на все самые великие вечеринки, какие только были в городе. Никогда не забуду, как у нас гостила моя любимая бабушка Аня, которая меня и воспитывала, стала моей мамой. И мы пошли на встречу к Генеральному секретарю ЦК КПСС – мы были лично приглашены русским посольством, самим Михаилом Сергеевичем Горбачевым и его женой Раисой Максимовной. Господи, бабушка так готовилась! Она была, как всегда, в своем великолепном, скромном, элегантном, темном платье с расшитым кружевом воротничком ручной работы, со своей огромной косой, заколотой в красивый пучок, Как маленькая девочка, взволнованная и трепетная, она стояла в этом монументальном королевском дворце с 20-метровыми потолками и не понимала, что ей делать. Все было замечательно. У меня даже где-то сохранились фотографии моей бабушки с Михаилом Сергеевичем. Это, конечно, великолепно.

Мы были все очень счастливы, очень мило поговорили, настолько мило, что Михаил Сергеевич решил зайти к нам в гости на чаек. Бабушка переволновалась ужасно, а Максимилиан был счастлив. И я никогда не забуду этот изумительный вечер, когда мы сидели все вместе напротив камина, на котором стояла маленькая скульптура Родена «Мыслитель» и маленькие удлиненные статуэтки Джакометти, и надо всем этим возвышалась великолепная картина Альберта Альберса оранжевого цвета… Мы, абсолютно счастливые, сидели на мягких диванах и пили чай. Раиса Максимовна обожала Максимилиана, Макс обожал Михаила Сергеевича и уважал его, а сам Михаил Сергеевич обожал меня. Бабушка была в таком восторге, что не могла сказать ни одного слова. А я получала огромный кайф от беседы с нормальными, скромными и достойными людьми.

4.3 Германия аплодирует нам стоя

Мгновенное воплощение мечты: «Евгений Онегин» с музыкой Прокофьева на лучших сценах Европы

Однажды вечером к нам в гости зашел величайший маэстро всех времен и народов, главный дирижер симфонического оркестра Берлинской филармонии господин Герд Альбрехт.

Как всегда, было тепло и уютно. Я обожала дом Макса за его мягкий нижний свет. На всех столах, на рояле – везде стояли лампы, которые светились очень красивым желто-оранжевым светом, создавая удивительный уют в доме и какую-то мистику, и магию. И ни одной люстры. На протяжении всей жизни я пронесла воспоминания о бабушкином оранжевом абажуре, поэтому любила такое освещение и всегда использовала именно этот теплый свет при декорировании домов и квартир, где бы я ни жила. Это удивительно, как все взаимосвязано.

В доме Макса я чувствовала себя, как в своем царстве, окруженная этим сказочным теплым светом и огнем камина, от которого шел изумительный запах настоящего дерева.

Как же Максимилиан любил свечи! Их всегда было огромное количество на столе, на приступках камина. О, это был очень важный момент! Мы сидели, словно в каком-то раю. Уютно, главное, чтобы было уютно. А вы можете себе представить уютный вечер без ароматной чашечки кофе?! О-о-о… Какой кофе варила наша домработница фрау Хорн! Только Максимилиан мог с нею сравниться. Он варил кофе всегда после шести часов вечера.

Конечно же, наш великий дирижер пришел после шести, мы уютненько уселись и начали медленно «обдалбываться» кофейком. Разговоры были замечательные, в основном про музыку. Мы вспоминали всех, и, конечно, без Леонарда Бернштайна не могла пройти ни одна беседа о высоком. Он всегда говорил: «Макс, так как ты „читаешь“ музыку, никто ее не чувствует. Сыграй, а?»

Максимилиан играл так, что музыка струилась у него из-под пальцев, а маэстро дирижировал с закрытыми глазами, впитывая ноты каждой клеткой своего тела, словно схватывая их в партитуру. А потом, когда музыка останавливалась, он приходил в себя и говорил: «Спасибо, Макс, так и будет».

Макс был знаком со многими известнейшими писателями и поэтами, художниками и галеристами, музыкантами и певцами. Со всеми он был на «ты» и на одной волне. Даже с господином Караяном – с величайшим Гербертом фон Караяном. Я потом обязательно расскажу, как мы навещали его в шале в швейцарском городе Гштааде, высоко в горах, и как олени выходили к нам навстречу. Это было просто потрясающе. Но сейчас не о нем, сейчас мы говорим о совершенно другом дирижере.

Как-то все было так сказочно и мило, что я почему-то решила почитать стихи А. Пушкина и выбрала прочесть письмо Татьяны к Евгению Онегину двум образованным мужчинам. На русском языке! Закончив читать «Письмо Татьяны», я увидела, что наш гость задумался.

И вдруг он говорит: «Наташа, а ты когда-нибудь слышала, что Прокофьев создал уникальную композицию?»

Она так и называлась – литературно-драматическая композиция «Евгений Онегин». Фрагменты романа Пушкина были положены на музыку Сергеем Прокофьевым.

Мне стало стыдно. К моему огромному сожалению, я, образованный в музыке человек, действительно не слышала и ничего не знала по поводу этой композиции – хотя Прокофьева обожала. Он довольно сложный, но я любила его произведения с детства. Итак, мы стали об этом разговаривать, и господин Альбрехт сказал: «Ты знаешь, у меня всегда была такая мечта – поставить это на моей сцене в Берлине». Я выпалила: «Что же не поставить? Значит, надо поставить!» Он: «Да, но исполнители же все на русском языке должны разговаривать». Он очень разволновался, как это будет принимать немецкоязычная публика.

Он даже не понимал в тот момент, что проект уже случился, что в голове я его уже родила и спродюсировала. С утра в отеле господина Герда Альбрехта лежал альбом с фотографиями и фамилиями актеров:

«Евгений Онегин – Олег Янковский, Ленский – Игорь Костолевский, няня – Людмила Полякова, Татьяна – Наталья Андрейченко». И, конечно, любимый Максимилианом, обожаемый Максимилианом Алексей Петренко в роли генерала.

Мы встретились в этот же день. Он дал добро. Я все организовала, всех обзвонила, не помню, как это могло получиться, – визы и билеты были готовы за один месяц…

Вы знаете, когда попадаешь в божественный поток, за тебя Господь все делает, тебя ведут… Ведут – когда ты находишься в состоянии тотального доверия, когда понимаешь, что не может быть ошибок, не существует страхов, потому что ты находишься под защитой. Под защитой Сил Света, Музыки, Гармонии и Поэзии Времен.

Все происходило в невероятно сжатые сроки, в течение семи дней, без мобильной связи и интернета. В 1988 году, в это очень непростое время, был сформирован грандиозный проект. Продюсером, администратором, актрисой, телефонисткой и переводчиком – Натальей Андрейченко.

Все случилось молниеносно. У нас были репетиции, и через два месяца мы уже стояли на сцене. Это был очень красивый проект.

И самое, конечно, удивительное: когда мы со спектаклем путешествовали по Германии, успех был такой, что публика аплодировала нам стоя. Нас не отпускали со сцены в течение 10–15 минут. Мы же не могли, как певцы, на бис повторить свою арию – это было невозможно! Но нас все равно просто не отпускали со сцены…

Самое интересное, что у них, у немцев, не понимающих наших слов, были книжечки. Моя идея сработала на все 100 %! Были изготовлены краткие книжечки-либретто. Поэтому у публики вопросов не возникло. Они понимали все. Мюнхен, Дюссельдорф, Гамбург – это одна публика. А Берлин – совершенно другая, и ее расшевелить – господи боже мой, Это тебе не Вена с Караяном-дирижером и рождественским маршем, «тра-ля-ля, тра-ля-ля, тра-ля-ля, пам-пам». Это другая публика, другие люди. И эти немцы аплодировали стоя, со слезами на глазах, нашим Пушкину и Прокофьеву в Берлине!

Читать Александра Сергеевича в таких огромных красивых симфонических залах – просто восторг! Все происходящее искренне потрясало меня. Я этого никогда не забуду. Ведь это происходило на русском языке! Пушкин – наше все, и мы с ним были там вместе!

Вот так зашел вечерком дирижер в гости кофейку попить,

У нас очень часто после этих удивительных посиделок возникали какие-то совершенно уникальные проекты. Ну и, конечно же, как не вспомнить Императора? Как без Императора? Император тоже заходил к нам на огонек. Я говорю о Никите Сергеевиче Михалкове. Боже мой, как же Максимилиан его обожал, я вам не могу передать! Он смотрел все его фильмы и вдохновлялся.

Самое интересное, что Максимилиан сам – величайший режиссер, драматург, продюсер и актер своего времени, владелец кинокомпании MFG («Мюнхен Фильм Групп»). У него три номинации на «Оскар» как у режиссера, и он был награжден «Оскаром» как актер. У него два «Золотых глобуса» за актерство и один за режиссуру. А еще он получал за многие фильмы самую главную награду – приз нью-йоркских критиков. О-о-о, это такие страшные злые собаки, которые никому ничего не дают. Понимаете, как все непросто? Обратите внимание, что режиссерский дебют Максимилиана Шелла был по Ивану Тургеневу – «Первая любовь». Семья-то у нас удивительная в этом плане,

А Мария Шелл, его сестра! Я уделю ей много внимания в своей истории. Величайшая актриса, европейская и американская. Помимо огромного количества ролей и призов, за свою жизнь она сыграла двух русских героинь: в Америке – Грушеньку из «Братьев Карамазовых» с Юлом Бриннером, а в Италии – «Белые ночи» по Достоевскому в фильме Висконти с Марчелло Мастроянни. Мария мне всегда говорила: «Ты моя сестра по душе, я обожаю русскую классику, я обожаю Россию, я обожаю ваши произведения искусства». Да, в семье Шелл поистине понимали что-то про русскую душу, и это было очень важно для меня.

Как жаль, что, когда в тот раз нас навещал Император, меня не было дома. Но Никита мне все рассказал. Ох, Никита! Этот обольститель, этот барин, этот талантище! Как вкусно он рассказывал истории, с какими роскошными подливками – невозможно было остановиться слушать, нельзя отвести глаз…

Он рассказал мне эту историю уже в Лос-Анджелесе. Как-то проездом Никита Сергеевич оказывается в Мюнхене и набирает Макса. И – бумс – они уже сидят у камина, разговаривают, все великолепно. Вдруг Макс говорит: «А ты знаешь, ведь у меня есть коллекция. Я коллекционирую самые важные письма самых великих личностей. Например, у меня есть последнее письмо Моцарта. А еще письмо Ленина, когда он давал самые главные приказы по поводу революции. О-о-о, это был такой ужас – я за это письмо бился с русским послом во время аукциона, и в результате я выкупил это письмо, я выиграл! Я заплатил за это письмо 120 000 долларов! Я тебе его сейчас покажу, Никита, оно у меня».

И началось шоу. Да, об этом надо рассказать отдельно. Никита говорит: «И вдруг он меня приглашает к себе в кабинет». А в кабинет Максимилиана не мог зайти никто, потому что там царил бардак. Макс был человеком абсолютного хаоса. В этом мы с ним диаметрально противоположны. Я человек абсолютного порядка, организация феноменальная. Благодарю тебя, Карен Шахназаров, – он назвал меня женщиной с эпическим сознанием, так и есть. Так вот, у женщины с эпическим сознанием все должно быть разложено по полочкам. И Макс, который в своем бардаке, как ни странно, находил истину и порядок, – невероятный союз. Какие же разные бывают люди.

Итак, Никита начинает мне рассказывать: «Я захожу в кабинет…» Дальше я опишу, что он увидел. Два огромных красивых окна, и к одному из них спинкой стоит огромное старинное кожаное кресло, которое принадлежало самому императору Испании Максимилиану (тезке). Рядом стол, заложенный бумагами примерно метра на два в высоту (поэтому, если Максимилиан находился за столом, его никто не мог видеть). На стенах – огромные картины сумасшедшей ценности. Справа Антони Тапиес, большой каталонский художник, цена работ которого как минимум 1,5 миллиона долларов. Над диваном – красивая картина Джозефа Альберса. Кабинет был огромным, с большим бархатным диваном глубокого зеленого цвета и висящими над ним массивными деревянными полками с книгами. Как же Никита все это описывал!

Никита рассказывает: «И вот мы стали проходить по малюсеньким тропиночкам между огромных гор примерно в 1–1,5 метра высотой. Там стопками лежали книги, бумаги, документы… Я еле пробрался и сел на тот самый великолепный бархатный зеленый диван. А Макс все бродил. Но самое интересное, что потрясло меня, – Макс шел, четко зная и понимая, к самой большой горе. Он подошел к ней, опустил руку на метр вниз, что-то приоткрыл и вытащил оттуда письмо. Поднял его и стал кричать: „Никита, это Ленин, Ленин, я обещал тебе, смотри, это письмо Ленина!“»

Я вам честно скажу, когда Никита это все рассказывал, я описалась от смеха не один раз. Но это секрет, это только для моих любимых читателей и, надеюсь, почитателей того, какую информацию они сейчас получают.

Так что на наших посиделках всегда происходило что-то интересное.

Наш удивительный дом-особняк посещали самые главные умы человечества того времени, лучшие друзья Макса, а также лучшие режиссеры, дирижеры, художники, владельцы галерей. Фриц Дюрренматт, величайший писатель нашего времени, часто приезжал из Швейцарии, и они с Максом ходили гулять именно по моей любимой дороге через лес. Они дружили много-много лет. Смешно, Фриц был таким медленным, что надо было у него учиться. А еще он очень любил красное вино. И в его приезды это вино лилось реками.

Часто приезжал Эрнст Бейелер, владелец самой большой галереи в Швейцарии, в городе Базеле. Впоследствии он превратил ее в музей. Удивительной красоты мужчина, интеллигент, аристократ, человек высочайшего роста, с утонченными пальцами. Как же с ним было интересно разговаривать, о чем угодно. обо всем. Он представлял таких великих художников, как Пабло Пикассо, Пауль Клее, Антони Тапиес, а еще скульптора Джакометти и многих других. Несмотря на их с Максом дружбу, между ними происходили ужасные споры. И Макс говорил повышенным тоном: «Ты не имеешь права представлять Пикассо, а затем покупать его картину в свою собственную коллекцию!» Бейелер как истинный друг впоследствии принес маленькую картину Пикассо в подарок с надписью: «Для Максимилиана». Макс был в восторге и, естественно, стал приглашать Пикассо в гости, но этого не произошло. А Эрнст Бейелер в конце жизни все-таки построил свой собственный музей и подарил его Швейцарии, городу Базелю, после своего ухода. Этот музей сейчас оценивается в 1 миллиард 800 тысяч швейцарских франков.

Не надо забывать, что у Максимилиана нет актерского образования. Он профессор изобразительного искусства и окончил университет в Цюрихе. Университет располагался на горе, рядом с маленьким волшебным домиком с малюсеньким садиком на Кульманштрассе, 49. Этот домик был приобретен семьей Шеллов, когда они бежали из Австрии во время нацизма, так как отец Макса, вольнодумный поэт, швейцарец, был внесен в черный список.

О домике нужно сказать отдельно. Я никогда в жизни не видела такого малюсенького домика: у Макса была комната площадью 6 квадратных метров. И как можно было жить в этой комнате и сделать такую карьеру? Восхитительно. Окончив университет в Цюрихе, Макс бежал из этой тихой Швейцарии как можно скорее. Ему исполнилось 22 года, и он начал работать в театре города Бонн (в Германии).

Макс чувствовал тонкую душу художников. Он им помогал, они дарили ему картины, и, таким образом, он начал собирать свою уникальнейшую коллекцию. Максимилиан Шелл был обладателем одних из самых интересных произведений искусства современности. В частности, в его владении находилась последняя картина Марка Ротко. Марк был выходцем из Киева, и именно после этой картины покончил жизнь самоубийством. Максимилиан не мог себе простить, что в тот момент не оказался рядом. Они дружили с Марком, тот позвонил Максу и сказал: «Макс, приезжай, ты мне нужен». Макс ответил: «Я приеду завтра». И той ночью Марк Ротко покончил с собой…

Вернемся в Мюнхен, к нашему уютнейшему камину и пропахшему сигаретами дому. Эрнст Бейелер всегда рассказывал удивительные истории про художников. В одном из швейцарских музеев была картина Пабло Пикассо. Музей принадлежал известному человеку, владельцу самолетной компании, который решил этот музей продать. И люди Швейцарии безумно расстроились по этому поводу. Макс всегда говорил о том, что он очень уважает свою страну, потому что в Швейцарии царствует демократия вот уже более 770 лет. И в Швейцарии есть такой закон, что один человек, собрав 10 подписей других людей, может подать заявление в парламент. Так вот, именно это граждане и сделали. Люди захотели оставить картину Пикассо в своей стране. И что вы думаете? Швейцарское правительство выплатило цену картины предпринимателю, который продавал музей, и оставило картину в стране, чтобы люди могли ходить и наслаждаться ею. Позже Эрнст Бейелер рассказал эту историю самому Пабло Пикассо. Художнику это очень понравилось, он так смеялся и был в таком восторге, что взял и подарил Швейцарии семь своих картин. И Макс всегда приводил это в пример: «Вот видите, как маленькая подпись одного человека в Швейцарии может изменить любые события». Конечно, меня это восхищало. Это было очень-очень-очень интересно. И эти светлые умы, ценители искусства, все кружились у нас дома.

Очень часто к нам на чаек заходил мой любимый режиссер Милош Форман, которого мы часто потом посещали в его «чешской» деревне под Нью-Йорком. Если называть все имена… наверное, не хватит и целой книги, но я буду постепенно вспоминать и пытаться все описывать.

Жизнь била ключом: с одной стороны, она была бурлящей, а с другой – одиноко-сложной для меня (особенно из-за тишины района, в котором мы жили, у нас это называют гробовой или мертвой тишиной). Но когда приходили эти удивительные люди, сразу появлялись свет, шум, восторг. Макс был возбужден, он всегда рассказывал какие-то уникальные истории. Одной Марии Шелл, сестры и величайшей актрисы, было достаточно. Но вслед за ней появлялась другая сестра Максимилиана, Имми, вместе с баронессой фон Нойе, нашей мамочкой Мутти, как мы ее называли. Она всегда была великолепна, с изумительной прической, с бриллиантовыми украшениями, очень элегантно и скромно одета, говорила достойно, медленно и свысока. И это было прекрасно.

Странно и удивительно, что эти люди приняли моего сына Митю в свою семью как родную душу. Для меня это было огромным волнением, как я привезу ребенка, которому всего пять лет, в страну, на языке которой он не говорит. Митя в то время в Москве интенсивно занимался английским языком и делал колоссальные успехи, но, конечно, ситуация переезда, пусть и временного, меня сильно волновала. Особенно его первый приезд.

4.4 Первый приезд сына за границу

«Я люблю Мюнхен»

Первый визит Мити в Мюнхен был знаменательным. Мы с сыном сели на самолет в Москве и прилетели в Вену, где нас ждали Максимилиан и Мария Шелл. Начались красивые тусовки. Нас поселили в лучший отель в Вене – Sacher («Захер»), который встретил нас своими уютными, роскошными, обитыми шелком комнатами, и все было замечательно.

Мы посетили парк Prater, где дети катались на качелях и каруселях. Для Мити это был просто невероятный парк, потому что там продавали странную розовую вату на палочках и было столько сладостей, столько радостей, столько восторга. Эти парки отличались от парков, которые были у нас в СССР, и для Мити это был новый опыт. Он никогда не был в городах, где можно было бы сесть в карету, прокатиться и посмотреть удивительные дворцы, даже не выходя из нее. Потом этот опыт повторился, когда Митя ездил на каретах по Нью-Йорку, но все это было потом… А сейчас он влюбился в эту, как ему объясняли мои родители, «заграницу», тотально и в одно мгновение.

И вдруг мы поехали к нам на ферму в Альпы. Я до сих пор не знаю его ощущений. Думаю, что там ему было очень хорошо, и он оказался дома. Очень часто, пока мы работали с моим первым мужем Максимом Дунаевским, Митя жил на даче в Снегирях, в замечательном двухэтажном деревянном доме на двух гектарах земли, поэтому лес для него был любимым, понятным и привычным местом. Итак, Митя оказывается в лесу, в избушке. Но в какой избушке! Это надо придумать. В такой избушке он не жил еще никогда. Максимилиан сразу дал Мите титул «Маленький Принц». И это действительно соответствовало его образу, его манере поведения, его воспитанию, тому, как он себя вел. Да, он был истинным Маленьким Принцем с длинными волосами светло-золотого цвета. И он оказался в малюсеньком домике. На втором этаже находилась спальня, а Митя спал перед этой спальней.

Все, что было в этому лесу, включая нашу избушку, расположенную на 150 гектарах земли в Альпийских горах, являлось подарком императора Австрийской империи Франца Джозефа своему лучшему другу, жандарму империи, прапрадеду Максимилиана. Все это охотничье поместье. И с тех пор поместье принадлежало матери Максимилиана, баронессе Ноэ фон Нордберг. А вдалеке виднелся дом, в котором жили крестьяне, обслуживающие семью Шелл из поколения в поколение…

В спальне и на первом этаже стояли металлические постели. Когда император выезжал на охоту в свой охотничий домик, он спал на этой самой металлической постели с соломенным матрасом. Именно поэтому в маленькой избушке Максимилиана присутствовали эти противные соломенные матрасы. И самое удивительное, что в 2023 году те самые соломенные матрасы так и остались на кроватях! Я подумала: «Вы, конечно, ненормальные!» И сразу представила: кто только на этих матрасах не спал (я имею в виду женщин). Просто кино… Вероятно, все: от принцессы, самой красивой женщины мира, жены шаха Ирана Сорайи до Роми Шнайдер, Жаклин Биссет, Софи Лорен, Джейн Фонды… не буду их всех перечислять. Самые красивые женщины – все появлялись в Альпах и, естественно, спали на этих соломенных матрасах… У меня это всегда вызывало смех, и я мечтала их поменять, но мне так и не разрешили этого сделать.

В домике была малюсенькая кухня. Там вообще невозможно было развернуться. А туалет – естественно, на улице, такая будочка для собачки. До него надо было идти метров 50. Митя был в огромном шоке. Такого туалета он не видел никогда. Митя был избалован дачей Максима Дунаевского, поэтому своими ощущениями от всего этого он со мной не поделился. Он спал в малюсенькой комнатке-библиотеке, которая находилась перед спальней. Там был удобный диван, мягкий, с прекрасными австрийскими подушками, расшитыми крестиком, и все это было безумно уютно, красиво и хорошо. Спал он великолепно под успокаивающие звуки диких животных. Домик был расположен на вершине горы, и утром Митя выбегал на альпийские луга, простирающиеся на пять километров вниз. Желто-зеленая высоченная трава застилала всю землю, и он мог через нее бежать, и его, пятилетнего ребенка, не было видно. Конечно, от этого он балдел. Макс показал ему секретные точки своего детства. Они забирались на деревья, где были построены маленькие деревянные домики. В них можно было прятаться и видеть все, что происходит вокруг. Это был восторг.

И вот после такой роскошной Вены, отеля «Захер», огромных дворцов, развлечений, галерей, встреч с красивыми людьми, катания в каретах, опыта жизни на ферме в Альпийских горах пришло время ехать в Мюнхен. В то время мерседес Макса был удивительной красоты, мой самый любимый, металлически-кобальтового цвета, с бежевым кожаным нутром. Это был спортивный двухместный кабриолет, похожий на пенал (и Макс, и я обожали именно эту модель). Сзади находилась только маленькая тоненькая полочка для чемодана. И бедный Митя в пятилетнем возрасте каким-то образом умудрился там пристроиться. Он не пикнул ни разу, несмотря на то что мы провели в дороге пять часов.

Приехали мы, когда было поздно и темно. Митя уставший. Мы открыли большие ворота и вошли в сад. Поднялись по ступенькам ко входу дома с колоннами, которые обрамляли красивую входную дверь с чугунной решеткой. Вошли в дом. Макс включил свет… Митя долго стоял, обомлевший, и смотрел по сторонам. А потом резко пробежал по всем комнатам, оглядел все и, запыхавшись, сказал: «Я люблю Мюнхен. Очень».

4.5 Митя в немецком детском саду

Обучение немецкому и способность чувствовать мир на другом языке

Митеньке было пять лет. В России я наняла ему учительницу, и он мог, переступая свое стеснение, кое-как начать разговаривать с Максимилианом по-английски, но находиться на территории Германии без немецкого языка было совершенно невозможно. Я знала о том, что существуют лингвистические системы погружения, когда у ребенка нет доступа к тому, чтобы говорить на своем родном языке какое-то количество времени в день. Это жестокая практика, но она работает совершенно феноменально.

И, на удивление, детский садик находился за углом нашей улицы Über der Klause. Надо было выйти из дверей, повернуть налево, и буквально через два дома, на следующем повороте, стоял очень красивый частный четырехэтажный особняк. Вот там, в большом саду, на первом этаже, находился детский сад. Я долго мучилась перед принятием решения, но все же привела в него Митю.

И минимум три раза в день я ходила и, раздвигая прутики в заборе, подсматривала за тем, что происходит в саду. Все дети общались, играли, бегали, смеялись. А мой Митя сидел отшельником и играл с машинкой или еще какой-нибудь игрушкой, которую он взял из дома. Это всегда была одна и та же картинка. Иногда он сидел в отдалении и просто смотрел на детей, слушал их. Не могу описать, как я страдала. Я сказала Максу, что это идиотская система, что она вообще ни фига не работает и надо срочно что-то делать.

И именно в тот вечер, когда я призналась Максу, что я больше не могу так мучить Митю, что его надо вытаскивать из этого дурацкого сада, к нам в гости пришли сестры Максимилиана, Мария и Имми, а с ними наша мамочка, баронесса Ноэ фон Нордберг. Все пришли, уютно уселись у камина, стали радоваться каким-то сладким лакомствам. Митенька тоже сидел вместе с нами. Все говорили на немецком языке. Мне было непросто, потому что половину я не понимала, хоть и ходила в школу.

И вдруг, представьте себе мое удивление, ни с того ни с сего ребенок в диком темпе начинает говорить на чистом немецком языке без акцента! Он говорит на такой скорости, что даже они ничего не понимают. Он им говорит, что-то доказывает, что-то показывает, и меня начинают захлестывать восторг и мой темперамент, я включаюсь в разговор. И в это время мудрая Мария Шелл медленно и властно кладет свою руку на мою. Я поворачиваю на нее голову и понимаю, что мне нужно срочно заткнуться, чтобы я не сбила этот поток, когда ребенок вдруг сам может осмыслить то, что он говорит на новом языке.

Это был такой шок для всех. Как и обещали в книге, прошло ровно три недели – и Митя заговорил на немецком. Он все равно не очень-то дружил с другими детьми, потому что был выращен бабушкой и в детский сад никогда прежде не ходил. Как Маленький Принц, он жил своей удивительной, знакомой и присущей только ему жизнью. Но теперь в нее добавилась способность чувствовать мир на немецком языке.

4.6 Семья Шеллов

Битва сестер, история Мутти. Митя узнает слово «голодный». Ангел на первое Рождество в Мюнхене

Семья Шеллов была очень крепкой, безумно крепкой.

Я никогда не забуду замечательную историю, которую рассказывал Макс. Как-то во время летних каникул в Австрии их мама с папой дали каждому ребеночку по прутику, а именно: Карлу, Марии, Максимилиану и Имми. Они сказали: «Ну что, детки, вы сможете переломить эти прутики?» Четверо детей переломили прутики. Тогда они им дали каждому по четыре прутика и попросили переломить их, и никто из детей не смог этого сделать. Даже самый старший, Карл. И тогда родители сказали: «Вот смотрите, вас четверо. Если вы будете держаться вместе, вас никто никогда не сможет сломить. Только вместе! Не вместо, а вместе». Боже мой, какой потрясающий урок! Нам всем надо этому учиться. Да, пусть Карл сбежал из семьи в 16 лет, поехал искать счастья в Бразилии. Занялся бизнесом, сделал большие деньги, остался более или менее независимым от некоторого террора его сестер и баронессы-мамы, с которой, однако, он сохранил потрясающие отношения.

А вот Максимилиана, Марию и Имми разорвать не смог никто. Поэтому «определенные» люди в СССР предупреждали меня – это настолько крепкая семья, что я в нее войти никогда не смогу, сестры не пустят.

А их мама, Мутти, жила между тремя точками: особняком Марии Шелл в Вассербурге (Германия), особняком Карла в Лугано в итальянской части Швейцарии (с видом на озеро и пальмами, где гораздо теплее заснеженного Вассербурга) и альпийской фермой в Австрии. Она всегда говорила, что первые три недели, когда ты находишься в Альпах на высоте 1300 метров (самая удивительная высота для здоровья, именно поэтому всех спортсменов перед Олимпийскими играми отправляют именно на эту высоту тренироваться), идет восстановление организма. Если ты пробыл в Альпах три месяца, то ты на год себе продлил жизнь – она была в этом абсолютно уверена. Это была ее семейная точка, она спала в избушке на первом этаже, у нее была очень уютная маленькая комнатка с железной постелью, камином, четырьмя маленькими окошками, с такими изумительными занавесочками в розовый квадратик – она расшивала их кружевами… И сколько же мы с детьми перенесли, мотаясь между двумя странами и спасая эти Альпы… Но об этом позже.

Мутти обожала готовить и делала это изумительно. Будучи актрисой в юности, она должна была выживать и тащить на себе огромную семью (потому как муж у нее был поэтом-вольнодумцем, зависел от вдохновения, писал потрясающие поэмы и стихи, которые не продавались). Поэтому, когда они жили в Цюрихе, на Кульманштрассе, 49, она содержала весь их «кукольный домик» и спонсировала всех (она открыла актерскую школу и всю жизнь проработала как лошадь).

Когда семья только убежала от нацизма, Мутти как женщина аристократических корней нашла для своей семьи потрясающую отдельную квартиру в огромном дворце под Цюрихом. Никто в этом дворце не жил, они могли пользоваться колоссальной кухней и триумфальным огромным садом с аллеями со специально высаженными деревьями. Дети не были брошены в непонятную малюсенькую квартирку. Макс всегда с восторгом описывал это время! Он был совсем маленьким, ему было в то время 8–9 лет.

Так как содержать все хозяйство было очень трудно, его сестру Марию Шелл отдали в детский дом. Там она изучала актерское мастерство. Она снялась в первом фильме в 16 лет. Удивительнейшая женщина. Имми, вторую сестру, также пришлось отдать в детский дом, но ее то забирали оттуда на Кульманштрассе, то возвращали обратно. А Макс жил в доме постоянно, в своей невероятной шестиметровой комнате, которую я никогда в жизни не забуду.

Годами позже, в поместье Марии, которое располагалось в Вассербурге, в часе езды от Мюнхена, происходили самые большие праздники. Боже мой, какая же там была красота! Я таких красивых поместий не видела никогда в своей жизни. После въезда в огромные арочные ворота нужно было долго ехать по огромной территории до парковки у большого дома с огромной дверью. Архитектура этого дома была уникальна, потому что весь дом был практически круглым. Из огромных стеклянных окон в виде арок открывалась сногсшибательная панорама, и все это было изумительно. Ты словно находился в аквариуме и мог видеть все вокруг. Центральная комната была закругленной и проходила каким-то непонятным полукругом, заходила на кухню, потом опять куда-то исчезала, потом откуда-то появлялась и выводила нас на очень красивую винтовую лестницу из мрамора. Даже ванная комната в этом доме была в виде ракушки из чистого малахита! Я, конечно, такой эстетики никогда не видела.

Но самое главное для меня, для отшельницы, – это безумный вид из окон. Дом располагался на горе, а вдали находились леса, поля… речка протекала буквально по территории. Она была очень извилистой, и в конце этой реки был виден крестик на католическом костеле, и это все сливалось с горизонтом и давало тебе чувство такого колоссального умиротворения, такого, что об этом невозможно забыть никогда.

Митя очень любил ездить в этот роскошный дом. Конечно, для него все было интересно. Он любил сидеть в пижаме на бархатных диванах и наслаждаться потрясающей панорамой. Именно в этом доме он получил первый урок от самой Марии Шелл. Это было очень занятно. Мария спросила его: «Mitenka, bist du hungrig?» («Митенька, ты голоден?») Митенька на нее посмотрел своими красивыми пятилетними глазами Маленького Принца и спросил: «Was ist das hungrig?» («Что такое голодный?») Ха-ха-ха, ребенок, выросший в семье командира – мамы Наташи, в семье, где все было по графику, где все надо было есть и никто не спрашивал тебя, хочешь ты это делать или нет. И здесь мы подошли к интересному моменту… Мария внимательно выслушала Митю, ничего не сказала и просто ушла к себе в спальню. Это был вечер, в районе шести часов, она много читала, у нее было огромное количество работы, большое количество сценариев. Мы с Максом в это время были у себя дома. Митя поехал в гости, у него были развлечения, его возили, ему показывали Вассербург – очень небольшой, но безумной красоты город, – и он был счастлив.

Как рассказывает Мария, в районе 10 вечера раздался стук к ней в дверь. Мария ждала этого стука. Это был маленький Митя. Он смотрел на нее голодными глазами и сказал: «Tante Maria, ich bin hungrig» («Тетя Мария, я голоден»). Мария захлопала в ладоши, потерла свои руки и сказала: «Ага, наконец-то, мы познакомились с этим чувством! Теперь мы знаем, что такое быть голодным. Что ж, пошли». Они спустились со второго этажа на первый, прошли сквозь кольцеватые, витиеватые, ракушечные, змеиные комнаты и оказались на очень красивой огромной кухне. Она открыла холодильник, и там находились заранее купленные филе-миньон от ее мясника. Мария раскалила сковородку, бросила на нее много сливочного масла и стала выкладывать маленькие филе-миньончики. Сколько их было, она не помнит. Митя такой вкусноты, может быть, и не ел никогда, потому что Мария любила использовать очень много масла. Итак, объевшись мяса с кровью, он был счастлив и ушел к себе в комнату, повторяя: «Hungrig – nicht hungrig, hungrig – nicht hungrig» («Голоден – не голоден, голоден – не голоден»).

Самые большие ивенты мы отмечали в доме Марии. Она настоятельно приглашала всех приезжать на Рождество и оставаться на ночь. На Рождество ставили невероятно огромную елку, подарков было гораздо больше, чем у нас, они возвышались в 3–4 горы и занимали всю комнату. И это был замечательный ужин, не такой, какие проходят сейчас. Если спросить у кого-нибудь, а что же такое Рождество, тебе ответят: собираться, напиваться и дарить друг другу подарки. Нет! Мутти читала молитвы, все вспоминали рождение Христа, и это был очень духовный момент. Конечно, в доме присутствовали две сестры – Мария и Имми, была Мутти, были дети Марии Маузи и Оливер, а также мы с Максимилианом и мой сын Митя. Вот таким уютным узким кругом это все происходило. И 25 декабря наступал самый главный праздник. Все мы собирались на семейный обед, на котором опять вспоминали все истории, обязательно обращались к Библии. И я считаю, что необходимо хранить традицию.

Но когда мы проводили Рождество в нашем великолепном доме в Мюнхене… При выходе в сад были высокие закругленные овальные окна и двери, три штуки. И именно там, перед средней дверью, стояла ёлка. Она была высокой, потому как потолки тоже были высокими. Это было очень красиво. Подарки были собраны не только под елкой, но и на огромном рояле, потому что их всегда было много. Дети уставали их открывать.

И вот через несколько месяцев после того, как Митя приехал в Мюнхен, ему предстояло познакомиться с традициями Рождества у Шеллов. Мы в то время в СССР этот праздник не отмечали (это был конец 1980-х). И Митя в первый раз в жизни услышал про рождественского ангела. На елочке должны были висеть белые волосы ангела, это традиция. Но сперва ангел эти волосы «терял» – Макс научил меня класть их под подушку, чтобы их нашли дети. Митя был настолько увлечен этой историей, что даже заплакал и сказал: «Мама, мы немедленно летим домой, в Москву! Я должен рассказать всем детям о том, что в Мюнхене живет рождественский ангел, и что у него есть белые волосики, и что он дарит всем детям на планете подарки. Почему у нас дома никто не знает про этого ангела?» Я даже расплакалась. Это было так красиво, так трогательно, его забота обо всех детях на планете. Молодец Митя.

Еще во времена фильма «Петр Великий» меня предупреждали о том, что семья Шеллов крепкая и сестры никогда не допустят никакую женщину к Максимилиану. Да, естественно, у Максимилиана были романы с самыми красивыми и роскошными женщинами планеты, просто целый парад… Труднее сказать, с кем у Максимилиана не было романа – ведь в этом списке были представительницы всех национальностей: от Роми Шнайдер до «фффсех», так как сам Максимилиан говорил на пяти языках. Единственный продолжительный трехлетний роман у него был только с принцессой Сорайей, бывшей женой шаха Ирана. Они жили в огромном замке в Италии вместе, чего Максимилиан никогда не делал, потому что у него было такое правило: ночью он должен спать один, он же заядлый холостяк. Да, роман – это прекрасно. Это все было дозволено, все восхитительно, это всегда приветствовалось, поздравлялось, но не более того… Мне же пришлось столкнуться по-настоящему с этими сложностями, с защитой брата сестрами. Сестры не допускали никаких женщин рядом с Максимилианом.

4.7 Тайный футбол с величайшими тенорами планеты на фестивале в Зальцбурге: М. Шелл, П. Доминго, Л. Паваротти, Х. Каррерас

Мы с Максом часто путешествовали на юг Германии, в Штутгарт. Было очень-очень красиво, я всегда безумно любила, когда Макс был за рулем и мы с ним разъезжали по Германии, это было просто великолепно. Заработав огромные деньги и успокоившись, брат Максимилиана Карл, как и все в семье, тоже стал артистом и со своей последней женой Стефани часто давал интересные спектакли в очень красивых местах. В основном это происходило в дорогих отелях, поэтому все было здорово, изумительно и весело.

Все самое интересное случалось летом, потому что в конце лета проходил Зальцбургский артистический фестиваль. Боже мой, фестиваль в Зальцбурге, как же это восхитительно! На него приезжали все звезды, принимали участие лучшие оперы, симфонические оркестры, драматические спектакли… Там были все, насколько это великолепно! Макс играл в Зальцбурге одну из главных пьес всех времен и народов. Он стоял на сцене в Ieder Mann (на сцене – трудно сказать, потому что это было на ступеньках перед огромным костелом, который замыкал собой огромнейшую площадь). Там помещалось 11 000 посетителей. Билеты достать было невозможно. И очень часто, когда шел дождь, ни один человек не покидал спектакль: зрители раскрывали свои зонтики и продолжали наслаждаться действием, такое это было невероятное событие. На фестиваль в Зальцбурге съезжались люди из разных стран, особенно немецкоговорящие, и это было просто невероятно. Я всегда была влюблена в Зальцбург, город поэтов, музыкантов, любви, мечтаний, денег. Именно там был рожден Моцарт. Его дом до сих пор очень почитается в Зальцбурге. Я думаю, что Зальцбург – это действительно жемчужина Европы. Иногда мы останавливались в центре города, в отеле Golden Dear («Золотой олень») с самым вкусным рестораном. Ресторан надо было бронировать заранее, чтобы сидеть в нем и встречаться со всеми крупнейшими звездами.

Макс был очень известным, с ним было непросто ходить по улицам, и к тому же он был сумасшедшим отшельником, ему надо было спрятаться от всех, закрыть голову, чтобы его никто никогда не видел. Поэтому мы останавливались в изумительном отеле в австрийском стиле недалеко от центра, но в горах, с таким сумасшедшим видом на озеро, что я вам даже не могу передать – просто дыхание захватывало от этой красоты и уникальности. Боже, какие там были завтраки, какой прекрасный терпкий кофе! Его приносили в настоящих серебряных кофейниках. Как нас там залюбливали, перед Максимилианом все просто ползали, его одухотворяли, его обожали, его любили, согласны были для него сделать все.

Но самое интересное, что я хочу рассказать вам, это огромный секрет. В то время в Зальцбурге каждый год проходили концерты трех величайших теноров планеты: Лучано Паваротти, Пласидо Доминго и Хосе Каррераса. Макс дружил с Пласидо Доминго многие годы. Я никогда не забуду, когда в Праге на день рождения моей дочери Настеньки (мы отмечали ее 10 лет) пришел Пласидо Доминго и спел ей Happy Birthday. Настенька не понимала, кто такой Пласидо Доминго, но для меня, господи боже мой, это было событие, которое я вспоминаю всю мою жизнь.

А теперь секретная история. Итак, эти три великих тенора и Максимилиан Шелл больше всего на свете обожали играть в футбол. У меня вообще такое ощущение, что они все ездили в Зальцбург только для того, чтобы секретно сыграть в футбол, – им всем было наплевать на эти концерты, футбол с утра был самым главным. Вы не можете себе представить, какое удовольствие я получала, когда смотрела на этих людей, особенно на Паваротти, бегающего с мячом! Он был такой юркий и шустрый, я не могу вам передать. И, конечно, футбольные матчи – это, наверное, самое знаменательное, самое великое и самое удивительное, что я помню в любимом Зальцбурге.

Я впоследствии часто возвращалась в Зальцбург посмотреть самые лучшие спектакли, но город без Максимилиана был совсем другим Зальцбургом.

4.8 Рождество на нашей австрийской ферме

Крестьянка Густи про деньги и хлеб. Еще одно Рождество с горой подарков

Зато какое Рождество, боже мой, какое Рождество мы справляли в Австрии, просто невероятно! Это была великолепная традиция. К нам приезжал наш менеджер Рохос, один из пяти сыновей нашей крестьянки Густи из семьи Мюнцеров. Мюнцеры жили на вершине горы рядом с семьями Шеллов целыми поколениями и обслуживали их. Так что это были наши родные и близкие люди.

Я так обожала Густи, она мне напоминала мою бабушку, я училась у нее мудрости, хваткости, ловкости и всему, чему только можно. Это была одна из моих самых любимых женщин на планете. Ей было много лет, и она действительно очень напоминала мне мою бабушку, только моя бабушка была, конечно, гораздо чище, свежее и аристократичнее. Но это все не имеет значения.

Помню, мы один раз говорили с Густи про деньги, я ей пыталась объяснить, что в СССР я много зарабатываю. Она ответила: «Не говори мне про эти глупости, я в этом ничего не понимаю. Ты мне лучше объясни, сколько килограммов сахара и муки ты могла бы в месяц купить на эти деньги? И тогда я смогу понять, о каких суммах ты рассказываешь». Это было так потрясающе. И такой интересный урок для меня.

На нашей божественной ферме все было настоящим. Там росла своя картошка, свои овощи-фрукты, там крестьяне пекли собственный хлеб. И там были, конечно же, животные – в том числе и те, которых забивали на мясо. Этого я не любила. Я уходила далеко, меня никто не мог найти, когда это происходило.

Жизнь была настолько удивительной, что об этом можно было только мечтать. Ягоды в саду, земляника на полях – ходи и собирай ее бидонами. Грибы росли, белые поросли. Вышел из избушки – собрал гриб…

Но я хотела бы перенестись к еще одной истории Рождества. Менеджер поместья, Рохос, приезжал в канун Рождества в наш дом на специальной машине с огромным кузовом. Мы с Максом, а иногда с Митей и Настей садились в нее и ехали глубоко в лес, на самую вершину горы. Там мы долго выбирали дерево – то самое, которое шло на заклание. Оно должно было быть большим и красивым, потому что ставилось на второй этаж высокого деревянного дома Марии, где мы все отмечали Рождество.

И когда это дерево изумительной красоты появлялось в доме, все озарялось удивительным запахом хвои и светом настоящих свечей. Максимилиан обязательно закреплял на ветвях малюсенькие красненькие свечи на заколочках, а я все время думала: «Господи, какое безумие! Если все это заполыхает, мы все сгорим, не успеем даже из дома выскочить». Тем не менее это было только так и никак по-другому. В результате через большие скандалы я пробила, чтобы рядом с елкой всегда стояло огромное ведро, полное воды. Так и стали делать.

Дерево украшали очень красивые игрушки, старинные и ценные, часто соломенные, ручной работы. Макс очень любил делать снежинки, как в СССР, когда их вырезали ножницами, и все было настолько натурально, насколько это только могло быть. А потом появлялась гора подарков. Этого я абсолютно никогда не понимала. Кто же мог все это купить, открыть и организовать? Это было, конечно, чудо. Подарков было такое количество, что они иногда были выше самой елки. У Максимилиана было огромное количество секретарш, поэтому он мог это сделать.

И вот наступало 24-е число. Я и сейчас, когда пишу эти строки, вся там, в Австрии, и вспоминаю, как это было трогательно, по-семейному, как это было красиво, как дети открывали подарки, а мы радовались. А потом и взрослые открывали подарки, которые мы покупали друг другу целый месяц, в беготне.

Вернемся назад во времени. Как же случилось, что Наташа Андрейченко, дочь властной мамы Лидии Васильевны и отца-дружочка Эдуарда Станиславовича, стала Натальей Шелл – женой Максимилиана Шелла?

И кто помог им встретиться?..

5. Семья Михалковых-Кончаловских

5.1 «Я хочу вас снимать»

Первая встреча на лестнице. Съемки «Сибириады» и сцена изнасилования Насти

Вся семья Михалковых-Кончаловских – потрясающие, удивительные люди, прирожденные аристократы из древнего дворянского рода, который известен со времен Ивана Грозного (XVI век). Вряд ли в России сейчас найдется более известный род с таким же числом выдающихся и талантливых людей – среди них есть воины, политики, культурные деятели, и в каждую эпоху – приближенные к монархам. Род Михалковых связан и с Л. Н. Толстым, и с Н. В. Гоголем, и с М. Ю. Лермонтовым… А Наталья Петровна Кончаловская, жена Сергея Владимировича Михалкова, ведет свой род от художников В. И. Сурикова и П. П. Кончаловского. Но о ней рассказ будет позже…

Так вот, моя встреча с Андреем Сергеевичем Кончаловским произошла на лестнице киностудии «Мосфильм». Я помню, что я была в кабинете Сергея Федоровича Бондарчука, мы обсуждали фильм «Степь», в котором я принимала участие. И после этого я, круглоплотненькая, широкощекенькая, вышла из его кабинета и стала спускаться вниз.

На лестнице стоял мужчина, очень красивый. Он сказал мне: «Я хочу вас снимать в своем фильме». Это был Андрей Сергеевич Кончаловский. Позже у нас случился мимолетный роман (я думаю, что с Кончаловским у всех актрис случался роман, это было нормальным явлением).

Никогда не забуду своего ощущения. Я была очень молодая, стеснительная. Но он был галантным, настоящим джентльменом. Очень красиво ухаживал, возил на своей вольво по Москве (я до этого никогда не ездила в иномарке). Это было удивительно. Мы приезжали в квартиру бабушки на Коровинском шоссе, в хрущевку. Это было так далеко, и я страшно смущалась, иногда для раскрепощения выпивала рюмочку-другую чего-нибудь горячительного. Как-то раз он пригласил меня поехать с ним в Ленинград. Это было ошеломительно. Впервые я путешествовала в вагоне СВ, где в купе были только две постели.

А однажды мы встретились в коридоре с Леночкой Кореневой. Для меня это было божество, я ее настолько любила после «Романса о влюбленных». Просто богиня, я считаю. Она пробегала мимо и, окинув меня взглядом с головы до ног, конечно, сразу же все поняла. Ленка переживала по-настоящему. Их связывала серьезная жизнь, и отношения, и творчество… А наш роман с Андреем Сергеевичем закончился так же быстро, как и начался. Я немножечко попереживала, потому что он вдруг появился на киностудии «Мосфильм» с актрисой Лив Ульман, очень большой звездой, шведкой, которую он и снимал потом в фильмах. И сказал мне, что влюбился, когда полетел в Швецию. Поначалу было больно, как-то очень уж скоропостижно все случилось, но ничего.

Андрей Сергеевич сразу предупредил, что подготовка к фильму будет очень серьезная и большая. Надо сказать, что в картине был просто божественный актерский состав: и Людмила Гурченко, и Никита Михалков, и Сергей Шакуров, и Охлупин, и Виталий Соломин, и Елена Коренева – это восторг, не передать словами. Кончаловский приказным тоном сообщил, что все обязаны посещать скрининг, показы фильмов. Мы просмотрели всю русскую классику, начиная от «Броненосца „Потемкин“», и всю французскую и американскую классику. Мне тогда было всего 19 лет, и просмотр таких шедевров, как «Охотник на оленей» (The Deer Hunter) или «Пролетая над гнездом кукушки» с Джеком Николсоном, конечно, произвел на меня совершенно потрясающее впечатление. Показ происходил в небольших проекционных комнатах с красивыми креслами. Иногда в проеме двери возникал свет и в зале появлялся сам Андрей Тарковский. Он обязательно смотрел какие-то кусочки, потом бегом-бегом покидал нас и шел к себе в павильон, где у него были съемки.

Таким образом уже 19-летней студенткой я оказалась на киностудии «Мосфильм». Тогда это трудно было себе представить. Но ведь до поступления во ВГИК (Всесоюзный государственный институт кинематографии) я училась одновременно в университете имени Ломоносова и в трех школах: образовательной, музыкальной и балетной. Справлялась же с программами! Может быть, именно потому Бондарчук мне разрешал сниматься, что он понимал: я выдержу все.

«Сибириада» стала моим пятым фильмом. Первым была «Степанова памятка» по сказам Бажова (киностудия «Ленфильм»). Вторая картина – «Колыбельная для мужчин» (киностудия им. Горького). Третья – «Долги наши» (снова легендарная киностудия «Мосфильм»). И четвертая работа – фильм «Степь» с Сергеем Федоровичем Бондарчуком. После этого, летом, мы начали съемки «Сибириады».

Помню, как однажды Кончаловский сказал, что устал от наших актеров, которые выходят на площадку совершенно неподготовленные, им надо все объяснять, рассказывать, вести на площадке, как детей. Самыми «играющими» он считал американцев. Говорил, что в Соединенных Штатах актер приходит на площадку готовым, с ним вообще ничего не надо обсуждать, он знает текст и по команде «Начали» или «Мотор» сам включается в процесс игры. Я тогда безумно испугалась, потому что к таким профессионалам точно не принадлежала. Андрей Сергеевич возился со мной очень много. Господи, благослови его! Это невероятно. Он мне рассказывал, как играть. Помню, как он Павла Кадочникова учил проводить клубникой по моим губам, чтобы это было сексуально. Он все время объяснял, что надо делать, он возбуждал актеров (и мужчин, и женщин). Он поистине творил на площадке чудо.

Никогда не забуду, как мы снимали сцену изнасилования Насти Охлупиным в сарае. Были такие подробности… Например, когда он на мне разрывал рубашку и бросал меня на сено (дальше «стоп» и монтажный стык), Кончаловский-режиссер подходил ко мне на одну секунду, трогал мои соски, возбуждая их, и сразу же кричал: «Камера!». Это происходило в присутствии всех остальных, и я очень стеснялась, но понимала, что если просто разорвать рубашку и бросить, то ведь ничего не происходит. Для меня, конечно, вот это было постижение чего-то нового, неведомого. Но результат-то какой, какой сумасшедший феноменальный результат, просто потрясающий!

Съемки в «Сибириаде» стали огромной актерской школой для меня. И я страшно благодарна режиссеру Кончаловскому – как же многому он меня научил. Конечно, я была просто рыхлым мягким тестом, ничего не понимающим, но я всегда любила учиться, я воспринимала, впитывала, чувствуя, что это не просто съемки, а создается настоящее искусство.

Я научилась слушаться режиссера. Бывает, конечно, что режиссеры не очень интеллигентные, умные, гениально творческие, таких и слушать как-то не хочется. А Андрей Сергеевич – это было погружение в истину, это была настоящая потрясающая школа. Это было очень интересно. Кроме того, я ведь работала с настоящими киногигантами нашей страны.

5.2 Хулиганства на Николиной Горе

Катание в садовой тачке и урок от семьи аристократов

А после съемок, В доме Кончаловских на Николиной Горе часто проводились удивительные вечера, проходили потрясающие тусовки. Никогда не забуду мать Андрея Сергеевича, Наталью Петровну. Я ее так любила, эту удивительную, благороднейшую, наикрасивейшую, наидобрейшую женщину. Чего стоит одна только ее песня «Мы руки матерей запомнили навечно…». Господи, благослови ее. Так случилось, что мы с Натальей Петровной хорошо общались. И почему-то она ко мне проявляла серьезную симпатию.

И тем не менее хулиганила я у них на территории очень сильно. На Николиной Горе были расположены два дома. Первый принадлежал Никите Михалкову и Андрею Сергеевичу Кончаловскому (у Кончаловского был второй этаж, а у Никиты – первый). Когда у нас были отношения, я часто приезжала к Кончаловским на второй этаж, поэтому мы и познакомились с Натальей Петровной.

А второй дом был из чистого дерева, бревенчатый такой, красивый. В нем хранились божественные произведения искусства, картины Петра Кончаловского, художника, отца Натальи Петровны, и т. д.

Во время вечеринок удивительный красно-бронзовый напиток из хрустальных графинов лился рекой. Это была так называемая «кончаловка» – водка, настоянная на черной смородине, их семейный секрет. Наталья Петровна всегда предупреждала гостей о том, чтобы они были аккуратны, что это не вино, это водка! Но было так вкусно… Никто просто не мог поверить, что пьет не сок, ведь не ощущалось никакой крепости. Совершенно случайным образом напивались абсолютно все, даже не желая этого. А потому можно себе представить, что происходило…

Например, в один из вечеров у Андрея Сергеевича и Никиты Сергеевича гостил Николай Двигубский, художник, хороший друг Кончаловского, с которым они снимали «Сибириаду» (он жил, вообще-то, в Париже, но в тот момент находился в СССР, потому что только женился на Наталье Аринбасаровой и начал воспитывать сына Андрея, Егора Кончаловского). Все хорошо выпили. С нами была одна из жен Андрея Сергеевича, француженка по имени Вивьен. То же самое было и с ней. Да и я была не в лучшем виде. Но к моменту, когда ко мне подошла Наталья Петровна, я была еще ничего. Она внимательно меня осмотрела, подошла очень близко и сказала на ушко: «Ребенка уведи отсюда, пожалуйста, немедленно за ворота, идите гулять на речку или на пруд». Я схватила Егора Кончаловского, которому тогда было лет 11, и мы с ним пошли гулять. Я не думала даже, что он ребенок, он был очень умный, очень красивый, образованный, воспитанный мальчик.

Мы просидели у реки очень долго, о чем-то с ним говорили, а потом вернулись. Егор пошел спать, а я решила, что можно бы и жахнуть стаканчик сока под именем «кончаловка»… И шоу началось.

Возле меня оказался Сергей Капица, академик, профессор. То, что было дальше, мне уже потом рассказывали Андрей Сергеевич и Никита, умирая от смеха. Капица, будучи тоже в невменяемом состоянии, посадил меня на огромную садовую тачку и возил по всему огромному саду. Мы мяли цветы, кричали как сумасшедшие… Два раза из дома появлялась Наталья Кончаловская и просила прекратить это. Но я, конечно, ослушалась.

Бардак продолжался. Дело дошло до того, что я захотела покататься на жигулях академика. Он спросил: «А ты вообще умеешь водить машину?» Я сказала: «Ну конечно, я в совершенстве вожу машину». Села за руль и поехала прямо в ворота, разбив их. Раздался страшный треск. Опять, бедная, выскочила Наталья Петровна, а Андрей Сергеевич и Никита (оба в трусах) стояли и наблюдали за этим шоу. Они видели, как я с грязными, абсолютно черными руками лазила по земле, собирая какие-то цветы для Натальи Петровны.

Кончаловский тогда рассказывал, как он сказал Никите в это время про Капицу: «Смотри, смотри, он думает, что она сейчас ему даст. Ха-ха, ты от нее дождешься, чтобы она тебе дала, ха-ха-ха».

И все это происходило, пока Наталья Петровна не вышла в третий раз и не сказала: «Так, Наташа, немедленно в дом, прекратите хулиганить и закройте ворота, пожалуйста. Ворота закрыты?» – «Конечно, Наталья Петровна, ворота закрыты». А ворота, сломанные, лежали на земле.

Спала я в ту ночь в великолепной комнате со старинным портретом какого-то великого русского поэта, чуть ли не Лермонтова. Меня разбудили стуком в дверь. Я очень боялась спускаться вниз, предчувствовала, что будет неладное. И самое страшное, что у меня не было возможности вечером помыть руки. Они были черные-черные, до самых локтей.

Когда я все же спустилась вниз, за столом сидели Наталья Петровна, Никита Сергеевич и Андрей Сергеевич. Они не обратили на мой приход никакого внимания. Это был потрясающий спектакль. Они вели беседу на французском языке, а меня просто не существовало. Я не знала, что делать. И сразу вернулись ко мне мое стеснение, мой страх, которого не было, когда я пила.

И я опять вспомнила свою жестокую маму. Меня начало трясти, я заплакала. Было так стыдно! Я просила прощения, но никто абсолютно не обращал на меня никакого внимания. Эти красивые аристократичные люди продолжали свой завтрак и разговоры на французском. Вы знаете, это был настолько удивительный воспитательный момент. Я этого не забуду никогда.

5.3 История моего исчезновения

Выпускной, «Сибириада» и Эрик Маркович Вайсберг. Голые купания в реке

Вообще, Андрею Сергеевичу я доставила огромное количество хлопот и неприятностей своим сложным (буйным и страстным) характером во время съемок. Так, помню, случилось мое исчезновение на три дня, которое мне никто не мог простить. Дело в том, что у нас был выпускной вечер во ВГИКе (ведь «Сибириада» снималась несколько лет, в этой картине четыре серии). И вот после выпускного мы, естественно, поехали праздновать к одной из наших студенток, которая жила тогда в квартире на Старом Арбате, в Мясниковском переулке. Ирина Бразговка. (Кстати, в дальнейшем у Кончаловского был роман и с ней тоже.)

А фильм снимали в городе Калинине, в трех часах езды от Москвы. Я загуляла так, что забыла совершенно о съемках. А пропустив один день, уже не понимала, что мне делать. Думала, что вообще не поеду, потому что было очень страшно.

В то время я была влюблена до умопомрачения в продюсера картины, великого Эрика Марковича Вайсберга. И Андрей Сергеевич кричал на него страшным голосом: «Это твоя баба, уходи с площадки, езжай куда хочешь, ищи ее!» Был объявлен розыск. Каким-то образом Эрик Маркович нашел этот адрес. Мои однокашники (весь курс) успели предупредить меня, что поднимаются люди из съемочной группы. Я не знала куда бежать. Схватила какой-то матрас и села под письменный стол (раньше были такие, с двумя тумбами по бокам), накрывшись этим матрасом. Поэтому меня не смогли найти.

Но после двух суток я поняла, что надо идти сдаваться. Не помню, как это случилось. Наверно, я позвонила на киностудию «Мосфильм» в кабинет продюсера фильма Эриха Марковича Вайсберга и сказала, где нахожусь, призналась: «Ты был прав, когда ты приезжал, я пряталась. Надо везти меня на съемку». Он был так счастлив, потому что артисты ждали. Они, конечно, высказали мне свое «фи», но больше всех возмущался Никита Михалков. В то время он уже был великолепнейшим режиссером и снял фильм «Свой среди чужих, чужой среди своих». И он кричал своим

красивым голосом: «Я никогда, никогда не буду тебя снимать, запомни это!» Надо сказать, что Никита Сергеевич держал свое слово несмотря на наши дружеские отношения. Я всегда его очень любила, всю семью любила – и Танюшу, и детей, – да я и сейчас всех люблю.

Еще был случай, уже в городе Калинине, когда нас пригласили в какой-то дом. Честно говоря, хозяйка дома была очень неприятной женщиной огромных размеров, злая. У нее была большая трехкомнатная квартира в каком-то доме практически на Москве-реке. И мы пошли втроем: Саша Панкратов, господин Кадочников (величайший-величайший актер, очень красивый мужчина, даже в свои 64 года) и я.

Все хорошо выпили. И вот эта женщина стала заманивать Кадочникова к себе в спальню. А он безумно-безумно этого не хотел, буквально руками держался за дверь, чтобы его не затолкнули внутрь. Такой интеллигентный, воспитанный человек, стройненький, худенький, и такая гора на него надвигалась. Помню, я схватила его за руку, боком надавила на эту тетку, и она, пьяная, упала в спальне, а мы с Кадочниковым побежали.

Уже было утро, рассвет, появлялось солнце. И мы почему-то кубарем скатились вниз с крутого холма, на котором стоял дом. Решили поплавать, разделись догола… Пока летели вниз, а потом плавали, так шумели, что разбудили весь район. Приехала милиция и выловила двух голых золотых рыбок. Кадочников кричал, что он народный артист Советского Союза, который играл Мересьева, а милиция смотрела на него и говорила: «Да вы хулиган, а не Кадочников, вы сейчас с этой, непонятно кем…» А я пыталась закрыться как-то, мы же голые. Нас отвезли в участок и сказали, что нам дадут по 15 суток за хулиганство.

Выручил опять Никита Сергеевич: «Я сейчас все сделаю, все организую, договорюсь». Он едет в участок и объясняет, что это действительно Кадочников, а с ним действительно артистка, и что мы снимаем фильм, забирает нас и везет на площадку. Естественно, когда мы появились, с нами опять никто не разговаривал, потому что мало того, что мы сдвинули график и нас ждали люди, еще и, ко всему прочему, такие неприятности,

Да, в 1975 году в России алкогольные возлияния были просто частью жизни. Люди собирались вместе, съемки происходили всего лишь семь часов в сутки, максимум восемь, не как сейчас, 12-14-16 или вообще 24 часа. Артисты много общались друг с другом, и выпивка была настолько привычна и естественна – как пойти поужинать. Поэтому вот такие истории иногда происходили на съемочных площадках.

5.4. Ночь в Сибири

Влюбленность и приезд в Сибирь «Я просто хочу тебя поцеловать…»

Я уже упоминала, что на съемках безумно влюбилась в продюсера фильма Эрика Марковича Вайсберга. Он был гораздо старше меня, где-то на 23 года. Это был очень красивый мужчина, порядочный, воспитанный человек, джентльмен. Он ничего не предпринял для того, чтобы у нас случился роман. Просто в один из вечеров, когда я была в очень хорошем настроении и страхи, и волнения покинули меня (опять же под действием алкоголя), я очень уверенно, быстрым шагом подошла к нему, схватила за руку и просто увела на глазах у всех. Был Кончаловский, были все. Итак, это произошло, но не по его инициативе.

Хочу сказать, что человек он был очень семейный, приятный и очень порядочный. Я никогда не забуду, с какой любовью и восторгом он говорил о своих детях, о Марюсе, которому тогда было пять лет (он его называл «мой любимый батон»), и Юргасе, который был постарше. В дальнейшем я встретилась с этими ребятами уже в Лос-Анджелесе. А в то время он мне сразу сказал, что семья для него – это святое. Никогда не забуду, как мне было грустно и как я по-детски тупо ревновала его, когда он однажды признался, что его жена Данга сказала ему: «Надо же, какой у тебя, однако, хороший тренер появился». Это мне объяснило, что Эрик Маркович продолжал свои отношения с супругой.

Но во время съемок «Сибириады» моя влюбленность так хлестала меня по щекам и не давала спокойно жить, что, когда снимали в Сибири, я решила полететь на съемки (хотя в третьей и четвертой сериях не участвовала), чтобы сделать Эрику сюрприз. Я прилетела глубокой ночью, села на какой-то огромный тяжелый грузовик (с такси тогда, да еще ночью, было очень плохо) и уговорила водителя везти меня в эти дебри. Мы ехали с ним 1,5 часа по разбитой дороге, которая нас бросала слева направо и справа налево, но доехали до этой гостиницы. Ранним утром я постучала к Эрику в номер и сказала: «Я ничего от тебя не хочу вообще, я просто хочу тебя поцеловать. Я приехала для этого». Я просто его поцеловала и вышла из комнаты, потому что внизу люди уже собирались для завтрака. Боже мой, что же было с Андреем Сергеевичем Кончаловским, когда он увидел меня. Мне показалось, что он даже взревновал чуть-чуть.

Самый счастливые времена моей жизни, когда я могла быть на природе. Ветер дул навстречу нашему счастью, мы с моим папой и с моей двоюродной сестрой Мариной сидели на стогах сена, которые так пахли! Фото сделано в нашей деревне, в Подольнихе, на Пестовском водохранилище

Мой папа

Моя мама

С моей мамой – бабушкой

Четыре поколения. Москва

Великая русская женщина – моя бабушка в возрасте 96 лет

С моей бабушкой

Господи, бедная «Сибириада», чего у нас только не было, как они со мной мучились… Спасибо большое, что все прошло и что все как-то нормально друг к другу относятся и любят друг друга. Это невероятно.

5.5 Пророчества А. Кончаловского

«Серый волк» Кончаловский и споры о богатом муже

И вот Каннский фестиваль, где мы представляли картину «Сибириада». Специальный приз. Присутствовали министр кинематографии Филипп Тимофеевич Ермаш, Андрей Сергеевич Кончаловский, Никита Сергеевич Михалков, Людмила Гурченко и я.

После премьеры были встречи с великими режиссерами, продюсерами. И все, конечно, подходили к Андрею Сергеевичу и спрашивали про меня, потому что сцена в конце первой серии, когда Настя после попытки изнасилования убегает из деревни раз и навсегда, бежит к реке, еле придерживая разорванную рубашку, снята Андреем Сергеевичем просто гениально. Моя грудь летала из стороны в сторону, и это производило на мужиков такое впечатление, что они просто охреневали, потом бежали к Кончаловскому и говорили: «Я женюсь на ней, я женюсь на ней».

И вот был момент, когда Кончаловский мне сказал: «Так вот, ты молодая, жизнь впереди, 21 год, надо выйти замуж за богатого иностранца и делать все что хочешь». Я удивилась: «Как это так? А как же влюбленности мои? А как я вдруг? Как это, просто так продать себя или что? Я же могу влюбиться, я же такой человек, мне же необходимо…» – «Ты что, дура? Да ты покупать себе будешь любую любовь».

Я помню эту фразу. Тогда я была возмущена, сказала, что он нехороший, как так можно говорить со мной: «Вы как серый волк рассуждаете, я этого не понимаю». Мы даже повздорили. Я была молодая. Но интересно, что потом жизнь сложилась так, как ее предрекал Андрей Сергеевич Кончаловский. Я ведь для этого ничего не сделала.

Именно Андрей Сергеевич подсказал режиссеру и продюсеру NBC Лери Шиллеру взять меня в фильм «Петр Великий» на роль царицы, первой жены царя Евдокии Лопухиной. Да… И чего только не случается в жизни. Я очень уважаю Андрея Сергеевича. Он умница. Спасибо ему большое за весь опыт, за все знания, которые он мне передал. Даже к нетрадиционным методам лечения, призванным помочь организму самоисцелиться, приучил меня именно он. При заболеваниях он ничего не ел, никогда не принимал никаких таблеток, просто пил замечательный чай с медом и большим количеством лимона. А вообще, он был здоровяком.

Помню, когда меня везли на киностудию «Мосфильм» и я спрашивала: «А где Андрей Сергеевич?», мне говорили: «Да он сейчас бежит по мосту в сторону набережной Тараса Шевченко. Мы только что проезжали, видели». Это было невероятно. Он настоящий мужчина. И до сих пор выглядит настолько роскошно, настолько молодо. всем в пример. Я просто преклоняюсь перед этим человеком. Он работает, создает уникальные произведения, он активен и красив в свои 87 лет. Обожаю и благодарю.

6. Ночь. Смерть. Кладбище. Смертельное сражение за целомудрие

Съемки и учеба во ВГИКе по ночам. История о первой рюмке. Возвращение к жизни

Очень не хочется возвращаться в те годы. Это история о трагедии, которая случилась со мной в возрасте 19 лет, за которую два тринадцатилетних подростка были осуждены на 18 лет строгого режима. Плюс еще взрослый таксист…

Наверное, вы можете себе представить, что все было очень серьезно – иначе бы никто не отправил подростков в лагерь строгого режима, из которого не выходят.

Итак, мне было 19 лет. Поступив на курс Бондарчука во ВГИКе в 17-летнем возрасте, в 1973 году, я пахала как лошадь и была единственной студенткой, которой Сергей Федорович разрешал сниматься в кино, – мне и Андрею Ростоцкому.

Это абсолютно феноменально. Видимо, он знал, что я пахарь и трудоголик, что на меня можно положиться. Более того, когда мы с Сергеем Федоровичем и итальянцами снимали «Тихий Дон», к нему обратились американцы с просьбой отпустить меня на съемки фильма «Сталин» в роли жены Сталина Надежды Аллилуевой – и Бондарчук согласился. Сказал: «О да, эту отпускайте, она все успеет, она везде все сделает». Но господа продюсеры, итальянские макаронники, не только своровали весь бюджет фильма и положили гениальное произведение киноискусства на полку, но и не допустили меня сниматься, заявив, что у них играют только большие артисты, удостоенные «Оскара».

Мой первый фильм «Степанова памятка» был снят на киностудии «Ленфильм» по сказам Бажова «Хозяйка Медной горы» и «Малахитовая шкатулка». Я снималась в роли красавицы Танюшки, малахитовых дел мастера, которая была неподкупна… В один момент она даже обращается к императрице с такими словами: «Ты уж не серчай на меня, государыня-матушка, только зря мой батяня старался, не стоят все твои господишки того, чтобы по папенькиной комнате (малахитовая комната в Зимнем дворце, понимаете, да?) за милую душу разгуливать. Велика твоя сила, да есть сила и посильнее…» И Танюшка растворяется в малахитовой стене.

С этим фильмом связано очень странное событие… Мы снимались вместе с моим партнером Игорем Костолевским. Мне было 17 лет, и вы можете себе представить, что я в него влюбилась до безумия, до беспамятства. В то время он уже закончил съемки в фильме «Звезда пленительного счастья» и был супергероем, суперкрасавцем, суперлюбовником, называйте как угодно. Какой он любовник, я не очень помню, но роман у нас был серьезный. Так вот, съемка-то проходила на киностудии «Ленфильм», и я должна была (спасибо, что я пловчиха) погрузиться в бассейн с черной водой. Потом этот кадр обрабатывали так, чтобы все выглядело, словно я растворяюсь в малахитовой стене. Очень красивая сцена и эмоционально очень сильная. Воду обещали сделать 36,6 градуса. На дворе январь, страшный холод, и, как вы понимаете, вода осталась ледяная.

Жили мы в то время в гостинице «Ленинград»[2]. Я так любила эту гостиницу: с божественным видом на реку Неву, на Зимний дворец, на «Аврору». Я смотрела, как разводят мосты над рекой, любовалась дворцом, вспоминала свое детство и эпизод, как я узнала на дворцовой двери лапу орла с рубином… Я чувствовала себя дома.

Так вот, замерзла я настолько, что передать вам не могу. Когда меня привезли в гостиницу, губы были синие, мое тело тряслось. Игорь Костолевский пригласил меня вниз, в потрясающий круглый ресторан. Мы спустились, я надела какую-то шубу, сидеть не могла, меня трясло. На тот момент я еще ни разу в жизни не пробовала крепких напитков, а Игорь наливает мне рюмку водки и говорит: «Это единственная медицина, которая в этой ситуации тебе поможет. Поверь мне, я не хочу, чтобы ты пила водку, но иначе никак, посмотри на себя, тебя трясет, ты заболеешь так, что сорвешь остальные съемки». Он был прав. А мы должны были скоро уезжать в Москву, я же в это время училась во ВГИКе и не могла пропустить лекции Сергея Федоровича Бондарчука.

Передо мной стоял граненый стаканчик с водкой, а я находилась перед огромной дилеммой. Короче говоря, стаканчик этот я осушила. Помню чувство, когда тепло разлилось по всему моему телу, – это было совершенно невероятно. Я закусила, кажется, винегретом. И должна сказать вам правду, мне это, блин, понравилось! Все мои страхи, мое стеснение, моя скромность, плеткой вбитая мамой, куда-то растворились, я стала такой бодрой, смелой, я стала говорить громко и никого не боясь. И вдруг я говорю Игорю: «Ну-ка, давай второй стакан-то мне наливай», – приказным тоном. Игорь наливает. В результате мы с ним хрюкнули бутылочку и спокойненько поехали на Ленинградский вокзал. Сели в поезд «Стрела», который отправлялся в 23:55 и приходил в Москву в 08:30. Мы ехали в СВ, и жизнь блистала всеми своими красотами и роскошествами.

На втором курсе я снималась одновременно в фильме «Колыбельная для мужчин» (киностудия им. Горького) и в картине режиссера Яшина «Долги наши» (киностудия «Мосфильм»). В обоих фильмах я играла главные роли. И как я все это успевала, я не знаю, потому что съемки были связаны с частыми поездками, а во ВГИКе нужно было заниматься техникой движения, фехтованием, верховой ездой, танцами, у нас была философия, политэкономия… Честно скажу, не знаю, как я все это организовала. Помню, что экзамены мне приходилось сдавать педагогам один на один, поэтому шпаргалки засунуть было некуда, И как я через все это проходила, я не понимаю до сих пор… Но Бондарчук был прав. Каким-то образом я успевала все совмещать. И хочу поблагодарить Сергея Федоровича за такую веру в меня…

И вот трагическая ситуация, к которой я должна нас с вами подвести, случилась непосредственно из-за моей занятости. График у меня был невменяемый, поэтому я очень благодарна всем моим друзьям, коллегам, партнерам, студентам, что они подстраивались под меня и готовы были репетировать до глубокой ночи.

Все случилось 27 декабря, в страшный мороз. Я вышла из Института кинематографии в 22:30. Я помню точное время, потому что нас уже «выгоняли палками», закрывая входную дверь в здание. Я уже зарабатывала очень большие деньги и всегда могла позволить себе такси – ехать-то далеко, от ВДНХ до Долгопрудного. Я попрощалась с ребятами, они проводили меня до стоянки такси, помахали рукой, пока я садилась в машину,

И вот здесь снова случился момент, когда я услышала голос Вселенной и моей интуиции, но мое стеснение победило. Я до сих пор помню номер того такси – 1185 ММТ. Можете себе представить, я как будто сфотографировала его. Я двинулась, чтобы открыть заднюю дверь, но вдруг, о чудо, таксист наклоняется и открывает для меня дверь переднего сиденья. А это СССР, 1975 год, мне так непривычно… Я стою и не могу сделать шаг, я не хочу ехать на первом сиденье. Ночь, мне страшно. И тем не менее мое стеснение перебарывает интуицию и зов Вселенной. И я сажусь рядом с водителем. Мы едем. Разговариваем о чем-то несущественном, абсолютно не помню, о чем. Я рассказываю ему, что я студентка, что у нас репетиции поздно заканчиваются. По глупости сказала, что учусь на актрису. А на тот момент бытовало мнение, что если ты актриса, то ты, наверное, неизвестно кто, бла-бла-бла,

Так вот, мы уже в Долгопрудном, выезжаем на улицу Первомайскую. Я знаю дорогу – нам нужно ехать по прямой до конца, А водитель на большой скорости вдруг поворачивает машину налево. А слева лес и кладбище. Я говорю: «Куда вы едете? Мне надо ехать вперед, там мой дом, там». – «Я просто хочу сократить путь. Не имеет значения, как мы поедем, по улице Первомайской или по Лихачевскому проезду». Я знала, что эта дорога существовала, но это было безумием – ехать ночью через лес и кладбище!

Вот мы едем по этой страшной дороге. Потрясающая картинка. Ночь. Время где-то 23:15. Рядом только Бог и небо. Вдруг он резко останавливает машину, кладет руку таким образом, как будто меня обнимает, и блокирует дверь, чтобы я не могла выскочить. Он начинает ко мне приставать. Это так отвратительно. Гадко, грубо… Я не знаю, что мне делать. Все ужасно. Я начинаю с ним бороться…

И вдруг, о чудо, я съезжаю вниз по сиденью, а правой ногой со всей силы бью по лобовому стеклу. Он отпрянул, увидел, что стекло разбилось, и закричал: «Ах ты, сука!» И этого времени, пока он обернулся к стеклу, мне хватило, чтобы разблокировать и открыть дверь, выскочить и начать бежать по заснеженному бездорожью, сама не понимая, куда.

Кругом темно, ни одного фонаря. Я, перепуганная, убегаю на огромной скорости и… ударяюсь головой в двух парней. Вижу у них огромные ножи. Я и так напугана, а еще эти ножи. Они говорят: «Да ладно тебе, не бойся, что случилось? Мы с ножами – за елками идем». В 23:15. С ножами. На кладбище. За елками они идут. Из машины за мной тем временем выскакивает таксист, кричит: «Эта сука разбила стекло». Парни подняли свои ножи, сантиметров по 45, – и таксист бегом назад в машину, ветер свищет в разбитое стекло, он уехал.

И вот мы остаемся втроем. Я понимаю, что только стойкость духа мне сейчас может помочь. Я говорю, что мне надо выйти на прежнюю дорогу, с которой мы свернули. Объясняю ситуацию с таксистом, говорю: «Помогите мне, пожалуйста, мне надо идти, мне страшно, я одна, помогите вернуться на дорогу, может, какая-то машина меня довезет до дома…»

Они ухмыльнулись и пошли со мной: один слева, другой справа. Минут 10 идем спокойно… А дальше я ничего не помню, потому что парень слева ударяет меня в голову с такой силой, что у меня в ушах зазвенело. Я упала. Я упала и на мгновенье потеряла сознание. Когда я открыла глаза, один уже был сверху. Это так страшно, я вам не могу передать. У меня осталось только одно желание, одна мольба, чтобы не случилось изнасилования. Я, словно целомудренная девочка, должна была сохранить то, что в процессе жизни уже дарила мужчинам – но дарила в любви, в отношениях, по своей воле… И для меня в тот момент стало самым главным не перейти этот порог. И из-за этого все обернулось таким страшным образом. Они избивали меня зверски. Был выстрел. Пуля задела мне руку, и она не двигалась. Правую ладонь они разрезали ножом – она просто висела. Глаза медленно закрывались от ударов, от боли, от всего… Это продолжалось долго. Я стойко держалась.

И вдруг вдалеке проехала какая-то грузовая машина. На секунду парни испугались и вскочили, а я – не знаю, откуда взялись силы – поднялась, вся в крови, и сказала им: «А теперь, твари, вы доведете меня до той улицы, до которой должны были довести. А потом, твари, вы меня посадите в машину». Я не знаю, что это был за тон, и не знаю, откуда эти силы дал мне Господь Бог. Но я точно знаю, что они повиновались и поплелись впереди меня, а я плелась за ними по этому заснеженному страшному бездорожью. Была почти полночь.

Когда мы подошли к трассе, они снова начали меня избивать, били и били, а потом оплевали меня и ушли, исчезли. Идти я больше не могла. Я начала ползти. Я ползла по сугробам, по снегу, а за мной лился ручей крови. Я доползла до домика, где горел свет.

Очень смутно помню, как я начала кричать и на пороге появился дряхлый старик. У него дрожали руки. Знаете, многое можно пережить, но вот эту гадость. Старик налил мне водки, к которой я не притронулась, и начал ко мне приставать. А драться у меня уже не было сил. До конца жизни не забуду это омерзение. Я к тому моменту уже и старика-то не видела, у меня опухла вся голова. Я кричала ему: «Скорую помощь вызывай, идиот, милицию, тебя же, блядь, посадят, если я здесь сдохну, тебя посадят, идиот».

И вы знаете, он услышал меня. Он позвонил. Приехала милиция. Я уже ничего не видела. Меня нежно приподняли и повезли в Долгопрудненскую центральную больницу – по той самой Первомайской улице, по которой я должна была ехать изначально. Привезли, сдали. Сразу же вокруг начали бегать врачи, огромное количество, а больше я ничего не помню – я отключилась.

Помню только, что утром я почувствовала папины руки, его дыхание и спокойный голос: «Все хорошо, мы сейчас поедем домой». Я не знала, что врачи сделали мне небольшие операции, зашили одну руку и вторую. Как потом сказал папа, самое страшное, что он от них услышал, это: «Мы не знаем, есть ли глаза у вашей дочери. Открыть их и проверить – значит принести ей огромную боль, мы не можем этого сделать… привозите ее через неделю, мы посмотрим». Как рассказал папа, мое лицо было футбольным мячом сине-фиолетового цвета.

Я не знаю, как он смог выходить меня. Но он сделал это, и я так люблю его, преданного человека, моего спасителя! Мама в это время работала в Германии. Когда она вернулась и обо всем узнала (естественно, не по телефону, потому что папа сам ее боялся до смерти), у нас случился очень неприятный разговор. Долгое время я не могла простить ей этих слов. Потом поняла, что она, конечно, хотела лучшего, но в то время это положило конец нашим отношениям. Она сказала мне: «Ты что, сумасшедшая? Ты не понимаешь, что им надо было дать? Они бы тебя убили…» На что я ответила: «Нет уж, лучше тогда было бы умереть, а я вот выстояла. Я боролась за свою чистоту, я боролась за свое право остаться женщиной, я боролась за святость и чистоту всех женщин не только моей страны, но и всей планеты. И я победила силой духа, я выстояла, у меня есть лицо, у меня есть глаза, все заросло, мои руки работают. И теперь я имею право выбирать, кого хочу и как хочу, и я могу любить кого хочу, потому что я для себя сдержала слово, я осталась чистой».

Я позвонила Андрею Сергеевичу Кончаловскому, потому как мы уже были знакомы и летом должны были начать съемки фильма «Сибириада» – процесс подготовки шел в полной мере. Я позвонила ему и рассказала про весь этот ужас. Он сказал одну фразу: «Все ясно. Только Лурье». Я не поняла, что это означает. Он позвонил своему отцу, Сергею Владимировичу Михалкову, и нашел телефон того самого Лурье – их семейного адвоката. Этот человек представлял мои интересы в суде. Он был внимательный, мягкий, безумно дотошный. Он задавал такие вопросы, что жить не хотелось. Но мы с ним проделали эту работу. Он довел дело до суда, суд длился три дня. Обоим парням дали по 18 лет строгого режима. Как мне потом объясняли, из таких лагерей, особенно мальчишки по 13,5 года, уже не выходят. Амнистии им не дали.

Когда вынесли приговор, один из них, парень по фамилии Волков, вскочил со скамьи подсудимых, посмотрел мне в глаза и закричал: «Я мстить буду! Запомни, сука, я мстить буду». Я сидела, смотрела на него. Из глаз моих лились слезы. Просто сидела и хлопала глазами. Папа держал мою руку.

О случившемся знали мои лучшие друзья, актриса Гражина Байкштите, большая звезда СССР, и актер Андрей Ростоцкий. Также знали мои учителя, Ирина Константиновна Скобцева и Сергей Федорович Бондарчук. Другим студентам никто не рассказывал, все держалось в секрете, потому что и без того было трудно выдержать… Я очень боялась возвращаться к прежней жизни, очень боялась возвращаться на курс.

Ирина Константиновна проявила себя настолько феноменально, мы с ней были друзьями до последнего мгновенья, до последнего вздоха, мы с ней много говорили по телефону, и так случилось, что стали с ней близкими-близкими подружками. Я ей звонила, и, можете себе представить, это надо такую смелость иметь, я ей говорила: «Девочка моя любимая, Ириночка Константиновочка…» – вот так я с ней начинала разговор. Боже, какой чистоты, какой красоты, какого таланта был человек, я вам не могу передать! Вспомните ее роль в «Мэри Поппинс» – очень трудно играть комедийные роли. Позже все начали говорить, что вот Скобцева никакая актриса, Бондарчук ее сделал. Неправда. Скобцева актриса еще какая. А уж какой она божественной красоты человек, душевный, понимающий, это просто невероятно! Она постоянно мне звонила, спрашивала, как я себя чувствую. Сергей Федорович тоже позвонил один раз, предупредил меня, что я буду сниматься в фильме «Степь», – радостную весть принес. И где-то через месяц или полтора я смогла вернуться в строй. Это был третий курс.

Я вернулась на репетиции, я вернулась в институт, я вовсю начала подготовку к съемкам, я была занята так, что как будто закрыла эту главу своей книги с большим хлопком – шпомс! – и отложила в сторону, и практически забыла об этом.

7. Чарли Чаплин в черной коробке

«Вдруг откуда ни возьмись – появился в рот еб*сь». «Огни большого города»

Я нахожусь в своем уютном домике под названием палапа. Он похож на пирамиду. Точно так же, как и пирамиды, он упирается макушкой в небо и связывает меня напрямую с космосом. Я всегда это чувствовала, всегда знала, что именно это место – моя духовная точка. Здесь я занимаюсь йогой, намечтываю события, создаю свое учение и т. д. и т. п.

В этом домике всегда чуть-чуть как будто приглушен свет и со всех сторон находятся большие окна, почти до пола. Я вижу круговую панораму, впереди простор, а позади огромный сад, весь в зелени, и «джунгля» – хранительница моего покоя, которая идет до горизонта, до бесконечности. Я в удивительном месте. Господь меня привел, и я очень за это благодарна.

Я вспоминаю Чарльза Чаплина с его black box («черной коробкой» или «черной комнатой»). Когда ему необходимо было получить идеи для своих новых фильмов или он писал сценарий, он отправлял себя в эту черную комнату, закрывал дверь и иногда не выходил оттуда по 24 часа. Он считал, что это и есть работа: сиди и жди, и идея обязательно к тебе придет. Он был богом в этом плане – и артистом, и композитором, и сценаристом, и режиссером. Все исходило от одного человека. И он же был владельцем кинопродюсерской компании, так что он был свободен (сам себе подчинялся), так сказать.

И когда он делал фильм «Огни большого города», тот, где нищий и слепая девушка, он остановил производство ровно на год, потому как не мог найти правильный финал. И он себя терроризировал, он закрывал себя в этот черный бокс и подолгу не выходил оттуда. Так он провел целый год – и в итоге он вышел оттуда с самой главной и с самой восхитительной идеей.

Помните, в самом финале девушка узнает его по энергии? Она думала, что он мультимиллионер, потому что он всегда подъезжал на дорогущей машине своего сумасшедшего друга. И когда она вдруг потрогала лицо этого нищего, то почувствовала его энергию и поняла, что это он ее спаситель, потому что он подарил ей зрение. Чарли Чаплин мучился над тем, как она увидит его, как она сможет его узнать, это такая сумасшедше красивая сцена, что, я думаю, ради нее стоило год просидеть в черной коробке.

Вот и у меня есть моя любимая пирамида, где я создаю эту книгу. С одной стороны – бирюзовое, до горизонта, Карибское море, с другой стороны – джунгли, тоже до горизонта. Тишина, никто не мешает. Шум волн.

И из этого состояния я бы хотела поведать вам историю про моего любимого папулю. О том, как мы простились и как он ушел в мир иной… Но я уверена, что наши истинно любящие Сердца-Магниты не раз встретятся в Вечности и притянутся друг к другу.

8. Папа – мой дружочек, моя родственная душа и спаситель

Ледяные ванны для здоровья и тяжелый папин уход

Папуля был моржом всю свою жизнь, и, наверное, неспроста ему дали квартиру (двухкомнатную хрущевку) недалеко от воды.

Не знаю, как мама согласилась (она ведь работала в Министерстве просвещения РСФСР в центре Москвы), но мы переехали. Мы с папой были безмерно счастливы. Путь пролегал через милую деревушку, и это было очень красиво. Сначала большой водоем, направо дорога вела к станции «Водники», 20 минут пешком, налево – к широкому каналу имени Москвы-реки. Умиротворяющая, красивая природа вокруг. Мне очень нравилась и эта прелестная прогулка, и пляж с таким волшебным чистым песком, куда я бегала. И неудивительно, что я очень любила там плавать.

Папа не ходил, а бегал до пляжа. Практически ежедневно он устраивал пробежку – минимум час в день. Зимой до пляжа он добегал минут за пять. Ежегодно с наступлением холодов они с другими моржами рубили в реке прорубь достаточно большого размера. И он в ней плавал с огромным удовольствием всю свою жизнь. Он моржевал до 76 лет. И после того как остановился, через два года ушел… Все говорили ему: «Куда ты в таком возрасте в прорубь?» А он чувствовал, что ему это было необходимо.

Он интуитивно знал истину. Только сейчас ученые доказали, что лучшее врачевание – в ванной, наполненной льдом. Люди лежат в этих ваннах по 50 минут, если не больше. На Западе это, кстати, довольно дорого стоит. Одна китаянка, ей 78 лет, всю жизнь плавала в ледяных ручьях и выглядит на 27, максимум 28 лет. Об этом говорит вся планета. Омоложение чумовое, уходят все болезни. Это большая природная медицина. Когда я сама иду в сауну, после я обязательно прыгаю в ледяную купель. Я нахожусь в этой воде минуты две, потом выхожу, ложусь на спину… Распахну руки Богу, небу, Мирозданию и просто выскакиваю из тела! Божественно! Лежу обычно 30 минут подряд, такой у меня ритуал.

У нас в Австрии на первом этаже тоже была хорошая, правильная сауна, и после нее все прыгали в снег. Это такой шок, нереально! Тело горит, кровь приливает, кожа – как белый мрамор с красными пятнами. Выходишь из этой сауны, выглядишь и ощущаешь себя, как пятилетний ребенок, душа вот-вот из тела выскочит, это восторг!

Так вот, когда папа уходил, я, конечно же, была с ним рядом. Я всегда любила Россию, жила в России – всегда возвращалась домой, где бы я ни была (это пресса пишет неизвестно что). В тот раз я приехала надолго, жила в Дегтярном переулке, потому что в моем пентхаусе в Доме на набережной с видом на золотые кремлевские купола еще шел ремонт. Бабушка уже переехала в новую квартиру, которую я ей купила, через стенку от моей.

Это было тяжело, это было очень тяжело. Папу поместили в просторную двухкомнатную палату в больнице рядом с Рублевским шоссе. Естественно, я приезжала к нему каждый день и проводила с ним все свободное время, была с ним минимум по 5–6 часов.

Это было трудно, это было очень трудно, особенно в СССР, потому что все понимают, что происходит, но не затрагивают эту тему. Боже, как же это страшно… как будто человек не понимает, чем он болеет! Вот эти игры сводили меня с ума, Понимаете? Просто сводили с ума,

Мы делали вид, что все будет хорошо. Главврач Нина Александровна, изумительнейшая женщина, была в меня влюблена как в актрису, была очень добра ко мне, была с моим папой рядом и помогала тем, что было в ее силах. Все время, каждую свободную минуту она посвящала моему папе – так и появился этот двухкомнатный номер люкс и все остальное, Всего не перечесть. И за неделю до своего ухода папа попросил перевести его в общую палату. Он говорит: «Мне здесь одиноко, я хочу быть с людьми,» Я обалдела от этого заявления.

И вот у нас переезд. Я собираю папины вещи. Он надевает свою роскошную футболку, он приподнимает ее, чтобы мне показать: я смотрю, а на животе бугор, огромный, жесткий, как гора, метастазы, Я знала все. Он кладет на него мою руку и говорит: «Видишь, как быстро растет?» Все – только это он и сказал, Папу перевели в общую палату.

Далее состоялся очень тяжелый разговор с Ниной Александровной, главным врачом. Она говорит: «Наташа, очень страшная смерть у этого заболевания, ничего страшнее быть не может». – «Почему?» – «Потому что при злокачественной опухоли 12-перстной кишки кал человека поднимается вверх по пищеводу, заполняя дыхательные пути, и человек задыхается от кала…» Я смотрю, по моему лицу катятся слезы… Я молчу, Она продолжает: «Наташа, надо принимать решение. Я говорю как есть. Мне страшно об этом говорить, и это нелегально, но для вас я это сделаю. Мне необходимо его разрезать, с вашего позволения, чтобы ускорить его смерть. И тогда кал не пойдет наверх, А так как сил сражаться у Эдуарда Станиславовича уже нет, он просто уйдет за несколько дней от бессилия…»

Мы принимаем с ней это решение.

После операции папу сразу же помещают в реанимацию. Я вызываю сына, он успевает прилететь из Швейцарии, я встречаю его в аэропорту. В то время у нас с ним были прекрасные отношения, он был тогда, как и папа, моим дружочком, они были моей опорой, двумя столпами моего мира. Из Шереметьева мы едем прямиком в больницу. Спасибо Нине Александровне, она обо всем позаботилась. В реанимации нас уже ждут. Мы надеваем скафандры, заходим внутрь. Нам дают стулья, и мы садимся.

Папа так обрадовался, что увидел Митю, я вам передать не могу! Я тоже была бесконечно рада, что он успел, понимая, что времени практически не осталось. Я смотрела на этих двух самых важных мужчин в моей жизни. Очень долго держала папину руку, гладила его по лицу, по волосам. Носик уже заострился, энергии не было никакой вообще… А он держался и все время хотел показать, что должен был быть моим защитником. Папа сказал моему сыну: «Храни маму, она очень хороший человек». Не знаю, как он это из себя выдавил, где нашел силы. Я продолжала гладить его, стараясь максимально облегчить его страдания.

А дальше случилось то, что я до сих пор не могу себе простить, так как действовала на автомате, не подумав. Как человек чувствующий и работающий с энергиями, я хорошо понимала, ЧТО у меня на руках. ЭТО нужно было обязательно смыть. За занавеской находилась раковина с водой, куда я пошла и долго мыла руки с мылом. Но когда я вернулась к папе, он ТАК посмотрел на меня… Я прочитала вопрос в его глазах: «Брезгуешь? Не доверяешь мне?»

Слезы потекли по моему лицу. Я ничего не могла сказать… Что я ему, полумертвому, полутрупу, буду объяснять? Что здесь энергия не та? Вот это была наша последняя встреча. До сих пор думаю: «Какая же я дура, неужели не могла выйти и помыть руки где-то рядом?»

Мы посидели еще и поехали домой в Дегтярный переулок, где моя бабушка ждала Митю до трех ночи. Ей тогда было 96,5 года, просто «последняя из могикан». Мы заходим в квартиру, а она сидит в кресле в своей неизменной позе: руки сложены на палке, чистая, светлая, и ждет правнука домой. Сразу же приехал Максим Дунаевский, они с сыном обнимались, целовались, не могли натискаться – соскучились. Сели на кухне, бабушка им накрыла на стол, она всегда пекла потрясающие пирожки с курицей, все было очень хорошо, уютно и спокойно.

Максим уехал где-то часов в пять утра. Я упала на постель и провалилась в сон. Проснулась оттого, что беспрестанно звонил телефон. Я знала, кто звонил. Посмотрела на часы – час дня. Снимаю трубку. И слышу голос Нины Александровны: «Наталья Эдуардовна, все случилось… Самое главное, что я все знала и вовремя поднялась в реанимацию. Мне поставили стул. Я села. Взяла его руку. Он вздохнул и сказал мне одну фразу: „Я так устал“. Я провела рукой по его голове, как бы чуть-чуть касаясь лица, он закрыл глаза и очень спокойно выдохнул. Его не стало».

Грусть потери моего любимого папы и благодарность Нине Александровне были безмерны. Я ее очень люблю, и мы общаемся по сегодняшний день.

Почему люди так несовершенны? Почему они не ценят то, что им дано изначально? Почему одному человеку надо уйти, чтобы другому понять, что у него потрясающие родители? Как так зверски могут обращаться дети со своими родителями? В данный момент это не про меня. Я была и с папой, и с бабушкой, и с мамой до последнего вздоха. Но почему дети прерывают отношения? У меня в данный момент нет никаких отношений ни с дочерью, ни с сыном. Они сами поставили эти восклицательные знаки. И мое сожаление, эта горечь, эта невозможность ничего изменить… А может, они преследуют меня, эти ситуации? Но я знаю в глубине души: я сделала больше, чем могла. И это правда, это истина. И меня спасает только это – я сделала лучшее.

Когда умирал папа, мама не приехала в больницу ни разу. Это моя мама, она так устроена. Вот так проявлялась ее невероятная безмерная жестокость, именно поэтому я с самого детства боялась ее до смерти. Ни разу не приехала к умирающему человеку, спутнику жизни, с которым прожила 50 лет.

Папа всегда знал, какая она. Еще давно он мне сказал: «Все, что у меня есть, записано на тебя. Только так! И никак не может быть по-другому. Прошу уважать меня, я так решил: и квартира (это я ее получал) тоже на твое имя». Кстати, он уточнил, что перевел ее с согласия Лидии (моей мамы) очень давно, в начале 1990-х годов, чтобы не платить налог на наследство.

Вы знаете, когда папа лежал еще в больнице, я ездила к нему каждый день, как на работу, потому что я хотела быть рядом. Человек взял и бросил судьбу к моим ногам. Все положил, чтобы служить мне и искусству. Как он любил посещать Дом кино, как он знал всех режиссеров, его обожали все, кто со мной работал. Журналисты, которым я давала интервью, потому что он приезжал забирать газеты или журналы, он оставлял все папки, он был моим адвокатом, ассистентом, пиар-менеджером, он все делал. Его любили все мои режиссеры. Его обожали все люди, которые со мной работали.

И какое предательство со стороны мамы…

Я нахожусь у папы, а мама мне обрывает телефон и говорит: «Я не могу ничего найти». – «Чего ты не можешь найти?» – спрашиваю. «Деньги, деньги не могу найти! Я знаю, что они у него должны быть».

Я привозила папе много денег на жизнь, тысячами. Он ничего не тратил. Он все эти деньги собирал пачечками и прятал их по квартире. И вот она мне звонит: «Что мне делать? Я не могу найти наличку, куда он прячет деньги?» Я знала, что он их тщательно прятал в разные места, куда-то их зашивал, в какие-то куртки, чтобы не обокрали. Но я молчу, мне не до этого…

Она говорит: «Я все распорола». Я отвечаю: «Мама, как ты смеешь такие вещи мне говорить? У меня отец уходит, ты понимаешь это или нет? Я нахожусь в больнице каждый день, пока приеду, пока вернусь обратно, с папой по 6–8 часов, пока доехать. Весь день уходит. Как ты можешь?»

Я пыталась ей объяснить, донести до нее, как это сложно – находиться в больнице, поддерживать его, дарить ему Свет, дарить ему надежду, а она не понимала. Она мне звонила и продолжала требовать: «Ты спроси у него, спроси, спроси, спроси…»

Я возмущалась: «Я никогда в жизни не буду у него это спрашивать. Мне наплевать на все эти деньги. Ты о чем вообще говоришь? У меня папа уходит, я повторяю.»

Папа заранее сказал: только кремация. Это было очень интересно. Я четко помню. Это мне был очень большой урок. Каким-то образом ищейки-корреспонденты об этом узнали и с фотоаппаратами приперлись прямо в крематорий.

На похороны я надела овальные очечки с золотой тонюсенькой оправой, как кот Базилио, безумной красоты, очень модные, но эти очки были слишком изящные и маленькие, они совершенно ничего не прятали. В общем, честно говоря, это был полный выпендреж[3].

Я подхожу к гробу попрощаться с телом папы (а дужки очков настолько тоненькие, они за уши закрепляются, их почувствовать невозможно, они слишком легкие)… Наклоняюсь, у меня льются слезы… И только потом, спустя какое-то время, я понимаю, что у меня нет очков на лице! Я знаю, что какая-то невероятная сила взяла их и положила в гроб. Какая это была сила? Но я вам гарантирую, что я получила эту информацию, точно знаю, что они ушли вместе с ним в печь. Это был его последний урок: «Не надо выпендриваться, ты не про это, и ты это знаешь!» Эти очечки я буду помнить всю мою жизнь. Благодарю тебя, любимый мой папа!

После поминок мама снова завела свою излюбленную тему: «Квартира записана на тебя, мы с папой это вместе делали, я это помню великолепно, квартиру надо переписать на меня. Деньги я не нашла, но я обязательно найду, ты понимаешь, что они мне нужнее, чем тебе?»

Я молчу.

«Машина тоже, зачем тебе машина? У тебя вон сколько машин в Беверли-Хиллз, у Максимилиана в гараже три стоят».

Я молчу.

Давление было настолько серьезное, настолько тяжелое, настолько невыносимое, только она могла так давить, что ни дышать, ни спать было невозможно. Единственное, что я сказала: «Мама, неужели я еще не доказала, что ты можешь мне доверять? Твоя жизнь, жизнь бабушки, у которой сейчас своя собственная роскошная квартира рядом со мной в центре Москвы? Жизнь и быт папы. Все это было на моем тотальном обеспечении. Никому из близких вообще не приходилось ни в чем нуждаться.»

А она в ответ слово такое нашла, какое-то жестоко-изысканное, модно-современное, дескать, иначе я не буду чувствовать себя защищенной. Я обомлела, но промолчала. Она продолжала меня брать штурмом и пилить одновременно: три раза в день она звонила мне по этому поводу. И я поняла: либо она меня уничтожит своим давлением, либо я все должна отдать и уйти. Я сказала: «Не смей мне больше звонить и задавать вопросы, еще 40 дней не прошло со дня смерти папы (сначала это было девять дней, потом 40). Пройдет 40 дней – и я подумаю». Я не подумала. Я сразу пошла и просто все отдала. Освободилась. Меня это мучает по сегодняшний день, ведь это было предательством папы. Но у меня не было сил с ней бороться. Она же всех подминала под себя, как удав, медленно и цепко. Папа был всегда ее слугой, ведь она не умела ни еды приготовить, ни стол накрыть.

Была у него одна история в конце жизни. В папу влюбилась 35-летняя красивая молодая женщина, сама за ним бегала, прохода не давала. Он был просто в шоке, потому что ему было уже хорошо за 70. Папа сам говорил: «Как и что бы я ни делал, она все равно бегала за мной». Мама сказала ему: «Я тебя убью», просто так и сказала.

Он приезжал ко мне в Америку. Вдали от мамы он был счастливый, обо всем рассказывал в мельчайших подробностях, потому что мы были близки. И я ему рассказывала все, даже про какие-то любовные похождения. Папе я доверяла, потому что он действительно был мой дружочек, родственная душа. Спасибо, Господи, что дал мне такое количество любви, такое количество времени, сколько папа был рядом.

В детстве, когда я у своего зеркала в коридоре что-то репетировала, если он появлялся, я всегда предчувствовала, когда он появится. У меня всегда был убийственный график, он знал: образовательная, музыкальная, балетная школы, а в 8-10-м классе вечерами лекции по филологии в МГУ. Это было так тяжело, надо было рассчитывать время, еще не забывать поесть, я не знаю вообще, как и когда я дышала. Папа то в первую смену работал, то в ночную, но как-то умудрялся всегда быть со мной. Всегда был моим главным помощником. Не надоедливо, не назидательно, не мороча голову – просто был, и все.

Помню, как мы с ним едем на лыжах, занимаемся спортом, он везет меня на фигурное катание. Все, что касается города Долгопрудного, все и всегда делал он – мой папа.

Но перед мамой за меня не заступался, даже когда она была несправедлива, никогда – он ее боялся. И только в конце жизни папа сказал: «Я ненавижу эту женщину. Я все придумал, знаю, как ей отомстить». Это было прямо перед тем, как перейти в общую палату, когда мы с ним сидели каждый день эти два месяца. Слово «отомстить» прозвучало ужасно из уст папы. Мне это очень не понравилось. Я сама боялась ее до смерти, но я ее не ненавидела, хотя она и сломала мне жизнь, но без нее Натальи Андрейченко никогда бы не было.

9. Трагедия материнства

9.1 Мама – борец за справедливость

Мальчик из детдома просит корочку хлеба

Мама была инспектором просвещения РСФСР, замминистра образования, и все знали, что, когда Соколова приезжает, летят бошки. Она ставит всех на место, увольняет по делу и навсегда. Ее очень боялись, и к ее инспекции готовились, как к приезду Брежнева.

Вот она едет в детский дом в Иркутске или в Новосибирске, не помню. Чистота, беленькие постельки, дети стоят намыленные. Мама все это видит, но понимает, что это всего лишь витрина. Выбирает одного мальчика, у которого сопелька течет из носа, садится перед ним на корточки и спрашивает: «Скажи, дорогой, а что бы ты сейчас хотел больше всего на свете?» А он на нее смотрит и отвечает: «Мне бы, тетенька, корочку черного хлеба».

Все! Соколова увольняет всех. Сама остается в городе и набирает в детский дом новый персонал. И это очень важная черта моей мамы. Она действительно была борцом за справедливость.

И еще одна поучительная история. Я терпеть не могу, когда говорят про антисемитизм, потому что жизнь прожила, но в моей семье и окружении не было никаких разговоров о евреях, никто не судил людей по национальной принадлежности. И вот, когда мне было в районе одиннадцати, взрослые вдруг стали шепотом вести какие-то разговоры так, чтобы я не слышала. Но до меня что-то доносилось. Например, какое-то незнакомое слово «еврей». И я решила, что это или очень опасное насекомое, или зверь, или какие-то слишком опасные люди. Я сдерживала свое любопытство и на третий вечер спросила: «А что такое евреи? Что-то случилось? Вы от меня что-то страшное скрываете?»

Мама как-то меня успокоила и только впоследствии все-таки рассказала мне эту историю. Она поехала принимать экзамен в какой-то университет центрального города N-ской области, и так случилось, что полтора десятка абитуриентов, которых она лично одобрила к зачислению на курс, оказались евреями. После этого маму вызвали на партсобрание в Министерство просвещения РСФСР и сказали: «Вы что, Лидия Васильевна, не знаете, что есть 5-й параграф? Вы не проинформированы, как отбирать абитуриентов?» Она ответила: «Знаете, как раз из-за того, что я очень хорошо проинформирована, я выбрала именно этих людей, потому что эти дети знают больше, чем ваши учителя. Чему же вы можете научить таких детей?» Маму отстранили от работы. Вот они с отцом втихаря обсуждали сложившуюся ситуацию.

9.2 Как моя дочь поставила мою маму на место одной фразой

«Не люблю я тебя, Лида, злая ты»

Мою маму все боялись, и я тоже боялась ее до 42 лет, пока я ей наконец не ответила. Она мне: «Почему ты не будешь этого делать?» – «Да потому что ты меня зае**ла! Зае**ла ты меня, вот почему!» – сказала я и повесила трубку первой. Это было невероятно, невероятно. И она вдруг успокоилась.

Тогда я поняла, что с ней можно действовать только силой – до меня дошло, что все это время я была под ее тиранией.

За четыре года до этого, когда Насте было четыре, я видела подобную реакцию со стороны мамы, но тогда не смогла до конца осознать ее.

Настя росла крайне свободолюбивой, я этого не любила, потому что рамки все-таки нужны, но болезнь Максимилиана не позволяла устанавливать никаких рамок. Он кричал: «Ребенок должен расти свободным[4], как дерево! Его ветви должны распространяться вокруг во все стороны, обдуваться ветром, а корни должны быть сильными и уходить глубоко в землю».

Так что Насте разрешалось все. Очень часто она не спала до двух часов ночи по разным причинам, к примеру, потому, что ожидала затмения Луны…

Это было так. Настя не спала, и я никак не могла ее уложить. Макс разозлился, выскочил из своей комнаты и долго бежал по коридору, потому что дом очень большой. Прибегает и как закричит: «Что здесь происходит?» А Настя встала, как маленький воин, и сказала: «Я не буду спать. Я иду смотреть затмение Луны. Я борюсь за свою свободу». (I not going sleep. I'm going to see moon eclipse. I'm fighting for my freedom.)

Конечно, она содрала этот текст у Максимилиана, который всегда кричал, что он дрался за свою свободу. И как же ему это понравилось! Он такие вещи очень-очень воспевал. Поэтому Настя в результате становилась все более и более неуправляемой. Макс сначала кричал о свободе, а потом никого не воспитывал – исчезал на работу или куда-то еще.

В итоге Настя не боялась никого в четырехлетнем возрасте, по-моему, для нее не было никаких авторитетов. Максу это очень нравилось, а я была в ужасе. Макс называл меня «мой пятилетний план», потому что у меня все организовано, грамотно, все по полочкам – и по поводу воспитания детей тоже. Но все мои планы срывались…

И вот происходит такая история. Это было очень круто, я присутствовала, нас было трое: четырехлетняя Настя, мама и я. Настя марширует навстречу моей маме (она часто так делала), потом просто останавливается и говорит: «Не люблю я тебя, Лида, злая ты», – разворачивается и уходит. Все остальное я читала на ее лице и чувствовала по ее эмоциям.

Вот как-то так она за всех и за меня тоже взяла и объяснила моей маме что-то важное. Мама этого маленькому ребенку никогда не простила. Отношение потом было таким, через стеночку.

9.3 Поездка с родителями в Лас-Вегас

Макс и мама шикуют в ресторанах и отелях

Вообще, моя мама была человеком вседостаточным. У нее три образования, она читала огромное количество литературы. Мама продолжала работать каждый день аж до восьми вечера. Пахала как лошадь. Когда мне было 19, она поехала в Германию на пять лет, хорошие деньги зарабатывала, помогала содержать семью, привозила все время очень красивые вещи, роскошные подарки.

Очень любила путешествовать. Постоянно ездила на экскурсии и даже на общественном транспорте, она наслаждалась – Архангельск, Питер, на пароходе, по дворцам… Она была безумно активна, здорова, мобильна до последнего момента, пока в 85 лет не ослепла в одну секунду. И тогда ее жизнь изменилась.

Когда я рожала Настю, мама прилетела к нам в Европу, в Мюнхен. Макс ей отправил билет первого класса. Она приехала и была со мной недели две в Мюнхене. И кстати, тогда она уже начала чуть-чуть меняться в лучшую сторону.

Еще Максимилиан обожал мою бабушку, он был готов сделать для нее все что угодно, он вообще хотел, чтобы она с нами жила постоянно. Но бабушка не захотела переезжать.

Макс очень любил всех водить и угощать в самых дорогих и красивых ресторанах. Он сам наслаждался и людей хотел радовать. Папа все время злился, у него был серьезный гастрит, он себя плохо чувствовал после ресторанной еды. Пройдя всю войну на фронте еще мальчиком, с 13 до 17 лет, он очень жалел денег. Я помню, как он говорил: «Какое безумие – отдать такое количество денег за еду».

В отличие от него, моя мама наслаждалась. Мама наслаждалась любым рестораном. Как же она это любила, Господи! И вот за это Макс ее обожал. Он так говорил: «Самое плохое, что есть у тебя, это от мамы, все самое хорошее, что есть у тебя, – от бабушки. Поэтому реши, кем ты хочешь стать во взрослом возрасте – бабушкой или мамой». Абсолютно гениальный мужчина. И в этом он был прав.

И помню, приглашает он нас в Лас-Вегас всем семейством, сумасшедший на всю голову. Арендует огромный старинный лимузин-кабриолет, белый кадиллак, чтобы все комфортно сидели. Макс и я впереди, а сзади моя мама, двое детей и Крис, наша нянька. И мы едем в Лас-Вегас. По дороге застреваем в деревне Барстов. Арендованный Максимилианом лимузин останавливается. Мы застреваем в пустыне, в этой деревне, с открытой крышей. Господи, ни поесть, ни попить, сидим, жара, машина не заводится, даже крышу невозможно поднять. Есть очень красивая фотография, когда кругом красные горы и мы такие бездомные в лимузине in the middle of nowhere («посреди нигде»).

Кое-как промучившись 12 часов в этой деревне, мы дожидаемся того, что нас транспортируют до Лас-Вегаса. Макс снимает какой-то суперлюкс огромный. Моя мама абсолютно охренела и наслаждалась так, что я не могу вам передать. Она наконец чувствовала себя царицей, за ней ухаживали, приносили еду в номер. Она ходила с Максом по всем ресторанам. «Кто хочет в ресторан?» – первая рука поднимается у нее. А Макс и рад. Они как вдвоем шиканут, побольше еды наберут… И по секрету от нас обжирались, как маленькие поросята. А у папы должно быть все отварное, диетическое, иначе боли в животе – это я потом все поняла. А мы с Митей, как нас всегда называли, были «зайцами» и ели только растительную пищу.

9.4 Как уходила мама – по-царски, с шампанским…

Женщины, не способные отдать ласку

Я хочу рассказать, как уходила мама. Это было в 2021 году, ей было 90 лет. Она ни в чем не предала свое достоинство.

Мама до последнего была активной и любознательной. Она проглатывала книги. Она вечно ездила по музеям: дом Чехова, дом Тургенева. Ездила в Питер – ходила по замкам и дворцам. Она образованная – ей надо было читать, читать, читать, поглощать, поглощать.

И вдруг мама осталась без зрения (за три с половиной года до конца). Она сказала: «Я хочу уйти». Я ей ответила: «Ты, мамочка, нашла самого правильного человека, чтобы просить о помощи. Ты понимаешь, что я – Позитив Петрович? Как я могу помочь тебе уйти?» – «Ты прекрасно знаешь, о чем я тебя прошу». – «Мамочка, как же я это достану? Это обнаружат, в тюрьму посадят. И не имею права перед Богом. Ты что, шутишь? Я даже муравьев не убиваю. Ты что, ненормальная?»

Когда маму отвезли в больницу из-за ковида, она была очень довольна. Ей бы подошло все что угодно, чтобы уйти. Когда она заболела, я сразу захотела приехать, но мама мне сказала: «Не вздумай, я запрещаю тебе появляться в моей квартире. Я больная, я тебя на порог не пущу». И в результате я не приехала.

Но мы с ней разговаривали по телефону по 1,5 часа каждый день. В больнице была потрясающая девочка, азербайджанка, которая давала ей свой мобильный телефон – не рабочий, а ее личный. И мы с мамой разговаривали подолгу – как настоящие подруги.

Я поняла, что никто не виноват, каждый дает сколько может, и что дети абсолютно не правы, когда они обвиняют своих родителей. Благодарность и понимание приходят потом, когда их уже нет. Так почему бы нам не научиться понимать друг друга и быть более открытыми сейчас, пока все живы?

Все время после разговора я плакала, потому что понимала, что я была к ней несправедлива. Она просто не могла отдать мне свою женскую ласку, потому что ее никто не научил этого делать. И только теперь мама рассказала, что моя любимая бабушка была к ней очень жестока. И что бабушка, в свою очередь, призналась ей, что ее мама (моя прабабушка) тоже была к ней (к бабушке) очень жестока.

Я поняла, откуда у всего этого ноги растут, пройдя год и три месяца сессий с психоаналитиком. Почему я не смогла дать детям эту ласку – потому что меня тоже никто этому не научил.

Вспоминаю Наталью Петровну Кончаловскую – мою любимую женщину, богиню. Она давала правильные советы. Помню, как-то сидим за столом, она берет прутик и хренакс мне по спине: «А спинку прямо надо держать!» Вот так она меня немного воспитывала. В одной из песен в фильме-мюзикле Андрея Кончаловского «Романс о влюбленных»

есть такая строчка авторства Натальи Кончаловской: «Мы руки матерей запомнили навечно». А у меня нет памяти о руках матери – и поэтому я детям своим этого не могла дать.

А я давала – свободу, в чем меня потом эти дети и обвинили. Потому что я сама ее не имела в детстве – мама врывалась в мою комнату и смотрела, как у меня разложены вещи на полках. Меня всегда контролировали, у меня не было никакой приватной жизни, был тотальный жандармский, как в лагере, контроль.

Я сказала: никогда, никогда, никогда мои дети не будут проходить через такие режимы, они будут свободными людьми. Я никогда не заходила и не смотрела, что находится на их полках. В результате мой сын обвинил меня относительно недавно: «Какая же ты мать? Ты никогда не рылась в моих вещах, чтобы посмотреть, есть ли у меня наркотики или нет». – «А как я могу рыться в твоих вещах? Это же такое неуважение». Так я воспитывала детей.

И вот мы с мамой разговаривали и разговаривали. А потом ее выписали и привезли домой. Главврач, который ее наблюдал, сказал, что они сделали все что могли, что они ее вылечили. Но у нее-то задача была – уйти, так что это были ее последние дни.

Дома о маме заботились Сонечка и ее муж. Это замечательная семья, которая работала у нее много лет. Я так благодарна этим людям. Мама хорошо им платила, но не в этом суть: они делали все по-честному. Они делали это от души. Я очень любила эту семью и с Соней до сих пор поддерживаю хорошие отношения.

Соня отправила мне видео, и я поняла, что мама уходит. Одно из них было снято ночью. Она говорит маме: «Я к вам приду завтра, в полшестого утра». Получает ответ: «А кто это, интересно знать, тебя приглашал? Я тебя не жду в это время, ты придешь как положено, в 8 утра». Она уже знала, что будет, и, не дай Бог, они ворвутся, побеспокоят, не дай Бог, они помешают ей уйти.

Соня говорит: «Бабушка, вы задыхаетесь, я волнуюсь». – «Нет уж, открывай бутылку шампанского». – «Как шампанского?» – «Сейчас придет врач, и мы будем праздновать». – «Нет». – «Сонечка! Две открывай!» – «Бабушка, как?»

Приходит врач: «Бабушка, вы задыхаетесь». – «Я буду пить шампанское». Она выпивает два фужера. Моя мама никогда не выпивала. Она не знает, что такое алкогольное опьянение. Она такой бедный, несчастный фельдмаршал.

Итак, все выпивают шампанское, врач уходит. Соня говорит: «Бабушка, я у вас останусь спать. Я не уйду». Мама говорит: «Что за глупости? Я ожидаю тебя в 8 часов утра, как положено». Она уже все знала – предчувствовала свой выход из тела – и просто выгнала Соню метлой, сказала, что не позволит ей прийти раньше.

В итоге Соня все же пришла в 05:30, но боялась войти в квартиру. Она говорила мне: «Наташенька, я так бабушку люблю, но я так ее боюсь, вы понимаете? Она иногда как Сталин». Я ей говорила: «Сонечка, она не как Сталин, она и есть Сталин». И Сонечка еще больше боялась. И она отправила к маме своего мужа, это было в 05:30 утра, а сама осталась стоять на улице.

И когда он до нее дотронулся, мама была абсолютно теплая. Она вышла из тела буквально за 20 минут до их прихода.

Вот так ушла мама – по-царски, с шампанским. Дух аристократизма, который был вселен в нее, как код, сработал даже в последнюю минуту. Он сработал подсознательно, изнутри. Может быть, это ее аристократическое начало и не давало ей расслабиться, побыть просто человеком и подарить мне ее нежность.

Эта трагедия идет у нас от поколения к поколению, и это так грустно – что женщины не понимали, как отдавать любовь, и были недостаточно ласковы к своим детям.

Самую страшную фразу в моей жизни мне сказала моя дочь Настя: «Мама, почему ты такая неласковая?» Господи, я пыталась переосмыслить всю жизнь, я не знала, что мне делать, я так старалась, но, видимо, у меня плохо получалось…

А что же случилось с самой Настей? Она не смогла дать любовь своей дочке из-за наследственного заболевания, которое получила от папы. Когда Настя заболела в очередной раз и не понимала, бедняжка, что с ней происходит, она не смогла сладить со своей малюсенькой девочкой Леей (ей был всего лишь год и восемь месяцев) и оставила ее с отцом, Михаэлем.

Так что я в этой жизни обязана расчистить род и запустить спираль по новой. Я знаю, что это моя миссия, и я ею занимаюсь. Благодарю Тебя, Господи, что ТЫ даешь мне такое понимание, великое и высокое.

10. Освобождение духа – первая клиническая смерть

Алкоголь – путь к смелости, а травка – проводник в никуда. Олег Петрович и экспериментальная медицина

Столько травм и боли я нацепляла из маминого мира, ведь не просто так возникла в молодости моя трагедия с алкогольной зависимостью. Да, это отдельная тема, алкогольная зависимость – она же именно от мамы родилась: эта забитость, это стеснение… Ведь я безумно стеснительная, безумно скромная, очень образованная, и вдруг эта бравада вся… Я объясню ситуацию. Без алкоголя никак нельзя было – это был протест, вызов, освобождение духа какое-то, что ли.

Помню, до поездки на Каннский фестиваль с фильмом «Сибириада» у меня было первое интервью. Какой-то большой канал. Сидит Андрей Кончаловский (режиссер), а из актеров сижу только я, такая истинно русская женщина – огромная, крупная, молодая, красивая и, казалось бы, смелая. Но… Когда мне стали задавать вопросы, я как будто кол проглотила, слова вымолвить не могу, ничего не получается ответить, я так растерялась, так испугалась, хорошо, что в кадре не расплакалась от бессилия. Просто сидела, как дура, и молчала на протяжении всего времени.

Интервью заканчивается. Ко мне подходит Андрей Сергеевич и говорит: «Наташа, что с тобой? Где эта смелость? Ты же умный образованный человек, как так, ты не смогла ответить ни на один вопрос?»

Я попросту стеснялась, вдруг что не так, мама вбила в меня эти комплексы. Сыграть могу, прочитать могу, а от себя, от Наташи, я ничего сказать не могла, просто вся онемела. После этого я пошла куда надо, влила крепкого. (не помню, чего) – и все встало на свои места, я стала спокойной, все под контролем, страх ушел и т. д. Без этого, я точно знаю, или немая смерть актрисы Андрейченко, или такая извращенная, исковерканная псевдосвобода, потому что другого никто не объяснил, другого никто не дал, а духовного роста и осознанности еще тогда не было на моем жизненном пути.

И появление легких наркотиков в моей жизни имеет те же самые корни. Шизофрения, заболевание Макса, все накручивалась с каждой минутой и секундой нашей совместной жизни. Так что выхода никакого не было: или петля, или… Если бы тогда со мной рядом был психоаналитик, мы с Максимилианом жили бы долго и счастливо – хватило бы знаний, ума, где надо, ручкой бы махнула, понимая, откуда ноги растут. Но я все его заболевание принимала на свой счет, серьезно: что я такая ужасная, что ему так со мной плохо, что он страдает. Все это во мне копилось, копилось и копилось. И когда-то это должно было взорваться.

И поэтому я начала курить кое-что запрещенное. Меня отпускало таким образом. Как ко всему в моей жизни, я относилась к этому очень серьезно…

У меня был «правильный» проводник, это очень важно. До того как в первый раз попробовала, мой проводник сказал: «Это твой инструмент связи со Вселенной, и не вздумай курить, как другие, – когда они валяются, торчат, отдыхают, ржут и жрут, а потом идут спокойненько спать. Ручка, белый лист, пара листов всегда рядом, стихи придут – записывай, захочешь рисовать – рисуй, это твой дар свободы. Ты это берешь и используешь для открытия сознания, для связи со Вселенной». И я именно так и делала, а иначе в Беверли-Хиллз, в особняке, просто бы петля была…

Давайте перенесемся в 1980 год. Министр кинематографии СССР Филипп Тимофеевич Ермаш тогда проявлял ко мне большое сострадание, говорил: «Это лучшая наша актриса, мы не имеем права ее потерять». Но съемки срывались, студия простаивала. Ермаш вызвал моего папу к себе в кабинет. Сказал: с этим нужно что-то делать, нужно поместить меня в госпиталь насильственно. Папа встал на колени: «Что вы, Филипп Тимофеевич, она же такая свободолюбивая девочка, нельзя ее контролировать, она выбросится с любого этажа, из любого окна – это свободный дух.» – «Так сделайте что-нибудь с этим духом, у меня съемки стоят!» – не выдержал Филипп Тимофеевич. Но папа понимал – я сама должна принять решение, нужно только подождать. И тогда все будет хорошо.

И ровно через три недели я как будто считала эту информацию. Тогда я очень страдала. Меня пригласили на Новый год в очень красивое место в самом центре, на Старом Арбате. Дом – как маленький дворец, с колоннами в комнатах, и появиться в нем нужно было достойно. На тот момент мне было 24 года, и я зарабатывала колоссальные деньги, просто колоссальные. а у меня нет ни копейки. Почему-то для меня стало закономерным самой расплачиваться в ресторанах, особенно за мужиков. Я не хотела, чтобы ко мне приставали. В Советском Союзе часто было так: раз я тебя ужинаю, то я тебя и «танцую». Да, со мной ужинали все. Но никто не «танцевал» – только я сама могла взять за руку и увести, если этого хотела. А в состоянии опьянения у меня всегда рядом были друзья, которые меня доставляли домой, и все было нормально. Во всяком случае, пьяного бардака и еще неизвестно чего никогда не случалось. Точнее, случалось – но только по моей воле и по моему желанию, и с самыми красивыми людьми нашей страны.

Так вот, в канун Нового года я поехала на Арбат от своей подруги Юли, с самой окраины города. Я стою голосую – и ни одного такси. Простояла час, и мне стало плохо. Я никак не могла понять, почему. Левая нога у меня окаменела и замерзла, просто превратилась в ледяную сосульку. Я отошла в сторону фонаря, посмотрела внимательно на сапог – дорогой сапог, красивый, кожаный, элегантный – а в нем оказалась огромная дырка у большого пальца, и в нее залетал снег.

Искусство с детства

Это была любовь

С Максимом и Митей в Снегирях

Приучала Митю к музыке с 1,8 года. На даче в Снегирях

На даче в Снегирях

Митя на даче с прабабушкой

Дегтярный переулок. Семья в сборе

Дегтярный переулок. Ремонт закончен

Когда я приехала, все были заняты только мной. Я сидела в каком-то тазике и отогревала ногу, а все стояли вокруг меня. 12 часов, бой курантов – а я вот с ногой в тазике. Я каким-то образом испортила всем гостям Новый год. И я сказала себе: «Больше этого никогда не повторится. Это отвратительно. Я не могу себе больше такого позволить».

И это стало последней каплей. Я пришла к папе. Я пришла к нему ровно через три недели после его разговора с министром Филиппом Ермашом. Я пришла и сказала: «Папа, помоги мне, пожалуйста. Я обязана остановиться, я не могу сама, я не знаю, как это сделать, у меня не получается. Я устала, не хочу больше».

Он ждал, видимо. То есть не видимо, а точно. Моментально появился Олег Петрович – врач. Мы оказались с папой в очень красивом одноэтажном особняке зеленого цвета, который располагался сзади кинотеатра «Россия». Врач сказал, что я сейчас обязана три недели продержаться без единой капли алкоголя. Что я и сделала.

А через три недели мы с папой поехали в квартиру Олега Петровича. Куда-то далеко-далеко, за кудыкины горы, в хуйкино-писькино. Мы заходим в очень элегантную, очень скромную, но крайне красивую и уютную квартиру. В квартире только кухня и 20-метровая комната. Меня ждут три врача: Олег Петрович и два реаниматора в костюмах… Я в шоке. Я не понимаю, зачем столько людей и почему в ногах постели, куда меня положили, расположена страшная металлическая машина, которую я сразу возненавидела. Папу посадили на стул за моей головой. Это очень важное замечание, очень важное. Я видела только трех врачей и эту ненавистную машину и совершенно ничего не понимала.

Помню, что эта «операция» стоила бешеных денег – ровно 150 долларов, и лечение было экспериментальным. Об этом сказал Олег Петрович: «Вы первая в нашей стране, и я произвожу над вами эксперимент. Это самый лучший способ „зашивки“ на сегодняшний день». И вот мне его привезли секретным путем из США, этим методом пользуются для совсем уже безнадежных больных. Хорошо. А я-то что, что я знала?

Олег Петрович достает шприц, показывает папе и мне ампулу, ломает ее, набирает в шприц. И показывает мне этот идиотский шприц. И что? Он вводит его в вену моего тела. Хорошо. А потом задает очень странный вопрос: «Какой алкогольный напиток вы предпочитаете больше всего?» Тут-то я ему, конечно, сказала неправду. Я говорю: «Пиво». Думаю, самый легкий сейчас выберу. Не знаю почему – выбрала пиво. Он говорит: «Сейчас». Открывает бутылку пива, наливает мне малюсенькую такую рюмочку. Я еще думаю: «Много не буду, целый глоток не сделаю. Сделаю полглотка – кто его знает, что будет?» Короче говоря, делаю эти полглотка. И в эту самую секунду я начинаю задыхаться. Это было крайне-крайне неприятно. Не могу вам сказать, сколько времени это продолжалось – секунд 57 или минуту. Я не знаю, как быстро человек теряет сознание. И наконец, абсолютно безболезненно, без сопротивления я выхожу из тела и поднимаюсь в противоположный угол комнаты. И мне становится так хорошо, что я не могу вам описать этого чувства. Мне так комфортно, у меня ничего не болит, меня ничего не беспокоит. Я понимаю, что у меня есть тело, оно какое-то кругленькое, что у меня есть полукругленькие ручки, знаете, как привидения в мультиках показывают, я все осознаю, понимаю, что происходит в комнате. После этого я начинаю подниматься еще выше и выше и одновременно продолжаю находиться в комнате.

То есть это происходит так: ты поднимаешься выше, но на самом деле по-прежнему находишься в единой точке пространства, потому что тебе никуда не надо подниматься – ты все считываешь на уровне информационного поля. В одну секунду я одновременно была в Париже, ходила по своим любимым улочкам, которые помню, и параллельно была в Нью-Йорке. Как будто я смотрела кино. Я смотрела на мою маму, которая находилась в Германии в очень уютном деревянном домике, в котором она жила, и сейчас проверяла тетрадки и работала, я увидела, как она вдруг резко остановилась и взволновалась. Я даже хотела лететь к ней (хотя в этом не было необходимости) и сказать, что все хорошо. И я, по-моему, слетала, но она меня не услышала.

Я смотрела и видела бабушку в ее квартире, счастливую и светлую… Она готовила для меня потрясающе вкусные мягонькие котлетки. Я не чувствовала запаха, но знала, что это так вкусно, я знала, что бабушка ждет меня домой, потому что именно этим вечером я должна была сесть в поезд и уехать в Ленинград на съемки.

Но самая страшная ситуация была с моим папой, потому что я наконец-то увидела, что происходит на этой машине. Она, видимо, показывала кардиограмму сердца, а на ней пошла плоская линия. Судя по всему, мое сердце остановилось. Я этого не знала. Люди так взволновались. Папа в истерике кричал. Я к нему, как мне казалось, подлетела, я ему объясняла, что мне так хорошо, что он себе даже представить не может, что он не должен ни о чем волноваться, что я его люблю, что он мой спаситель и что ради Бога оставьте меня в покое, мне так хорошо в моей жизни никогда не было, я понимаю все, что происходит на планете, я вижу все страны, я вижу всю галактику, я вижу всю Вселенную, я могу в одну секунду улететь, куда я хочу! И улетать-то никуда не надо – в одной точке сконцентрирована вся информация. Может быть, это и есть нулевая точка отсчета. Или точка Абсолюта, как ее называют, откуда все вышло: создание Вселенной, мира и всех живых существ.

Но они кричали, как ненормальные, эти три врача. Они давили мне на живот и кричали: «Дышите, дышите». Они массировали мне сердце: «Дышите, дышите». Я смеялась, потому что чего мне дышать-то? Как я могу дышать? Я уже умерла. Дураки. Я, значит, им кричу. Мне смешно вообще, я понимаю, что ничего сделать нельзя. И вдруг я осознаю, что они боятся, и что в этой комнате такое количество страха, и что у отца истерика. Врачи боятся, и пот с их липких рук и лиц капает на мое лицо, и мне становится омерзительно от этого. Я смотрю на эту огромную спившуюся тушу, на это тело, к которому я абсолютно равнодушна, и я понимаю, что я не хочу этого тела. Я не хочу этого тела. И я не хочу в это тело возвращаться. Я не люблю его. Я хочу быть здесь и сейчас, в этой точке – раз и навсегда, я счастлива. Я застываю.

И в тот момент, пока я посещала различные Вселенные, – в этот момент-эти страшные люди, одетые в медицинские халаты, подносят ко мне какую-то хрень, которую я уже видела в фильме Милоша Формана «Кто-то пролетел над гнездом кукушки». Как в эпизоде, когда Джеку Николсону надели на виски такой же прибор, чтобы электрическим током из него сделать овощ. Они надевают мне на виски этот прибор, и меня бьет током. И вот здесь начинается самое невероятное… Я начинаю с самой высокой точки (точно не из комнаты), с самой высокой точки – которой не существует, потому что наша Вселенная бесконечна, – вот оттуда я начинаю спускаться в свое тело. Вы не можете себе представить, как это долго! И вот этот момент, крик, я описала в своей музыке в пятом произведении «Ветры перемен» на CD «Наташа и гуси». Я летела с такой скоростью и с такой болью, пересекая все космические конгломераты, и тяжело упала в свое тело. И в эту же секунду ощутила такую пронизывающую боль, которую я вам не могу передать. Родить ребенка – это детский лепет на лужайке в сравнении с той болью. Это было так больно, и я поняла, что я приземлилась. И единственная мысль, которая меня посетила: «Ну вот, я снова в тюрьме». Я осознала все. Я поняла, что аппарат, который был у моих ног, заработал, и пошла скакать эта линия – плик-плик-плик – значит, они вернули мое сердце к жизни, к которой я не хотела возвращаться. Мне было 24 года.

Это был мой первый выход из тела. Он продолжался 5 минут, как потом мне сказал папа. Колоссальное время. Редко кто возвращается после такого продолжительного времени. Так что попутешествовала я хорошо. И вы знаете, что интересно? Я никому об этом не могла сказать. Оно как бы застыло во мне. Единственное, что случилось, самое главное – я потеряла вообще все страхи, потому что на подсознательном уровне, на конкретном опыте, я поняла, что я не есть физическое тело. Я поняла, что «Я» – это совершенно другое, это не то, что Наташа, ее руки, ноги. Я поняла, что я буду жить вечно. И я поняла, что того, что называют «смертью» нормальные люди, не существует. И еще что-то очень большое. И знаете, я не то чтобы скрывала это… но эта информация была дана мне как знание – и ушла. Потому что я абсолютно точно понимала, что поделиться ею мне в 1980 году было абсолютно не с кем. Я потом долго пыталась найти этого Олега Петровича, чтобы рассказать ему, какой опыт он мне подарил. Я вернулась и стала жить своей жизнью, как будто ничего и не было.

Меня привезли домой, в квартиру бабушки. Трясло так, что у меня руки-ноги ходили на 15 сантиметров. Моя лучшая подруга Юлька обняла меня всем своим телом и уложила в постель, работая грелкой. Она меня обняла. Папа очень волновался… Бабушка была на кухне и не понимала, что происходит. Папа ее держал. Юлька меня согревала. Я пролежала в постели с ней минимум два часа, потому что она от меня не отлипала, и наконец я уснула.

Когда я проснулась, мне стало чуть-чуть полегче – я уже не так сильно дрожала. Я ничего не понимала. Я как будто вышла из-под гипноза или из-под какой-то анестезии, под которой я никогда в жизни не была. Бабушка кормила меня теми самыми котлетками, про которые я уже знала. Я была безмолвна – это я помню точно. Папа повез меня в такси на Ленинградский вокзал, и я уехала сниматься в очередном фильме.

Этот опыт был для меня божественным благословением. Познав, что я не есть физическое тело, я поняла, что получила первое Господнее благословение. Спасибо.

И из этого состояния очень бы хотелось поведать вам одну интересную историю.

11. «Любовь придет – на печке найдет»

Безумная влюбленность в Карена Шахназарова. Бабушкина мудрость. Встреча с судьбой

Я была совсем молодой девчонкой и безумно влюбилась в Карена Шахназарова. Я была молодой девчонкой, 24 года, а Карен чуть постарше, уже в красивом возрасте. Ему было 28 лет, это солидно. А в 24 еще сам ничего не понимаешь… Я действительно была очень сильно в него влюблена, всем моим сердцем я любила его и уважала. Мне очень нравились его образованность, его воспитанность, его отношение к женщинам. Я понимала, что это человек из какого-то уникального рода, с уникальными генетическими секретами. Помню, как я говорила ему: «Ты наш генетический фонд».

У Карена была своя квартира на Старом Арбате, где мы, собственно говоря, и встречались. И в том же доме находилась квартира его родителей, куда мы иногда заглядывали. В родительской квартире, в комнате Карена, он ставил мне мою самую любимую (до сих пор) пластинку Bee Gees. Песня называется How Deep Is Your Love («Как глубока твоя любовь»). Помню, как я танцевала под эту великолепную западную музыку, которую я чувствовала иногда даже сильнее и глубже, чем отечественную. Я была в таком восторге, так сильно влюблена, да еще и эта музыка… Боже мой! До сих пор эта песня остается моей самой любимой на свете.

Короче говоря, я в него втюрилась. И он, серьезный достойный человек, говорит мне спокойно: «Я ухожу писать сценарий с Сашей Бородянским», – между прочим, не самым последним сценаристом и, между прочим, не для самого последнего фуфла в нашем кинематографе. Они создавали сценарий «Мы из джаза» – потрясающий фильм, обожаю его всей душой, как и сам джаз. Но Карен не объяснил мне, что он уходит «глубоко и надолго». Я думала, мы будем продолжать видеться или хоть как-то поддерживать контакт. В тот момент я еще не понимала, как это – писать. Вот сейчас я пишу эту книгу и понимаю, что добраться до меня никто не может, я на своей закрытой волне, напрямую связана с Богом и своими воспоминаниями. А тогда. Он не позвонил мне ни разу за три месяца. Боже, как я сходила с ума! Я себя просто извела.

Я мучилась, я страдала, я плакала, я была оскорблена, я была обижена как человек, как женщина, как все. Сейчас все это, конечно, выглядит так смешно и глупо. Да, он мне не звонил. Ну, работал человек, работал, сценарий писал три месяца. А я думала, что я уже больше нежеланна, нелюбима и т. д. О, Господи! Это все от ума. Глупый ум… «Горе от ума». И вот эта боль, это женское оскорбление – я вам не могу его передать.

Хорошо то, что исцеление мое произошло буквально за одну минуту. И сейчас я вам расскажу как.

Итак, ситуация дошла до беспредела. Мои истерики происходили постоянно, я была с бабушкой, в ее малюсенькой квартире на Коровинском шоссе. В один день она вдруг присела ко мне на диванчик, обняла меня и говорит: «Ну что же ты так убиваешься-то, а? Судьба придет – на печке найдет». И я услышала ее. Я услышала ее сердцем. Почувствовала, что происходит чудо, открылась и доверилась. Я знала, что от бабушки идет любовь, что с моей стороны идет любовь, что мы с ней обе находимся под колпаком божественной любви – вот настолько я почувствовала ее слова. Она проводила меня на вокзал в Ленинград. А на следующий же день я встретила композитора Максима Дунаевского – своего будущего мужа.

Его лицо я запомнила, когда я ехала в Ленинград, в эту самую ночь после бабушкиных слов. На следующий день после съемок я вернулась к себе в отель, в гостиницу «Ленинград». И там произошла наша знаменательная встреча…

Уставшая и голодная после съемок, глубоким вечером я стояла в роскошном буфете в гостинице «Ленинград», покупая себе какую-то еду – не помню что. Вдруг подошел ко мне человек, как-то странно, но суперсовременно и красиво одетый. На нем были ковбойские сапоги, а в них заправлены джинсы – и я сразу же обратила на это внимание. Подумала про себя: «Точно какой-то музыкант». Он представился как помощник композитора Максима Дунаевского и сказал, что приглашает меня пройти в номер к самому Максиму Исааковичу, где тот устраивает маленький концерт и будет исполнять собственные песни.

Я охренела и разозлилась безумно. Никакого Дунаевского я не знала и думала: «Как так можно, приставать к женщине в буфете?» Помощник успел сказать мне, что композитор живет в большом роскошном номере с роялем. Я ответила, что, вообще-то, тоже живу в неплохом номере за несколько стен от вашего композитора.

Но вот я возвращаюсь в одиночестве к себе в номер и вдруг слышу звуки музыки. Как это было прекрасно! Я не выдержала и пошла на звук – ровно к тому номеру композитора Дунаевского. Меня провели в комнату и посадили. Максим продолжил играть.

Боже мой, как же мне было стыдно! Как же мне было стыдно! Он играл все мои самые любимые песни: «Пора-пора-порадуемся…» из «Трех мушкетеров», «Кленовый лист, кленовый лист», «Я водяной, я водяной» и др. А я даже не знала, что он был автором всех этих композиций. У

меня из глаз потекли слезы.

Вот тогда и случилась моя влюбленность. Я влюбилась не столько в Максима как в человека, сколько в его гений. Это моя слабость: «люблю я гениев». Просто я не знала тогда, какую высокую цену придется заплатить за жизнь с ними…

В ту же самую ночь Максим начал прорываться ко мне в номер. Я предчувствовала это заранее. Когда я ушла к себе, минут через 20–30 раздался стук, которого я ожидала. Помощник Аркадий подвел Максима к моему номеру и практически заставил его постучать в дверь. Максим был такой стеснительный. Я стояла посередине своего номера, а он так и не вышел из предбанника – стоял и молчал. Я тоже молчала. «Ну хорошо, – произнес он спустя две минуты. – Я пришел пожелать вам спокойной ночи». И ушел. Это была наша первая встреча. Ну а потом уже все случилось, как Бог велел и как Он вел.

Все происходило безумно быстро. Через две недели мы сняли квартиру в какой-то заднице. В один момент раздался звонок от Карена Шахназарова. Трубку снял Максим и только потом передал мне. Карен сказал: «Ну вот, я закончил работу. Сценарий готов. А ты как? И кто это на телефоне?» – «Это Максим Дунаевский». – «А что ты делаешь с Максимом?» – сколько же удивления было в голосе Карена спустя три месяца после отсутствия!

А дальше я ничего не помню…

И почему же я решила, что именно Максим является моей «печкой» или «судьбой»? Этого я не знаю.

12. Мери Поппинс (как это было по-настоящему)

12.1 Королевский ремонт в доме в Дегтярном переулке

Начало совместной жизни с Максимом. Музыка к Мэри Поппинс в ночи

Я часто задавала и задаю себе один и тот же вопрос: почему именно Наталья Андрейченко сыграла роль Мэри Поппинс, запомнилась поколениям людей и стала проводником в сказку, в доброту, в реальность мечтаний, в добрые, красивые отношения, в любовь, в понимание, в благодарность, в мир сказочной красоты? Как? Почему?

Я часто возвращаюсь в те времена. Я снималась в фильме «Военно-полевой роман», когда в нашей квартире в Дегтярном переулке начался ремонт.

Поэтому мы остались бездомными и жили в небольшой двухкомнатной квартире мамы Максима Дунаевского на улице Огарева, 13 (в центре Москвы, рядом с Тверской), с ее мужем Орестом Конрадовичем Лейнеманом. Председателем кооператива этого дома был отец Максима Исаак Осипович Дунаевский. Квартира была очень милая, очень уютная. Мы спали в большой комнате на одноместном маленьком топчане. У нас была и дача, но нам необходимо было находиться в Москве из-за огромного количества работы.

Квартиру в Дегтярном переулке нам дало правительство СССР. Она сложилась из нескольких квартир. За нее мы отдали государству большую однокомнатную тридцатиметровую квартиру Максима на Автозаводской улице, мою двухкомнатную квартиру в кооперативе на улице Довженко от «Мосфильма» и бабушкину однокомнатную квартиру далеко от центра. Нам сделали несколько предложений на выбор. Так как «царица», это я к себе обращаюсь, всегда мечтала только о высоких потолках, для нее это было как возвращение домой… Она была истерзана жизнью с родителями в хрущевке, а потом с бабушкой, тоже в хрущевке, и для нее это было самой главной задачей. И появляется пятиэтажный старинный особняк 1903 года в Дегтярном переулке, с просторными огромными комнатами, с четырехметровыми потолками! Квартира была просторной и чудесной.

При входе в квартиру находились гардеробные комнаты. Направо располагалась комната моей бабушки – любимой женщины, моей «второй мамы» и верного помощника. Затем длинный коридор соединял холл со следующими комнатами. С правой стороны был вход в большую тридцатиметровую центральную комнату с двумя огромными высоченными окнами, за ней шла двадцатиметровая кухня, а налево наша спальня, площадью примерно 20–22 метра. Квартира была красивой, но, когда мы там появились в первый раз, я была шокирована темными обоями и совковыми дверями. И тем не менее сквозь все это я смогла увидеть дворец.

И мы решились на ремонт. Он занял ровно полтора года. С моим сложным характером, максимализмом и перфекционизмом это было непросто. Мы нашли самого лучшего архитектора Никиту, молодого, образованного, очень красивого человека, который увлекался французским дизайном. Как раз то, что мне было нужно, потому что моя душа до сих пор помнила свои предыдущие воплощения во Франции. Дизайном мы занимались с ним вместе. Цены были невменяемые, времени это заняло очень много, но, конечно, квартира превратилась в царский дворец.

Я настояла на том, чтобы мы оставили старинный дубовый паркет 1903 года. Потолки в квартире почему-то шли волнами и буграми. Никита собирался все срубить и поставить искусственную лепнину, но он же и навел меня на мысль: а вдруг эти бугры и есть лепнина? И реставраторы на огромных лестницах около четырех месяцев кистями размывали потолки… там действительно стала появляться старинная лепнина безумной красоты. Затем мастера расписали ее сусальным золотом.

Мы с Никитой решили установить антикварные двери ручной работы высотой больше двух метров. Все было продумано до мелочей. Даже огромные старинные бронзовые ручки на дверях во всех комнатах Никита нашел в антикварном магазине. Все было объединено общим стилем и формой. В холле я поставила колонны, зеркало и антикварный столик, стало очень роскошно и комфортно. Я обожала французские деревянные панели, которые используются во всех странах Европы. И я добилась, чтобы их установили у нас в квартире.

Да, это было очень красиво. Никогда не забуду реакцию Максимилиана Шелла, когда он в первый раз пришел ко мне в гости. Восхищение и шок я чувствовала во всем его существе. Точно так же когда в гости приехала избалованная, богатая звезда и сестра Макса Мария Шелл, она была искренне потрясена увиденным. Я этим гордилась и чувствовала себя там дома.

И именно в это время ремонта, когда мы жили на Огарева, 13, Максиму предложили написать музыку к проекту «Мэри Поппинс, до свидания». Максим работал всегда исключительно ночью. Талант его блистал и мерцал. Это было такое удивительное путешествие в сказку. Ночью я спать не могла, потому что в 2 часа начинала раздаваться музыка такой красоты, что казалось, она льется с неба… Наша любовь была сильна. И в эти вдохновенные моменты объединения наших умов, душ и тел создавалось ощущение, что нас соединяет радуга.

Я лежала на топчане и пыталась уснуть, понимая, что мне рано утром вставать и идти сниматься в фильме «Военно-полевой роман». Но Максим не мог остановить этого процесса, он писал музыку. Я чувствовала, что мы пишем ее вместе. Мне надо было постоянно вставать, подходить к инструменту (спасибо за мое музыкальное образование) и напевать эти песни. Так что музыка создавалась нашей любовью через космос.

Поэтому я знала, что Мэри Поппинс – это моя роль, и только я могу ее сыграть. Я была в этом абсолютно уверена. У меня никогда не было ни одного сомнения до самого последнего момента… И даже впоследствии, когда на роль утвердили другую актрису, меня никто не смог переубедить в этом.

12.2 Двойное предательство

Ночь рождения Мити. 4 дня на диване у подруги. Получение роли несмотря ни на что

Если вспомнить фильм «Военно-полевой роман», то вы поймете, что я была чуть большего размера. Но одновременно в моей жизни произошли две наигрустнейшие истории. Именно они и привели меня к сильнейшей потере веса.

26 ноября 1983 года (я никогда этого не забуду, потому что 25 ноября 1982 года был день рождения моего сына) случилась встреча с Дюльбарой, женой нашего большого друга. В то время она была известной фарцовщицей в Москве, и благодаря ей я всегда была красиво одета. Она была очень красивой, избалованной узбечкой, понимающей в моде. Я всегда предпочитала мужской стиль, любила носить бархатные костюмы, и многие говорили: «Вот Гамлет пришел». Я платила за них большие деньги. Макс всегда восхищался моими нарядами, даже живя за границей, мои красивые вещи удивляли его.

И Дюльбара мне призналась, что 25 августа, ровно через 9 месяцев после рождения нашего сына, известная московская тусовщица и модель Нина Спада, проживающая в Париже, родила от Максима Дунаевского девочку. Для меня это было таким большим шоком, что вы себе не можете представить. Я не могла в это поверить ни при каких обстоятельствах.

Я вспомнила эту ночь, когда меня увозили из лучшего в Москве ресторана Дома композиторов на улице Огарева, 13 в роддом. Мы с Максимом спустились вниз поужинать. Я выпила много апельсинового сока и пошла танцевать, беременная, с животом, я танцевала, танцевала, мне было очень хорошо, и вдруг я почувствовала что-то очень неладное. Максим напился просто вдребезги. Я сказала: «Ты можешь продолжать гулять, а пойду поднимусь наверх, в квартиру».

Я прихожу наверх, начинаю жаловаться свекрови, Зое Ивановне: «Что-то я себя не очень хорошо чувствую, мне кажется, я выпила очень много апельсинового сока, у меня вода какая-то». Она закричала: «Ты что? Ненормальная? Ты рожаешь, тебя необходимо срочно везти в больницу. Заку, срочно Заку звоните». Зак Исаак Рафаэлович – это мой врач и друг, который должен был принимать роды. Она отправила Ореста Конрадовича срочно вытаскивать Максима из ресторана, но он вести машину не мог, поэтому Орест Конрадович был за рулем, когда они с Максимом доставили меня в роддом. Максим был абсолютно пьян и счастлив. Судя по всему, история с Ниной Спада случилась именно в ту ночь, потому что он поехал в гости к нашим друзьям, семье Пахдингеров, которые жили в Хаммер-центре. Они очень любили устраивать вечеринки, там и растворился Максим Исаакович Дунаевский в районе 22 часов вечера в ту ночь, когда я рожала ему первого ребенка и наследника.

Но давайте вернемся обратно, во времена съемок «Военно-полевого романа», когда наш сын, любимый Митюша, жил на даче в Снегирях с моей бабушкой. До момента этого безумного ремонта он часто жил в Долгопрудном, с моим папой и бабушкой, потому что моя мама уехала работать в Германию на пять лет. Никогда не забуду жестокость мамы Максима, Зои Ивановны, когда я ее изредка просила приехать в Долгопрудный и помочь мне с Митей, потому что я каждый день снималась в «Военно-полевом романе» и несколько раз должна была вылетать в Одессу. Она ответила мне просто: «А зачем мне привыкать к чужому ребенку? Вы потом разведетесь, а я буду страдать». Вот какая у меня была свекровь…

Итак, получив от Дюльбары информацию о Максиме, я не взяла ничего из квартиры свекрови и убежала на Кутузовский проспект к двоюродной сестре Максима Лее Померанцевой, с которой нас связывала большая дружба. Она жила в большой квартире на Кутузовском проспекте. Ее муж Саша был профессор и академик. Это была известная интеллигентная еврейская семья. Лейка была полуночницей, засыпала не раньше 6 часов утра. И на их уютной кухне было все: и кофе, и сигареты, и что хочешь.

Мы втроем засели на кухне. Говорить я не могла. Я помню, что я сидела там, ни с кем не разговаривала, не ела, только курила и пила кофе. Я больше ничего делать не могла. Я не могла спать. И вот мы пришли к этому моменту. Я иссушила себя на 8-10 килограммов сразу же.

Через четыре дня приехал Максим. Как сейчас помню, мы вышли с ним на балкон, выходящий во внутренний дворик, чтобы нас никто не слышал. Я задала ему самый ужасный вопрос, который простить себе не могу по сей день, – такие вопросы задавать нельзя! Но моя любовь и ревность были настолько велики (ну, молодая я была, 25 лет, любила, ревновала и не понимала, что мужик – это охотник, и его надо было просто отпустить). Конечно, Максим начал оправдываться, говорил, что ничего не было, что сумасшедшая Дюльбара неизвестно о чем болтает… и что все в нашей стране и в этой ужасной Москве умирают от зависти и все только и хотят нас разлучить. И вот я сказала: «Я все понимаю. Поклянись мне жизнью Митеньки, что это неправда». Максим ответил: «Да, я клянусь тебе жизнью сына, что этого не было».

То, что это было, знает сейчас вся страна. На ток-шоу Андрея Малахова приезжала дочка Максима Алина Спада. Меня приглашали на это шоу и предлагали мне баснословную сумму для того, чтобы я вышла и рассказала всю ситуацию. Я им ответила, что деньги мне очень нужны, я приеду, но обсирать Максима не буду. Ибо я верю в любовь. Каждый человек может совершить ошибку, но я убеждена, что если один человек любит другого человека по-настоящему, то эта любовь сохраняется навсегда. Кстати, у нас с Максимом потрясающие отношения. Я его искренне люблю по сегодняшний день. Понимаете, мне с ним хорошо, мне с ним удобно. Это, конечно, смешно, но я бы запросто вышла за него замуж второй раз, как Элизабет Тейлор и Ричард Бартон два раза женились и два раза разводились. Вот так любовь! А на ток-шоу я не поехала.

Но от Максима, по сути, я получила двойной удар. За два дня до того, как появилась Дюльбара и сообщила мне страшные новости, мне принесли информацию, что на роль Мэри Поппинс была утверждена актриса Анастасия Вертинская. Я сказала Максиму: «Мэри Поппинс я тебе никогда, никогда не прощу, ты же знаешь, что только я могу сыграть эту роль, ты же знаешь, что это музыка нашей с тобой любви», – развернулась и вышла из комнаты. Вот эти события сплелись вместе – два предательства.

12.3 Как потерять уважение в браке

Игры в теннис до 3-х ночи. Дырочки в стекле. Погоня за каждой жопой

И вдруг на меня нападают другие воспоминания… С какой же болью я возвращаюсь к ним! Они терзают мою душу.

Петля опасности на моей шее затягивалась с каждым днем, Меня запугивали и следили за любыми действиями все больше и больше.

Я понимала, что мне необходим развод. Я этого не хотела. Я этого очень не хотела. Интересно то, что это было время, когда я любила двух мужчин одновременно: Максима и Максимилиана. Разница состояла только в том, что с одним из них (Максимом) близких отношений уже не было. Но любовь была.

В безвыходном положении я пошла в суд, поговорить с судьей. Я пришла и попросила его развести нас как можно скорее, желательно через 48 часов. Судья был в шоке: «Что вы, уважаемая Наталья Эдуардовна? У нас по закону развод дают только через два месяца после подачи заявления, и то это в лучшем случае». – «А мне нужно послезавтра». – «Но это же невозможно…» – «Ну что ж, значит, послезавтра меня уже не будет», – сказала я абсолютно серьезно. Я решила объяснить ему всю ситуацию и рассказать абсолютную правду. Ему стало очень грустно: «Вы хоть понимаете, что вам придется отказаться от всего и уйти на улицу? Вы готовы это сделать?» Я была согласна.

Но без согласия Максима сделать это было невозможно – и я пошла с ним договариваться. И я очень благодарна Максиму за то, что в тот момент он выступил моим защитником. Ситуация была непростая. Я ведь встречалась с иностранцем в Советском Союзе, будучи замужем за очень известным и любимым моей страной человеком!..

Мы приходим разводиться. Боже, как это все грустно… Нас спрашивают причину. Я не знаю, что ответить. Помню только ответ Максима, он встал и сказал следующее: «Ну, если моя жена потеряла ко мне уважение, то о чем мы можем говорить?» Я запомнила только удар молотка – и все закончилось. И я пошла домой.

Мне было так грустно… И я вспоминала все наши сложности с Максимом. Как он не напомнил режиссеру «Мэри Поппинс», что его подруга, вообще-то, Наталья Андрейченко – актриса, которая хочет эту роль. И как в самую сенсационную ночь появления на свет его первого ребенка он зачинал второго. И как я ждала его до трех ночи, унизительно выдувала дырочки в покрытом инеем стекле, чтобы разглядеть, вернулась его машина или он все еще якобы «играет в теннис». И когда мы ехали на машине и он поворачивал голову за каждой ж*пой, иногда на 180 градусов, чуть не врезаясь в светофор. Это смешно… Но: один раз я не выдержала и просто на ходу выбросилась из машины, поранив себя… Это сейчас я понимаю, что это была молодая глупая ревность, а тогда для меня это было настоящим происшествием, бедой, трагедией. И вот я плелась из суда по Тверской улице, и слезы текли по моему лицу… Это было завершением важной эпохи моей жизни.

И, несмотря ни на что, я действительно его любила. Мы столько времени провели вместе, спали вдвоем в малюсенькой постели у друзей на Кутузовском, пока у нас шел ремонт. Появление Максимилиана Шелла стало для меня в тот момент спасением души, глотком воздуха. Вот как все было сложно и неоднозначно.

12.4 Воплощение мечты

Приглашение Леонида Квинихидзе. Танцы с Азарием Плисецким. Как опустить голос на октаву?

Итак, после двойного предательства со стороны Максима я по-прежнему нахожусь у Леи, не сплю и не ем – так как после клятвы Максима я с ним все же не уехала. Раздается звонок в 03:30 утра. Лея снимает трубку и с огромным удивлением говорит: «Наташа, тебе звонит Леонид Квинихидзе». Леонид Квинихидзе тоже жил на Кутузовском проспекте.

Леня говорит:

– Наташа, ты можешь ко мне срочно приехать?

А съемки идут уже ровно неделю.

Я отвечаю:

– Ленечка, ты понимаешь, который сейчас час?

– А ты что, в постели уже?

– Нет, я сижу на кухне.

– Так в чем дело? Приезжай.

– Сейчас буду.

Я еду к Квинихидзе. Приезжаю, он сажает меня на диван и говорит: «Ты прости меня, ради Бога, я не знаю, как такое могло случиться. Мы друзья. Мы с тобой вместе: ты мне и пела, и танцевала, и мы дружим по-настоящему, но я никак не мог понять и увидеть, что именно ты и есть Мэри Поппинс. Я прошу тебя, сыграй Мэри Поппинс».

Вы знаете, с одной стороны, это был шок. С другой стороны, это было для меня совершенно нормально. Я знала об этом внутри себя. Как я уже говорила, у меня всегда была удивительная связь со Вселенной. И я понимаю, что Вселенная всегда исполняет волю человека. Но для этого необходимо не только мечтать, а верить в это на 100 % и рассматривать это уже как случившееся событие, и когда подключается намерение (мечта в действии), то происходит исполнение желаний.

Я знала, как надо ставить танцы, я видела эту роль, я создавала ее в голове, там все уже случилось, я каждый день об этом думала и мечтала! Вы можете себе представить, семь дней подряд идут съемки фильма с актрисой Анастасией Вертинской, а я в это время продолжаю фантазировать, как это спеть, сыграть, и точно знаю, как это станцевать…

И я говорю: «Да, Ленечка, конечно, я сыграю Мэри Поппинс». Дальше было одно чудо за другим. Раздается звонок в дверь в районе полпятого или пяти утра. Леня открывает дверь. В коридоре Максим Дунаевский. Мы с Максимом не общаемся, несмотря на то что он сказал, что ничего не было и поклялся жизнью Мити. Леня знал об этом и сказал ему очень просто: «Познакомься, Максим Исаакович, это наша новая Мэри Поппинс». Максим облокотился на косяк входной двери. И у меня создалось впечатление, что он начал по нему съезжать вниз. Для него это был самый большой шок.

Леня рассказал мне, что Настя отказалась танцевать. Она сказала, что это бред сивой кобылы. И ко всему прочему, она была непоющей актрисой, но фонограмма-то была записана под нее. Взяли певицу, которая озвучила мои песни, которые я пела с Максимом за роялем ночами. И это была самая большая проблема, которую необходимо было решить в ту же символическую ночь.

Я сказала: «Вы хотите, чтобы я играла Мэри Поппинс? Но вы же понимаете, что я поющая актриса. И ты знаешь, Максим, что я часто исполняла различные песни в твоих мюзиклах и фильмах. Как же мы поступим в этом случае?»

Леня дал мне послушать фонограмму… Я плакала. А затем сказала: «Все, конечно, гениально. Но у вашей певицы высокий голос, а у меня – низкий». Они оба сидели и долго думали. Я прервала это молчание: «У меня есть предложение. Первое: никто и никогда не узнает о том, что на роль была утверждена актриса Анастасия Вертинская, это нехорошо по отношению к ней. Второе: никто и никогда не узнает, что пела не я». Мы закрепляем наше согласие пожатием рук. «А я, со своей стороны, обещаю вам, что я подниму высоту своего голоса на октаву и буду говорить высоким голосом». Максим сказал, что это невозможно и не удавалось никому. «Хорошо, Максим Исаакович, мы посмотрим, может быть, никому и не удавалось, а Андрейченко это сделает». И я сделала. Я изменила свой голос, я говорила в фильме практически не своим голосом, зато он так незаметно перетекал в фонограмму, что никто и не догадался (у нас не было времени переписывать фонограмму, в противном случае киностудия «Мосфильм» просто закрыла бы проект). Несмотря на наше рукопожатие, мужчины не сдержали своего обещания.

На следующий день я была на киностудии. И самое удивительное в том, что не надо было переделывать ни один костюм. Платье моего любимого кобальтового цвета село на фигуру миллиметр в миллиметр. Шляпы были моего размера. Перчатки подошли, а это дело очень тонкое, они или отвратительно висят, или элегантно обтягивают и облегают руку. Такое чувство, что и костюмы шились для меня… Я сразу оказалась в сказке, которую я создала в своей фантазии и воображении. Я понимала, что я на месте, что я дома. И сразу же начались съемки.

Также нужны были репетиции по танцам, и я сказала Леониду Квинихидзе: «Я имею балетное образование, но я – джазовая танцовщица, нам нужен большой зал, мы будем ставить танцы». Репетиции проходили в Большом театре, а хореографом фильма стал Азарий Плисецкий.

Азарий Плисецкий – брат Майи Плисецкой, удивительный человек. Он работал с Морисом Бежаром в Марселе, но приехал в Москву именно для этой постановки. У нас с ним случился красивый и творческий роман (несмотря на его увлечения мужчинами). А я чувствовала себя свободной после предательства Максима. У Азария был желтый мерседес, который обожал мой сын, именно на нем мы забирали Митю из Снегирей и катали по городу. Кстати, эта машина была использована в качестве такси в фильме «Мэри Поппинс», именно на ней приезжает миссис Эндрю.

Каждый день балетная разминка длилась один час. Мы работали над номером «Леди Мэри» минимум неделю. Леня Квинихидзе безумно злился и говорил: «Будем снимать как есть». И конечно, мы чуть не повздорили, потому что я ответила: «Сам будешь снимать как есть, а я буду снимать как надо».

Прошла неделя. Мы с Азарием работали, работали и работали, но я понимала, что мы не можем схватить характер героини. Я объясняла Азарию: «Пойми, мой золотой, характер не прослеживается… Она ведь удивительная: она и элегантная, она и резкая, она и с юмором, она и хулиганка. Она – разноплановая. А мы с тобой занимаемся балетом, и Мэри Поппинс у нас летает, как бабочка. Ты мне выстраиваешь эти красивые па, и я их исполняю, имея балетное образование. Но ты пойми, что наша героиня другая». И я начинаю ему показывать. Я становлюсь в джазовые позы, я начинаю открывать руки совсем не так, как ставил Азарий. И, о чудо, как же я люблю, когда люди меня слышат… Господи, благослови Азария… Он не стал со мной ругаться и спорить, он дал мне свободу, и поэтому я начала танцевать сама, как я это чувствую. И именно благодаря этой свободе получилось то, что увидели и полюбили зрители.

12.5 В шпагате с разорванной связкой

Сцена на мостике «Мосфильма» и дарящий надежду ветер перемен

Во время наших репетиций я сильно повредила себе связку в паху (практически порвала). В это время проходил Московский международный кинофестиваль. На киностудию «Мосфильм» приехало несколько тысяч людей и корреспондентов со всех стран мира. Они со своими фотокамерами облепили нашу съемочную площадку, где с высоченного крана мы должны были снимать танец «Леди Совершенство». Врач сказал мне очень серьезным тоном: «Вам не только танцевать, вам ходить запрещено. Это очень опасно, связка может не срастись». Я не просто хромала, я еле-еле ходила, но продолжала сниматься в фильме и исполняла танец «Леди Совершенство» с абсолютно разорванной связкой.

Буквально через день Квинихидзе назначает съемку, когда Мэри Поппинс с семьей Бэнксов и детьми в танце выскакивают из дома на улицу. И там я должна была лететь на шпагате, а у меня одна нога падала вниз. Я не могу вам передать, через какую боль создавалось это великое произведение…

Но, несмотря ни на что, мы закончили наши съемки триумфально. И когда мы сняли финал фильма, сцену на карусели, и все разъехались по домам, я осталась на съемочной площадке одна. Был рассвет. Я сидела одна-одинешенька на киностудии «Мосфильм» на мостике, который был построен на нашем пруду для нашего фильма. Лучи восходящего солнца нежно ласкали мое лицо… Я сидела и плакала, плакала, плакала…

13. «Зачем ты отправил меня в монастырь?»

13.1 История «Зимней вишни»

Сложный выбор между фильмами, которого у меня не оказалось

После «Сибириады», «Торговки и поэта», «Военно-полевого романа» и «Мэри Поппинс» мой мраморный кухонный подоконник в Дегтярном переулке всегда был завален сценариями, лучшими сценариями, которые мне присылали мэтры советского кино. Многие писались конкретно под меня, актрису Наталью Андрейченко.

Так было и в 1983 году. Мой любимый драматург, Владимир Иванович Валуцкий, автор сценария «Мэри Поппинс», написал для меня сценарий к фильму «Зимняя вишня». Я влюбилась в этот сценарий, знала, что это моя роль. Но самое интересное, что Валуцкий сам считал, что никто другой главную роль играть не может. Я, конечно, была ему очень благодарна, я осознавала свою необходимость и значимость в этом проекте, но чтобы вот так ко мне относились…

И вот я в абсолютном восторге, безумно хочу играть, я в это все верю, я это чувствую и понимаю… Фильм находился в предподготовительном периоде. И вдруг появляется на горизонте американский режиссер Лоуренс Шиллер. Встречается со мной и говорит о том, что он делает такой уникальный, первый американский проект в нашей стране. Проект, который стоит сумасшедших денег. Страшно даже представить, что такое в 1983 году 35 миллионов долларов, это просто нереально (я точно помню, что все соболя в картине были настоящими, как у Марлен Дитрих в фильме, где она играет русскую императрицу Екатерину Великую).

Здесь надо сказать большое спасибо Андрею Сергеевичу Кончаловскому. Он замолвил за меня словечко, так как считал, что это настоящий выход в большой американский кинематограф. Я думаю даже, что он конкретно порекомендовал американскому режиссеру и продюсеру телекомпании NBC взять меня в фильм «Петр Великий» на роль царицы, первой жены Петра Великого Евдокии Лопухиной, которая в этом десятисерийном сериале представлена с 16,5 по 65 лет. Трагическая, настрадавшаяся историческая личность, чуть ли не святая после всех мытарств и унижений, через которые ее провел собственный муж. Как символично. О боже, как похоже на мою собственную судьбу, которую я в дальнейшем проживала с Максимилианом Шеллом!

Но, естественно, в фильме герои говорят по-английски. Поэтому и Шиллер, и Кончаловский поставили передо мной главную задачу-учить английский язык. В Россию были отправлены коучи, две англичанки, и я постоянно должна была приезжать и заниматься уроками. Текст роли уже был готов. И они вдалбливали в меня не только язык, но еще готовили меня для того, чтобы я хорошо, без акцента, произносила большие серьезные речи в готовом сценарии. Я занималась, но, честно говоря, без особого энтузиазма, так как очень хотела играть в «Зимней вишне», начало съемок которой было запланировано на июль – август и начало сентября. И это чуть-чуть совпадало со съемками «Петра Великого» в Суздале (лишь в сентябре).

Кроме того, мой муж, Максим Дунаевский, был категорически против американского фильма. Боже мой, его просто переколбашивало, когда мы говорили об этом. Я занималась через день, т. е. каждый второй день по 2–3 часа учила язык и готовилась к роли. Потом я, честно говоря, забросила это все в задницу и перестала ездить на уроки.

В этот момент появился Лери Шиллер. Он постоянно приезжал в СССР, жил в гостинице «Националь», ездил на большом лимузине. Он был очень занятой человек, времени у него вообще не было, поэтому наш разговор состоялся в этом лимузине, пока он ехал в аэропорт Шереметьево. (Я в первый раз в своей жизни каталась на лимузине, да еще и в Советском Союзе!) Шиллер вставил мне больших пи***лей, потому что ему сообщили, что я не учу язык. Тот час, пока мы ехали до Шереметьева, он говорил, что я обязана это делать, потому что у него в картине будут сниматься такие звезды, о которых я просто не слышала, а на них молится весь мир.

Я выслушала его внимательно и сказала, как всегда, свою знаменитую фразу: «А на хрена мне всем этим заниматься и учить твой глупый язык? Мне это никогда не понадобится, потому что фильма ты своего у нас в Советском Союзе никогда не снимешь, ты просто это не пробьешь. „Совкино“ тебя не допустит». Я была абсолютно уверена, что никто ему никогда не даст снимать американскую картину в нашей стране. Шиллер, бедный, не знал, что делать. Вмешался, естественно, Андрей Сергеевич Кончаловский, которому тот нажаловался. Но, кроме того, было еще кое-что…

Как интересно Господнее провидение. Как интересны повороты судьбы!..

В это же время у кого-то в гостях я встречаюсь с Натальей Вишневской, хорошей и очень красивой женщиной, прекрасной актрисой, которая работала в Театре имени Пушкина и жила в СССР, но была замужем за французом. Это был французский журналист. Так вот, узнав о моих метаниях, она быстро увела меня в другую комнату, взяла за руки, посмотрела мне в глаза и сказала: «Девочка (она была старше), ты сумасшедшая или как к этому относиться? Какие мысли могут быть по этому поводу? Какие сомнения могут быть? Тебя приглашают в фильм, где снимается Максимилиан Шелл, сэр Лоуренс Оливье, Ванесса Редгрейв, Омар Шариф, Хельмут Грим, Лилли Палмер, звезда на звезде сидит и звездой погоняет, Это даже невозможно себе представить – собрать таких актеров в одну картину, У тебя одна из главных ролей, это твоя возможность, это твой выход в другой мир. И ты говоришь о какой-то смятой вишне?» А про Максима она сказала: «Да он просто ревнует, это абсолютно нормально. Любой бы мужик ревновал, когда бы жене вот так с неба падали такие возможности».

Я услышала Наталью Вишневскую. Я услышала моего дорого мэтра Андрея Сергеевича Кончаловского, которого безумно люблю, уважаю, обожаю с ним работать. Но… Я все равно хотела сниматься в «Зимней вишне». И вот здесь происходит нечто потрясающее. Американская компания выходит на связь с киностудией «Ленфильм», чтобы поговорить с Игорем Федоровичем Масленниковым, режиссером фильма «Зимняя вишня». И предлагают вариант совмещения съемок: в августе я вообще свободна, а в сентябре у меня будет всего лишь несколько сцен в Суздале. Они готовы снять это, предположим, за три съемочных дня (могли даже в субботу и воскресенье), чтобы я могла спокойно сниматься на «Ленфильме». Это вызывало уважение! Молодцы ребята-америкашки! Они могли бы сделать все что угодно.

Но режиссер Игорь Масленников был секретарем партийной организации киностудии «Ленфильм». И на партийном собрании он произнес следующую речь (мне дословно передали его слова): «Я не позволю, чтобы наша великая киностудия и мой замечательный фильм лизали ж*пу какому-то американскому империализму». То есть мне отказали в роли, которая была написана исключительно для меня – это было условием автора сценария для производства этого кинофильма! И получается, что у меня выбора никакого не оказалось, кроме как остаться с фильмом «Петр Великий».

13.2 Судьбоносные решения

«Мой режиссер» П. Тодоровский и «Интердевочка»

Через восемь лет история с выбором повторилась. И вообще, это не один раз происходило в моей жизни, когда в одну секунду приходится принимать решение. И судьба иногда ведет другим путем, и не случается то, что, казалось бы, должно было случиться (а по сути, не должно было). Здесь я хочу рассказать о моем любимом Петре Ефимовиче Тодоровском, который точно так же, как и Валуцкий, написал для меня сценарий. Петр Ефимович был «моим» режиссером. Я обожаю этого человека, эту истинно гениальную душу искусства. Кроме того, он был и божественной красоты мужчина. У него было все…

Сценарий «Интердевочки» был написан исключительно для Натальи Андрейченко. И случилась такая же непонятная история. Петр Ефимович, зная мой ум, мою ответственность, максимализм и перфекционизм, зная, как я работаю и пашу как лошадь, насколько я образованный человек, очень боялся показать мне неготовый вариант или не самое лучшее («Мы будем делать только самое лучшее» – это был наш уговор, наше решение), поэтому он оттягивал время. Он корректировал сценарий под меня ровно три раза, прежде чем передать его мне.

Его опередил звонок Олега Янковского (разница была в 20 минут): «Наташенька, дорогая, случился очень большой момент в твоей жизни. Я передаю трубку моему самому большому другу и еще хочу сказать тебе, что я очень-очень ревную, пожалуйста, поговори – это Роман Балаян». Блин, известнейший режиссер, обалденнейший человек, я обожаю его работы. Оказалось, что он написал для меня сценарий «Леди Макбет Мценского уезда». Я вообще не знала, к сожалению, что готовятся съемки этого фильма.

В свое время, когда мне было 23–24 года и когда я уже была звезда-звезда-звездища, я сама ходила к Филиппу Тимофеевичу Ермашу, министру кинематографии, буквально стояла на коленях, чтобы для меня поставили фильм «Леди Макбет Мценского уезда» (я как раз была в правильном возрасте: в книге Лескова ей сначала 18 лет, а когда развиваются события, героине 23–24 года). А теперь, когда мне роль принесли, мне 32 года. Балаян сказал, что знает, как я мечтала об этом. Я, помню, заплакала от счастья и сказала: «Да, конечно, да, да, да, только есть маленькая ситуация, наверное, нам надо будет об этом поговорить, Я буду сниматься». Но «ситуацию» про свою беременность в данном разговоре я объяснять не стала.

Не проходит и 10 минут – звонок по телефону. Тодоровский Петр Ефимович. «Наташенька, я не хотел отправлять тебе не самую лучшую версию. Я знаю твой дотошный характер, что ты обязательно докопаешься до каких-либо ошибок. Вот здесь все без ошибок. Я написал для тебя сценарий. Это „Интердевочка“. Я думаю, что тебе понравится. Я отправляю тебе сценарий с курьером. Жду ответа».

Я заплакала. «Петр Ефимович, помогите мне, пожалуйста. Я вас умоляю. Я хочу работать только с вами. Я вас люблю, вы это знаете, у нас с вами тандем. Мы уже все отработали, мы знаем, как работать вместе, я вам доверяю. Петр Ефимович, 10 минут назад я согласилась сниматься в картине Романа Балаяна „Леди Макбет Мценского уезда“».

Пауза. Петр Ефимович говорит: «Наташа, Роман Балаян – очень большой художник. Он очень хороший режиссер. Это потрясающее гениальное произведение Лескова. И, насколько я помню, ты мне говорила о том, что мечтала сыграть Екатерину Измайлову, а министр Ермаш тебя обидел и сказал, что это секс на бытовой основе, и чуть ли не стал к тебе приставать сразу же в кабинете – только потому, что ты принесла ему историю „Леди Макбет Мценского уезда“. Так или не так?» – «Так, Петр Ефимович». (Я плачу.) Он говорит: «Поэтому ты будешь сниматься у Балаяна. Не отказывайся». Так я начала сниматься у Балаяна.

13.3 Первая встреча с «Петром Великим»

Мужчина на коне. Единственная реплика по-английски. Бунт с детьми А. Тарковского

Но вернемся в 1984 год. Я никогда не забуду нашу первую встречу с Максимилианом Шеллом в фильме «Петр Великий». 3 сентября 1984 года меня на роскошной «Волге» привезли в Суздаль. Эти потрясающие старинные монастыри, эти замечательные церкви, этот великолепный колокольный звон! Это была такая магия!.. А посередине Суздаля возвышалось огромнейшее строение. Алексей Попов, величайший декоратор всех времен и народов (он, кстати, сделал и ресторан «Пушкин», и «Турандот», и много ресторанов с ресторатором Андреем Деллосом, а в то время был просто художником-декоратором) построил в Суздале Кремль – декорацию в настоящую величину с Успенским собором, с Красной площадью, где мы и готовились сниматься. Вы можете себе представить, что эта декорация в 1984 году стоила 5 миллионов долларов…

Меня поселили в потрясающую гостиницу «Интурист», где были все американские, английские и немецкие суперзвезды и актеры. Здесь же жили члены группы, величайший Витторио Стораро, оператор всех времен и народов, который получил три «Оскара», снимал все фильмы Бертолуччи и работал с самыми великими режиссерами на планете…

Меня привели в довольно большой холл этой гостиницы с великолепной парадной лестницей. На самом верху и ровно посередине этой лестницы стоял мужчина невероятной красоты и просто невероятной харизмы. Это была такая личность, яркая, бросающаяся в глаза, с длинными волосами, с горящими, как уголь, черными глазами, вокруг него было огромное количество женщин, и он им что-то очень страстно рассказывал. Я обомлела, остановилась и спросила: «А кто это вообще?» Женщина, ассистентка режиссера, улыбнулась очень странной улыбкой и сказала: «Интересно, как можно не знать, кто такой Максимилиан Шелл? Это оскароносный актер, режиссер, известный всему миру. Кстати, – сказала она с ухмылкой, – он мужа вашего играет, Петра Великого».

Я стояла, обомлевшая, и не могла сдвинуться с места. И такие странные мысли мне приходили в голову. Я почему-то видела его просвечивающееся ЭГО. Боже, с какой энергией он что-то доказывал, чувствуя себя королем! Макс такой удивительный актер, думаю, что он уже в тот момент играл Петра Великого в этом антураже и что-то пытался доказывать окружающим именно с царской точки зрения. Мне это очень не понравилось, и где-то внутри появилась крайне эгоистичная мысль: «Ах вот ты какой, Ну ладно, подождем и посмотрим, как быстро ты потеряешь эту браваду, когда влюбишься в настоящую русскую женщину,» Клянусь, такая странная мысль посетила меня, а Вселенная ее быстро схватила, и закон притяжения Вселенной начал свою работу.

В этот день нас не познакомили. Я готовилась к роли, занималась костюмами и прочим аж до 17 сентября. А 17 сентября произошла замена режиссера, потому что Лери Шиллер снимал в Вене с сэром Лоренсом Оливье сцены из фильма по 17 дублей. NBC не могло ему этого простить, и поэтому на площадке вдруг появляется режиссер Марвин Чомски. Кстати, три притопа, два прихлопа, несколько слов на русском языке, как и Шиллер. При этом у Шиллера семья еврейская, их эвакуировали из Киева перед приходом фашистов. А Марвин Чомски был родом из СССР. У всех, короче говоря, были наши корни. Это было очень смешно.

17 сентября был очень особенный день – всех актеров собрали, чтобы представить друг другу. Был такой потрясающий день, теплый-претеплый, бабье лето неимоверный красоты в Суздале. Встреча проходила на огромном поле, заросшем травой. Боже мой, там было такое количество свободы!.. Здорово, что выбрали именно это роскошное поле для нашей встречи. Обстановка была свободно-неофициальная. Актеры медленно собирались, их подвозили ассистенты. А вдалеке на огромной белой лошади сидел безумной красоты человек. Когда я подошла ближе, я поняла, что этот человек и есть актер, играющий Петра Великого. Я тогда еще удивилась, что я не знаю его. Ведь у нас во ВГИКе, когда я училась, был обязательный просмотр классики международного кинематографа. Проблема состояла в том, что это была первая лекция – начало было в 9:15 утра. Я уверена, что, когда показывали «Нюрнбергский процесс», за который Максимилиан получил «Оскара», я просто была на съемках или не смогла проснуться так рано – поэтому фильма не видела.

Я набралась смелости, которой мне, как всегда, не хватало, подошла к его лошади, подняла голову, поймала его взгляд и произнесла очень серьезным тоном: «I'm very angry with you» («Я очень зла на тебя»). Мужчина был введен в состояние шока и медленно спустился с лошади. Он сделал несколько шагов ко мне и спросил: «Why?» («Почему?») Я ответила: «Why did you send me to the monastery?» («А почему ты отправил меня в монастырь?») Если бы я не сказала эту фразу, я бы никогда не обратила на себя его внимание. Но произнесла я ее по необходимости, ибо по-английски больше ничего не знала. Эта была реплика из роли 60-летней Евдокии Лопухиной, когда Петр сослал ее в монастырь.

Он, конечно, не понял, что это единственное, что я могла сказать… Но он крайне заинтересовался этой странной русской. И как потом определил, «Наташа была единственной из русских, которая всегда улыбалась и всегда была счастлива». Вот такое у нас было интересное знакомство.

И отношения стали развиваться довольно быстро, хотя встречались мы практически только на съемочной площадке. Дело в том, что съемки у нас были очень ранние, около 5 утра (иногда даже в 4) – почти каждый день уже надо было сидеть на гриме. Грим серьезный, исторический, парик долго клеится, старинные костюмы занимают огромное количество времени. Мне часто накладывали страшный грим для соблюдения возраста. Мне обмазывали все лицо клеем, потом сушили его феном, а затем заставляли делать различные гримасы, чтобы на лице появлялись настоящие, въевшиеся в кожу морщины. Это было так больно, я вам передать не могу! Когда я играла молодую Евдокию Лопухину (в возрасте 16,5 года), мне делали подтяжку на лице. Это было еще страшнее и больнее – лейкопластырем натягивали кожу лица и прятали его под париком. Я всегда ненавидела гримироваться. Я всегда ненавидела что-либо на своем лице, наверное, оттого, что меня гримировали с 17 лет. Так вот, хочу сказать: как же соответствует действительности английское выражение to wear a makeup («носить грим»). Именно «носить»!

Макс приходил на грим в районе шести, потому что он звезда и мог поспать подольше. А вот таких, никому не известных чупимуриков, как я, вызывали часто к 4 утра. То есть гримировали сначала чупимуриков, а потом уже шли звезды. Съемка начиналась железно – в 8 утра.

Макс начал меня приглашать на ужины в маленький, безумно уютный ресторан, куда было разрешено ходить только иностранным подданным. Ресторан располагался в старинном монастыре, и идти к нему надо было минут 20. Нам не разрешено было общаться с иностранцами – только на съемочной площадке в рабочей атмосфере. Это было очень сложно. Когда ты, предположим, играешь одну из главных ролей, тебе иногда хочется порепетировать или что-то обсудить… А как? Эта задача, конечно, была не из легких. Мы могли пойти пообщаться, но только в присутствии переводчика. Когда Макс меня неожиданно приглашал на какие-то ужины, я искренне искала переводчика, но часто не могла найти, и мы отправлялись в это путешествие вдвоем (смелая я женщина, конечно, отважная)…

В ресторанчике была замечательная кухня, подавали какое-то удивительное мясо с картошкой в горшочках. Макс был просто в восторге, он говорил, что нигде на Западе ничего более вкусного и прекрасного не ел. Специально для иностранцев стелили роскошные накрахмаленные белые салфетки. И поскольку под рукой не было ничего другого, то именно на этих салфетках мы рисовали друг другу рисунки для того, чтобы каким-то образом объяснить, чего мы хотим, о чем мы говорим, как-то подсветить наши чувства. Как жалко, что я не сохранила эти божественные рисунки.

А потом были длинные вечера с Максимилианом Шеллом при свечах. Он обожал свечи. На столе всегда стояло минимум пять красных свечей безумной красоты в подсвечниках. Это было уютно, это было замечательно. Мы сидели друг напротив друга, а между нами на столе лежал Оксфордский словарь. И когда мы общались, практически каждое слово приходилось искать в словаре.

Часто вечерами величайший оператор и друг Максимилиана Витторио Стораро готовил для своих друзей и помощников (а операторская группа была большая) настоящие итальянские спагетти. Позже, приезжая к нам в Лос-Анджелес, он тоже угощал нас этим вкуснейшим блюдом собственного приготовления. Кроме ужина, Стораро обязательно устраивал показ фильмов. Мы смотрели работы самых больших режиссеров планеты: американские фильмы, всю итальянскую и французскую классику… особенно все любили фильмы Андрея Тарковского.

Я училась каждое мгновение, сравнивала, как работают в моей стране и как работали американцы, с какой точностью, как у них все организовано тик-так, по секундам. У них жесточайший и потрясающий график, учитывающий все твое время, даже если ты не занят на съемочной площадке. Кстати, все американские кинокомпании являются страшными собственниками: ты принадлежишь им с того момента, как с тобой подписан контракт. Ты просто автоматически являешься их собственностью. Поэтому выехать из Суздаля у меня не было абсолютно никакой возможности, даже если совсем не было съемок. Я очень скучала по своей семье, безумно скучала по Митюше, много снималась, а потом сидела и ждала.

Но с Максом мы встречались постоянно, роман наш разгорался, сердце трепетало. Близких отношений у нас не было, мы каким-то образом это довольно долго оттягивали. И мне это очень-очень нравилось. Изучение английского языка, другой профессии, вернее другого посыла, подхода к актерской игре, происходило очень быстрыми темпами. И, конечно же, мне это было безумно-безумно интересно.

Компания NBC предоставила киностудии специальных поваров, нас кормили на площадке. NBC, конечно, обладала потрясающими возможностями, и было все: витамины, салаты, ягоды посреди зимы в Суздале. Это было просто невероятно! Но несмотря на великолепнейшую еду, которой нас заваливали, мы с Максом вечерами все-таки вырывались в наш любимый-любимый старинный суздальский ресторанчик, где были счастливы. Мы держали друг друга за руки и разговаривали, разговаривали, разговаривали, стараясь лучше узнать друг друга.

Но человек раскрывается в поступках больше, чем в словах. Однажды Макс предстал настоящим мятежником, бунтарем, борющимся за права человека. К нам на съемки повидаться с Максимилианом приехали дети Андрея Тарковского, который на тот момент уже уехал и жил в Италии. (После отъезда Максимилиан очень поддерживал его семью, в том числе и финансово, он верил в этого человека и режиссера.) И вот обо всем договорились. Дети приезжают. Поздняя ночь. И вдруг их не пускают в отель. Просто было дано такое указание, что детей эмигрантов нельзя селить. Их не пустили, и все. Макс не знал, что делать. Ему не разрешили забрать их к себе в номер, большой, трехкомнатный. Да в этой гостинице вообще было много свободных номеров, потому что компания арендовала весь отель, чужих людей не было, внутри жила только съемочная группа, огромные звезды и обслуживающий персонал картины.

Макс вышел с детьми на улицу и сказал, что в отель он не вернется, пока мы их не устроим. Мы вместе блуждали по городку-деревне, стучались в дома, я пыталась найти комнату, чтобы дети каким-то образом разместились. Но было очень поздно, и никто не отвечал. Совершенно невероятным образом мы нашли какую-то машину, полугрузовик. Макс заплатил какие-то сумасшедшие деньги водителю, посадил детей и сказал: «Хотя бы отвезите их на трассу». Дал им деньги, чтобы они могли доехать домой…

На следующий день был такой скандал, что директор с русской стороны испугался безумно. Макс сказал, что он отказывается сниматься в стране, где детей величайшего режиссера всех времен и народов Андрея Тарковского ночью выгоняют из гостиницы (а дети были подростками в это время). Назвал это позором и настоящим террором.

Начался большой скандал. Дело дошло до нашего «Совкино». Оттуда приехал босс разговаривать с Максом. После этого буквально через неделю детей легально пригласили в гостиницу, дали великолепный номер, оплатили его. Дети остались на целую неделю и каждый день ходили на съемки, и смотрели, как происходит создание этого уникального исторического сериала, самого дорогого после «Клеопатры» с Элизабет Тейлор.

13.4 Школа переживания и школа представления

Трагедия Евдокии Лопухиной

Так случилось, что в конце октября – начале ноября у нас был небольшой перерыв в съемках. Я была так счастлива, я вам не могу передать, я выбралась на свои величайшие репетиции с Анатолием Васильевым для спектакля «Серсо». Это абсолютно шедевральный исторический спектакль.

Максимилиану разрешали посещать репетиции. Для него это было постижением чего-то невероятного. Всегда, когда у него была возможность, он находился в нашем малюсеньком зале всего лишь на 80 зрителей. А когда пошли спектакли, он присутствовал на спектаклях. Он учился. Он понимал, что режиссерский разбор Васильева совершенно иной, что наши актеры не играют, они проживают жизнь своих персонажей… И даже глубже – создается впечатление, что зритель случайно оказывается внутри чьей-то жизни. Я объясняла ему, что этот спектакль мы репетировали три года подряд, что каждое утро мне нужно было вставать и идти на разминку, на урок джазового танца – 1,5 часа каждый день. Мы работали в Театре на Таганке, и Васильев отпускал нас по домам прямо перед закрытием метро, в 00:50, ночью. Мы еле успевали забежать в последний поезд – и за нами все закрывалось.

Макс понимал, что происходит что-то гениальное. В дальнейшем он оказал огромную помощь нашему спектаклю… Итак, нас приглашают на фестиваль в Штутгарт, и наш спектакль признают лучшим спектаклем декады всей Европы!

И после этого начались невероятные, ошеломляющие гастроли по всем странам мира: Париж, Лондон на лучших сценах, Голландия, Италия – было «Ф-Ф-Ф-СЁ все через букву „Ф“», как я люблю говорить.

Но сейчас речь не о спектакле. Сейчас я бы хотела рассказать об одной из последних сцен появления моей героини в фильме «Петр Великий». Это была сцена после того, как Петр отправил свою жену в монастырь, ей тогда было 65 лет. И вот они стоят друг перед другом, и Евдокия обвиняет его в жестокости – эта сцена была написана поистине гениально, она показывала весь спектр страданий женщины, матери, царицы, у которой забрали трон, у которой отняли и убили сына, не пустили на похороны собственного ребенка, избивали и издевались над ней и обещали отдать стрельцам на утеху до их казни, После смерти Петра к ней пришли в монастырь и предложили корону, но она сказала: «Стара я уже для этого». Вот так судьба, Вот так женщина!.. Даже поверить невозможно в силу ее духа.

Дегтярный переулок. Моя любовь к красному цвету. Это еще не весь коридор, по которому я убегала от Максимилиана и кричала слова: Нет! Нет! Нет!

Каннский кинофестиваль, 1979-й год

Каннский кинофестиваль, 1979-й год. Это триумф! Мы были удостоены гран-при!

Каннский кинофестиваль. Платье в долг, сумка из бриллиантов за три копейки. Все газеты об этом писали. И серебряные туфельки, которые мне помогла купить все та же женщина с платьем от Андрея Кончаловского

Вот такой я была, когда познакомилась с Максимилианом. Суздаль

Первая роль. Мне 17 лет. Фильм «Степанова памятка» по рассказам Бажова «Хозяйка медной горы» и «Малахитовая шкатулка», в котором я исполняю главную роль Танюши

В этой сцене Евдокия Лопухина была благороднее и сильнее своего выпендривающегося мужа. Так было написано. Я, как умная девочка, сразу же принесла эту сцену Анатолию Александровичу Васильеву, у которого я училась режиссуре в течение трех лет, пока мы репетировали спектакль «Серсо». У него я научилась главному, тому, чем мало кто владеет в нашей стране, – режиссерскому разбору и разбору роли. Потому что актеры Васильева никогда не играли текст – он шел на автомате. Мы всегда были внутри, для истины и для смысла. И когда Васильев разобрал мне эту сцену, я, дурочка, наивная, чистая девочка, рассказала Максу, как гениально это будет сыграно и какая гениальная сцена есть у нас с ним в руках. О, это был мой первый урок, динь-динь-динь, звоночек, кто такой Максимилиан Шелл на самом деле.

На следующее утро он встал раньше всех, сделал так, чтобы его загримировали чуть ли не в 3–4 часа утра, И до начала съемок он уже был на съемочной площадке вместе со своим лучшим другом, оператором фильма Витторио Стораро. Они подготовили сцену совершенно по-другому, Максимилиан отрежиссировал ее, используя весь свой международно признанный режиссерский талант. («Эх ты, Максимилиан! – талант дается человеку, чтобы его использовали в правильном направлении».) Они проложили рельсы, поставили на них камеру и всю эту сцену любви, обиды, неимоверных страданий – все то, что должна была Евдокия высказать своему мужу, – срежиссировали совершенно иначе,

По замыслу Максимилиана, мы оказались в церкви, вокруг стояли толпы восторженных бояр, поэтому никакого скандала быть не могло – он торжественно держал меня за руку, его рука, как мыс корабля, вела нас вперед, и всю эту великолепную сцену, весь этот неимоверный текст мы проговаривали практически вполголоса, Да, Макс великий режиссер. А я что? Я даже «сорваться» не имела права. И вот мы надеваем «маски» и снимаем – и все это ни о чем, Он лишил сцену исторического смысла, глубины и трагедии. Он лишил меня сцены, он лишил меня возможности проявиться, и он лишил меня возможности поставить потрясающе гениальную завершающую точку в моей роли русской царицы Евдокии Лопухиной.

Колокольчик прозвенел. Мне было так обидно. Я ушла. Я долго плакала. Я не хотела его видеть. Это было жестоко. Я уже встречалась с профессиональной ревностью, но с такой… Это была ревность-страх. Макс понимал, видя меня в спектакле Васильева, что я не простая девочка. Он понимал, что школа у меня совершенно другая, и она истинная, потому что школа Константина Сергеевича Станиславского (не будем забывать нашего великого педагога) и вся система Станиславского – лучшая на планете. И многие говорят, что американские артисты потрясающие, но не будем забывать, что Страсберг[5], у которого учились Мэрилин Монро, Марлон Брандо, Аль Пачино, Де Ниро и практически все американские звезды, которых мы знаем, всегда повторял одно и то же: «Я просто адаптировал систему Станиславского».

Станиславский постоянно сравнивал две школы: школу переживания и школу представления. Можно идти с холодным красивым видом, в соболях, представлять себя кем-то и не произвести ни малейшего впечатления. А можно стать своим героем, совершенно другим человеком и переживать с ним свою судьбу.

Школа переживания по силе эмоций – это совершенно другая школа, и наша сцена была написана именно для школы переживания. А Максимилиан – мастер другой школы, и он устроил из этого эпизода представление. Но правда в том, что только свита играет короля… Очень-очень грустно. Первый колокольчик с Максимилианом.

Интересно: по закону притяжения или нет, но в моей жизни так все и произошло. После нашего расставания я оказалась в 18-летнем целибате[6]. Но это будет позже. А пока.

14. Как Макс меня изнасиловал

Моя операция и ночь в отеле. Халат и Красная площадь

Приближалась середина декабря. Все до единого были отпущены – естественно, католическое Рождество отмечается в ночь с 24-го на 25-е, потом Новый год и каникулы. Поэтому никого из съемочной группы с 15 декабря не было в Москве. У всех в контрактах была прописана возможность сесть в самолет и улететь к себе домой в Америку, чтобы провести этот месяц со своей семьей. Это касалось всех творческих участников съемочной группы и даже моих любимых «маленьких» ассистентов. Только на больших голливудских продакшенах есть такое поклонение и уважение к актеру, что главный персонаж никогда не надевает и не снимает свои костюмы сам, не зашнуровывает ботинки. Боже мой, сколько слез и стыда для меня стоило протянуть мою красивую стопу маленькой женщине, которая занималась моими костюмами и каждое утро натягивала и зашнуровывала на моей ноге маленький царский шелковый сапожок. Я думаю, что это совершенно замечательно. Макс тоже улетел в Мюнхен, к себе домой. Я не знала, как смогу пережить этот месяц одна, потому что влюбленность моя в него была очень сильной.

В это время мне необходимо было заняться своим женским здоровьем. Мой замечательный врач, Степан Грачикович Карапетян, который помог мне с первой беременностью, обнаружил у меня какую-то небольшую эрозию, которую необходимо было убрать заморозкой. Этот процесс происходил, насколько я помню, 14 января. Итак, 14 января, заморозив все, что можно и нельзя, Степан Грачикович сказал мне, что никаких близких отношений с Максимом Исааковичем я иметь не могу аж прямо-таки в течение двух или трех недель. Ну что же, я сказала: «Да, конечно», и пошла к себе домой.

Но 15 января в страну влетел Макс. И естественно, он немедленно позвонил мне и умолял, чтобы я к нему приехала, он меня ждал.

Дело в том, что в отеле «Космос» все было подготовлено, и все, кто относился к съемочной группе, имели специальные пропуска для входа в отель.

Я вхожу в этот красивый отель. И как интересно, кого же я встречаю? Я встречаю господина Р. – известного музыканта, композитора, который был мужем очень мною любимой великой артистки, известной всему миру под именем М. Я обожала и боготворила ее семью и маму и работала с ее братом в фильме «Мэри Поппинс, до свидания».

Отдельная история, как господин Р. уничтожил, обанкротил нашу семью. Но рассказ об этом будет чуть позже. А тогда он, конечно, хотел мне добра: «Девочка, если вы хотите, чтобы в вашей жизни в этой стране все было хорошо, никогда не ходите по таким гостиницам и особенно не давайте свой паспорт, чтобы его кто-то куда-то записывал». Я его услышала. Только потом я узнала, что он тоже приходил к Максимилиану. Видимо, он выходил в то время, когда я входила.

В гостинице меня провели на третий этаж, и как только открылась дверь (я даже не успела рассмотреть этот огромный номер) – о чудо! или не чудо? – но дальше я очень мало что помню… Максимилиан схватил меня за руку и потащил через все комнаты с такой скоростью, что я даже не успела очухаться, – и бросил на постель. Я не знала, как реагировать на эту ситуацию, потому что это было в моем характере с мужчинами – это я брала за руку и всех тащила. А в этой ситуации все случилось наоборот. Я даже не успела ему объяснить, что у меня была небольшая операция, что мне нельзя… а все уже происходило со страшной силой и страстью! И, конечно, Макс ничего не понял. Он сказал, что такой божественно-сексуальной женщины у него в жизни никогда не было – моя разморозка оттаяла и выходила вода со льдом. И Макс подумал, что я настолько искусна и что я такая великосексуальная любовница, что вся наша постель оказалась абсолютно мокрой.

А я подумала: «Ну и ладно, не первый и не последний раз я в жизни так рискую…»

Боже мой, как мне было страшно выйти с Максимилианом из отеля «Националь» и идти по Красной площади! Он шел смело: в тапочках на босу ногу и бархатном халате до пола, изображая из себя Петра Первого. Когда было совсем холодно, он надевал на голову норковую шапку. Я вам клянусь, люди смотрели на нас так. Особенно милиционеры. Ведь тогда меня знала каждая бездомная собака! И вот он в образе то ли Петра Великого, то ли Максимилиана ебн*того гулял по Красной площади в халате.

Итак, 15 января 1984 года у нас начались близкие отношения.

Что здесь важно отметить. Не имеет значения, в каком политическом режиме ты находишься, если ты идешь искренним честным путем, путем сердца, никого при этом не доставая и не унижая, если ты делаешь большое дело, если ты честно отдаешь энергию, силу и любовь стране и людям, все сложится. Никаких проблем с властями не будет – это я о своей ситуации.

Ну конечно, за мной следили. Как это мне вдруг выдали визы в три страны на пять лет? Это же просто невероятно! Поэтому следить следили… Ну и правильно, что следили. У каждого своя работа. У меня – в кино сниматься. Правильно? Любовь людям дарить. У них – следить. Но смысл в том, что со всеми этими следопытами у меня сложились потрясающие отношения. Как они за нами гонялись, вы себе представить не можете. В мотоциклетках, на машинах, куда бы мы с Максом ни шли – мы все время обменивались с ними добрыми понимающими взглядами.

Я помню, как один раз мы вышли гулять, пошли к памятнику напротив гостиницы «Космос», и я уже знала этих замечательных ребят. Одному было 37 лет, другому 38, Виталик и Иван. Вот они всегда тусовались рядом с нами. Это, конечно, раздражало. Например, сидим мы с Максом на скамеечке, эти двое проходят мимо. Я им говорю: «Привет, Виталий, привет, Иван». Они улыбаются. Мы встаем – и они встают, идут за нами. Вот такие были отношения.

Другое дело-ихначальники. Они должны были выполнять совсем другие обязательства и, естественно, пугали очень страшно. Меня вызывали в очень большие кабинеты, часто сразу же при выходе из гостиницы «Космос», где мы встречались с Максом. Однажды меня вызвали ночью, когда я уходила от Максимилиана. Время действительно было позднее, и эти «определенные» люди сказали мне: «Наталья Эдуардовна, что вы себе позволяете? – обратите внимание, дальше гениальная фраза: – В стране, где вас знает каждая бездомная собака, вы позволяете себе в три ночи выходить из гостиницы, где живут иностранцы, будучи замужем за великим человеком!» Это как в фильме «Мэри Поппинс»: «Какой вы пример подаете племянникам?»

В другой раз я оказалась в серьезном офисе, где со мной разговаривали весьма уважительно, но до жути пугающе. Мне все объяснили предельно просто: «Вы, пожалуйста, прекратите этот бардак немедленно. Немедленно остановите ваши отношения. Мы знаем про вас все, и, если понадобится, мы найдем в вашей сумочке такое, чего у вас там никогда в жизни не лежало». – Это значит наркотики и валюту. «Мы гарантируем вам Сибирь лет на 15. Поразмышляйте об этом, Наталья Эдуардовна. У вас замечательная карьера, вас любит страна, подумайте. Идите». Вот это, конечно, было тревожное предупреждение.

Словом, трудностей было много, но в конечном счете все они удивительным образом оказались преодолены – и в этом я вижу великий промысел Божий.

15. Запах родной

Удивительный день рождения и предложение руки. Депрессия Максимилиана и нарушение клятвы

Первое безумие Макса я помню отстраненным образом. Это был конец 1985 года. На съемках «Петра Великого» у него начались огромные психологические сложности. А потому что нефиг было выпендриваться и режиссировать Берлинскую оперу, пока тебя ждет «NBC продакшен»! Все актеры ждали, я ждала, а он так и не появился – сказал, что у него был инфаркт. Я про себя подумала: какой еще инфаркт, если мы так по-сумасшедшему занимались любовью…

Вдруг Макс тайно приезжает из Берлина навестить меня на мой день рождения, 3 мая, только на одну ночь. Он убежал и от постановки оперы на 36 часов с учетом перелетов. Компания NBC об этом ничего не знала.

Макс знакомится с моим сыном. Митеньке тогда был ровно 1 год и 8 месяцев. Макс приглашает моих родителей к себе, в огромный номер в гостинице «Космос», встает перед ними на колени, вы можете себе такое представить, и начинает просить руки их дочери, Он по-настоящему просил их разрешения, чтобы мы поженились. Я была совершенно потрясена и являлась, ко всему прочему, переводчиком происходящего.

А потом – его никто об этом не просил – он пообещал моим родителям, что их дочь никогда и ни в чем не будет нуждаться. Говорил, у меня столько-то десятков миллионов долларов на счету, какие-то сумасшедшие деньги… Кто его тянул за язык? Кто его просил это говорить? Мой папа заплакал, мама, как всегда жесткая, понимала, что Максимилиан – безумно красивый мужчина ее возраста. Она с ним все время чуть-чуть флиртовала. В общем, ситуация завершилась благоразумно, все нашли общий язык и за пару часов в мой день рождения договорились, что «дочка будет под защитой».

Выполнил ли Макс свое обещание? Нет, нет и близко нет. Что он натворил. об этом позже. Это такая трагедия, такая боль, такая жестокость, это так несправедливо, что я вам передать не могу. Но начиналось все так – очень-очень красиво, ярко и романтично.

Так вот, умные американцы из NBC наняли дублера, и весь 10-серийный фильм был снят практически без участия Максимилиана – дублер стоял в три четверти, его нечасто показывали на экране. А потом, когда Макс наконец вернулся к съемкам, его поставили раком, унизили и заставили озвучивать дублера – все сцены, которые Максимилиан пропустил. Как же он кричал. Как же ему было тяжело. Я его, конечно, понимаю. Но, извини, пожалуйста, подписал контракт – так иди и работай. Это как раз происходило из-за развития его заболевания, его безумия, которое он уже практически не мог контролировать. Максимилиан творил все что хотел.

Когда он уехал в Мюнхен, случилось то, о чем он меня предупреждал, – у него началась депрессия. Страшнейшая. Она продолжалась шесть месяцев. Что это значит? Во всем доме были закрыты жалюзи (огромные, металлические, на все окно). Дом погрузился во мрак. Внутрь войти никто не мог – только домработница фрау Хорн (которая была его верной служительницей 35 лет подряд) должна была тихо, как привидение, просачиваться через сад рано утром и оставлять еду: теплые булочки, несколько кусочков сыра, колбаски. Дело в том, что в таком состоянии он к тому же ничего не ел. Телефон он не снимал. На двери особняка висела страшная надпись АЛОГО ЦВЕТА, сворованная из отеля «Ритц Карлтон»: Don't disturb («Не беспокоить»). Все ее боялись. И это безумие продолжалось полгода.

Таким образом, Максимилиан Шелл практически исчез от меня. Представьте себе, я в СССР, у меня сложная ситуация, за мной следят, у меня съемки, а он пропал – ни ответа ни привета. Я, ничего не понимающая в депрессиях, светлая, всегда счастливая, радостная, чистая душа Наташа, просто сходила с ума. Господи, почему же я не обратилась к психоаналитику? Нужно было изучить ситуацию, разобраться, что же такое шизофрения, маниакальная депрессия, биполярное расстройство (это скачки настроения вверх-вниз)… Нет, я ничего не изучила. Я сидела и ждала звонков. И, как ни странно, Макс собирал все силы и все-таки периодически мне звонил. Его голос звучал безумно грустно, с ним было очень сложно разговаривать. Он был тяжелый, медленный, он постоянно повторял, что ему трудно говорить. Мы вспоминали наши записочки на салфетках, которые рисовали в ресторане города Суздаля, когда я не могла говорить на английском. Вспоминали наши первые встречи. И он все время говорил: «Я посылаю тебе свою любовь через луну. Выйди на улицу. Сегодня полная луна. Посмотри – и ты почувствуешь мою любовь». Вот так, мои дорогие господа, мы и тусовались практически полгода.

И вот он наконец приезжает навестить меня из Мюнхена. Я думаю, что за эти полгода он отвык от общения и так разволновался, что побоялся приезжать один. Поэтому он пригласил с собой младшую сестру Имми. Она сама была в вечной депрессии, сложный и завистливый человек. Она была неудачной актрисой, поэтому висела на обеспечении своей семьи – великого брата и великой сестры – и поэтому никогда ни в чем не нуждалась.

И вот они приехали вдвоем. Помню, что они просиживали каждую ночь (то бишь каждый спектакль) у нас в театре Васильева, а потом еще и приходили на репетиции. То есть этот их аристократизм и понимание наивысшей точки искусства, присущие их семье, не давали им покоя. В общем, пять дней они прожили в параллельном мире – в моем театре в качестве зрителей.

И лишь перед самым отъездом Максимилиан набрался сил и мужества, чтобы все-таки сказать мне, что он думал и чувствовал все эти шесть месяцев. Он понял, что не сможет совершить отважный поступок и жениться, что он неправильный муж для меня и что если бы он был на моем месте, он бы никогда не заключил брак с человеком с такими сложными психическими отклонениями… Я, к сожалению, как нормальный здоровый человек, этого не понимала. Я ему сказала тотчас: «А ты постоишь в очереди за колбасой у нас здесь – и никакой депрессии у тебя не будет». Но он, как самый желанный холостяк планеты, поведал мне о своих правилах: 1) никогда не жениться вообще; 2) никогда не жениться на актрисе; 3) никогда не жениться на женщине с ребенком.

Можете себе представить? Сначала никто его об этом не просит, он встает на колени и просит руки у моих родителей, а после этого говорит, что он не может этого сделать. Это заболевание в прогрессии. Понимаете? Но я-то тогда не считывала эти моменты. И это было совершенно невероятно.

Наш разговор состоялся перед выездом в аэропорт Шереметьево. Как я это выдержала, я не знаю. Как я не пустила ни одной слезинки? Вот это мужество, эта стойкость, самоотверженность – откуда во мне все эти качества? (Я думаю, за это надо поблагодарить мою маму и ее жестокое воспитание.) Господи, я же была еще совсем молодой женщиной!

И мы едем в Шереметьево на машине. Никогда не забуду этой дороги. Мы прошли в ВИП-зону (и меня как Наталью Андрейченко в эту ВИП-зону пропустили без билета). И когда Максимилиан с Имми уходили на паспортный контроль, я долго стояла и махала им рукой, как будто бы все хорошо, до самой последней секунды, пока они не исчезли на горизонте…

И вот повторяется история один в один, как это было с Максимом Дунаевским. Это удивительно. Почему у меня в жизни такая цикличность? Видимо, Вселенная учила меня считывать знаки судьбы, учила принимать решения, а я, поэтому все и повторялось.

Я возвращаюсь почему-то в квартиру подруги Юли, сажусь на ее роскошный бордовый кожаный диван, Я не поднимаюсь с него трое суток. Помню, я сварила для себя два яичка всмятку. Помню, что одно яичко я немного поковыряла, у меня даже есть такая фотография, а вся остальная еда стояла на тарелке, пока, простите, не сгнила – трое суток! Я сидела в одной позе. Я даже не ложилась. Не помню, спала я или нет. Слезы лились градом, но я была просто в оцепенении,

После этого все решения были приняты. Я дала Юльке слово, что больше подобного никогда не повторится. Что наши с Максимилианом отношения закончены.

Я перестала снимать трубку телефона. В те времена в Советском Союзе, в 1985 году, звонок по внутренней линии и по международной отличался (международная линия звонила без остановки и перерывов), и я сразу могла понять, откуда мне звонят. То есть по работе, друзья или Максимилиан. Если звонил он, я не поднимала трубку. А телефон звонил так, что жить мне не давал, И вдруг стали происходить какие-то удивительные вещи. Сначала оживилась Мария Шелл, сестра Максимилиана, потом мне начала звонить его переводчица Андрея. Вот она звонит мне и говорит: «Я вам от Марии Шелл везу подарок (какой-то видеорекордер). Я очень прошу, давайте договоримся, что вы откроете мне дверь, потому что я вам хочу его передать, он тяжелый». Я и подумала, что если это Андрея и Мария Шелл, то все не так опасно. Месяц прошел.

Мы с Юлькой находились в моей большой квартире в Дегтярном переулке, она что-то готовила, нарезала салаты. Важный момент, в моей квартире две входных двери: одна железная, другая деревянная, красная, очень красивая, толстая-толстая дверь. Посмотреть в глазок у меня не было никакой возможности. Я была замурована. И вот звонок в дверь. Я очень аккуратно подхожу и начинаю разговаривать издалека, мол, кто это. Слышу голос Андреи, которую я знаю после многих месяцев совместной работы. Она переводила Максимилиану многие наши скандалы, она переводила детали нашей совместной жизни. Макс очень хорошо знал мою квартиру, двери в ней и подготовился великолепнейшим образом. И вот я открываю первую дверь, открываю вторую дверь…

И передо мной стоит Макс, огромный в своем дутом черном пальто в пол, в своей норковой шапке-ушанке с опущенными ушами.

Я испугалась так, что скрестила руки перед своим лицом и медленно стала идти назад, повторяя только одно слово: «No. No. No» («Нет. Нет. Нет»). Я отступала назад, в сторону кухни, по огромному длиннющему коридору – минимум семь метров, может быть, даже больше. А он шел на меня, огромный, и прибавлял скорость с каждой секундой. Я, испуганная, уже почти бегом, практически падая, добираюсь до кухни, поворачиваюсь. и вижу Юльку, которая в полнейшем оцепенении стоит с огромным ножом в руке, готовая Макса просто убить.

И в этот момент я ослабеваю. Руки мои просто падают, как плети. Макс со своей мощной энергией подходит ближе, хватает меня. Я сдаюсь. И он меня целует.

Слезы льются по моему лицу, идет огромная долгая пауза. Молчание.

Мне стыдно… Я обманула Юльку. Я обманула себя… Я не сдержала слова. Я не знала, что ей сказать.

Я подняла на Юльку свои заплаканные глаза и произнесла: «Запах родной.»

16. Свадьба и швейцарский паспорт

Жестокое предложение Марии Шелл Любовь к Родине и «Наша Наташа». Путешествие в Монако

Хочется рассказать историю, как мы с Максимилианом пошли в ЗАГС. Это случилось 11 июня 1986 года. Но до этого ЗАГСа на улице Грибоедова еще надо было, как говорится, доползти.

На тот момент Макс находился в новом проекте вместе со своим другом, величайшим музыкантом Миком Джаггером (солист The Rolling Stones). Они работали над фильмом по Набокову (который никогда не вышел на экраны), а сопродюсером этого фильма был друг Макса и в дальнейшем большой мой друг Карел Дирка – владелец огромной продюсерской фирмы в США и Мюнхене. В своем очередном шедевре про Марлен Дитрих Максимилиан создал новый пласт в истории кинематографа – жанр документальной драмы. Этот фильм получил «Золотой глобус» и приз нью-йоркских критиков, был номинирован на «Оскар» – и обязательно получил бы «Оскара», но его поставили в разряд художественных фильмов, а это точно не художественный фильм. Поэтому так родился новый портал в нашем киноискусстве – документальная драма. И Максимилиан Шелл это создал. Это был 1985 год.

Так вот, вернемся к Карелу Дирке. Как сопродюсер (с Максимилианом Шеллом) фильма «Марлен» и продюсер нового фильма по Набокову, он знал «странный» характер Максимилиана, с которым я еще плотно не сталкивалась. То есть я знала, какие сложности могут быть, но как-то верила, что все будет по-другому. Хочу поблагодарить Макса за то, что он был искренен, честен со мной и предупредил обо всем. Он мне сказал, что в их роду передается по наследству очень страшная болезнь: биполярное расстройство, маниакальная депрессия и шизофрения. Максимилиан и предупреждал, что он может уйти в депрессию на полгода, – и я лично оказалась этому трагическим свидетелем. Он также меня предупреждал, что никогда и никому не пожелал бы связать свою жизнь с таким человеком, как он. Но вы же понимаете, что к тому моменту особого выбора у меня и не было.

Ко мне на свадьбу совершенно неожиданно приехали два человека: Карел Дирка[7] и Мария Шелл, звезда всех времен и народов, сестра Макса, очень красивая женщина. Мария часто приезжала в СССР. Тогда я еще не знала, что у нее идет очень серьезный роман с одним из крупнейших музыкантов нашей страны. Назовем его господин Р. У него в женах была самая известная актриса, назовем ее буквой М… и все они втроем постоянно встречались и хорошо дружили. Так что Мария приехала, наверное, убить двух зайцев.

До сих пор не могу понять, был ли это сговор между Марией и Максимилианом или ее личное решение. Итак, последняя ночь перед тем, как мы должны расписаться. Мы в Дегтярном переулке. Макс, уставший, почему-то рано пошел спать. На моей кухне с четырехметровыми потолками, расписанными сусальным золотом, с очень уютными стенами оранжево-терракотового цвета, с безумно уютной кухней, диваном «Фенди», со стульчиками антикварными, в которых можно сидеть долго-долго, и с удобными антикварными креслами мы остались вдвоем с Марией и начали разговаривать, насколько могли, на английском языке. Как я рассказывала еще в начале книги, семья Шеллов была очень-

очень крепкой, и войти в нее было практически невозможно. И вот я сижу, счастливая, времени час ночи… Вдруг Мария придвигает к себе красивую сумочку фирмы MCM – она дружила с создателем бренда Майклом Кромером, и семье было подарено столько этих сумок и чемоданов, я вам передать не могу. Мария достает эту очень красивую, бело-черную в квадратиках сумочку, затем достает из нее что-то очень большое и весомое и кладет на стол… Убирает сумочку. И остаемся только мы и какая-то огромная пачка в пластиковом пакете между нами. Она говорит: «Слушай, дорогая, мы тебя все очень любим, вот тебе 150 000 долларов, этого тебе будет достаточно до конца твоей жизни. Обменяй это на рубли и живи спокойно и счастливо, не надо никому морочить голову». Я, честно говоря, охренела от этого. Я долго не могла ничего ответить. Потом у меня потекли слезы…

И я сказала: «Мария, ты, наверное, что-то не поняла. Я очень-очень люблю этого человека, и я буду с ним рядом, хочешь ты этого или нет. Дело в том, что мне не нужны твои деньги, и вообще для меня это огромная трагедия, чтобы ты знала, Мария. Я должна тебе кое-то что объяснить». В это время она сидела в очень красивой квартире, в потрясающей квартире, моей квартире, она видела стиль, видела вкус, она понимала, что она не с маленькой девочкой с улицы разговаривает. Она оценила мои мраморные подоконники, она оценила все быстро своим взглядом. И я продолжила: «Я очень люблю эту страну. Я здесь не просто звезда, люди называют меня живой легендой. Ты, как великая актриса, это понимаешь лучше всех на свете. Я не хочу уезжать из этой страны. Я обожаю ее. Я не дурочка. Я прекрасно понимаю, что никогда ни в какой стране я не смогу сыграть такие роли, как Мэри Поппинс или „Военно-полевой роман“, который, как ты знаешь, был номинирован на „Оскар“ два года назад… Ты, Мария, видела спектакль „Серсо“ великого режиссера Анатолия Васильева, и ты знаешь, что такое искусство. Вот чем я занимаюсь в этой стране. И променять это я не хочу ни на кого и ни на что. Но так случилось, что я люблю твоего брата. И так случилось, что, к сожалению, у нас немножечко другой режим, чем у вас на Западе. И это наша миссия с твоим братом – доказать всем, что Запад и Восток могут существовать друг с другом в любви и понимании. И эту миссию остановить ты не сможешь. Только сам Господь Бог». Слезы текли с моего лица. Я медленно встала со своего антикварного кресла, вышла в большую 30-метровую центральную комнату и закрыла за собой двухметровую антикварную дверь. Слезы лились. Она ко мне не пришла.

Я не помню, что происходило дальше. Видимо, она как-то вышла из квартиры, хотя это и невозможно – одна, в три часа ночи, иностранка… Я не помню ее исчезновения. Я только знаю, что до этого она привезла мне роскошный молочный костюм для нашего похода в ЗАГС. И, честно говоря, идеально угадала с размером. И я знала, что она добрая женщина, я это знала, я это душой чувствовала. Но вот такая вот была у нас история.

На следующее утро мы с Максом поднялись, приехала дипломатическая машина – как сейчас помню, что празднование нашей свадьбы проходило в посольстве Швейцарии, которое находилось в особняке рядом с ЗАГСом на улице Грибоедова. Посол Карл Фричи со своей супругой пригласили нас к себе такой компанией: великий Максимилиан Шелл, еще более великая Мария Шелл и продюсер Карел Дирка. Смешная история была.

Когда утром мы выходили из моего подъезда, я уже поняла, что в нем работают «определенные» люди, потому что и в подъезде, и со стороны фасада как-то странно меняли электрические провода. Я уже знала, что это такое. Макс дико нервничал, а я смотрела прямо в глаза этим прекрасным людям, и мы абсолютно понимали друг друга. У меня не было ни страха, ни ненависти, разве что маленькая улыбка на лице – что я понимаю, что происходит, а они мне так же по-доброму отвечали взглядом, мол, ну что мы можем сделать, мы же тоже все понимаем. И вот таким магическим образом я договаривалась со всеми людьми из «определенных» органов, которые нас окружали. Одной немой улыбкой. И все прошло хорошо. И вот мы на улице Грибоедова. Вокруг были какие-то папарацци, которые работали на западные газеты. Они успели нас снять.

Браки с иностранцами регистрировали только на улице Грибоедова. Помню, внутри здания было малюсенькое-малюсенькое окошечко, в котором сидела женщина. Мы подали документы. Она долго их рассматривала. Естественно, это все готовилось заранее – документы надо было подавать заранее. И это заняло больше полугода. Но она все шуршала, шуршала какими-то бумагами, и надо было подписать то в одном месте, то в другом месте, и я все это переводила Максу. Он, человек свободной воли, швейцарец (как он всегда кричал: «У нас 750 лет демократия, я демократ по духу!» – и свобода была для него самой главной на планете). Он вдруг закричал: «What am I signing? („Что, что я подписываю?“)» – с такой яростью и злостью, что эта маленькая добрая женщина, которая сидела в окошечке, стала бить себя в грудь кулаком и закричала ему в ответ со слезами на глазах: «А вы подписываете бумагу, что мистер Шелл женится на нашей – и на слове „нашей“ она била себя в грудь, – на нашей Наташе!»

Я заплакала. Какое признание в любви, какая сила у этих людей, которых я не могла оставить и предать! Что же это было такое, что же я могла дать прекрасным людям этой страны? Одно дело знаменитость – но я не относилась к знаменитостям. Да, я была самой известной женщиной в СССР (кроме разве что Аллы Пугачевой). Но я сейчас говорю не просто об известности, а о настоящей любви. Так вот, благодаря образу Мэри Поппинс я, слава Богу, отношусь к тем людям и актрисам, которых любят истинной божественной русской любовью, через русскую душу, о которой я даже говорить стесняюсь, – но это так и есть.

После этого великолепного эмоционального взрыва мы все вышли. Я, конечно, перевела все это Марии, Максимилиану, Карелу. Все просто встали и стояли 10 секунд, оцепенев. И мы пошли в роскошный особняк швейцарского посла – разрезали торт, сидели пили чай, говорили о Швейцарии, говорили о Германии, говорили о великих кинофильмах и о максимилиановском «Оскаре». Это все было довольно приятно и очень продолжительно. Мы наслаждались всем этим делом часа два, после чего Карл Фричи достал и положил передо мной швейцарский паспорт. Я этого не ожидала. Я испугалась так, что даже передать вам не могу. Как это? Я не знаю, сколько лет тогда нужно было ждать, сколько лет нужно было жить в Швейцарии для получения паспорта… В то время, пока нас дома ожидают «определенные» люди, которые «делают проводку», мне кладут на стол паспорт гражданки Швейцарии. Я не знала, что с ним делать, я даже до него не дотронулась. Я боялась его, как взрыва. И знаете, я так и не пользовалась им огромное количество времени. Я сказала: «Ты его, Макс, бери, ты его спрячь, делай с ним что угодно, а я – никогда. я буду идти другим путем». Как Владимир Ильич Ленин – я пойду другим путем.

И я пошла этим другим путем – через советское правительство, через Егора Кузьмича Лигачева (секретарь ЦК КПСС, член Политбюро), которому я лично писала. В своем письме я написала, что я никуда из СССР уезжать не собираюсь и никто меня отсюда выгнать не сможет. Я писала, что у меня нет времени стоять в очереди с проститутками в ОВИРе. И что я – рабочая лошадь, снимаюсь в кино, иногда в двух фильмах одновременно, и в театре работаю, езжу на гастроли – и поэтому я прошу войти в мое положение и выдать мне многократную 5-летнюю визу на три страны, в которых жил и работал мой муж: Швейцария, Австрия и Германия… И вы можете себе представить? Мне дали эту визу! Это же звучит как сказка! Вы понимаете, насколько я благодарна своей стране? Я не схватила этот швейцарский паспорт, не бежала, нет. Я ездила по своему законному отечественному паспорту.

К/ф «Степь», Реж С. Бондарчук. © Киноконцерн «Мосфильм», 1977 г. Мне 20 лет, я на третьем курсе

К/ф «Степь», Реж С. Бондарчук. © Киноконцерн «Мосфильм», 1977 г. Режиссер объясняет актрисе, как играть. «Ну что? Ты в степи! Ты – степь!»

Ну вот, я – степь!

С учителем Сергеем Бондарчуком на съемках фильма «Тихий Дон»

К/ф «Торговка и поэт», Реж С. Самсонов. © Киноконцерн «Мосфильм», 1978. Исполняю главную роль

К/ф «Дамы приглашают кавалеров», Реж И. Киасашвили. © Киноконцерн «Мосфильм», 1980 г.

К/ф «Мэри Поппинс», Реж Л. Квинихидзе. © Киноконцерн «Мосфильм», 1983 г.

И только потом, спустя много лет, мне пришлось этот паспорт швейцарский использовать. Дело было так. После нашей свадьбы я продолжила жить в СССР – мне некогда было тусоваться за границей – и уже снялась в огромном количестве фильмов за это время: «Прости», второй серии «Под знаком Красного Креста», «Леди Макбет Мценского уезда». Я постоянно работала в спектакле «Серсо», и мы, спасибо Максу, очень часто выезжали на гастроли в разные страны мира. Макс приезжал и навещал меня за границей во время наших гастролей и в Советском Союзе, когда только мог. Я изредка, в том числе и с сыном Митей, вырывалась, но на очень маленькое количество времени.

И вдруг мой фильм «Под знаком Красного Креста» награждают главным призом – «Красным Крестом». В этот момент я нахожусь в Мюнхене, потому что я только родила Настюшу – ей было два месяца. Об этом я расскажу чуть позже.

Церемония награждения происходит в Монако, в Монте-Карло, и меня приглашает на нее королевская семья, сам князь Рене. Благодаря дружбе Марии Шелл с княгиней Грейс (актрисой Грейс Келли) Мария связалась с Надей Лакоста, которая вела все публичные связи королевской семьи с общественностью. Меня готовы были принять как «принцессу», от меня требовалось только одно – дотранспортировать мое туловище[8]. Меня все уже ждут, вообще предложили остановиться в замке. Я отказываюсь, говорю: ну что вы, уж лучше меня в отель – мне выдают президентский свит в самом лучшем отеле… Я подаю свой отечественный паспорт, чтобы получить визу во Францию. Жду 3,5 недели. Мне визу не дают.

Я хотела отказаться лететь, на что Максимилиан взъярился со страшной силой и сказал: «Ты что? Как это отказаться? К принцу ехать, в королевскую семью ты хочешь отказаться? Ты хочешь отказаться от международного приза за твою работу в твоей любимой стране? За фильм, где ты играешь женщину, бросившую свою семью, чтобы помогать старикам, которых оставили их собственные дети и внуки, лежачими, слепыми, глухими. И ты помогаешь этим людям, чтобы они не умерли. Такая благородная роль – и ты не поедешь за это приз получать? Бери швейцарский паспорт, не морочь мне голову и лети».

Мне необходимо было долететь из Мюнхена в Канны, Францию. Я тряслась, как маленькая собачка чихуахуа. Подошла, испуганная до смерти, к паспортному контролю. Передо мной стоял улыбающийся француз, который даже не хотел открывать мой паспорт. Он увидел, что это швейцарский паспорт, и говорит: «Добро пожаловать», и даже не открыл его. Так я оказалась в Каннах. Ну а после этого меня сразу же дотранспортировали, как говорится, до Монако.

Вот такой у меня был опыт первого использования швейцарского паспорта. Это был 1989 год. Моей дочери Насте исполнилось 2,5 месяца.

17. Как я изнасиловала Макса

День рождения в Нью-Йорке и появление Насти

Вернемся назад, в 1988 год. У меня образовался малюсенький интервал между съемками. Макс приглашает меня в Нью-Йорк.

Я так волновалась, что не могу вам передать, потому что я знала, что Макс как профессор изобразительного искусства потащит меня по всем «самым-самым» местам, что я попаду в Метрополитен-опера, познакомлюсь с величайшими шоу Бродвея, смогу посетить Гуггенхайм-музей, Музей современного искусства, который я видела только по картинкам и книжкам… И сердце мое артистическое разрывалось, и мне так хотелось полететь в Нью-Йорк.

Да, я была молода, я была очень-очень хороша собой. Перед поездкой я поговорила с врачом-гинекологом, и он объяснил, что если мы с Максом хотим ребенка, то нужно выбирать для этого только благоприятные дни цикла. А мы с Максом всегда мечтали, что у нас будет именно дочка. Мы ее заказывали у Вселенной и знали, что ее имя будет Настя, как у моей героини в «Сибириаде». Макс очень уважал и любил этот фильм. Итак, владея этой информацией от гинеколога, я попадаю в Нью-Йорк.

Макс, конечно, очень постарался. С его известностью и связями он всегда находил способ останавливаться в самых лучших местах. Поэтому мы приехали, как всегда, в потрясающий The Ritz Carlton Hotel рядом с Центральным парком. Самое интересное, конечно, что во всем отеле есть только один номер с балконом – люксовый свит. И Макс, зная мою любовь к природе, именно этот номер нам и добыл. Балкон оказался большим, метров 25–30, что совершенно невероятно для Нью-Йорка, – и это стало замечательным началом нашей поездки.

Я вам даже не могу передать моего восторга от посещения музея современного искусства Гуггенхайма! Как много Макс мне объяснял и рассказывал, как мы искали картину К. Малевича «Черный квадрат» (и в результате нашли ее почему-то спрятанной под лестницей). Это надо знать характер Макса… Когда мы нашли картину и мы с ним кричали как ненормальные: «Вот они, русские, они во всем первые!», все американцы смотрели, узнавали Макса и думали, что мы вообще чокнутые. Кандинский, Удальцова, Филонов – невероятные мастера! Какие это были художники… Я испытала такой восторг. И конечно, Пабло Пикассо, его работы просто сногсшибательны!

Дело в том, что Макс дружил с очень многими авторами, чьи картины находятся в галерее. Например, Роберт Мазервелл – они с Максом не просто дружили, мы месяцами жили в его квартире на Пятой авеню, пока шли съемки фильма «Маленькая Одесса». Малобюджетный фильм не мог потянуть аренду жилья высокого класса, поэтому мы жили в роскошной антикварной квартире великого Роберта Мазервелла. Такая артистическая квартира, я была в восторге.

Но главной целью нашей поездки в Нью-Йорк была встреча с великим человеком, адвокатом и бизнесменом, крупнейшим коллекционером Ли Истманом. Кстати, его дочка, Линда Истман, вышла замуж за Пола Маккартни, а потом у них появилась дочка – великий и знаменитый дизайнер Стелла Маккартни. Что самое смешное, самые большие деньги эта семья сделала не на искусстве, а на еде – они первыми начали продавать веганские бутерброды и гамбургеры в Лондоне.

И вот мы идем к Ли. Он жил в большом шестиэтажном таунхаусе. О Господи, это место – настоящий храм искусства! У него были Мондриан, Пабло Пикассо, Матисс, Виллем де Кунинг, Марк Ротко… Панно Марка Ротко занимало, наверное, 3,5 на 2 метра в столовой комнате. Я даже не могу представить себе цену этого панно. У Макса тоже был Ротко, но если у Ли Истмена картина была оранжево-желтая, светящаяся радостью, то у Макса, конечно, серо-черная.

Ли был гениален. Он начал свою карьеру и разбогател очень просто – за счет того, что он очень точно чувствовал искусство. Он подходил к са-а-амым великим художникам и говорил им так: «Я буду бесплатно тебя раскручивать, я буду на тебя работать, я сделаю тебя самым большим художником. Но ты мне будешь расплачиваться не деньгами, а своими работами». И когда я зашла в его кабинет, заполненный полотнами Кунинга… Это надо было видеть. Каждая картина стоила порядка пяти миллионов долларов. Помню, я поднялась в туалет на второй этаж. Прохожу по маленькой изумительной лестнице… и в течение следующего часа никто меня не видел, потому что весь туалет до самого потолка был увешан рисунками Пикассо. Вы можете такое представить? Я сидела там, смотрела, плакала, Потом вышла, значит. В кабинете сидят Ли, Макс и Кунинг, Ли смеется: «Ну что?» – «Я прошу политического убежища в туалете, раскладушку можно поставить мне? Я никогда больше оттуда не буду уходить». Он говорит: «Окей, договорились».

И вот у них идет серьезный разговор. Макс же нахулиганил из-за своего заболевания, чуть не сорвал съемки «Петра Великого» с компанией NBC. В общем, Макс практически просрал эту роль, как я и рассказывала выше, из-за чего был очень зол и хотел судиться с телекомпанией. И вот он консультировался с огромным количеством адвокатов, а потом приехал и к Ли Истману, которому очень доверял. И Ли на тот момент не как адвокат, а по дружбе, говорит Максу: «Смотри, я могу подать в суд, мы с тобой этот суд выиграем, получим все необходимые справки от врачей о твоем психическом состоянии. Но работать ты в Америке уже никогда не будешь. Ты вообще понимаешь, что это безумие? И ты понимаешь, какое количество денег ты должен будешь заплатить за судебные разбирательства? Ведь адвокаты другой стороны принадлежат NBC, они будут судиться с тобой 10 лет подряд, они обанкротят тебя только этим. Макс, отпусти это». Люблю, когда адвокаты говорят честно, сейчас таких не найдешь. И Ли сказал прямо: «Ты хочешь продолжать работать? У тебя есть „Оскар“, у тебя столько номинаций, ты такой большой человек, тебя так уважают в нашей стране – не занимайся хренью, пошли лучше гулять в Централ-Парк».

Обожаю эту семью. В этот момент пришел его сын Джон. Я думаю, что в то время он был уже не только партнером отца, но и владельцем компании. Мы все познакомились, оделись и дружно пошли гулять в парк.

Небольшое, но важное отступление. У нас с Максом очень разное отношение к одежде. Для меня, свободного духа, всегда важнее всего комфорт. Я могу годами ходить в одних и тех же лосинах, платьях, футболках – главное, чтобы были чистыми и комфортными. Мне абсолютно плевать, кто что скажет, я никогда не следовала за модой, потому что я тот человек, который эту моду создавал, я всегда опережала время со своими необычными образами, но какое это имеет значение? Для меня главным было ощущать себя свободной.

А Максу было просто наплевать на одежду. Да, его вещи были дорогими и безумно качественными – только поэтому они и не изнашивались годами. У него были безумно дорогие тонюсенькие шелковые и кашемировые рубашечки, которые он всегда надевал под пиджак, на трех пуговичках и с воротником. И эти рубашки были все в дырочках – конечно, они были произведены 35 лет назад. Я понимаю его безразличие к моде и стремление к комфорту, но мне было стыдно, потому что домработница фрау Хорн все время зашивала эти вещи. Помню, что, когда в первый раз увидела Макса, он был в расклешенных брюках и в каких-то дедушкиных сапогах с молнией впереди. Это был такой ужас! Мне стало стыдно за этого человека, потому что у нас дома, в Советском Союзе, все мужчины ходили в нормальных брюках. А Максимилиан никогда не тратил на себя деньги, ничего не покупал, ненавидел ходить в магазины.

Где же тогда он брал одежду? Дело в том, что он снимался безостановочно, и когда попадались современные фильмы, Голливуд часто баловал актеров со страшной силой. Все замшевые куртки Максимилиана были от самых крупных дизайнеров и стоили по 30 000 каждая – это же киностудия платила. У него были совершенно феноменальные бархатные костюмы, в которых Макс играл всяких лордов. И все эти вещи – роскошные брюки, куртки, камзолы, все что хотите – он забирал после съемок за очень скромную цену и в этих вещах выходил на встречу с людьми.

Иногда его сестра Мария Шелл, когда ей уже было стыдно смотреть на Макса, накупала ему каких-то роскошных замшевых курток по 10 000 каждая – и все успокаивались.

Пришел день моего рождения – 3 мая. С утра в номер постучали, и сотрудники отеля принесли роскошный торт с цветными шариками. Все было замечательно. Помню, я стояла на балконе, была очень красивая весна.

И вот, съев торт, порадовавшись жизни, мы оказались совершенно свободны на весь день. Времени было около 11 часов утра. Я говорю Максу:

– Ну что, пошли в постель.

– Как в постель, зачем в постель? Мы только проснулись, только кофе попили…

– Пошли, я тебе говорю, это очень важно.

– Да не хочу я в постель, я не буду.

– Нет, мы сейчас идем в постель делать Настю!

– Ну, это уже слишком для меня все-таки. – Для него, настоящего мачо, такое заявление действительно было шоком.

Я настаиваю:

– Меня мало интересует, что ты думаешь. Мы сейчас будем делать Настю. Пошли.

Короче говоря, так все и произошло. Настя родилась ровно через девять месяцев и один день – 4 февраля 1989 года.

Позже днем Макс спросил меня: «Скажи мне честно, что бы ты хотела получить на день рождения?» А я точно знала, чего я хотела, я это уже давно все продумала. И я ответила: «У меня есть одно желание, очень сильное. Но расскажу я его тебе, только если ты сначала скажешь „да“». – «Ну конечно, я знаю твое желание, сейчас какой-нибудь вертолет тебе понадобится или еще что-нибудь! Ты, как в магазин войдешь, издалека выбираешь самую дорогую вещь во всем магазине». Я ему говорю: «Нет, не совсем так, легче задача будет, легче». – «Ну хорошо, что ты хочешь?» – злым голосом. Я говорю: «Мы сейчас пойдем в „Бертов-Гудман“ (магазин одежды рядом с „Плаза-отелем“ и Пятой авеню) и купим тебе три костюма». Макс начинал белеть и чернеть одновременно, а я продолжила: «Один шелковый, один твидовый и один кашемировый». – «Ну, такое придумать… Так меня опустить…» – он причитал, злился, оделся, но все же пошел. И мы оказались в этом магазине, буквально за час выбрали пиджаки, портные все подшили, подкололи, принесли Максу кофе, который он пил с полным кайфом. И нам пообещали, что буквально на следующий день все доставят прямо к нам в номер в районе 11 часов. Так мы и провели мой день рождения.

Макс очень плотно общался с Джеральдом Шенфельдом – владельцем Shubert Organization, которой принадлежали практически все театры на Бродвее. Сначала мы познакомились, чтобы Джерри бесплатно отправил нас с Максом на самое лучшее шоу на Бродвее, а потом я ему так понравилась, что он сказал: «Я хочу показать тебе Нью-Йорк». Как это было потрясающе! Он посадил меня в свой длиннющий мерседес и познакомил с городом с какого-то совершенно другого ракурса. Я запомнила все эти удивительные места раз и навсегда. Естественно, мы с ним поднялись на башни-близнецы (которые потом взорвали), и сверху открылся божественный вид.

С этой поездкой у меня ассоциируется любимая песня Фрэнка Синатры «Нью-Йорк, Нью-Йорк»: «If I can make it there, I'll make it anywhere / It's up to you: New York, New York.»

18. Голливуд и знаки судьбы

18.1American Cinema Awards с Элизабет Тейлор и Майклом Джексоном

Сложный перелет и волшебный каптагон. «Звездная курилка» и легендарные встречи

Это будет объемная история о том, как мы в первый раз приехали в Лос-Анджелес. Думаю, что это было в январе 1990 года.

Итак, сестра Максимилиана, наиизвестнейшая актриса Мария Шелл, была приглашена своей подругой Элизабет Тейлор для вручения приза Майклу Джексону за всю работу, который он, будучи еще тогда совсем молодым человеком, заслужил. Этот приз назывался American Cinema Award. Это красивая статуэтка с пятиконечной серебряной звездой на черном постаменте. Такие статуэтки получали величайшие люди шоу-бизнеса Америки.

Итак, нам предстоял полет в страну моей мечты, в которой всегда тепло, – США. Лос-Анджелес, Беверли-Хиллз, Калифорния… Это путешествие почему-то забрало у нас 38 часов нашего времени. Я никогда не забуду. В то время было все по-другому, и самолеты имели первый класс. Самым лучшим, конечно, был Swiss Air, «Швейцарские авиалинии», потому что в первом классе было всего лишь восемь кресел. Точно так же изумительно было лететь на Lufthansa, но в их самолетах кресел было чуть побольше, и так как все оплачивала компания, Мария Шелл заказала Swiss Air. Я в этом уверена, потому что помню, что в салоне, кроме нас, вообще никого не было, и мы так и летели втроем.

Полет был очень странный, потому что, в принципе, всегда можно вылететь из Мюнхена прямым рейсом в Лос-Анджелес. Почему мы летели через Чикаго, знает только один Бог. Итак, в Чикаго мы застряли. Да, тогда в аэропорту был VIP-зал ожидания, и это вам не бизнес-лаундж, здесь все совершенно по-другому. Это какие-то уникальные комнаты, уютные, где очень мало пассажиров, и класс этих пассажиров совершенно другой. Это были действительно большие бизнесмены, великие умы человечества, и большие актеры-звезды тоже всегда летали первым классом за счет кинокомпаний.

Так что мы вошли в наш сенатор-лаундж и растворились в нем. Уснуть никто не мог, несмотря на потрясающие кресла, которые раскладывались как постели. В нашем распоряжении были душевые комнаты, было все что угодно. Но Мария, как всегда, о чем-то разговаривала, все болтали, а я безумно устала, склонилась на кресло, пыталась уснуть, но это все было бесполезно. Бушевала какая-то буря, наш самолет задерживали и задерживали, и мы так волновались, что опоздаем, Хотя мы вылетали задолго до открытия этого события, которое происходило для меня в дальнейшем в очень знаковом отеле «Беверли Хилтон», где мы и остановились.

Мария, как всегда, совершила лучшую сделку, лучшую. У нас был огромный, чуть ли не президентский свит, который распространялся на три комнаты, и мы жили в этом отеле, как я сейчас помню, ровно месяц. Как всегда, при Марии Шелл никто ничего и никогда не платил. Как она это организовывала, только Господь один знает, но в результате, когда мы остались так надолго – на неделю, – все было оплачено, а потом с огромнейшей скидкой (мы платили чуть ли не 30 % от суммы) мы так и остались с Максимилианом проживать в этом номере.

Когда мы добрались до отеля, до начала события оставалось два часа. Вот в этот момент я перестала что-либо помнить и осознавать, потому что я не прикасалась к подушке ровно 42 часа. Я бросилась на постель, легла, в чем была, и сказала: «Максимилиан, я всех уважаю, люблю, целую, но я не в состоянии пойти, я просто не могу, у меня нет сил одеться, принять душ, привести себя в порядок». Максимилиан сказал: «Конечно, конечно, спи на здоровье! Только вот я тебе кое-что сейчас дам». Я даже не понимала, что он мне кладет в рот, какую-то крупинку маленькую: «Вот тебе водичка, запей и спи спокойно. Мы как-нибудь разберемся». Он дал мне эту крупинку. Я попыталась закрыть глаза. Буквально через пять минут я стала чувствовать что-то совершенно непонятное. Через 10 минут мне вдруг расхотелось спать. Через 15 захотелось встать с постели, и ровно через 20 минут – я не помню, на какой скорости я бегала по номеру. Я командовала, я шумела, я творила просто не помню что. Максимилиан улыбался.

Впоследствии я поняла, что это очень серьезная таблеточка. Как Макс мне потом объяснил, эти таблеточки ему доктор выписывал от депрессии, и они поддерживали в теле энергию в течение восьми часов. Это была безумно опасная таблеточка, и называлась она каптагон. Но я этого не знала. Я была настолько всегда чиста, наивна и стеснительна, что никогда не лезла в такие подробности.

Итак, в конце января 1990-го я узнала, что такое каптагон. И я, слава тебе, Господи, на него не подсела. Всего четыре раза в моей жизни, при самых ответственных событиях, я брала эту таблеточку у Максимилиана. Но мысли о том, что он сам часто принимает эти таблеточки, у меня и тогда не возникло, потому что было не до того – «Господи, я сейчас пойду, я увижу Элизабет Тейлор, я увижу Майкла Джексона, и даже, возможно, я пожму его руку…» Все так и случилось.

После этого вечера в Getty Images[9] остались фотографии нашего появления. При Марии Шелл безумие Макса временно прекратилось. Его фирменной паранойи – заходить на самые главные ивенты через кухню или гараж, втиснуться, чтобы тебя никто не видел, чтобы тебя никогда не сняли камеры, – в тот раз не было. Мы спокойно вышли на красную дорожку.

И вот мы все разодетые спускаемся как гости отеля и оказываемся на маленькой красной дорожке. Нас ждали и сразу же повели в замечательный зал. Впоследствии я не раз возвращалась в него, это было мое любимое место в эпоху аристократической голливудско-светской жизни.

Нас провели в красивый, безумно уютный зал со сценой. Издалека мы увидели стол, за которым сидели Элизабет Тейлор и Майкл Джексон. Нас сразу же провели к нему, Лиз начала безумно махать Марии, потому что они были настоящими подругами – Мария Шелл в своем большом поместье под Мюнхеном даже построила для Элизабет гостевой дом. Он был небольшой, но такой красивый, с башенкой, как у баварского короля Людовика II. И Лиз очень часто приезжала в этот домик, потому что, когда бы она ни была в Европе, обязательно навещала Марию Шелл и жила в своем маленьком дворце. А в дальнейшем их связали еще более тесные узы – Мария Шелл помогла Элизабет удочерить девочку. После этого Элизабет назвала свою дочку в честь подруги – Мария. Так что это были такие подруги-сестры, две девчонки, и они обнимались и целовались.

И в этот момент поднялся Майкл Джексон. Я никогда не забуду его руку. Он подал ее. Он был такой стеснительный. Он был такой скромный, он весь трепетал, такое чувство, что трепетал от страха. Боже, его глаза источали такую доброту! Он протянул мне руку. Я взяла его за руку и поняла, что это очень-очень красивой и чистой души человек. Макс тоже долго рассказывал о своих впечатлениях, как он держал руку Майкла, – он сразу многое понял об этом человеке. В дальнейшем Максимилиан защищал Майкла, когда на него обрушились обвинения, что он якобы спит с маленькими детьми.

Нас посадили за соседний стол, и мы были очень-очень близко. Макс был счастлив, потому что во главе стола (он был небольшой, всего на пять человек) сидел его любимый друг и президент Американской академии киноискусства, режиссер Артур Хиллер. Мы с ним провели огромное количество времени в Лос-Анджелесе и часто встречались. Он является режиссером The man in the glass booth («Человек в стеклянной будке») – нашумевшего фильма, за роль в котором Максимилиан был номинирован на «Оскар» и «Золотой глобус».

Мы провели потрясающий вечер. Было очень вкусно. Я всегда любила ходить на эти вечера. На «Оскар» меньше, потому что в зале «Золотого глобуса» были столы, и нам всегда давали поесть очень-очень вкусную еду. Нам сервировали божественные антре[10], салаты, основные блюда, а завершающим аккордом был наивкуснейший десерт с кофе. И когда люди пили кофе с десертом, всегда на столах были также вино и вода – то есть ты всегда мог что-то съесть, несмотря на то что начиналось шоу. Это было крайне удобно.

Еще я очень любила этот потрясающий зал с колоннами за его планировку: если вдруг тебе захотелось выйти в туалет, ты мог сделать это, никому не мешая, в маленьком перерыве, когда один человек покидает сцену, а другой еще не поднялся. В дальнейшем, когда в здании запретили курить, небольшая курилка на улице стала местом встречи самых гениальных людей, потому что все «изгои» (а их было очень много) собирались именно здесь! Боже мой, ты мог встретить «фсех»[11]: великих певцов, артистов… Мы стояли и разговаривали. Именно так я, например, познакомилась с сыном Джона Леннона, совершенно замечательным музыкантом, с которым мы в дальнейшем сдружились и вообще решили встречаться. И много раз он приезжал к нам домой, что было совершенно замечательно.

Итак, завершение церемонии вручения призов. Майкл Джексон счастлив. Элизабет, которая все это придумала и организовала, тоже счастлива. Мы долго сидели за одним столом, когда люди стали расходиться, для того чтобы просто чуть-чуть пообщаться.

Затем вошла группа из восьми высоких темнокожих мужчин, и они образовали собой круг. Майкл Джексон встал, вошел в этот круг и пошел таким образом к выходу. Поэтому ни один человек не мог увидеть, кто внутри этого круга находился. Майкл всегда так передвигался.

Мы вернулись в номер, и, самое удивительное, спать-то никто не хотел – просто невозможно было заставить себя спать. И тогда Макс сказал: «Я повезу тебя сейчас в самое красивое место. Я повезу тебя на Малхолланд-драйв». Я не знала, что такое Малхолланд-драйв. Очень часто даже американцы, которые там живут, не знают, кто такой Малхолланд. А он, кстати, был величайшим человеком, который провел воду из реки Миссисипи в Лос-Анджелес, в Беверли-Хиллс – вообще в пустую пустыню, – и благодаря этому возник город-сад, весь искусственный, потому что вода к нему идет только из Миссисипи. И в честь этого человека была названа удивительная дорога, и все наши дома были расположены рядом с Малхолландом, в Беверли-Хиллс.

Макс посадил меня в машину-кабриолет, которая уже была заказана для нас. Мария, как всегда, все организовала. Было тепло. И вот на этом кабриолете глубокой ночью, в районе 12:30, мы поехали. Боже мой, я никогда не забуду эту поездку. Мы ехали в полутьме, и тем не менее кругом были красивые фонари, освещавшие наш отель и улицы Беверли-Хиллс. Мы видели огромные (почему-то они все мне казались старинными) особняки. В то время не было этого безумного современного строительства «плита, плита, а вокруг стекло». Каждый дом абсолютно отличался от другого, потому что во всем Лос-Анджелесе, тем более в Беверли-Хиллс, жили богатые люди – эмигранты из всех стран мира, и каждый старался делать дом по своему дизайну.

Мы ехали по этим удивительно красивым улицам, и вдруг мы оказались на самой вершине горы. Макс хорошо знал свой путь – он сделал огромную карьеру в Америке и во многих фильмах снимался в Лос-Анджелесе, он провел здесь часть жизни. И вот мы вдвоем стояли и смотрели с этой высоты в сторону долины. Она вся играла малюсенькими огнями, она переливалась, она была бесконечной. У меня было такое чувство, что я смотрю на шкатулку с бриллиантами. А если посмотреть в другую сторону, в сторону океана, там были только темные холмы и едва мерцали огни от больших особняков. Гора и проезд Малхолланд как бы разделяли два мира или два общества людей: одним, живущим ближе к океану, принадлежало все, а другие обслуживали первых. В жаркую погоду температура в долине была выше, чем в остальной местности, примерно на 10 градусов по Фаренгейту, а когда наступали холода, становилось еще холоднее.

Но вопрос не в этом. Я стояла, поглощенная этой безумной красотой. В душе в моей пели птички. Я такого никогда в жизни не видела. Этот теплый-теплый ласковый ветер, который согревал и нежно ласкал мои щечки и плечи, любил меня со всей силой. Я стояла там завороженная и сказала Максу одну фразу очень спокойно: «Максимилиан, ты знаешь, ты можешь ехать в свой Мюнхен, продолжать ставить на сцене своего „Гамлета“, ты вообще можешь возвращаться в Европу, но я отсюда никуда не уеду, это мое место, я чувствую, что это мой дом. Я с детьми буду жить здесь». О, я знаю, как Максимилиан всегда боялся, когда я что-то говорила очень-очень спокойным голосом! После того как по мне конкретно проехалась машина и все знали, что меня не может быть в живых, я позвонила в Европу из Америки и таким же спокойным голосом рассказала об этом: «Максимилиан, по мне проехала машина, по-настоящему, но ты знаешь, я сейчас нахожусь дома, в спальне, и я жива, поэтому не волнуйся». Макс потом признался, что чуть не умер от страха.

Так вот, он очень серьезно воспринял мои слова, поэтому, когда мы проснулись наутро… Естественно, все глупые таблетки уже выветрились, и все шло абсолютно нормально, в своем обычном ритме.

Я не понимала, что Максимилиан-то часто использовал эти таблеточки – я наивно верила, что это молодой мужчина с бешеным количеством энергии и что мне безумно-безумно с ним повезло…

Так вот, наутро он начал показывать мне город, знакомить с ним, и я была в восторге. Макс сказал мне, что город в длину 90 километров и в ширину 90 километров, и проехать от океана до даунтауна занимает минимум час, а если ты едешь по небольшим приятным улицам, так и все полтора.

18.2 Уроки моды от первых лиц

Гай Макэлвейн и странная, «неопрятная» мода США. Майк Медовой и «Оскары» на Сансет-бульваре. Никита Михалков в Настином берете. Микки Рурк, очки и Канны

Мы ездили, мы смотрели, мы встречались с выдающимися людьми, и это было безумно интересно. Первую неделю с нами была Мария Шелл. Она, как всегда, надела свое сумасшедшее норковое манто в самый пол. Это манто было тонкое, как папиросная бумага, это было настолько красиво, оно согревало, но не было тяжелым, и все переливалось. Я говорю об этом не просто так.

Нас приглашали самые большие люди, владельцы киностудий. Например, друг и агент Максимилиана, президент ICM Agency Гай Макэлвейн. И вот он нас пригласил к себе, как и многие другие, с кем Макс был знаком. Мы ездили из одного дома в другой.

Был один очень смешной случай, на который я хотела бы обратить внимание. Мария в этом норковом манто восседала в роскошном дорогом кресле в совершенно сумасшедшем огромнейшем доме Гая на 2000 метров. Вокруг нас сидели скромненькие, какие-то рваненькие люди, которых хотелось «помыть»: в штанишках, в каких-то курточках вообще незаметных, невидных – и Мария со своей шубой… Типа: «Я, Мария Шелл». Весь ужас был в том, что никто из этой молодежи ее не знал.

И Мария такая, свысока спросила у Гая в присутствии этой молодежи, а что же, собственно, молодняк здесь делает, чем занимается? Он сказал: да этот молодняк – самые богатые продюсеры в этом городе, они продюсируют то, то, то… К сожалению, я ничему не научилась от этой фразы. Я тогда еще не поняла, как одеваются в Голливуде, я не прониклась этой информацией, но запомнила, что «чем хуже, тем лучше». Я про одежду.

Да, «чем хуже, тем лучше» – это не означает дешево, о-о-о, ни в коем случае. Например, кашемировые штаны с вытянутыми коленями, которые Брюс Уиллис вместе со мной покупал пачками в магазине Teodor, в экстрадорогом магазине, где именно такие полурваные супермодные вещи и продаются. Этот магазин находился напротив Chanel и Ralph Lauren на одной из самых знаменитых улиц Лос-Анджелеса Родео-драйв (фильм «Красотка») – и это было «самое то», понимаете. Пусть эти вещи с вытянутыми коленями, пусть рваные, но это кашемир, и каждые штанишки стоят по 2000 долларов. Это я все изучала позже, а тогда этот факт меня очень потряс.

Я любила ездить к этим людям, владельцам студий, потому что в их особняках всегда были большие кинотеатры. И в эти кинотеатры меня, я помню, приглашали. Майк Медовой, владелец киностудии TriStar Pictures, а потом Orion Pictures, очень часто устраивал вечеринки и показывал лучшие фильмы, которые еще даже не вышли на экран, которые будут номинироваться на «Оскар». Это было так обалденно, я вам не могу передать. Я была просто в восторге. Во-первых, приходили все самые большие люди – актеры, режиссеры. Их было очень мало, не больше 15–18 человек. В огромной проекционной комнате стояли круглые столики с бархатными креслами, и их сервировали едой во время просмотра фильмов. До начала показа нам давали какую-то выпивку, коктейли. Ну, моя выпивка была всегда одинакова: апельсиновый сок или вода. А все остальные медленно накачивались и шли в проекционную комнату, и там официанты (непонятно, как они ползали) тихонечко-тихонечко разносили еду. Поэтому мало того, что каждый фильм – произведение искусства, так еще тебя в этот момент кормят, а после ты встречаешься с удивительными людьми.

С разорванной связкой на ноге. Врачи запретили не только танцевать, но и ходить. Поэтому ногу выше не могла поднять. Да и ходить-то не могла

К/ф «Мэри Поппинс», Реж Л. Квинихидзе. © Киноконцерн «Мосфильм», 1983 г.

К/ф «Мэри Поппинс», Реж Л. Квинихидзе. © Киноконцерн «Мосфильм», 1983 г.

С Александром Абдуловым, момент на съемочной площадке

«Леди Макбет Мценского уезда», 1989 год. С режиссером Романом Балаяном

С Александром Абдуловым на съемках очередного фильма

«Леди Макбет Мценского уезда», 1989 год. В гостях на съемочной площадке оскароносный актер Джон Войт – наш друг, папа актрисы Анджелины Джоли

С моей любимой учительницей и подругой Ириной Константиновной Скопцевой

Передвигаясь из дома одного владельца студии к дому другого, я всегда чему-то училась. Это было очень-очень интересно. Я познавала Голливуд. Для меня это было что-то настолько новое и занятное, интересное. Я абсолютно никак не могла понять, как такое возможно: вот я, такая известная, более того, звезда всех звезд СССР – и абсолютно неизвестна в Голливуде. Как такое может быть?

Интересно, что именно Майк Медовой немного говорил на русском языке, потому что его родители – евреи из Одессы. И он любил всех русских, женился на русской женщине и даже подружился с Владимиром Высоцким. Высоцкий приезжал в США всего один раз, и Майк мне все время рассказывал про их встречу.

Именно Майк научил меня одному интересному голливудскому моменту. Помню, я как-то пошла к нему на встречу представлять наш с Максимилианом сценарий The divorce tower («Бракоразводная башня») – узнать, будет он заинтересован или нет. Он посадил меня в своем кабинете и сказал: «У тебя есть ровно пять минут. Give me the plot (Расскажи мне сюжет)». Я охренела, потому что за пять минут рассказать это было совершенно невозможно. Это был большой-большой урок для меня. Сейчас уже дают 1,5 минуты, а может быть, даже и минуту для того, чтобы рассказать замысел и принять решение.

Майку я очень благодарна, и мы с ним действительно проводили вместе немало времени. Я никогда не забуду, как познакомила его с Никитой Михалковым – в тот год он получил «Оскар» за фильм Burnt by the sun («Утомленные солнцем»). Майк был счастлив познакомиться, мы вместе отправились на ланч в ресторан «Ля дом» на Сансет-бульваре[12]. И прямо после ланча, когда Майк еще даже не видел фильма Никиты и ничего о нем не слышал, он уже сказал, что Никита точно получит «Оскар». А я ответила Майку: «Я это знаю».

Вечером Майк говорит мне: «Ну что, пойдем „Оскаров“ смотреть?» У нас не было пригласительных билетов, поэтому мы отправились в ресторан Spargo все на том же Сансет-бульваре. Это один из самых удивительных ресторанов, который принадлежит хорошему знакомому Максимилиана, австрийцу Вольфгангу Паку, который сейчас стал владельцем всей ресторанной индустрии в Лос-Анджелесе и не только – сейчас в каждом аэропорту есть кафе Wolfgang Puck. А раньше он был крестьянским мальчиком из Австрии и жил на соседней с нами горе. Так вот, внутри ресторана был натянут огромный экран. Никогда не забуду, как на этом огромном экране появился Никита Михалков с Надюшкой (дочерью), и никогда не забуду его потрясающую речь. Все было просто волшебно.

Хочу вспомнить вечер до «Оскара», когда Никита был у нас дома. Я не помню, что именно было, – мы проболтали весь вечер. Макс так любил Никиту, у них была какая-то духовная связь и очень большое взаимопонимание. Говорили. Макс никогда в жизни не пил (теперь мы знаем, что у него были таблеточки каптагон). А Никита хорошенько выпил и был веселый, остроумный и счастливый. Мы сидели, разговаривали. Дети не выдержали и в результате упали в центральной комнате на полу обе – Надя и Настя – и уснули.

У меня есть такая фотография: мы с Никитой сидим на диване, он слегка навеселе и надел Настин бархатный шекспировский берет, а я легла к нему на плечо. Было очень поздно, 2 часа 30 минут, и мы сидели, еще не догадываясь, что несколькими часами позже спящая на ковре Надюшка будет стоять вся в бантах и получать с папой «Оскар». Какое благословение Господне! Я очень горжусь людьми нашей страны.

Уж коли я затронула тему, как одевалась молодежь и очень состоятельные люди Голливуда в то время, хотела бы чуть-чуть добавить свою личную историю. Смешно, что суперзвезда Голливуда Микки Рурк (фильм «Девять с половиной недель») научил меня, как одеваться в Голливуде.

Я очень любила ресторан Cafe Roma. Я всегда одевалась очень современно, красиво, но это было элегантно и по-европейски: в какой-нибудь роскошненький туфель на каблучке из змеи или чего-то такого, красивый летящий свободный костюм… А мне было всего лишь 32 года, когда я оказалась в Голливуде.

И вот Cafe Roma в Беверли-Хиллс. Я так любила в него ходить. Там тоже был натянут экран, и вечером, вернее ночью, показывали фильмы. Боже мой, от начала до конца, вся классика: Висконти, Феллини, Пазолини… Там по экрану бегали Мастроянни, Джульетта Мазина… То есть ты приходишь, ешь и еще смотришь классику, чему-то учишься. Это настолько потрясающе. Ресторан был и внутри, и на улице, а рядом находился магазин солнечных очков – самый лучший в городе. В дальнейшем я узнала, что этот магазин принадлежал Микки Рурку и он часто приходил в зал отдохнуть, пообщаться с продавцами.

И вот что интересно. Захожу я днем, вся такая европейско-элегантная – на меня ноль внимания. Думаю, как интересно, что никакого внимания нет… Так происходило много месяцев подряд. Потом я заметила, как одевается Микки Рурк: он всегда носил полурваную майку, бандану на голове, какие-то непонятные шорты, все свободное и легкое. Тогда я в первый раз подумала: «Может, мне тоже нужно пересмотреть свой стиль в этом городе?» Я купила себе шорты с дырочками, тоже надела коротенькую маечку до пупка. Сейчас уже не помню, как я оделась, даже и не дорого, хотя вещи не были дешевыми.

И в таком полуспортивном, а главное, в полунебрежном стиле я пошла в Cafe Roma, где зависал Микки Рурк. Боже мой, это была сенсация! Он бегал вокруг меня петухом. Он затащил меня в магазин, начал лично предлагать мне очки, потом взял и подарил мне очки, потому что сказал, что именно эта пара мне идет. Он был, кстати, прав – очки, конечно, он мне дал дизайнерские. Но это было другое искусство. Он мне дал такие, знаете, круглые, супермодные, потому что мои очки были из Европы, роскошные, суперэлегантные и для другого человека, для другой женщины. И вот теперь мой образ был completed for Hollywood (готов для Голливуда). Интересные люди дополняли мое понимание, что любит Голливуд.

Кстати, когда меня в первый раз отправляли на Каннский фестиваль из СССР, у нас была очень интересная команда. Режиссер, Андрей Сергеевич Кончаловский, аристократ и образованный человек, хорошо разбирался в стиле. Еще ехали Никита Михалков, Людмила Гурченко, – как всегда, в роскошных туалетах, – министр кинематографии Филипп Тимофеевич Ермаш и я, Наталья Андрейченко. Кстати, мы получили-таки специальный приз Каннского фестиваля, все было не просто так, нас не просто так отправляли.

Так что я хочу сказать? Когда меня в нашем комитете киноискусства готовили к поездке, мне сказали: «Очень важно, чтобы днем одежда была немножечко небрежная, вы можете одеваться как угодно, даже когда вы идете в ресторан. Но вечером вы должны обязательно быть элегантнейшим образом одеты. И очень важны меха, они носят накидки. У вас есть меха?» Господи, нашли что спросить у 22-летней девочки. Какие меха? Бедная Наталья Андрейченко, как сумасшедшая, стала добывать какие-то меха и там и сям, потом кто-то для меня раздобыл (это было ужасно) какую-то норку, которая была сшита из маленьких лоскутиков, чтобы она была как шарф. Это было лучшее, что я могла себе позволить по деньгам и т. д., хотя деньги я всегда зарабатывала несметные. Но это отдельный разговор – куда те деньги уходили, когда мне было 22 года.

И самое интересное, что я так долго старалась, так старалась, но у меня не было платья. И поэтому я полетела на Каннский фестиваль вообще без вечернего платья. У меня была, правда, роскошная русская национальная рубаха в пол, вручную расшитая нитями и бисером – настоящее произведение искусства. Я ее очень любила, но, к сожалению, на ней были пятна. И она была прямой формы, поэтому очень меня толстила.

Спасибо большое Андрею Сергеевичу Кончаловскому, к которому я пришла накануне церемонии награждения и сказала, что мне вообще не в чем идти. Он каким-то образом извернулся. Очень быстро мне притащили платье – черное, шелково-шифоновое, свободное, летящее, с длинными рукавами. И у меня, естественно, не оказалось туфель. Это была головоломка номер два. Конечно, мне было очень-очень страшно, потому что я не говорила на языке и не знала, что мне делать. Я понимала, что мне нужен большой каблук, потому что платье было очень длинное. И откуда-то чудом возникла женщина, которая потащила меня в дорогой магазин, нашла изумительные плетеные серебряные босоножки на нужном каблуке, которые так подходили к черному платью.

И здесь же я вдруг увидела мерцающую камнями сумку из стекла. Она была настолько красива, с пряжкой и серебряной ручечкой, что я сказала: «Только эту сумку», – потому что со вкусом у меня всегда все было в порядке. Возможностей в Советском Союзе было меньше, но вкус, извините… Я хватаю эту сумку, которая идеально подходит к моим босоножкам. Оставляю на кассе все суточные деньги, которые мне выдали на Канны (потому что последние парижские я оставила на покупку билета на фильм Милоша Формана Hair, куда было запрещено ходить. А я пошла, посмотрела – и сразу же стала невыездной).

Так вот, возвращаясь к моему роскошному виду. Мы все вышли на сцену, да еще и получили приз, и моя сумка горела всеми огнями, как настоящее бриллиантовое чудо. Потом все газеты писали: «Она была так красиво одета, на ней не было никаких бриллиантов, с распущенными длинными русыми волосами, в летящем платье и с сумкой, которая была сделана из бриллиантов, какая удивительная русская девушка». Вот такую историю я вспомнила про Никиту, и меня унесло куда-то к нему.

18.3 Путешествия в кабриолете и «еврейская мамочка»

Поездки и приключение в Гранд-каньоне. Аренда дома в Беверли-Хиллз

И все-таки, продолжая тему первого приезда в Голливуд. Как я уже говорила ранее, Максимилиан серьезно воспринял мое желание остаться здесь. Я никогда не говорила Максимилиану в Мюнхене, что чувствую себя как дома. Он знал, какая я по-настоящему русская в душе, он знал, как мне трудно, он знал, как я люблю свою Родину. И даже несмотря на то, что иногда я уезжала на несколько месяцев подряд (а как не выезжать, если у меня родился ребенок), я безумно страдала. Моей любви к Родине и патриотизму не было конца. Он об этом знал и жестоко надо мной шутил. Правда, он меня еще, ко всему прочему, называл «мой пятилетний план», потому что у меня все было запланировано, как в Советском Союзе.

А он был такой, знаете, перекати поле – куда ветер подует, туда и понесется, хотя аристократическая структура личности – это, конечно, серьезная внутренняя организация. Я так никогда не умела. Никогда не забуду его великую фразу: «You don't travel to arrive» («Ты отправляешься в путешествие не для того, чтобы приехать»). Понимаете? Ты же едешь в путешествие – и вот это с ним получалось великолепно. Я никогда так не умела и до сих пор не научилась. Мечтаю, думаю, что это возможно, но никогда такого себе не позволяю. У меня же всегда все организовано: по дороге этот отель, остановка здесь, здесь это, здесь то. Конструкция железная. Мой концептуализм эпического сознания здесь блистает в полной мере. Макс имел двух секретарей, менеджеров, бизнес-менеджеров в Америке и Европе, и тем не менее я была лучшим его менеджером. Когда я вела переговоры по заселению в отель или чему-то еще, это было лучшее решение, потому что только я знала, что именно нужно и как это организовать.

А с Максом мы просто садились в машину, опускали крышу и ехали без намерения вообще куда-либо приехать. Особенно в Европе, когда мы катались по маленьким штрассам, дорожкам и улицам, проезжали горы и огромные альпийские луга, все что угодно… И вдруг где-то на вершине горы ты видел что-то уютненькое, какие-то балкончики, украшенные цветочками, какую-то уютную маленькую сказку, и я говорила: «Вот оно», и мы с ним ехали в ту сказку, останавливались, ночевали, а наутро снова садились в машину. Мы останавливались на каких-то сумасшедших озерах, иногда в таком путешествии вдруг доезжали до Венеции. Вообще от Мюнхена до Венеции ехать ни фига, очень быстро, особенно из Альп.

Эти путешествия я, конечно, никогда в своей жизни не забуду. Вот эта свобода выбора, возможностей – я говорю о той свободе, которую нам никогда не показывали в Советском Союзе, – они были совершенно другие. Я сейчас не говорю о свободе духа или о каком-то уюте страны, я сейчас говорю про Советский Союз. Я бесконечно счастлива, горда, что я родилась в Советском Союзе, что именно в СССР я получила свое потрясающее образование, и не одно: и литературное, и журналистское, и философское, и какое хотите, училась в университете и в школе, а потом актерскому мастерству. Я так счастлива и благодарна нашим русским кухням! Нам не нужны были эти идиотские психологи, которые разговаривают с тобой за деньги, потому что с близкими друзьями ты мог часами сидеть, говорить, обсуждать свои любовные приключения и обязательно находить правильные решения. Вот это чувство, уют – вот именно это чувство русской кухни, именно русской, и не покидает меня до сих пор.

Боже мой, как же я это всегда любила! Но и другая, европейская свобода мне тоже безумно нравилась. Эти путешествия, когда ты мог себе позволить остановиться где хочешь, а не как у нас, когда мест нет и никогда не было. Спасибо Максу за это.

И то же самое Максимилиан сделал со мной в Голливуде буквально через несколько дней после приезда. Он сказал: «Ты хочешь остановиться в этой стране? Ты здесь ничего не знаешь, поэтому необходимо хотя бы что-то увидеть». Боже мой, как же я ему благодарна за это путешествие! Естественно, у нас была организована, как я уже говорила, машина, а в Голливуде, как он меня всегда учил, это должен быть только кабриолет, открывающаяся машина. Мы открыли нашу крышу – и помчались.

Это было феноменально. Я никогда не могла представить, что такое Калифорния. Калифорния, конечно, сказка. В принципе, когда у тебя температура зимой +23 градуса на улице. Но так как это пустыня, то после заката солнца она, конечно, резко опускается. В мае месяце, когда у тебя, предположим, +27 градусов, сложно себе представить, что ты можешь проехать всего лишь 2,5 часа и оказаться в заснеженных горах, где можно кататься на лыжах. Если кому-то сказать, тебе же просто никто не поверит, что за 5 часов ты мог из пустыни доехать до гор, а потом и до Лас-Вегаса – это совершенно другой мир! И что если ты живешь в Беверли-Хиллс, то за 45 минут ты можешь доехать до океана по красивой дороге через горы, через красивые особняки. А по бульвару Уилшир этот путь занимает всего 20 минут. Такие возможности: и океан, и Беверли-Хиллс (спасибо Малхолланду, который провел воду), и этот совершенно феноменальный оазис, и горы, и пустыня, и все это вместе…

Поэтому наше путешествие было абсолютно волшебным. Мне безумно понравилась пустыня, я влюбилась в Гранд-каньон. Макс мне рассказывал, как во время каких-то съемок он, сумасшедший, спустился на лошади вниз в Гранд-каньон, и заблудился, и не знал, как выбраться. У них с лошадью было очень мало воды, и многие люди так просто погибали. Но он же такой, знаете, приключенец, поэтому в результате кто-то его там нашел. Мы остались на Гранд-каньоне ровно на две ночи – я не могла оттуда уехать. Эти красные горы. В то время все было настолько по-другому, в 1990 году, я вам даже не могу передать. Во-первых, не было никаких камер на дороге. И когда ты мчался по этой пустой дороге в пустыне, которая связывала Лос-Анджелес с Лас-Вегасом, ты мог ехать 150–200 км, вообще как угодно, и не встречал ни одной машины, и это было абсолютно потрясающе.

В тот раз мы тоже доехали до Лас-Вегаса, посмотрели шоу голубых парнишек из Мюнхена, Зигфрида и Роя[13], поцеловали маленьких котят-тигров, познакомились с тиграми большими, сказали привет Мюнхену, посетили замок, где растили этих потрясающих белых тигров, чем Зигфрид и Рой прославились. И я, полная впечатлений, готова была ехать обратно.

Как только мы вернулись в Лос-Анджелес, к нам пришел в гости Андрей Сергеевич Кончаловский. Господи, я ему благодарна за многие вещи,

но за эту особенно! Мы провели замечательное время. Он задал мне очень странный вопрос, сути которого я не поняла. Он сказал мне: «Скажи, а Максимилиан настоящий миллионер или ненастоящий?» Я, честно говоря, даже смысла не уловила, что такое настоящий, что такое ненастоящий, да Бог с ним. Самое главное, что он познакомил нас с еврейской женщиной по имени Анита Шапиро. Я думаю, ей было где-то лет 50–55, и вот именно эта женщина стала моей еврейской мамочкой. Она оплачивала счета Кончаловского в Америке. И он сказал Максимилиану, что, если тот задержится в США, пусть у него будет вот такой помощник. Нас с Анитой связала очень длинная жизнь в Лос-Анджелесе.

Едва только Макс успел заикнуться Аните, что нам необходимо снять прекрасный дом в Беверли-Хиллс, как Анита немедленно нам помогла, и буквально через неделю мы уехали из отеля. И я остановилась в Беверли-Хиллс, естественно, рядом с Малхолландом, с этой горой, о которой я вам уже рассказывала. Особняк 9-1-1-6, Оландо-плейс, Беверли-Хиллс, Найзенроуд 90210. В дальнейшем, когда я купила дом, он находился практически там же, но был связан не с Колд-вотер-каньоном, а с Бенедикт-каньоном.

Это была огромная резиденция. Она была вся стеклянная. Она стояла на вершине холма, с колоннами, с огромным бассейном впереди и с совершенно сумасшедшим видом на океан – настолько сумасшедшим, что я не могу вам передать. Наша спальня была колоссальной. Но больше нее была ванная комната с потолками, поднятыми метров на 50, с джакузи из мрамора, которое уходило в пол, и нужно было в него спускаться. Короче говоря, что рассказывать. Меня это все потрясло после Мюнхена, где все было локальное, уникальное, относительно СССР, конечно, огромное, но не такое сумасшедшее, как в Голливуде. Для детей нашлись великолепные комнаты совсем далеко, в конце дома. Отдельная сауна и изумительная уютная комната для человека, который обслуживает семью, и т. д. и т. п. Короче говоря, там было четыре больших спальни, одна спальня для обслуживающего персонала, офис и огромные комнаты.

У нас проходили грандиозные вечеринки. В этот дом часто приезжала семья Никиты Михалкова, мои любимые Танюша с детьми, с Анечкой, с Темой и с Надюшей, это тоже отдельная тема. Мы сняли дом ровно на 1,5 года. Я закричала: «Ура!» Почему ура? Потому что это означало, что из Мюнхена могли приезжать мои дети. Им было куда ехать. Настюшке было в то время девять с лишним месяцев, а Митюшке всего лишь семь лет. Так что вместе с нянечкой они приземлились. Мы их встретили в аэропорту, привезли в дом. И гораздо-гораздо позже, когда Митя стал взрослым, он мне признался: «ТЫ знаешь, мама, какая это была другая страна – Америка в 1989 году. Когда я прилетел из Мюнхена, что тоже удивительная страна и удивительнейший город, я вдруг почувствовал себя свободным. Я вдохнул воздух и понял, что даже воздух здесь другой». Меня потрясло, как он это запомнил в свои семь лет.

Приехали дети, няня, и началась новая полоса моей жизни. В этот момент мы уже объединяли четыре страны одновременно: США (точнее, Беверли-Хиллс), Германию (Мюнхен), нашу ферму в Австрии и самую любимую мою Родину, где меня всегда ждали любимые мной люди, любили так сильно, по-настоящему, хранили меня своей преданной любовью и энергией. Я это осознавала. В СССР были мои родители, была моя любимая бабушка, которая меня вырастила, была моя семья, родственники… честно говоря, за океаном было все. Я не считаю Швейцарию, потому что мы не так часто в ней бывали, но сказать об этом необходимо.

18.4 Заточение в тюрьме

Работа с агентом и декрет с Настей. Как не потерять Наташу в Голливуде. Предательство Максимилиана и отказ Клинта Иствуда

Жизнь бурлила со страшной силой. Макс все сразу организовал, мне нашли агента. Я часто меняла этих агентов, но сначала пришла очень маленькая хрупкая еврейская женщина из Нью-Йорка по имени Одри Канн. Вы знаете, в Америке агенты все время начинают тебя причесывать: надо поменять это, надо поменять то. Спасибо, Господи, Макс меня об этом предупреждал, и я держалась «натуралкой», насколько могла, посылая всех на фиг. Он мне сказал: «Марию[14] так испортили. Она приехала из Германии со своей естественной красотой, никогда не носила мейкап, а из Голливуда вернулась совершенно другой женщиной.

Не дай, пожалуйста, Господи, чтобы они из тебя это сделали».

Естественно, началась подготовка, и первое, что сказала агентша: «Тебе надо отбелить зубы». О Господи, я даже не знала, что это такое, про смерть во время отбеливания зубов я расскажу чуть позже, потому что не это самое главное, но тем не менее меня искренне удивляет то, как я не могла считывать знаки судьбы. Да, мне было 32 года, и я еще не была для этого готова, и все это было очень грустно.

Надо все-таки сказать, что у меня не было наивной идеи приехать в свои 30 в Голливуд и его покорить. Одно дело, если бы я приехала сразу после съемок фильма «Сибириада» и стала учить язык и т. д. и т. п. Но позже это стало очень сложно, и я все прекрасно осознавала. Иллюзий было мало, но так как я огромный пахарь (я Телец по знаку зодиака, а все они сумасшедшие пахари), я максималистка и перфекционистка, и я еще ко всему ужасу трудоголик сумасшедший и человек с огромной энергий, ну вот всю эту энергию я вкладывала в семью. Большое спасибо Максу, он сказал: «Сейчас у тебя родилась дочь. Я помню, ты мне рассказывала, как было трудно, когда Митенька был маленький, а ты снималась. Давайка сделаем так, чтобы этого не было, – понаслаждайся материнством, побудь рядом». И как ни странно, вы знаете, я была с Настей рядом все время, где-то до семи лет, пока она уже в школу не пошла, потому что потом уже было очень трудно летать по всему Советскому Союзу, сниматься в Германии, таскать за собой детей, когда они были в школе.

Но сейчас вопрос не в этом. Мы в Голливуде. Мне привезли самых больших людей. Они назывались дэйли-коучез. Я очень благодарна Максу в любом случае, потому что он в меня вкладывал сумасшедшие деньги, в мое образование. Необходимо было убирать акцент из языка. Необходимо было пройти определенную школу, школу американского, как говорится, киноискусства. И я с жаждой, вожделением и огромным интересом этим занималась. Цены были безумные даже в то время. Я помню, Роберт Истон был одним из первых моих учителей. Его актеры – Роберт де Ниро, Аль Пачино… он готовил Пачино всегда играть роли с испанским акцентом, ну, не будем сейчас отклоняться.

Но самая интересная женщина, которая стала параллельно моим коучем, была Джули Адамс – очень известный учитель в Голливуде. Она посмотрела на меня, послушала меня и сказала: «Что, вы хотите сказать, что еще и поете, когда вы не знаете, что такое дышать диафрагмой?

То есть вы поете от галстука? Боже мой, девочка, у тебя нет вообще никакой школы. А ну-ка, ложись на пол». Я ничего не поняла. Она меня положила на пол, положила свою ладонь мне на живот, именно в то место, где располагалась диафрагма, и сказала: «Дыши, вот сейчас ты будешь поднимать мою ладонь до самого верха – я практически задыхалась – и делай так, чтобы ты выдыхала и моя ладонь опускалась вниз».

И начались уроки. Вы не поверите, я лежала на полу и дышала диафрагмой. Я просто начала заново свою жизнь. Мне было тогда 33 года. Занятия с Джули Адамс стоили очень дорого. Мне необходимо было пройти с ней 15 уроков. Когда она поняла, что у меня идет правильное дыхание, она сказала: «Теперь мы можем пойти дальше и понять все-таки, что же это такое, если ты собираешься играть американские роли».

Она сказала удивительную фразу, которая осталась у меня в голове навсегда. Language is the attitude («Язык – это отношение»). То есть буквально то, как ты ко всему относишься. И если ты хочешь играть американские роли, то даже неважно, какой у тебя язык, ты должен стать американцем – и только это лишит тебя акцента. Это было просто гениально, потому что другой педагог, Роберт Истон, тоже занимался моим произношением, но вот эта простая фраза меня совершенно потрясла, и я долго думала, и потом я приняла решение для себя. Я не собираюсь терять Наташу. Я не собираюсь сейчас для того, чтобы играть американские роли, становиться вдруг американкой. Вот эти «хай», «бай»[15] я не смогу делать, потому что я та, кто я есть, и я столько сил и любви вложила в эту Наталью Андрейченко, что я ни за что никаким американским бизнесам не буду это продавать и отдавать. Джули меня не поняла, она со мной не согласилась, сказала: «У вас практически абсолютный музыкальный слух, вы можете научиться говорить без акцента», а я ответила: «Давайте уберем мой акцент настолько, чтобы я могла играть любую европейскую женщину от русской до чешки. Мы будем делать немножечко другой акцент для французских ролей, предположим, для немки хотя бы, чтобы у меня не было русского акцента». И мы начали работать над этим.

Господь вел меня очень правильным путем – как всегда, буду делать миллионы реверансов, благодарить Господа, Вселенную, мироздание за ту любовь и за правильный ход событий, которые Господь Бог и мироздание для меня устраивали.

Меня находит кастинг-директор проекта «Петр Великий», Марион. Она была просто в восторге от меня, от моей работы, от моей игры, и когда Максимилиан просто по дружбе ей позвонил и сказал, что вот мы сейчас находимся в Голливуде, она была в таком восторге, что немедленно рассказала об этом всем. На тот момент она работала на проекте Клинта Иствуда, потрясающего режиссера, суперзвезды, с огромным бюджетом. И самое интересное, что Клинт Иствуд посмотрел мою работу в «Петре Великом», кусочки «Военно-полевого романа», потому что он был номинирован на «Оскар» в 1983 году. И как действительно большой художник, величайший режиссер и продюсер с такими возможностями, который мог сам выбирать и диктовать, он взял и утвердил меня на роль без проб. Вот оно, начало, вот оно, счастье.

И вдруг в эту игру точно так же, как в Мюнхене несколько месяцев назад, вступает Максимилиан Шелл. И начинает читать сценарий. И там есть сцена, где героиня полуобнаженная (или что-то типа этого) занимается любовью в кадре, и вот он начинает лично звонить Марион и спрашивать, как Клинт собирается снимать эту сцену, передайте ему, что я хочу с ним поговорить. Вы понимаете, таких вещей делать просто нельзя ни в одной стране, а уж в Голливуде тем более. Если бы Макс просто захотел поговорить с Клинтом про жизнь, я уверена, что они бы встретились. Тем более что были знакомы. Но когда он заявляет такие вещи через продюсера…

И ровно через двое суток раздается звонок от Марион, кастинг-режиссера этого фильма, которая говорит: «Максимилиан, Клинт Иствуд задает встречный вопрос: „Кто будет режиссировать Наташу в этом проекте? Максимилиан Шелл или я?“».

На этом проект для меня был закрыт.

Клинт Иствуд от меня отказался на всякий случай, чтобы не было никаких проблем. Кому это дерьмо нужно, особенно в Голливуде, когда вся планета отправляет к ним лучших людей? А люди все едут и едут, и в результате не делают никаких карьер, в большинстве своем остаются официантами и т. д. и т. п. Но самые красивые и талантливые люди со всей планеты едут в Лос-Анджелес, пытаются быть актерами, сценаристами и в результате заканчивают жизнь водителями, официантами, швейцарами и консьержами. Так что это меня, конечно, очень сильно потрясло. Я тогда еще не понимала, что такое – получить экранизацию в Голливуде. я тогда еще ничего не понимала. Именно тогда ко мне пришла мысль: «Ты в тюрьме». Точка.

Я, наверное, даже не знаю, как бы я смогла это пережить, но случилось другое событие, которое, отвлекло мое внимание очень серьезно. Это моя глупая история с зубом, очень трагичная. История о том, как я чуть не умерла. Об этом говорил весь город. И после этого часто, когда со мной знакомились большие актеры и режиссеры, они говорили: «А, так это вы та молодая русская красавица, которая умирала в лучшем госпитале Cedars-Sinai от безумного дантиста».

18.5 Смерть от зуба

«Лучший» врач с личным вертолетом, гангрена и ночь перед операцией

Это был 1990 год. Как вы помните, мой агент приказал отбелить зубы и сделать голливудскую улыбку. Я думала, что я просто пойду к дантисту и он положит какую-то пасту, чтобы это все отбелить. Но дантист провел комплексное обследование, и, вместо того чтобы просто отбелить мои зубы, ассистентка дантиста выкатывает мне счет на 27 000 американских долларов. Вообще, нормально? Мне показали, что в СССР когда-то давно в моем зубе была забыта иголка, когда делали рут-канал. В общем, показали всякие гадости… Я им говорю: «Вы мне зубы будете делать или нет?» В результате мне нанесли отбеливающую пасту, я не смогла ее терпеть, потому что она щипала так, что я кричала как сумасшедшая, смыла эту пасту и сказала: «Пошли вы все на фиг, не буду я ничего отбеливать».

27 000 долларов в 1990 году – вы вообще понимаете, какие это деньги? Но дело в том, что меня все-таки убедили в необходимости лечения. В моем зубе действительно застряла иголка, я это видела на снимке. Мне сказали, что из-за этого практически начиналось воспаление, хотя зуб меня и никак не беспокоил. Но вот, мол, если начнется воспаление, вы потеряете все зубы. Наверное, это все была ложь.

Доктор был очень непростой. Имя этого доктора – Поль Готье. Работал он в Беверли-Хиллс и был личным дантистом бывшего президента Рейгана, поэтому это не просто такая шваль неизвестно откуда и ничего не понимающая, а это большой дантист. И безответственный человек. Как сейчас помню, в пятницу он вырывает мне зуб и забывает прописать антибиотик, который в Америке обязателен. Если он знает, что у меня может начаться воспаление, как можно так было делать? Но он отправляет меня домой, отдав мне на руки карточку с номером телефона его партнера, человека, который делает зубные каналы, и говорит: «Не дай Бог что, ты с ним свяжешься, и вы вместе решите все вопросы без меня». Я не поняла, почему без него. Только потом я узнала, что этот Поль Готье был настолько богат, что жил в лагуне Бич и летал на работу на собственном самолете. И работал он только со вторника по пятницу, три дня в неделю, а потом улетал на самолете домой.

А я домой пошла пешком. У меня начался чудовищный флюс, поднялась температура, я очень плохо себя чувствовала. На следующий день, в субботу, к нам приехал в гости Никита Михалков. Они тусовались с Максом, играли в теннис, жизнь была восхитительна и замечательна. Температура поднималась. На тот момент она достигла 38,8. Ночью – 39,3. Когда я проснулась в воскресенье, Макс все еще проводил время с Никитой – они два художника, и я понимаю, что им было очень-очень хорошо вместе. Я все-таки смогла встать с постели и позвать Макса. И, как всегда в таких ситуациях, очень спокойно я положила свою руку на его и сказала: «Макс, услышь меня сейчас, пожалуйста, правильно. Я это чувствую моим сердцем и душой. Я умираю. Что это означает, я не знаю, но я умираю. Все офисы закрыты, сейчас воскресенье. Что мы будем делать?»

Нашли какого-то врача на Бедфорд-драйв, в Беверли-Хиллс. Доктор Майзель, как сейчас помню. Он открыл свой офис, только потому что услышал имя Максимилиана Шелла. Он посмотрел меня и сказал, что это очень серьезная история и что меня необходимо госпитализировать, что началась гангрена с абсолютным заражением крови всего тела…

И вот меня транспортируют в госпиталь. Меня таскают по каким-то трубам. Меня отправляют на рентгены такие, на рентгены сякие. появляется врач, в которого я сразу же влюбилась. Это был ЛОР по имени Эд Кентер. Я мгновенно поняла, что этому человеку можно доверять.

События развивались очень быстро, уже наступил понедельник. И дальше я ничего не знаю. Я не знала о разговоре, который состоялся между Кентером и Максимилианом, но я знаю, что в ту ночь Макс остался спать со мной в госпитале. У меня была огромная палата, и внизу, на полу, Максу постелили какой-то матрасик. Он спал, как собачка, и я так благодарна ему за присутствие и поддержку той ночью. Он не отошел от меня ни на секунду.

А теперь я передам вам информацию, которую сообщил Эд Кентер: «Да, это гангрена, газовая, с общим заражением крови. Шансов – даже 50 % нет. Скорее, 48 % вероятность, что она выживет. Операцию назначаю на 5 часов утра, и даже если что-то пойдет не так, она будет под анестезией до 07:30, поэтому, если она уйдет, она даже не поймет, что ушла».

Но, конечно же, я все чувствовала, эта информация находилась где-то рядом, в комнате, ведь этой информацией владел Максимилиан Шелл. Поэтому я не могла не понимать, что со мной происходит что-то не очень хорошее. Да еще и видела в это время свой подбородок, на котором уже вырос «ананас» темно-синего цвета, который постепенно раздувался и опускался вниз…

Эд сказал Максу: «Я должен буду сделать разрез прямо между подбородком и шеей. Это настолько деликатная работа, что 1 миллиметр налево – и вся зараза с гноем попадут в артерию и опустятся к сердцу. Тогда наступит мгновенная смерть. Я не знаю, получится ли у меня все правильно разрезать, но гарантирую тебе, Макс, что сделаю лучшее из возможного».

Да, самое главное. И в субботу, и в воскресенье мы с Максом обрывали телефон доктору Полю Готье и его партнеру. И они ни разу, ни разу не ответили на телефон. А когда вышли на связь, я уже была госпитализирована.

В ночь перед операцией было очень трудно спать. Конечно, мне давали снотворное и хрен знает что еще, но состояние все равно было ужасным. У меня были чудовищные боли, мне нужно было давать обезболивающие раз в четыре часа. А я так кричала от боли. Но сотрудники госпиталя ничего не делали, и Макс бегал, орал, как сумасшедший, что его жена кричит, что мне больно: «Идите, делайте что-нибудь!..» А они отвечали, что должны давать таблетку раз в 4 часа, а сейчас прошло только 3 часа 15 минут. Макс говорил: «Вы что, не слышите, что человек мучается?» Это было страшно.

Поэтому спать у меня как-то не очень получалось. Я проснулась ровно в 3 часа ночи. Боже мой, никогда не забуду этот момент. Я вдруг встала, пошла в душевую комнату, почистила зубы, хотя сил и энергии не было никаких, вымыла волосы, вымыла все тело, осмотрела себя в зеркале… Мои волосы легли по плечам локонами. Это было удивительно красиво. Я пыталась их высушить полотенцем, но они не распрямлялись. В тот момент у меня были лицо и глаза маленького чистого ангела, малюсенького ребенка. Я клянусь вам, я смотрела на себя, и если бы я могла рукой прикрыть подбородок, чтобы не видеть этот висящий сине-фиолетовый ананас, который вырос на моей шее, то можно было бы подумать, что мне 5 лет. Глаза были такие чистые-чистые…

И вдруг я получаю информацию и начинаю разговаривать с зеркалом, со своим отражением. Сейчас – внимание. Это то, что спасло мне жизнь. Тогда я еще этого не понимала.

Я смотрю на себя, смотрю в эти детские чистые глаза и задаю вопрос вслух: «А что это за мысли у тебя такие о смерти, об ангелах? Что это означает? Ничего подобного не будет. Через 1,5 часа тебя отвезут на операцию, тебе сделают анестезию, и все пройдет великолепным образом, – как будто я присутствовала при разговоре Макса с Эдом, – врач сделает идеальный разрез, он достанет всю эту гадость, зашьет тебя, и ровно в 9 часов утра ты откроешь глаза, счастливая, без боли, в своей собственной палате». И как только я закончила этот монолог, который я произносила вслух как установку, как намерение, оно сразу же было запущено в действие, а Вселенная и Господь Бог, услышав меня, осуществили мое желание.

Вдруг появляется встревоженный Максимилиан. Волосы дыбом, глаза черные, горят огнем. «В чем дело? Что с тобой случилось? Почему ты вся помылась, волосы вымыла, ты же на операцию завтра идешь?» А я так ему глазками хлоп-хлоп: «Знаешь, Макс, да у меня какие-то мысли в голове были глупые, я подумала: а вдруг я умру, и ты придешь сказать мне до свидания, посмотришь на меня, а у меня волосы не мыты с четверга. а сегодня уже вторник. Я не думаю, что ты бы захотел меня такой видеть в момент последнего прощания». Макс испугался до смерти. Но я подошла к нему спокойно и сказала: «Но ты знаешь, этого не будет. Я уже поговорила с собой, я знаю, что будет». И Макс, наверное, в очередной раз подумал, что я немножечко не в себе.

Кадры из фильма NBC продакшен «Петр Великий» – я играю роль Евдокии Лопухиной, царицы, первой жены Петра Первого

«Петр Великий». Евдокия Лопухина – через два месяца он отправит её в монастырь

«Военно-полевой роман», 1983 год.

ЗАГС на улице Грибоедова (с иностранцами), 11 июня 1986

Рядом ЗАГСом с сестрой Максимилиана – Марией Шелл. Прошу обратить пристальное внимание на этих двух девочек – подружек. Этой же ночью Мария предлагала мне 150 000 $ за то, что я оставлю её брата в покое… Занятно, не правда ли?

Ну вот мы и дошли до посольства Швейцарии, где отмечали нашу свадьбу 11 июня 1986 г.

Обратите внимание на лицо Максимилиана, в каком ужасе и шоке он находится, как же он боится жениться!

За мной приехали в 4 часа 30 минут, и Макс пошел все-таки, схватил за плечи Эда Кентера, моего хирурга, и сказал как настоящий художник и артист: «Эд, ты должен войти в эту операционную комнату, как Гамлет». Эд на него посмотрел спокойно и сказал: «Макс, будет гораздо лучше, если я войду как хирург Эд Кентер». Это просто анекдот. Все случилось именно так, как я сказала. И как только я открыла глаза, на часах было ровно 09:30. Вы не поверите, что я сделала после всех этих мук! В гостинице у нас был полный сервис, можно было заказать себе маникюр, педикюр, что угодно. А я, невероятная чистюля, так давно за собой не ухаживала… И ко мне пришла педикюристка. Я полулежала на согнутой постели уже в 12 часов того же дня, когда ко мне в номер ворвалась Анита Шапиро: «Ни фига себе, а меня напугали! Все сказали, что ты здесь умираешь, а она педикюрами занимается». Я ничего не смогла ответить, потому что она не понимала, через что я прошла, и она не знала никаких подробностей. Макс все еще был рядом, начал с ней ругаться, но все закончилось хорошо.

18.6 «Русскую женщину убить невозможно» – вторая клиническая смерть

Няня Крис и Юля Козьменко Одри Канн, Александр Годунов и авария

Через несколько дней меня привезли домой. 9-1-1-6 Оландо-плейс, где меня ждали дети. Все было великолепно. Я окунулась в семейную жизнь. Настя была еще совсем-совсем маленькая, ей был один год и восемь месяцев. Митеньке уже исполнилось восемь. Мы забрали его из американской интернациональной школы в Мюнхене и отдали в школу в Голливуде. И как будто все стало налаживаться, и началась тихая семейная жизнь, которой я никогда прежде не имела, на которую у меня никогда не было времени и которую я не могла себе позволить. Макс на этом очень сильно настаивал.

Это не значит, что я смирилась с домашним бытом. Я училась как ненормальная. У меня были мои педагоги по устранению акцента, по дыханию, они приходили практически через день. Мне нашли лучшего педагога по джазовым танцам, которыми я годами занималась в СССР для спектакля «Серсо». Мой учитель – живая легенда, этот человек действительно принимал участие в первом оригинальном составе мюзикла «Кошки». Это был великий мастер, и мне приходилось ездить к нему на занятия очень далеко, но я делала это и была абсолютно счастлива.

Еще я всегда читала Насте на ночь русские сказки, просто всегда, иногда проводила с ней по 1,5–2 часа – она боялась спать одна. Этот страх преследовал ее очень долго. Иногда мы разделяли эти обязанности с Максимилианом, иногда я одна ее усыпляла чтением сказок Пушкина, она очень их любила. Таким образом она также усваивала со мной русский язык. А то Максимилиан сразу и вырубался в постели, и часто спал в ней, только к середине ночи доползая до нашей спальни.

У Митеньки была своя изумительная, совершенно изумительно огромная комната с огромной постелью кинг-сайз. У Насти тоже была комната с постелью кинг-сайз, со своей ванной, как и у меня. И в конце, совсем в конце дома располагалась довольно уютная комната нашей няни. Надо сказать, что няню нашу нашла Мария Шелл. Нашла она ее в Австрии. Это была совершенно изумительная девочка, дальняя родственница наших крестьян, которая прошла очень жестокую школу и в 14 лет уже работала в городе Грац. Над ней очень сильно издевались, ее заставляли мыть окна в декабре при минусовой температуре… Словом, Мария ее спасла, подарила возможность отправиться в новую жизнь. Таким образом, мы отпустили другую нашу няню, очень недобрую немку, и переключились на Крис, которой было очень страшно уезжать – ей было всего 14 лет.

Сейчас, спустя огромное количество времени, я часто задумываюсь, что мудрая Мария Шелл, которая знала любовь Максимилиана к женщинам, просто решила подсунуть ему новую комфортную игрушку, пока мы жили все вместе, под бок. Но мне такие мысли, как человеку абсолютно чистому, в голову в то время прийти не могли.

И все было так радужно, и все было так красиво и замечательно… И мой папа, любимый дружочек, приезжал к нам очень часто, возился, ухаживал за Настенькой, за Митенькой, плавал с ними в бассейне, все было так хорошо.

В один день ко мне приехала одна из моих очень близких на тот момент подруг, Юля Козьменко, у которой мы с Максом часто скрывались в ее однокомнатной квартире на Алтуфьевском шоссе, когда нам негде было остановиться. Конечно, надо было ее поблагодарить, отдать дань ее великодушию. Ну, все замечательно, великолепно. И только все успокаивается… как в удивительном тексте из «Мэри Поппинс» Наума Олива: «…Из всех щелей в сердца людей, срывая дверь с петель, круша надежды и внушая страх, кружат ветра, кружат ветра». И вот эти ветра пришли.

Однажды Юля с очень серьезным лицом заходит ко мне в комнату и говорит: «Мне необходимо с тобой поговорить». Она была так взволнована, что я испугалась и меня тоже стало трясти. Она говорит: «Я не знаю, как тебе это сказать, я очень измучилась, я уже четыре дня об этом знаю и не могу тебе сказать, и думаю, что, наверное, я вообще не должна тебе об этом говорить. А с другой стороны, я думаю, ну как же так, моя подруга, наверное, мне тебе надо сказать, чтоб ты об этом знала…» Я говорю: «Господи, в конце концов, говори уже что-нибудь! Такое предисловие, что я сейчас умру от страха!» Не забываем, что я совсем молодая, мне 33 года.

Как не забываем и о том, что Макс предупреждал меня о своей любви к женщинам. Он сказал мне перед свадьбой открыто: «Наташа, надо понимать, что я люблю женщин. Я вообще считаю, что мужчина – это охотник. И если у тебя есть с этим проблемы, пожалуйста, давай остановим этот процесс здесь и сейчас, сразу, потому что я изменить себя не смогу. Я безумно влюблен в тебя, поэтому сейчас ни о каких женщинах даже речи быть не может, – говорит он в 1986 году, – я не был влюблен уже 17 лет. Но что может быть в будущем, я не знаю, поэтому ты должна решить для себя, что ты будешь с этим делать в дальнейшем». Так что он и здесь был чист, и здесь он подложил соломку, как говорится…

И вот Юля заявляет о том, что ночью она не могла уснуть в своей гостевой комнате и захотела пить. Она прошла на кухню. А кухня у нас была очень большая, она шла квадратом, и везде были полки. и в углу на кухне была зажата Крис. Юля не видела, что именно происходило. Максимилиан как будто закрыл Крис своим большим телом. Он был в халате, халат был застегнут, и они сразу же разъединились. Что там было, Юля мне сказать не может. Может быть, они целовались, может быть, еще что-то было.

Вы не представляете мое состояние. Я не знала, что делать. И боялась, и очень нервничала. Но я решила поговорить с Максом откровенно. Ну не буду же я в себе это держать, меня трясло от эмоций! Позже оказалось, что эта история получит длительное продолжение – эта самая няня Крис осталась с нами на долгие-долгие годы, потеряв и сама от этого очень многое, вплоть до волос. А все потому, что семейка Шелл, и главным образом болезнь Максимилиана, никого не щадила.

Я никогда не забуду, как Мэрин Креймор, секретарша Макса, гениальнейшая, преданнейшая на протяжении 18 лет женщина, вдруг, измученная вдребезги, посмела сказать: «Максимилиан, вы – тиран». Она была уволена в одну секунду.

Итак, я все высказала Максу. Его тирада была, как всегда в отношении русских: «Господи, что же такое с этими русскими? Ты приглашаешь их в гости в Мюнхен, зовешь лучших подруг, они тебе отвечают: „You have nothing in the refrigerator“ („В холодильнике нет еды“). Ты приглашаешь их в Америку, а они тебя обязательно обвинят в том, что ты бегаешь за няней».

В дальнейшем, когда у меня появился менеджер Сергей Гагарин и его оштрафовали один раз (Сергей не остановился на знаке остановки), Макс сказал также: «Конечно, так всегда с вами, с русскими. Вы никогда не останавливаетесь».

В общем, на все мои переживания он ответил лишь тирадой в своем духе. А потом спросил: «Как тебе не стыдно?» Конечно, он обвинил меня во всем, мне пришлось якобы поверить и забыть. «Как тебе не стыдно? Девочка так плакала». Может быть, это и правда, откуда я знаю? «Она так плакала, она так соскучилась по дому, ты что, не понимаешь, что ей 14 лет всего, что она в чужой стране, что она вынуждена разговаривать на чужом языке? Она сейчас судорожно учит английский, но она же не говорит на нем, ей очень трудно. У нее есть мама, у нее есть папа, она плакала, она хотела домой, я не знал, что делать, я решил ее успокоить».

Вроде как все звучало логично… Мне на какое-то время пришлось успокоиться. Но, к сожалению, это было только на какое-то время.

Сейчас я не могу вспомнить, когда именно случилась история с машиной, но могу сказать одно – все это было после жестокой остановки Максимилианом двух уникальнейших голливудских проектов, в которых я должна была принять участие, проектов, после которых мне больше никогда бы не пришлось ходить на кастинги… Я оказалась бы в том месте, в котором и должна была изначально находиться. И Господь, и Вселенная сделали для этого все. Я даже не принимала в этом никакого участия, предложения приходили сами. Режиссеры и продюсеры изначально приносили мне свои сценарии и говорили: «Мы вас хотим».

И вдруг я оказываюсь совершенно на другом уровне. Как я говорю, мордой об асфальт. Это было бесконечно тяжело. Бесконечные гадкие прослушивания, бесконечные кастинги, я совершенно не могла в это вписаться. Для меня это было совершенно невозможно. Ты приходишь, в комнате сидят еще 17 претенденток, смотрят на тебя ненавидящими глазами… я входила в эту комнату, и меня уже всю трясло только оттого, что такое количество ненависти и зависти я получала от этих людей, сидя в этих тусклых комнатах. Господи Боже мой, почему я не считывала знаки судьбы? Тогда еще, видимо, время не пришло. Столько событий, такое количество, потеря проектов, история с зубом. Но вот и самая главная история, сейчас я вам ее расскажу.

Я была благодарна Одри Канн, своему агенту. Она по-настоящему в меня верила и вкладывала огромное количество времени в наше сотрудничество и мое продвижение. Необходимо было все время ездить на встречи с кастинг-режиссерами, что она замечательно, надо сказать, устраивала, эта маленькая хрупкая женщина из Нью-Йорка. Мы с ней практически сдружились, хотя это немножечко в профессиональном отношении неправильно, но так уж случилось.

И вот Одри приглашает меня на ужин в самый фешенебельный ресторан в то время на Сансет-бульваре, который называется Spargo. Я безумно не хотела идти и никак не могла понять причину своих чувств. Меня просто трясло от одной мысли, что я должна буду идти в этот ресторан, да еще Одри меня предупредила, что с нами будет другой очень известный актер. Им оказался Александр Годунов – танцовщик, сбежавший из СССР и, как ни странно, сделавший карьеру в Голливуде. Он с длинными волосами, высоченный, очень талантливый, с отрицательным обаянием, и он всегда играл отрицательных персонажей, плохих русских. Благодаря этому амплуа он успешно перепрыгивал из одного фильма в другой, чего я себе не могла позволить. Кстати говоря, никогда и не позволяла. Помню еще одно предложение, которое пришло ко мне без всякого кастинга. Это была одна из главных ролей, и буквально в первом кадре появляется маленький беззащитный шестилетний американский мальчик, а злостная русская монстрила расстреливает его из автомата Калашникова. Я отказалась от этой роли сразу же и даже сказала: «Никогда в жизни».

И такие отказы от ролей случались у меня не один раз. Я очень верю в выражение из моего любимого произведения Сент-Экзюпери «Маленький принц». Там есть такая фраза: «Ты навсегда в ответе за тех, кого приручил». Я это чувствую своей душой и воспринимаю очень серьезно. Я в ответе за тот образ, который я создала, за множество своих образов в России, я в ответе за зрителей, я в полном ответе за их любовь, веру в меня и в доверие.

Поэтому я никогда не забуду, как меня выгнали из агентства «Кейбден айтиджи», к нему, кстати, принадлежала и Одри Канн, о которой я сейчас рассказываю. Эта история была связана с проектом «Вавилон». Меня утвердили на роль одной, как говорится, инопланетянки, и необходимо было в мейкапе наклеивать уши и вставлять страшные линзы в глаза. Это была одна из главных ролей. Не хочу на этом, честно говоря, концентрироваться. Я попросила продюсеров сделать мне человеческий облик, сказала о том, что я сыграла Мэри Поппинс и осталась в сердцах людей вот таким чистым, светлым образом и ангелом, поэтому я не могу позволить себе сделать эти уши и страшные глаза.

Меня сразу же вызвали к владельцу агентства. Контракт был большой, на пять лет. Я сказала: «Вы поймите, ведь эти сериалы обязательно покажут в России, что же будут думать про меня мои зрители?» А владелец студии, Дэвид Вордлов, мне заявляет: «В этом городе каждый мечтает об одном – получить работу. Мы приносим вам контракт больше чем на полмиллиона долларов, а вы говорите о каких-то ушах и линзах? Вы уволены». И меня выгнали из агентства.

Так вот, вернемся немного назад, когда я еще была в агентстве «Кейбден айтиджи». Идти на встречу мне не хотелось, я плакала. К тому же мне не хотелось идти на встречу с Годуновым, потому что Одри предупредила, что он очень американизирован и ни в коем случае не хочет разговаривать на русском языке. Разговор может быть только на английском.

Вы представляете, сколько же это лет мне понадобилось, чтобы научиться наконец говорить «нет», когда моя душа кричит, визжит и когда моя Вселенная останавливает меня от подобных походов. Огромное количество времени! Теперь я знаю, как себя вести. Может быть, это не поздно, но сколько инцидентов можно было бы предотвратить в жизни, если бы я уже тогда знала свою простую истину: сердце твой повелитель, а ум всего лишь слуга, слышать и повиноваться можно только своему сердцу, душе, великой путешественнице, которая точно знает, что будет, и никогда тебя не подведет.

Я одевалась в этот ресторан полтора часа. Я одевалась, я раздевалась, я довела себя до абсолютного безумия, потому что я еще, ко всему прочему, плакала. Я категорически не хотела ехать. Но не могла позвонить Одри Канн и просто сказать: «Одри, я не приеду, прости меня».

Самое интересное, что в результате мой наряд все-таки был готов. Поверить в это очень трудно. Я надела очень красивые замшево-кожаные брюки, обтягивающие, как лосины, я надела высоченные сапоги-ботфорты, которые были гораздо выше моих колен (боже мой, это спасло мои ноги). Я надела очень красивую, расшитую черную майку, но сверху, в такую жару, я надела длиннющую утепленную куртку с капюшоном. Смотрю на себя, на этого снеговика в зеркале, и думаю: «Наташа, над тобой будут все смеяться». И так я поехала в ресторан.

Появление мое, конечно, вызывало большой интерес людей, хотя куртку я уже сбросила. В ресторане в тот день были певицы (Шер и другие), были владельцы студий, были очень известные актеры, но не имеет ни малейшего смысла сейчас перечислять эти фамилии, потому что история не об этом. Мы сидели втроем с Одри и Александром, разговаривали. И потом все должно было как-то закончиться. Мне так хотелось домой, но никто никуда не уезжал. Они напивались в медленном ритме, все больше, больше и больше. И уже Одри начала кричать – мне было так стыдно, – что все вокруг уроды, вообще не понимают, что здесь находится гениальная русская актриса, которая играла леди Макбет, играла Мэри Поппинс… но всем было наплевать, кроме Шер. Только Шер это стало интересно, потому что в криках Одри она расслышала имя Максимилиана Шелла – и сразу же на это среагировала. Мне было очень стыдно. Одри была явно не в себе. Она была очень сильно пьяна. Саша Годунов еще мог каким-то образом скрывать свое состояние.

Вдруг пришел очень высокий агент из «Кейбден айтиджи». Он был очень красивый, он представлял всех музыкантов в нашем агентстве (Pink Floyd, Фила Коллинза и др.). Вот он пришел и сел за наш стол.

Только через 15 минут я поняла, что мы здесь делаем, почему мы здесь сидим и кого ждем. Появился мужчина, очень красивый, очень спокойный, очень опасный, абсолютно на чистяке. Он отказался от вина, он не курил сигарет, он поговорил с ними со всеми недолго. Я ничего подозрительного не увидела, запомнила только одно: и Саша, и Одри ушли в туалет и почему-то долго не возвращались. Я помню, как Одри вышла из туалета в абсолютно невменяемом состоянии. Я ее даже испугалась, потому что я просто не знала этой женщины. Я никогда не видела Одри такой. Она была очень весела, и она сказала: «Ну вот, наконец-то все в порядке, мы можем закругляться и идти домой». Боже мой, меня как будто отпустило! Я сказала: «Какое счастье, мы можем идти домой».

На улице было не холодно. Я надела свою огромную куртку фирмы People of the labyrinths и капюшон на голову. Это было стильно, это было красиво. Мы выходим из ресторана. Ко мне подгоняют мою машину. Она стоит примерно за два метра от меня, роскошный красный кабриолет. Маленький мексиканский мужчина держит двери открытыми, чтобы я прошла вперед эти пару метров и села в машину. Но меня не пускает мое сердце, меня что-то заморозило и остановило, и я не могу сделать эти два шага, я просто не могу их сделать…

И вдруг я поворачиваю голову направо и вижу, что Одри сидит в огромной антикварной машине, старинной, каких я никогда не видела. Она, малюсенького роста женщина, 1 метр 50–55 см, не больше, сидит за рулем огромной машины, а рядом с ней владелец машины – гигант 2-метрового роста. И я закричала: «Одри, что ты делаешь, это не твоя машина, твоя порше припаркована вот здесь вот, у La Doma, я знаю это!»

И в это время я обратила внимание на бедного мексиканского парня, который смотрел на меня и даже не смел произнести: «Ну ты, блин, старая козлиха (или молодая козлиха?), будешь уже садиться в машину или нет?» И опять мой характер дал осечку. Вот это мое стеснение, вот это мое уважение к людям… и я сделала шаг вперед, шаг, который я так не хотела делать.

Дальше я помню лишь визг тормозов и что машина – это было на холме – антикварная машина срывается с места, ударяет по мне, я падаю лицом на землю… Все происходит на такой скорости, что я вам не могу передать. А я тем временем благодарю Господа за то, что я надела эти брюки, что надела эти сапоги, что моя куртка меня предохраняет.

И, о чудо, время растягивается до такого состояния, что мне кажется, что проходит несколько минут, хотя это доли одной секунды. Так как я уже знала в то время, что такое клиническая смерть и что такое смерть в принципе, что такое выход из физического тела, то я абсолютно этого не боялась – я только не понимала, почему этого все не происходит. И машина как будто остановилась надо мной. Думаю, сейчас ты уже переедешь по моей груди, и все, я выскочу – и я буду свободна. И уже пошла крутиться ленточка самых светлых (обратите внимание, самых счастливых!) моментов жизни. Ничего плохого там не было, была только радость, радость. Как будто бы мне показывали кино, которое происходило с момента моего прихода в ресторан Spago и возвращалось в момент, где я была малюсенькой-малюсенькой девочкой, совсем маленькой. И я вдруг увидела мою маму, выходящую из роддома.

И в этот момент я услышала вопль души: «Господи, – дословный текст, – Господи, Митю, Митю Макс не успел усыновить!»

Многоточие, пауза, тишина.

Точка.

Машина проезжает по мне.

Я слышу чудовищные звуки разбитых стекол, железа, я слышу чудовищный удар…

Тишина, шум, люди выбегают из ресторана, я лежу… Открываю глаза. Рядом находится Саша. Совершенно другой Годунов – милый, желающий помочь, взволнованный, испуганный до чертей собачьих. Я говорю: «Саша, Саша, ноги у меня есть?» – по-русски, сразу вдруг мы перешли на русский язык. Он говорит: «Ноги есть» – «Что со спиной, она же по мне проехала?» Я действительно оказалась между колес.

Меня Господь спас. Вот еще, внимание, внимание. Почему? Почему так все происходит? Потому что в последнее мгновение не за себя попросила. Вы понимаете, какое чудо? Как Господь ведет. Я не сказала: «Вот, блин, какая я молодая, красивая, мне всего лишь 34 года, а Ты такой негодный, Господь, решил, что пора со мной покончить…» Нет, все началось с благодарности Господу, и все хорошие кадры прокрутились в голове, и в конце, мол, вот, не успела. И мне дают шанс – мне дают шанс! Но тогда-то я этого не понимала! – мне дают шанс вернуться, расчистить какие-то кармические закорючки. Что-то должно было такое произойти, и я должна была помочь Мите, и мы должны были что-то расчистить между нами.

Я слышу голоса, обращенные к Александру Годунову: «Не трогайте ее, не трогайте, там все переломано, и шея, и позвоночник, уже едет скорая». Машина действительно появилась в течение 30 секунд. Все происходило очень-очень быстро. Сначала они надели на меня корсет, на шею, затем надели корсет на весь мой позвоночник, и уже вот в таком виде меня забрали. Как вы думаете, куда? В тот же самый госпиталь под названием Cedars Sinai, где меня буквально 1,5 года назад спасали и оперировали после трагедии с зубом. Меня привозят, укладывают на постель. А там занавеска. И за соседнюю занавеску кладут Одри Канн.

Оказывается, случилось следующее. Они были пьяные до такой степени, что контроль был потерян абсолютно. В этом Одри стала мне признаваться прямо в тот момент, когда лежала за занавеской. Она взмолилась: «Я прошу тебя, я умоляю тебя, если сейчас придут полицейские, они будут тебя допрашивать, ты скажи, что я выпила всего 1 бокал вина, а больше не пила». Вы представляете, каким надо быть удолбанным, чтобы не понимать, что врачи возьмут у тебя анализ крови? Я, полувменяемая, понимала, что у нас будут брать анализ крови и в этом анализе у нее найдут все.

Я говорю: «Одри, – я еле разговаривала, – объясни, что было?» Она говорит: «Я села в огромный этот полулимузин, он (владелец) меня попросил вести машину, потому что сам был не в состоянии. И тогда он говорит: „Ты меня хотя бы с этой горы спусти“». Потому что ресторан располагался немножечко на горе и надо было спуститься чуть-чуть вниз, к Вирждин-рекордс. Машина срывается с места, а Одри малюсенькая и не может дотянуться до тормозов – ей надо было просто подвинуть кресло, – и она проезжает по мне. Но по пути она сносит половину моей машины, убивает или очень сильно ранит того чудесного мексиканского товарища, который держал мне дверь открытой, врезается со всей дури в лимузин певицы Шер и убивает сидящего в лимузине водителя… И таким образом ее машина останавливается. Я наконец-то поняла, что случилось.

Боль была такая, что передать вам не могу. Ко мне никто не подходил. Я снова, как и 1,5 года назад, умоляла об обезболивающем. У меня не было ни страховки, ничего. К Одри Канн подошли сразу же, потому что у нее-то была страховка. Врачи взяли у нее анализ крови, сделали обезболивание и вообще возились вокруг нее, несмотря на то что она преступница, и только потому и уделяли ей внимание, что у нее оказалась в сумке страховка.

И вот здесь появляется Дэвид Водлов из «Кайден ITG», который потом уволит меня за мой отказ сниматься в сериале «Вавилон». Появляется он только в районе 4 часов утра. Кто его разбудил и каким образом его привезли в Cedars Sinai, я не знаю. Появляется Дэвид, рассказывает, кто я такая. Объясняет врачам: «Максимилиан Шелл, муж этой женщины, у нас такие страховки имеет, что мало никому не покажется». Отдает временно свою страховку. Я пролежала в этой отвратительной комнате за занавеской 4 часа 30 минут, ко мне никто не подошел. Мне никто не помог. Мне никто не поднес и стакана воды! В России такого быть просто не могло! Варвары!

И после слов Дэвида вокруг меня сразу же стали суетиться миллионы людей. Мне сделали укол один, другой, и я уже летала в полном кайфе. Переложили на другую постель и помчались через огромное количество коридоров с бешеной скоростью, чтобы исследовать меня вдоль и поперек и собрать все необходимые анализы…

После этого, я клянусь вам, в эту комнату вошли примерно 35 разных врачей. Они стояли и смотрели на мои рентгеновские снимки, где не было вообще никаких переломов. И они стали разговаривать между собой. Ну как же такое может быть? Это же чудо. Я понимала. Говорили очень тихо: «Этого же просто не может быть, машина же по ней проехала. А как она могла по ней проехать, если у нее переломов нет никаких? Она, в принципе, может сейчас встать и пойти домой». Я это слышала.

И вдруг мне задают вопрос: «Так это что получается, вы та самая известная красивая русская, которая умирала у нас в госпитале ровно 1,5 года тому назад из-за неправильно удаленного зуба, заражения крови и газовой гангрены?» Я сказала слабым голосом: «Да, это я». Возникли всеобщие аплодисменты. Люди засмеялись, и один из них сказал: «You cannot kill a Russian woman» («Русскую женщину убить невозможно»).

В районе 05:30 меня забирают. Саша Годунов не уехал, он на своих руках перенес меня в свою огромную машину (у него был длинный кадиллак), практически положил меня и повез в Беверли-Хиллз по моему адресу.

Звонок в дверь. Встрепанная Крис в 6 утра открывает дверь. Саша не говорит ничего. Она в шоке. Ее хозяйку безумной красоты длинноволосый мужчина берет на руки и несет по коридору через весь дом и все комнаты и аккуратно укладывает ее на постель. Говорит: «Спасибо», и уходит. Крис тогда вообще ничего не поняла. А я сказала только одно: «Пожалуйста, принеси мне телефон, я должна поговорить с Максом».

Макс в это время был в Европе, находился на съемках. Я позвонила ему домой в Мюнхен, и, как ни странно, он все еще находился дома, хотя времени было 2 часа дня. Он снял трубку. И вот здесь, как всегда, Макс вспоминает, что в самых страшных ситуациях я абсолютно спокойна. И я говорю ему своим спокойным голосом: «Максимилиан, по мне проехала машина. Да, это так. Но со мной все хорошо. И переломов нет. Мы поговорим после того, как я чуть-чуть отдохну».

После этого начались отвратительные процедуры: полицейские, допросы, разговоры, как, что, чего. Я никогда в жизни не подавала в суд на Одри Канн, потому что я в действительности к ней очень хорошо относилась. Мне сказали, что на нее подает в суд сам штат Калифорния, потому как пострадали два человека и один из них мертв. Это было ужасно.

Потом меня снова и снова обследовали врачи. Мне сказали, что у меня есть целый год для того, чтобы выдвинуть обвинения. Они объяснили мне, что моя ситуация с позвоночником очень серьезная, что да, переломов нет, но что удар был такой силы, что сместилось вообще все, абсолютно все, и могут возникнуть крайне плохие последствия. Настолько плохие, что, может быть, я даже не смогу ходить. Но это врачи, и это их, как бы сказать, право – пугать пациентов и людей.

Что я хочу сказать: через год я стала терять гибкость, очень быстро и очень сильно. Мне, конечно, пришлось поменять мои упражнения. Я стала заниматься очень серьезной йогой, которой занимаюсь до сегодняшнего дня. Я работаю над своим телом каждый день. Я не позволяю ему лениться. Я сохраняю свою гибкость. Многие вообще удивляются, что в своем возрасте я могу делать такие пируэты. Я сохраняю свою гибкость, насколько могу. Но это нечеловеческий огромный труд.

Я никогда не хотела ничего плохого Одри Канн, я никогда не забуду, как где-то через год я ей позвонила – я не знала, что происходит, я не тот человек, который будет копаться в какашках, я просто хотела поговорить с ней, потому что она для меня была близка. У меня не было на нее какой-то злости. Но она закричала на меня в истерике: «Что звонишь? Ты хочешь узнать, как мне плохо, что у меня вообще ничего нет, что меня вообще всего лишили, что у меня отняли водительское удостоверение?» Ну а вы понимаете, в городе Лос-Анджелесе, где нужно ездить 90 км в одну сторону, 90 в другую и нет никакого транспорта, ты просто калекой становишься, если не можешь водить машину. Она кричала: «Я потеряла работу, я потеряла все! Идет суд надо мной! Что ты звонишь? Хочешь услышать, какая я несчастная?» – и бросила трубку. Мне было так грустно…

И опять я не считала в этой истории знаков судьбы. Все-таки как важно делать соответствующие выводы и менять свою жизнь, резко, если вы понимаете, что так нужно, если ваше сердце говорит вам об этом! Но в то время свое сердце я так не услышала.

19. Наташа и образ Наташи Андрейченко

Разница между персоной и личностью. Каждая роль – проживание реальной истории

Вы знаете, даже страшно начинать об этом говорить. Может быть, получится коряво. Дело в том, что Наташа и, так сказать, образ Натальи Андрейченко – это два образа или символа, которые для меня совершенно различны. Наташа – маленькая девочка, чистая душа, которая прошла колоссальный духовный путь. К этому великому образу, который люди часто называют легендой, к Наталье Андрейченко, Наташа, честно говоря, имеет очень небольшое отношение. Я к Наталье Андрейченко отношусь абсолютно иначе, нежели к Наташе. И когда я говорю о себе в третьем лице, люди часто улыбаются – или они не понимают, или крутят пальцем у виска, когда я говорю «в этом фильме, когда она побежала…», «когда она сделала это» или, скажем, «когда у нее

происходит этот танец, я помню, как она готовилась, как она вызвала Геннадия Абрамова на площадку, как они делали разминки,».

Геннадий Абрамов, хореограф из спектакля «Серсо», отпускает меня (точнее ее, Наталью Андрейченко) в этот танец. Понимаете, как интересно, он объясняет режиссеру Я сану (фильм «Прости»), что не нужны никакие постановки, что она, Наталья Андрейченко, сама все станцует. И действительно, этот танец вошел в сердца многих людей. Я сама вообще балдею от него каждый раз, когда я пересматриваю. Это так же, как с записью музыки и другим творчеством – я никогда не помню, что происходит в моменте, потому что я нахожусь в потоке, я расслаблена, и тело само выполняет «заказ Вселенной». Но ты как актер твердо знаешь свою задачу. Какая, например, задача была у того танца? Отпустить горе, отпустить трагедию, отпустить все, что ты только что видела: как твой муж целуется с молодой девчонкой. Боже мой, сколько горя! И она (видите, опять она – Наталья Андрейченко) отпускает это в танце. И когда как актер ты осознаешь задачу, твое тело начинает танцевать само.

Но тело-то для этого должно быть натренировано. Тело-то для этого должно быть готово. Тело-то для этого должно быть рабочее! Это колоссальная ежедневная работа, которую я продолжаю делать по сегодняшний день.

Но вернемся в русло рассуждений о созданном образе и моем внутреннем самоощущении – отдельно от него. Это очень интересно.

Я часто вспоминаю Мэрилин Монро, которая, кстати, была очень неглупой женщиной. Это потом из нее сделали дурочку, ассоциируя ее с сыгранными ею образами. А сыграть дурочку – это самое сложное, поверьте мне! Она всегда говорила: «Я не звезда. Люди сделали меня звездой» – и это правильно. У нее тоже происходило это разделение на себя настоящую и свой образ. Знаете, когда Мэрилин Монро выходила из дома, она надевала косыночку и очки и шла, как обычная женщина, за покупками – и в этот момент никто не мог ее узнать. Но стоило ей надеть на себя образ Мэрилин – и люди немедленно падали ниц.

Такое же очень серьезное разделение происходило у Марлен Дитрих[16]. Она создавала свой образ с помощью великого режиссера и ее друга Джо

Штернберга, с которым они сотрудничали семь лет, – это он создал ее образ за счет правильного расположения света. Потому что в жизни Марлен выглядела совершенно по-другому, ее лицо представляло собой плоский «блин» без возвышенностей. И величие этой умнейшей женщины и аристократки заключается в том, что она научилась воспроизводить этот образ самостоятельно и стала делать это на протяжении всей жизни – выставляла перед собой зеркало и пользовалась отраженным светом, чтобы создавать себе скулы.

Конечно, разделение на образ и личность происходит далеко не у всех актеров, это я вам точно могу сказать. До этого, как говорится, еще надо дожить.

Но когда я – уже не Наталья Андрейченко, а Наташа – когда я работаю над образом, то как актриса школы переживания я все пропускаю через себя, через свой опыт, свои личные трагедии, которых мне столько пришлось перенести за жизнь, что по пальцам пересчитать невозможно. И точно такое же количество счастья, которое не вмещается ни в одну книгу… Как будто я прошла через миллионы жизней.

Так вот, когда на съемочной площадке ты готов, когда ты все понимаешь про своего героя, дальше ты просто отпускаешь себя. И текст льется отдельно, как и в жизни, – мы же не думаем над каждым словом, когда о чем-то рассказываем? И тогда начинает происходить чудо – чудо создания! Я очень часто думаю потом: неужели это была я? Неужели это Наталья Андрейченко так играет? Господи, я плачу, я даже не верю, насколько потрясающе это сделано!

Мы сейчас зашли в область чуда, потому что искусство, вдохновение – это всегда есть чудо. Так же и в данный момент, при создании книги. Я вижу ее в своем воображении как альбом с огромным количеством историй, фотографий, образов… Вот я листаю страницу – оп, образ из «Военно-полевого романа». Ведь он помог людям поверить в себя, излечиться от собственных травм и страхов. Опять листаем страничку. Смотрим – Боже, какая красота! – это же замечательная Танюша, мой образ из «Степановой памятки», которую мы снимали с режиссером Константином Ершовым! Да, этот образ учил, он помог многим людям обрести стойкость, отказаться от страхов – когда героиня уходит в малахитовую стенку от Хозяйки Медной горы, когда она борется за правду, Боже мой, какой великий образ!

А потом идет «Колыбельная для мужчин». А ведь я на момент съемки все еще была студенткой второго курса. А потом мы прыгаем в «Долги наши», а я все еще студентка третьего курса, и эти фильмы снимаются параллельно. И сразу же идет «Степь» у Бондарчука. Вы можете себе представить? Попробуй поработай так! Ты – молодая девчонка, учишься у великого режиссера, он для тебя бог. Ты готовишься как ненормальная, не спишь ночами, наконец, тебя сажают верхом на воз, Бондарчук подходит… Ты ждешь задачи от великого мастера, который является твоим учителем во ВГИКе, всему тебя учит. И вдруг он спокойно смотрит на тебя и говорит: «Ну что? Ты – в степи. Ты – степь!» У меня крыша съезжает. А Бондарчук уходит спокойненько. Елки-палки, ну как степь сыграть? Как степь сыграть, представьте себе?

Какое же надо иметь образное мышление, кто же там, «наверху», колдует, чтобы все складывалось так хорошо – по-честному, по-настоящему! И мы опять перелистываем страничку.

И мы оказываемся с дорогим, любимым, уважаемым Андреем Сергеевичем Кончаловским в фильме «Сибириада» – вот уж мощняга! Какая это эпопея про историю нашей Родины. Это же очень серьезное, монументальное, эпическое произведение.

А книга жизни листается и листается дальше, и после «Сибириады» было огромное количество ролей: «Военно-полевой роман», «Мэри Поппинс», «Прости», «Под знаком Красного Креста», «Леди Макбет Мценского уезда», «Жнецы»… Я даже не помню всех названий. 50 фильмов до 32 лет!

И вот уже идут американские фильмы, новые и новые, и я закружилась в этом вихре.

Но вот в чем мой главный вопрос. Как я рассказывала в одной из глав, где-то на пути, в процессе создания легенды, я потеряла ту маленькую, чистую, замечательную Наташу, к которой мне обязательно нужно было вернуться – через тернии к звездам.

Потому что, конечно, жизнь целителя, тонко чувствующего человека, шамана всегда сложная – ты отдаешь свой опыт, отдаешь часть себя людям, любимым зрителям, и между вами создается взаимосвязь. И когда люди возводят тебя в ранг легенды, это все оттого, что твоя отдача происходит в потоке наичистейшей великой любви – вот то единственное, что существует и объединяет нас всех на планете. И Бог – это любовь, и ты и есть источник любви, Бог живет внутри тебя, он – твой Создатель.

Дом у красивой реки. Мюнхен

Рождения Насти. Я, моя мама и Митя спустя 6 часов после того, как Настя родилась

Вся семья. Настя только родилась. Мюнхен

В роддоме. Мюнхен

Мюнхен. Вся семья в сборе в саду

Бабушка в гостях в Мюнхене, на приеме у Горбачева

Обложка моего музыкального альбома «Наташа и гуси»

И когда все внутри тебя соединяется в один величайший акт искусства, любовь людей обязательно приходит – и ты становишься не просто известной артисткой, селебрити… Ты получаешь настоящую любовь, человеческую, а ее, блин, заслужить надо! А заслужить ее можно только через порывы чистого сердца.

Никогда не забуду, как мы приехали с моим менеджером Сергеем Гагариным в Киев на премьеру фильма «Подари мне лунный свет». Ко мне подбегали женщины, очень многие плакали: «Спасибо, вы нам показали путь, Господи, как же вы это все сыграли? Господи, спасибо!» А одна женщина подходит ко мне и говорит такую фразу. можете себе представить такую фразу? Я потом так долго плакала. Она подходит ко мне и говорит: «Спасибо вам за все. Вы не представляете себе, как много вы значите в моей жизни и как сильно я вас люблю и уважаю. Мой муж живет со мной всю жизнь и трахает меня всю жизнь – а любит он вас, и я это знаю. И я настолько вас уважаю, что я люблю вас месте с ним».

Вы можете себе представить такое признание? Ну, конечно, у маленькой девочки Наташи (Наталья Андрейченко бегает отдельно) настоящий шок происходил. И сейчас я так хорошо понимаю Джека Николсона, который тоже совершенно иной человек в жизни и перед публикой. Он никогда не появляется на публике без очков – это тоже образ. А Джек «в жизни», Джек, которого я знаю, – это совершенно иной человек. И только дома он может снять свои блинские очки и стать просто Джеком.

Листая перед мысленным взором главы жизни, я отчетливо вижу перед собой все роли, которые у меня когда-либо были. И прямо сейчас происходит создание еще одного образа, который будет соединять в себе легенду Натальи Андрейченко и девочку Наташу, – самого главного, самого полного образа. Не знаю, какое у этой книги будет название, но здесь и сейчас пусть сохранится мое желание – я хочу назвать свою книгу «ИСПОВЕДЬ».

Вот настолько я здесь честна, настолько правдива и откровенна с вами, до конца. Причем я никогда в жизни не исповедовалась, никуда не ходила, на колени не вставала, ничего не целовала. Но я точно знаю, что есть я, есть Бог, есть мои образы, есть мои любимейшие зрители. Я люблю каждого из вас до бесконечности, до последней капли крови. Искренне благодарю вас за вашу энергию и поддержку. Поверьте, именно благодаря вашей любви – я здорова и бегаю счастливая (иногда – плачу несчастная), позволяю себе все, так как жизнь – это мозаика многообразности. Спасибо вам![17]

Ведь понимаете, при создании книги потом появятся редакторы, кто-то скажет: вот это не продаваемо, это слишком сильно, это слишком тяжело, но вам я здесь и сейчас говорю от всей души: «Да, это моя исповедь». Поэтому отнеситесь к ней с открытым сердцем.

Хочу оставить в этой главе еще один важный момент. Людям запоминается мой голос. Я могу совершенно спокойно ходить по улицам, не привлекая внимания, но стоит мне заговорить… и в этот же момент люди – впереди, позади меня, разных возрастов и национальностей – почему-то начинают оборачиваться. Они оборачиваются на мой голос. И это для меня, конечно, удивительная загадка – почему он так воздействует на людей, почему притягивает внимание, успокаивает, исцеляет.

Но вернемся к образам. Наталья Андрейченко и девочка Наташа прямо сейчас, в этой книге (и благодаря ей), объединяются и создают одного человека. Из десятков ролей, историй, фрагментов, идеально срежиссированных мной, моими учителями, самим Богом – рождается новый цельный образ. Потому что важно осознать главное – мысль формирует материю. Это очень-очень важно.

Основополагающим фундаментом для актера должно быть стремление донести до зрителя истину, прожить свою роль – и передать смыслы зрителю. Только так возникает магия, магия исцеления души, только в этом случае тебе открывается суть вещей, ты можешь смотреть в корень, видеть первопричину. Вспомните, как Иисус исцелял людей. Он просто извлекал корень заболевания. Он смотрел в глубину – шмопс – и магически вытаскивал сердцевину заболевания, понимаете? И человек, например, становился зрячим.

Я это описываю для того, чтобы показать вам, как важно смотреть в суть вещей, каким удивительным образом работает наше сознание, наши мысли. И в актерской игре все то же самое: когда ты понимаешь суть своей роли, между тобой и зрителем возникает магический мостик

очень глубокого взаимопонимания, по которому передаются истина, любовь и благодарность. Конечно, сегодня актер может сымитировать что угодно – вот он куда-то смотрит в пустое пространство, а потом ему можно пририсовать чашку чая или тарелку супа – и уже выглядит, как будто он голоден. Но я никогда так не работала. Я работала живым мясом, живым сердцем и настоящими своими чувствами. Видимо, поэтому я и осталась в сердцах людей на такое продолжительное количество времени, поэтому меня знают, помнят и благодарят.

Сейчас у меня в Мексике, на Ривьере-Майя, есть духовный центр Натальи Андрейченко. Ко мне приезжают разные люди: известные, влиятельные и не очень. Я всем им стараюсь дать поддержку, провожу онлайн-встречи, выхожу на связь, записываю свои беседы «От сердца к сердцу» – мои наблюдения и заметки о жизни. Я помню свои ощущения в момент, когда люди начали писать мне: «Наталья Эдуардовна, я смотрю вас, и мне становится легче на сердце. У меня серьезное заболевание, но в день, когда я слышу ваш голос, я точно знаю, что выживу,» Одна женщина пишет мне из Парижа: «Врачи сказали, что у меня предынфарктное состояние, меня надо положить в больницу, меня будут увозить завтра, все уже решено. Но вдруг я послушала вашу запись – и случилось чудо! Мое сердце больше не болит, я пошла к врачам, которые должны были положить меня на операцию, а они посмотрели и говорят, что сердце мое в замечательном состоянии». Я даже не поверила. Она бомбардировала вот этими письмами, знаете, я так плакала, Я вам передать не могу. Я же не знаю, как у меня это получается. Я только знаю, что я всегда работаю на отдачу. И я понимаю, что ключ ко всему – доброта, благодарность, истинное понимание сути вещей, связь со Вселенной, благодарность Создателю. Все остальное само.

И вот, перечитывая и пересматривая свои альбомы, записывая эти строки, прожив огромную, длинную, красиво-радостную, безумно сложную жизнь, я прихожу к выводу, что ничего твоего – не существует. Твое – это только то, что ты отдал. Никогда не забуду, как Максимилиан Шелл кричал на Митю, который приехал в Альпы, на нашу гору, семейную вотчину, без его разрешения: «It's mine, it's mine!» («Это мое, это мое!»). И что случилось, и где теперь твое? В результате завещания он так и не оставил, все имущество было распендюрено, наши Альпы – семейная реликвия, подарок императора Франца Джозефа, 100 гектаров, которые поколениями наследовала семья Шелл, за которые Максимилиан нас так мучил, обанкротил семью, защищая… Все годы жизни бессмысленно слились, потому что Альпы достались моему сыну Мите (усыновленному Максимилианом), и он успешно продал их в июле 2023 года!

Что на самом деле твое? Имя твое? Разве ты сам выбирал свое имя? Может быть, тело твое? Но разве ты его создал? Ты тело свое – взял напрокат. Тебе придется его отдать. Оно как старая машина, которая уже не подлежит ремонту… Ее необходимо будет однажды сменить на новую. И в результате, как только человек теряет силы, теряет потребность в отдаче, готовность делиться – он неизбежно уходит.

Отдача происходит ежегодно, ежемесячно, еженедельно, ежедневно, ежеминутно, ежесекундно – и пока это так, ты жив, ты здоров, ты создаешь в творческом потоке и ты объединен со Вселенной.

Итак:

твоим является лишь то, что ты отдал.

2 серия

1. Одно из Сумасшествий Максимилиана

Мы назовем эту главу «Одно из сумасшествий Максимилиана».

Может быть, мне будет сложно рассказывать, простите, что она будет такая рваная, но уж как есть… это непростые вещи…

Первое безумие я описала в 1-й серии книги и говорила о том, что NBC «поставила его на колени», именно так, как в фильме «Маленькая Одесса», в котором я тоже снималась. В зверском фильме моего любимого друга режиссера Джеймса Грея. Фильм о еврейско-русской истории в Бруклине. Там есть сцена, когда сын героя Макса заставляет своего отца снимать штаны, тот стоит зимой с голой задницей в снегу на коленях, а сын приставляет дуло пистолета к его лбу, такая жестокость. Это было очень страшно. Этот фильм зафиксирован во всех каталогах, он считается произведением искусства Америки. И NBC так же поставила его на колени, заставив озвучивать бездарного дублера. Макс кричал, как раненый олень. Он всегда творил все, что он хотел. И он правда был человеком искусства, но, блин, подписал контракт – работай.

Но веду я сейчас разговор к совершено другому, к очередному приступу депрессии.

Настеньке было четыре или четыре с половиной года. И мы в то время жили уже в нашем последнем особняке, где у Максимилиана был свой офис огромный. Потолок был высоченный, метров просто шесть или семь. У него там и сауна была, и ванная, и кухонька небольшая с холодильником – в принципе, абсолютно все, что нужно, и делать ему уже ничего не надо было. Огромный письменный стол, великолепная приемная с большущими бархатными темно-зелеными диванами, где можно улечься, уютно устроиться и разговаривать. Бешеное количество полок по всему периметру, деревянных, очень красивых. Там он хранил свои бумаги, но в основном всегда все было разложено у него на столе стопками высотой метр или полтора.

И вдруг с ним начинается что-то очень непонятное. Он и так часто закрывался за своей отвратительной алой штукой «Не беспокоить», и так весь дом дрожал от страха, и дети дрожали, потому что никто никогда не знал, в каком состоянии, в каком настроении он выйдет из этого своего офиса. Он может выйти «ласковый и нежный зверь» – такой добрый, такой хороший, хочется встать на колени, целовать его колени или не знаю еще, что сделать… А может вылететь взбешенным монстром с горящими глазами, черные волосы дыбом. Господи, как же мы все боялись вот таких выплесков энергетических.

Ситуация закручивалась совсем серьезно. Он отказался от еды. Единственное, что он ел, было овсяное печенье. И еще обслуживающий персонал приносил ему трехлитровые огромные кемзы, потому что бутылкой это трудно назвать, определенного бренда выжатый апельсиновый сок с мякотью. Апельсиновый сок – единственное, что он пил. Это все должно было ставиться перед закрытой дверью. Там он тусовался очень долго, примерно неделю, не выходя. Трясло его все больше и больше, мы просто не понимали, что делать. Я не знала, куда бежать.

Но самое страшное началось чуть позже. Вдруг он разбивает настоящую палатку – большую красивую палатку – у себя посередине офиса. И приглашает в гости Настю. Самая любимая еда Насти – это овсяное печенье. И самый ее любимый напиток – именно этот апельсиновый сок. Макс же нас всех на него подсадил. И он приглашает ее в эту комнату, в палатку. Конечно же, Настя счастлива. Нам запрещено туда заходить. Я не знаю, что делать. В Америке очень серьезные правила. Нужно или полицейских вызывать, или кого-то типа психбригады. Но дело в том, что сумасшедшего никто не заберет в госпиталь насильно. Это закон. То есть сумасшедший должен сам признать, что он сумасшедший, что ему очень плохо, и поехать с ними.

Я не понимаю, как правильно поступить. Звоню одному из лучших-лучших своих друзей, безумно красивому человеку Северину Ашкенази. Очень известная семья. Северину тогда принадлежало полгорода, если не больше, семь лучших отелей вместе с землей. Северин – умнейший, очень образованный, эрудированный еврей из Польши. У него была очень интеллектуальная семья, и он очень любил славянских женщин, потому что в детстве ему пришлось просидеть несколько лет с его высоким ростом в очень низком погребе, когда пришли фашисты. Их с братом спасли женщины одной славянской семьи. Я звоню: «Северин, у меня вот такая ситуация. Что мне делать?» Он говорит: «Я сейчас срочно приезжаю».

Приезжает, стучит к Максу: «Это Северин». Макс его прекрасно знает, уважает. Все, что любит Макс – лучшие симфонические оркестры, Владимир Ашкенази, лучший в городе ресторан русской кухни «Дягилев», – все это у него. Он говорит: «Это Северин, я твой друг, дверь открой. Что там происходит?» Макс кричит: «У нас все хорошо, у нас все нормально». Северин: «Я срочно вызываю психоаналитика».

Как ни странно, на психоаналитика Макс откликнулся. Откликнулся он через закрытую дверь: «Вези своего идиотского психоаналитика, я тебе покажу, как через 40 минут он будет лежать мертвый на диване, а я буду ходить и его психоанализировать, ха-ха-ха».

Господи, Боже мой, бедный Северин, как будто ему в жизни было делать нечего, поперся, притащил самого крутого еврейского психоаналитика, потрясающую женщину, умную, нежную, ласковую, не монстра. Максимилиан вышел. Вышла абсолютно счастливая Настя, поправившаяся, может быть, на полкило, потому что мама-то ее всегда терроризировала, у мамы всегда салатики, здоровое питание и то, что она ненавидела. Максимилиан, когда они с Настей ели свои вкусные гамбургеры в ресторане Hamburger Hamlet, глядя на нас с Митей и наши салаты, всегда говорил: «Мы не зайцы». И они объедались мясом. И у Насти случился просто рай на земле. Естественно! Она пьет только сок и ест только овсяное печенье.

Короче говоря, все было так, как Макс и сказал. Он укладывает психоаналитика на диван. Я не знаю, как это случилось. То ли его шарм, то ли его сумасшедшие нечеловеческие способности. Он кричит, в нем такое количество энергии, мне страшно. Я просто думаю: может, ему действительно лучше было сидеть в этой комнате?

Ашкенази говорит: «Ну что, у нас есть только одна возможность, но это как-то опасно… Давай полицию вызывать…» Я говорю: «Северин, я боюсь полицию. Северин, ты понимаешь, что сейчас случится? Ведь американские законы такие жесткие, сейчас отнимут ребенка. Блин, все сумасшедшие. Адвокатов у меня таких нет, чтобы потом вытащить ребенка, я не знаю, что делать. Может, мы еще чуть-чуть подождем?»

Северин очень волновался, он приезжал каждый день. Он действительно моя душа абсолютно близкая. Еще Анита Шапиро, слава тебе, Господи, присутствовала в доме. Еще раз спасибо большое Андрею Сергеевичу Кончаловскому, который ее привел в свое время. Анита ситуацию контролировала, все контролировали. Охрана была расставлена по территории, не дай Бог что случится, Настя там запищит или подаст какой-то знак.

Я так благодарна моим изумительным друзьям за эту поддержку, особенно Северину, которого я очень плохо слышала. Он мне всегда говорил одну и ту же фразу: «Наташа, то, что ты делаешь, очень опасно! Ты обязана научиться жить в рамках бюджета». Чего я не сделала, поэтому я сейчас нахожусь там, где я есть, А слушать друзей, особенно таких денежных магнатов, очень-очень надо.

У Северина много чего было, но самое главное, у него был пляжный дом, почти дворец на океане в Брод-Бич-роуд: широкая полоса пляжа, отдельный вход, далеко, в полнейшей тишине. Там было эксклюзивное место, стояли дома Спилберга, Роберта Редфорда, Тины Тернер, кого там только не было. Чем отличался дом Ашкенази от всех? Это самое удивительное. Он не был открыт. У всех домов было открытое пространство к воде, к пляжу, а у него стояли деревья. Прекрасный парк, все в зелени, деревянный дом, как дача русская, я была так сильно влюблена в него. Огромный деревянный дом, просто невероятно. Я много раз спрашивала: «Северин, а почему у тебя тут деревья растут, почему не как у всех, раз – и в воду?» – «Если ты хочешь увидеть красоту, не поленись, подними свою попку, сделай несколько шагов и выйди к калитке, выйди на эту красоту, а так ты секьюри, ты защищена, тебя никто не видит». И это было изумительно.

Я ему так благодарна, потому что всегда, когда он понимал, что ситуация в моем доме накаляется до такого состояния, что может случиться трагедия, взрыв, все что угодно, он благородно говорил мне: «Приезжай, приезжай». Также я приезжала в его дом, когда нужно было готовиться к роли.

Домом никто не пользовался, даже два его божественных сына, которых я знала, Эдриан и Стефан. И вот никто там не жил, никогда не бывал, жила там часто я.

Итак, мы с Северином принимаем решение не звонить в полицию, а подождать еще три дня, потому что ему было страшно и мне было страшно. В таких ситуациях просто сразу отнимают ребенка, а потом идут суды, и дело неизвестно чем заканчивается. А ребенок в детдоме болтается неизвестно с кем. Отсрочка была для защиты Насти.

Не прошло и двух дней, как Максимилиан выбегает ко мне из своего палаточного лагеря-офиса и говорит:

– У меня очень серьезная ситуация, я не знаю, что мне делать, я не знаю, я погибаю.

– Слушаю тебя. Я давно здесь, я жду, пока ты не выйдешь из затвора.

– У меня с члена капает… с такой силой…

Простите, так и было. Вот это спасло жизнь его, и мою, и всех вообще.

– Что делать мне, я не знаю…

– Как что делать? Идти к врачу, к нашему замечательному старенькому изумительному европейскому врачу доктору Рихтеру, венгру с европейским образованием, без всяких антибиотиков.

– Ну, ладно уж, звони. Но тут-то хитрая Наташа, которая все-таки по году является обезьянкой, продумала всю структуру. Она звонит доктору Рихтеру, который еще был и доктором всей нашей семьи, то есть это был такой человек приближенный, и рассказывает всю абсолютную правду, все, что происходит в доме, что ей так страшно, и говорит ему: «Я вас умоляю, мы погибаем, все тут погибаем». Он говорит: «Я знаю, что нужно сделать. Главное – довези его до офиса».

Мы садимся в машину и немедленно едем к нему в офис. Макс в полном безумии забегает туда, простите, расстегивает ширинку и начинает болтать своим великолепным орудием справа налево и сверху вниз. Доктор Рихтер говорит:

– Так, минуточку, минуточку, я ничего не хочу видеть, уберите, пожалуйста, все это. Максимилиан, вы должны понять, что смотреть вас и делать какие-то выводы я не буду, пока мы не сделаем анализ крови.

Макс кричит:

– Я не буду делать анализ крови, при чем здесь мой член и анализ крови?

Короче говоря, был скандал, война, доктор сразу понял, что он в чудовищном состоянии и явно не в себе.

– Как хотите, можете уходить домой.

– Как? Без помощи?

Короче говоря, сделали анализ крови. На следующий день Рихтер вызывает нас вдвоем в офис.

– У вас сахар зашкаливает – 660. Жену поблагодарите. Вы мертвым должны быть. У вас сильнейший диабет, который можно лечить только инъекциями. Как вы себя до этого довели, я представить не могу.

И вот вы вообразите, эти два заболевания – шизофрения, биполярное расстройство, депрессия, да еще и диабет, который тоже делает человека нервным. Все время изменяется настроение, накладывается одно на другое, и бедная Наташа, и маленькая Настя, и небольшой еще Митя – это становится настолько невыносимым в нашей семье, что никакие слезы и никакие вздохи помочь уже этой ситуации не могут… Это, как говорится, приговор.

Мы едем домой, увешанные всякими шприцами. Макс мне говорит вдруг, очень спокойно:

– Ты знаешь, я должен тебя поблагодарить!

– За что это?

– А ты помнишь эту историю? Много лет тому назад, когда ты еще до свадьбы или во время свадьбы сказала: «Знаешь, я такая несчастная женщина». А я тебя спрашиваю: «Почему?» А ты говоришь: «Потому что ты умрешь в 63 года, а я останусь одна, я в это время буду еще молодая и очень красивая, что я буду делать, скажи мне? Знаешь, как трудно после гения жить с кем-либо еще? Это просто невозможно».

Макс посмотрел на меня внимательно:

– Мне сейчас 63 года.

2. Любят ли мужчины уродства?

Я приехала в Лос-Анджелес покупать дом для семьи и поселилась в отеле моего очень большого друга. Он мой друг, как и Пинки, и один из самых красивых мужчин в Лос-Анджелесе, которому принадлежало полгорода. У него было семь самых лучших пятизвездочных отелей и земля под ними.

Он был безумной красоты, благородства и воспитания человек. Северин предоставил мне номер в одном из своих отелей в центре Голливуда, который сейчас называется «Лондон», а до этого назывался «Бельяж». Действительно роскошный отель, с огромным бассейном на крыше. Там была настоящая квартира с кухонькой, гостиной, со спальней и огромным балконом с видом на Даунтаун. Чувствовала я себя царицей – еще и потому, что платила за него на 50 % меньше его реальной стоимости.

В этом отеле на всех этажах между номерами размещалась уникальнейшая картинная галерея с работами самых известных художников, включая нашего великого Михаила Шемякина.

Макс обожал Северина. Северин обожал его. Как-то так сложилось, что им было очень хорошо вместе. Он был моложе Макса, очень красив и, наверное, избалован женщинами, но вот что интересно: мы пронесли через все эти годы дружбу, как и с Пинки, – все другое было запрещено.

Северин спасал мою жизнь, и не один раз. Вот и теперь…

Мне надо было делать операцию. Когда у меня был шанс выжить – 50 %: я умирала от воспаления зуба, и мне спасали жизнь после газовой гангрены и общего заражения крови, тогда Эд Кантор, мой хирург, просто отсосал из моего подбородка гной величиной с ананас. То, что осталось после этого у меня на шее, – это даже не шрам величиной с пять копеек, это просто сшитые куски кожи. И когда я поднимала голову, это был ужас. А для актрисы вообще катастрофа.

На лице был бардак, это точно. И мне необходима была пластическая операция, чтобы убрать этот завязанный узлом страшный круговой шрам и превратить его в тоненькую полосочку. Она мне до сих пор портит шею.

Кстати, зубной врач, который мне устроил этот Армагеддон, когда-то был личным дантистом президента Рейгана.

Мне дали одного из лучших пластических хирургов, офис которого располагался в том же госпитале (якобы лучшем), куда меня привозили и с зубом, и после истории с машиной, – «Седарс Синай» (Cedars Sinai), так что я не ждала никакого подвоха. А зря! Вы же понимаете, врачи – они настоящие бизнесмены.

И вот я сижу у пластического хирурга, у меня нет никаких дурных мыслей, клянусь вам, а он предлагает: «Я все равно буду общий наркоз делать. Слушайте, может, мы вам и грудь заодно подтянем?»

У меня такой шок. Я думаю: «А грудь-то зачем?» Мне немного за тридцать, и я совсем как-то не въехала в эту историю. И потом, я всегда была против таких вмешательств.

– Зачем? У вас дети есть?

– Да

– Сколько?

– Двое!

– Вот за этим! И я сказала: «Хрен с ним, все равно ты мне будешь общий наркоз делать, давай!»

Теперь «они», которые подтянули, у меня висят до самого пупка (ха-ха), и знаете, я иногда даже из-за этого стесняюсь.

Короче говоря, мне делают операцию. Я после нее целиком забинтованная – голова, шея и грудь в панцире из бинтов. Я не могу даже двигаться. И в этот момент на моем пути появляется ОН… Как это произошло, я не знаю, но то, что он получил на руки инвалида, гарантирую.

Это был очень известный турок по имени Эмин. Тогда ему было гораздо меньше лет, чем мне, и жил он, об этом знает весь Голливуд, с одной из самых красивых женщин на планете, очень известной актрисой, которую уважал и любил Максимилиан, и даже снимал ее в одном из своих фильмов, за который получил «Золотой глобус» как режиссер и был номинирован на «Оскар».

Эмин был не просто турком. Рожден он был в Мюнхене, поэтому говорил в совершенстве и по-немецки, и по-английски. Он был благородным и образованным человеком, преподавателем martial arts (боевых искусств), серьезным чемпионом, человеком безумной красоты и очень большого темперамента. Он также снимался в американских фильмах.

Я выходила из машины – в этом панцире из бинтов, он был на классном Harley Davidson, когда увидел «это чудовище». На следующий день он каким-то образом меня нашел и пришел ко мне в номер. И такое началось, я вам не могу передать!

Это было просто невероятно и происходило каждый день, хотя и было запрещено всеми врачами. У меня так всегда – все происходит, когда абсолютно запрещено врачами.

Получается, мужчины любят уродства? Я помню, как одна женщина стояла со сломанной ногой на Тверской, или на Горького, голосовала, чтобы остановить машину. Я была свидетелем, издалека наблюдала эту картину. Неподалеку стояли нормальные девчонки, без переломов, никто рядом с ними не тормозил. А вот перед этой «одноногой» остановились пять мерседесов, все хотели ее подвезти. Что это такое, не могу вам ответить на этот вопрос.

Короче говоря, у нас начинается какой-то невменяемый, нечеловеческий роман с этим турком… Я очень хотела бы напомнить всем, что информация, полученная от подруги Юли касательно няни Крис, была у меня в сердце, в моем сознании и памяти. Я бесконечно мучилась и не могла от этого спокойно жить. Боже мой! Как же это важно – расчищать подобные трагедии, не давать ни малейшей возможности страхам заселяться и оставаться в нашем сознании и сердце, как у себя дома. В любой момент это может закончиться трагически. Эта «нерасчищенная и трагическая» история привела в итоге еще к двум ужасным историям.

На какое-то время мы с Эмином расстались и потерялись. Он мне сказал, что занят, что преподает. Эмин и правда был человеком очень востребованным, работал со многими знаменитостями. Это он был учителем боевых искусств Микки Рурка («9/ недель»). Микки его обожал, работал с ним каждый день по два часа и платил по 150 долларов за час, что по тем временам было огромной суммой.

Вдруг Эмин появляется в Мюнхене и звонит. Я не ожидала, конечно. Он говорит: «Увидимся? Я сейчас к тебе еду». Я говорю: «Макс спит в спальне. Обалдел, что ли?» Времени 11 или 12 часов ночи. Дом большой. Но спальня находится примерно в 10 метрах от кухни, где это все случилось.

Приезжает Эмин. И опять начинается эта сумасшедшая история. Он меня хватает, закрывает дверь. Я не думала, клянусь Богом, что так будет, я не настолько сумасшедшая, чтобы рядом с Максом, в его доме это делать, что это за безумие такое?

И вот он меня хватает, а там маленький коридорчик перед кухней, то есть двойная дверь, слава тебе, Господи. Сажает меня в угол на стол (обратите внимание, один в один то, что увидела Юля на кухне в Америке: Максимилиан и Крис), над которым полки, и там все это происходит, так шумно, так страстно – главное, не остановиться. А Макс, я знаю, использовал «Оропакс» – это затычки в уши. Но также я знаю, что Макс очень часто ночью вдруг просыпался, вытаскивал затычки и шел маршевым шагом на кухню попить водички. Просто представьте себе! Я не знаю, о чем я думала!

И все происходит. А потом мы спокойно сидим с Эмином у камина и разговариваем. Если Макс выйдет – вот человек, который живет с его любимой актрисой, он сразу им заинтересуется, потому что он всегда интересовался ею. Макс, Макс! Вот так все перепуталось.

Ночью я Эмина выпускала, и он уходил к себе. В Мюнхене у него жили родители. Это все случалось периодически, а потом закончилось.

И вдруг недавно Эмин нашел меня каким-то образом в инстаграме[18]и вчера отправил мне фотографию, где мне 35 лет, когда все это и происходило. Я пишу: «О, я помню эти времена, так хорошо помню, дорогой». Они с известной подругой давно расстались, и он ездит по миру, все время дает мастер-классы. У него есть дом в Турции, в Стамбуле. Я просто посмотрела его инстаграм.

3. Музыкальный проект «Наташа и гуси»

«…Чтобы дать возможность бессмертной душе каждого человека совершать путешествия и посещать разные времена, пространства и измерения – тело, которым оперирует душа в ЭТОЙ жизни, должно комфортно и безопасно двигаться, отражая и показывая все великолепие мест, посещаемых в это время душой. Музыка нового стиля Trance-п-Dапсе (от Тrапсе – особое состояние тела при духовных действах, и Dапсе – танец) создана для того, чтобы обеспечить телу и душе наиболее комфортное состояние для исполнения высокодуховных запросов, необходимых для их (т. е. тела и души) гармоничного сосуществования при нахождении в различных пространственных измерениях, в вечных поисках Мира, Счастья, Добра и Любви».

ШАЛОМ

Я очень часто задавала себе один и тот же вопрос: что же это было такое, Господи? Что же это было такое, что за чудо?.. Теперь я знаю, что это было такое, поняла это через много-много лет после случившегося, опередив тогда время лет на 20–30.

Итак, 1996 год, мы с друзьями гуляем по роскошному пляжу очень далеко за Малибу, в Калифорнии. Это был совсем дикий пляж. И вдруг мы увидели там закорючки, коряжки – вы понимаете, океан выбрасывал на песок какие-то удивительные деревяшки феноменальной формы.

Так как мои друзья Юрий Балашов и Гермес Зайготт были художниками, мы обратили внимание на эти непонятные фигуры, а я говорю: «Поспорим, что через несколько лет, максимум через пять, в музеях современного искусства и вообще в разных галереях Нью-Йорка это будет продаваться за миллионы, они раскрутят это». А ребята говорят: «Слушай, а что, если мы сделаем из этого музыкальные инструменты?» – «Как это?» – «А мы возьмем эту корягу, натянем на нее струны и попробуем, какой будет звук».

Так родился музыкальный инструмент – коряга, или, как мы его назвали, корень звука. «А если еще подключить это к электронике, будет очень интересно», – так они сказали. В тот момент мы еще не поняли, что родился проект, но почувствовали его и своим сердцем, и душой. Непонятно, каким образом. Это происходило на такой скорости, как всегда, когда ты получаешь какую-то интересную, гениальную идею. Если ты в подключенном состоянии, если сразу же случилась подключка, тебе Господь и Вселенная помогают во всем.

Сразу же на горизонте появился гениальнейший совершенно человек Артур Беркут. Когда-то он был солистом группы «Автограф» и сейчас тоже очень удачно работает в Москве, в России, которую очень любит.

В то время он был женат на дочери очень известного американского композитора Джерри Филдинга, обладателя трех «Оскаров». Сам Филдинг скончался, но в его огромном доме, в отдельном гостевом доме, располагалась его, Филдинга, музыкальная студия.

Вы можете себе представить? Буквально через три дня мне принесли эту информацию: у нас есть студия, где мы могли бы это записывать, – корягу, корни, раковины, эти натуральные инструменты.

В это же время появился Адам Элеш, потрясающий художник. Он не музыкант, но великолепно играл на еврейской мандолине. Я вообще ее никогда до этого не слышала, но она создавала такой божественный звук, я вам передать не могу. И, конечно же, Адам восхитительно играл на гитаре. Вот такая собралась компания художников.

И как-то вечером мы сидели на огромной территории, высоко в голливудских горах, там, где жил Артур Беркут. К нам очень часто выходила его очаровательнейшая жена, но на наш проект ей было немного наплевать, потому что она привыкла, что папа, Джерри Филдинг, записывался в этой студии.

И вот вдруг барабанщик группы «Чикаго», крупнейшей музыкальной группы мира, которого мы потом прозвали Тимофей Доруки, друг Артура Беркута, говорит: «Я с удовольствием войду в ваш непонятно-сумасшедший проект. Мне так нравится, о чем говорит Наташа, я ничего не понимаю, но мне это нравится».

Короче говоря, все срослось настолько быстро, произошло настоящее чудо. Я говорю ребятам: «Мы должны попробовать сделать что-то божественно-свободное. У меня всегда была мечта – изобрести свой собственный звук в музыке. Текста у меня никакого нет, и куда меня поведет, не знаю. Нам необходимо определиться с самым главным. О чем все это будет? Какой смысл?» Вы не представляете, как Максимилиан Шелл, который в опере Лос-Анджелеса у Пласидо Доминго поставил балет и две оперы, объяснял балерунам, о чем они будут танцевать: «Ты зачем свою ногу поднимаешь? Мне наплевать, как высоко ты ее поднимаешь, дабы показать красоту батмана. Если ты понимаешь свое стремление, свою задачу или стремление своей души, тогда у тебя нога автоматически сама пойдет!» В похожем ключе мы обсуждали и договаривались о смысле того, что будет происходить, а потом все уходили в «свободное плавание».

И началась, клянусь вам Богом, режиссура музыки. Я ничего такого никогда не делала… Но объясняла, что мне нужно, какая прелюдия будет, какое вступление – оно будет симфоническим; что я не знаю, как буду петь, но это будет вот такая-то история. Как настоящий режиссер объясняет свою задумку актерам. Потому что, когда ребята встраивались со своими инструментами, куда я поведу, никто не знал, но суть – о чем это и где будет кульминация – они понимали. Они понимали, что, когда идет текст «проснись, проснись» – это послание человечеству очухаться, проснуться, стряхнуть каждодневный морок. Каждый музыкант досконально понимал, что мы создаем! Из-за этого божественный поток нас не покидал.

Я предупредила, что петь я вряд ли буду, только дам свой голос. И назовем мы это «инструмент голоса».

И мы все въехали в этот энергетический поток. Каждый раз перед нашими репетициями мы минимум на 10 минут вставали, делали общий круг, соединяли руки, очень сильно подключались друг к другу, к космосу и Вселенной. И после этого молча, медленно, не обращая ни на что и ни на кого внимания, шли в студию, каждый занимал свое место, я вставала к микрофону, и изначально никто не знал, куда это пойдет, никто не знал, какая будет музыка. Артур давал первые потрясающие симфонические аккорды. И в процессе каждый встраивался в мелодию как истинный музыкант, как поистине музыкальный художник, он встраивался так, как он чувствовал. Вокруг заданной темы возникало облако потенциальной музыки, и каждый свободно вытаскивал из этого облака свою нить и вил ее.

И Наташа вдруг начинает петь. Вдруг начинает складываться первая песня «Полюбила парня я…». Это просто невероятно. Затем – вторая, под названием Wake up, wake up («Проснись, проснись»).

Мы сразу договорились, что будем это делать на двух языках, самых близких для нас: на русском и на английском. И мы решили назвать наш проект «Мост» и изобразили на обложке диска мост между странами, который соединял наши страны – Россию и Америку. И у нас родилось девять уникальнейших этнических произведений, плюс еще одно – подарок от Артура Беркута!

Боже, как звучал этот корень звука! Среди инструментов были: коряга со струнами, еврейская мандолина, гитара, дульсимер – струнный инструмент родом из Аппалачских гор, родственный цитре, с 3–4 струнами и грифом, поделенным на лады (мы нашли его у дороги вместе с книгой Джейн Робертс, которая изменила мою жизнь), флейта, барабаны, настоящая дудочка, электрическое фортепиано и большая раковина из океана. Просто не могу вам передать, как это звучало!

Я стала продюсером этого проекта, потому что, естественно, это чего-то стоило. Но ребята, объединенные одним духом, денег, разумеется, не брали. Мы как-то просто подружились. Они приходили в наш дом. Макс не понимал эту компанию, я приношу за это извинения. Он думал неизвестно что, потому что я, окруженная огромным количеством длинноволосых мужиков, где-то пропадала каждый вечер.

И вот на одной из репетиций двое мужчин моей жизни (Максим Дунаевский к этому времени уже обосновался в Лос-Анджелесе) вдруг заволновались, что я отдаляюсь от них из-за того, чем я занимаюсь.

Макс приехал в студию вместе с Настей и Митей. Там же оказался и Максим Дунаевский, отец Мити, которого дети просто обожали. Вы можете себе это представить?

Они не могли отпустить нас, сидели и слушали. Макс как-то въехал своим гениальным восприятием… Максим тоже въехал, но это было настолько не его, что он интеллигентно произнес: «Как интересно…»

А Макс вошел в процесс и дал свою идею, потому что он классик, настоящая легенда. Он друг и Леонарда Бернстайна, и Караяна, и величайших музыкантов, он и сам замечательный пианист. И вот он подошел к инструменту, когда зазвучала симфоническая увертюра, задал и сыграл смысловую тему. Он открыл это музыкальное произведение, открыл наш симфоническо-этнический транс-н-данс, как мы его впоследствии назвали.

Только несколько лет спустя я поняла, что это было очень-очень жестко – то, что я натворила со своей судьбой. В 1996 году я еще не понимала своих отношений со Вселенной, что Вселенная всегда материализует и отвечает на запрос человека, хочешь ты этого или нет. И вот я в своей первой частушке пою о том, что полюбила парня я, вышла дружная семья… загу-загу-ляла я, и разрушилась семья, 7-7-7-7-7-7-7-я. Вот это был приговор. Во-первых, эти «7-7-7-…» – это семь поколений рода, то есть я ушла очень глубоко. Тогда же я спела «разрушилась семья», был сделан запрос об этом, и потом, естественно, это должно было произойти. Но я начала улавливать эту связь, когда уже оставила все и всех, с конца 1998 года.

Позже я поняла, что это была такая кармическая история, когда ты заглядываешь вперед и создаешь кармическую историю своей будущей жизни. «Проснись, проснись». Потому что, когда происходит плохое, обязательно нужен звоночек, звоночек из космоса, чтобы люди просыпались. Это была команда проснуться.

Такой был второй текст. Третий – это «страшный марш». Это когда ты просыпаешься и не понимаешь сразу, где ты находишься, и на мгновение становится неуютно.

Четвертый текст – это когда прилетают гуси. «Гуси, гуси, га-га-га». Гуси прилетели, стало все хорошо. Символика гусей связана с жизнью, созиданием и возрождением. Гусь рассматривался как птица-посредник между людьми и высшим миром. Гусь был атрибутом солнечного бога Аполлона, Афродиты и Гермеса. Бог любви Эрос летал верхом на гусе.

Пятый текст – «Ветры перемен». После пробуждения обязательно прилетают ветры перемен. Это чисто симфоническое произведение, просто невероятно, как с этим этническим звуком родилось симфоническое произведение, как мы опередили время.

Шестое произведение – «Радуйся». После ветров перемен приходит понимание того, что жизнь человеку дана для того, чтобы ее ценить, праздновать ее, быть благодарным и поэтому всегда радоваться. Когда человек благодарен, он всем доволен, он в правильном состоянии ума, души, он ни на что не жалуется, а значит, он здоров, он абсолютно счастлив. Он радуется!

Седьмая песня не этническая, но я не могла ее не вставить. Артур Беркут, обладающий голосом не менее привлекательным, чем Фредди Меркьюри, и огромным композиторским талантом, создает произведение-благодарность, которое называется «Просто спаси его жизнь». Я понимаю, что это грандиозно, это вообще не вписывается в наш альбом, но осознанно вставляю это как номер 7.

Восьмое произведение – марш, называется «Будь» – Let it be («Пусть будет так»), потому что «если я есть, будь и ты, ты, ты, ты». Это как приказ, очередной призыв, послание любви к людям.

Номер 9 – такая получилась симфоническая серия. Я мысленно улетела в Австрию, и там пошли какие-то напевы Jodeln, типа «ой, льедо-лтьедо-йо».

И последняя песня – хулиганская русская частушка с текстом Сергея Гагарина. Это был восторг.

И по вокалу тоже. Все эти истории, которые сейчас диджеи делают, когда они останавливаются и «дергают» пластинку туда-обратно (скретчат), вот это я делала голосом: «7-7-7-7-7-7-7-я, да-да-да». Это же я спела: «Все га-га, все га-га, га-га…»

После нескольких месяцев репетиций мы сделали одну-единственную запись, как говорится, лайф, живьем. Мы хотели везти и раскручивать эту историю исключительно лайф, как было у нас в студии, когда мы выходим, настраиваемся, готовимся к нашему путешествию и – поехали!

Итак, в 1996 году мы все-таки решили ехать в Россию и заниматься нашей музыкой. Это все было очень смешно. Сергей Гагарин, мой менеджер и постоянный представитель, человек с тремя языками, который оканчивал факультет иностранных языков. Русский, живущий иногда в Швеции, и говорящий по-шведски, и в совершенстве владеющий английским. Он обзвонил своих очень больших друзей. И, когда мы прилетели в аэропорт, нас встретили и сразу повезли в кафе «Кино», где был сам господин Лисовский. И там же был Владимир Григорьев, лучший друг Эдварда Радзинского и известный публицист, издатель.

Я не успела ничего сказать, а они мне: «Вы привезли музыку, мы знаем об этом». – «Да». – «Мы покупаем здесь и сейчас, никуда не надо ходить, вот сейчас это и будет происходить». Ну, конечно, включилась моя детскость, моя наивность, моя чистота и моя вера в то, что все люди могут быть высокоорганизованными. Но все же кафе «Кино», пьяная публика. И вдруг я им говорю: «Так если вы покупаете… – Они, наверное, думали, что Мэри Поппинс им что-то такое реальное привезла, типа поп-музыки. – Если вы покупаете, может, стоит поставить и послушать? Вы можете себе представить, какой там звук, какая там мощь?»

Мы ставим, и вдруг раздается эта психоделическая, шаманская музыка под симфонический оркестр. То есть во всех моментах, и технических тоже, это был проект, опережающий время. И когда они, пьяная компания, услышали вот это, по-моему, им конкретно снесло крышу.

Это произведение сразу же оценил и понял Владимир Яковлевич Ворошилов, создатель и продюсер шоу «Что? Где? Когда?». Он врубился в это, как только мы встретились в августе, и сказал, что он очень хочет, чтобы на его шоу в декабре я вышла с одним из этих произведений – Winds of changes («Ветры перемен») – и связала его с Россией.

Мы договорились обо всем. У меня было потрясающее шифоновое платье удивительной красоты, и именно синего цвета, как наш флаг. Я дошила летящие рукава-крылья, на одну руку белые, на другую – красные, и была готова. На площадке поставили два огромных ветродуя. Мне ставил движения мой учитель по джазовому танцу и великий хореограф Геннадий Абрамов, который работал с Анатолием Васильевым. Я была готова. Съемка живьем должна была быть 27–28 декабря.

И я испугалась. Вы можете себе представить? Чего я испугалась? И у меня был заказан билет домой, у меня же все там – семья, дети. А мы уже полгода были на моей любимой Родине, в Москве. И, короче говоря, я сдрейфила. Я простить себе этого, честно сказать, не могу. Это была бы такая сенсация.

Я сдрейфила – скажу почему. На улице был мороз. Все было рассчитано по секундам. Нужно было выйти, подготовиться… в целом мое выступление заняло бы 10–15 минут на улице в 30-градусный холод. И мне надо было выйти в шифоновом платье, практически голой. Я испугалась. Господи, Боже мой.

Но эпилог был «замечательный». Я так и не смогла улететь к семье, потому что ровно через два дня, 29 декабря, я заболела таким воспалением легких, что чуть не умерла. Вот вам и отказалась от уникального предложения, продиктованного Богом.

Я сказала Максу, что я больна. Меня лечили. Было страшно, три недели я не могла встать с постели. Конечно же, Макс не поверил, что я болею, подумал, что, видимо, я в очередной раз его предала.

В итоге я отдала Winds of changes бесплатно. Пусть люди радуются. Никто об этом не знал, но во многих цирках страны 20 лет воздушные акробаты делали свои номера под наше симфоническое произведение номер пять, которое называется «Ветры перемен».

4. Camerawoman и СПИД

1998 год. 3 мая, на мой день рождения, Максимилиан подарил мне настоящую камеру, роскошную профессиональную Sony: «Я знаю, как ты видишь мир. Ты фотограф замечательный и камерамен, вот тебе инструмент, работай».

Через две недели случилась наша поездка на Каннский фестиваль. Я, конечно, на фестивале сняла очень много, настоящий фильм – такой свободы, что люди его даже понять не могли. Назвала я этот фильм No name film («Фильм без названия»), а Макс после этого фильма стал называть меня Camerawoman – супервумен с камерой, ха!

Итак, Максимилиан приглашен на съемки к очень известному американскому режиссеру и своему другу Генри Джеглому, который практически точно так же, как Вуди Аллен, снимает всех великих звезд за самую маленькую плату, но предлагает им потрясающие accommodation – роскошнейшие отели, частные самолеты, высокого класса билеты

и всякое такое.

Наши accommodation были в Антибах, в старинном отеле Du Cap. Его любили все, от Марлен Дитрих, Ремарка, Хемингуэя до семьи Кеннеди и всех остальных. У отеля огромная территория, парк, который через пять минут выводил тебя на потрясающее место с бассейном. Так как это все было на горе, то бассейн как будто сливался с морем. Боже!

А у меня в руках камера. Я еще не знаю, как она снимает. Я, как маленький утенок, в диком восторге снимала все. Туда съехались самые большие звезды, и я… с этой камерой тусовалась. Это было потрясающе. Максимилиан был занят на съемках постоянно, а я была предоставлена самой себе: приглашена на лучшие party и т. д. и т. п. И все это вошло в мой No name film.

Самое главное party на том Каннском фестивале было организовано Харви Вайнштейном. Владелец Miramax Films Харви Вайнштейн сделал вечер для AMFAR Foundation – американского фонда исследования СПИДа. Руководителем фонда была Элизабет Тейлор: когда Рок Хадсон, великая звезда, умирал от СПИДа, он попросил ее организовать этот фонд, отдал ей свои 280 000 долларов, и Лиз по-честному вела эту работу. Нас связывали тесные узы: Лиз Тейлор дружила с Марией Шелл, сестрой Макса, и Мария помогла ей удочерить девочку. Элизабет назвала ее в честь Марии Шелл. Эта девочка Мария тоже была больна СПИДом.

И мы идем на это большое мероприятие. Контроль чудовищный. А я-то хочу пройти с камерой, чего делать нельзя.

И тут я вспоминаю про роскошное платье моего собственного изобретения, в котором я буквально полгода назад снималась в рекламе нашего «Черного жемчуга» в Москве. Мы для этой рекламы соорудили красивую беседку с колоннами цвета слоновой кости, а костюмеры придумали мне черное платье по ассоциации с «Черным жемчугом». Я его увидела, это платье, и поняла, что это черное безобразие тут точно надевать нельзя, нужно обязательно светлое, летящее такое, шифоновое платье, потому что я знала, что и как говорить, где поворачиваться и что должно происходить.

Короче говоря, платье такое они ни фига не могли сделать, и я поступаю очень просто: беру роскошный молочный лифчик женский, который спереди был из драпированного шелка, широкие лямочки тоже из шелка, никогда в жизни не подумаешь, что это лифчик. Сзади это было удивительным настоящим кружевом отделано. И мы к этому лифчику просто пришили роскошный шифон такого же цвета, чтобы он, как шлейф, тянулся по полу. Сделали мне из органзы точно такого же цвета стоячий шарф, который спускался вниз, как мантия, потому что надо было быть в почти царском облаченье, чтобы соответствовать обстановке и этой беседке, которую я создала и в которой мы снимали ролик.

За шейным украшением мы обратились к подруге моего менеджера Кате Филипповой. Она в то время еще не была самой большой звездой дизайна. (Потом мы очень много с ней работали, она потрясающий дизайнер.) Она берет такую штуку типа чокера из шелка, расшитого стразами и закрывающего все горло, а спереди нашивает как бы цепи из жемчуга. Это выглядело божественно.

В таком наряде я иду на мероприятие, где Лиз Тейлор должна «поднять деньги». Камеры, камеры, мы идем. А свою камеру я сложила в большую брезентовую сумку бежевого цвета. Сумка была красивая, и я сделала ее элементом гардероба, повесив на руку. Проходим мимо секьюрити, мое платье все в жемчугах и «брильянтах», все решили-такая модная женщина, она с Максимилианом Шеллом, прежде всего. И кто бы мог подумать, что в этой сумке спрятана камера? Я хулиганка, конечно, номер один.

Меня сажают в первый ряд. За нами сидит огромное количество богатейшей публики и звезд, а далеко за ними, за загородкой, находятся съемочные группы с кино– и фотокамерами: Vogue, T-Magazine, Cosmopolitan, Harper's Bazaar, Marie Claire и так далее.

Элизабет Тейлор выходит на сцену и, так как она была вечной хулиганкой, говорит такие слова и стучит кулаком по пьедесталу: «Ну что ж, здравствуйте. Let's kick ass (Ну-ка давайте надерем всем жопу)». И начинается аукцион. За 45 минут она «подняла» 1 500 000 долларов. Это в 1998 году, я не знаю, было, наверное, как 5 000 000 долларов сегодня. Естественно, она все это сделала для фонда.

Я достала камеру и стала ее снимать. Я видела только глаза Харви. Он был готов меня убить, расстрелять, но не мог. Я сижу в первом ряду рядом с Максимилианом Шеллом и рядом с Роджером Муром – главным Джеймсом Бондом страны! Я видела, как у Харви просто пена шла изо рта. Я его видела, он меня видел, и я понимала: «Все, он мне этого не простит». Неважно.

После этого у нас был великолепный совершенно ужин. За столом напротив меня сидела Элизабет Тейлор, а справа от нее сидел крупнейший модельер Жан Франко Ферре, которого я очень любила и уважала. В то время он был дизайнером Лиз Тейлор, и на этой встрече она была одета в его платье. «Джеймс Бонд» тоже сидел с нами. Стол был очень небольшой, не больше семи человек. Я камеру изумительно приспособила под свое кресло и начала снимать Лиз, которая мне разрешила это делать, потому что мы как бы часть одной семьи. Она сказала: «Да снимай ты ради Бога». Только я достала камеру, непонятно откуда подходит ко мне мужчина из охраны Элизабет и говорит на ушко: «Пожалуйста, немедленно прекратите эту съемку, это запрещено». Я ему объясняю, кто такая Мария Шелл, кто такая я, как мы связаны, он смотрит на Лиз, та делает легкий кивок головой, что она не против. Он уходит, но потом опять возвращается: «Вы же мне сказали, что это домашняя съемка, простите, но у вас профессиональная камера». Ха-ха, ой-ей-ей! Я так плечами пожала, а Лиз ему легким кивком головы как бы говорит: «Уйди». И он опять растворился.

И вдруг камера задевает за мое украшение, и у меня начинает рассыпаться жемчуг. Всё вниз, под стол. Я бросаюсь под стол его собирать – и что вы думаете? Под столом я встречаю дизайнера Жана Франка Ферре – настоящего мужчину и истинного джентльмена, который решил помочь мне собрать этот жемчуг. И он спрашивает: «Вы понимаете, что это шедевр? Кто дизайнер? Кто это на вас надел? Расскажите мне срочно». Я начинаю ему объяснять, что здесь нет ничего – вот это лифчик, а это просто нашитый шифон… «А украшение сделала (в то время никому не известная) Катя Филиппова. Хотите ее номер телефона? Я вам дам». И дала. Он в таком восхищении: «Тогда я вас поздравляю, вы самый фешенебельный дизайнер, да еще и сделали это шедевр из ничего». Я говорю:

– Да, конечно, – и добавляю почему-то: – Не надо разбрасывать жемчуг перед свиньями.

Он так на меня внимательно посмотрел:

– Вы хотите именно так назвать всю эту безумную организацию, весь этот ивент, это событие?

– Да нет, я просто цитирую Библию.

Так ему это понравилось. Мы, довольные, вылезаем из-под стола, вытаскиваем: он – полные руки жемчуга, я – полные руки жемчуга, и садимся на свои места, ссыпаем жемчуг в фужеры. Красота!

Лиз смеется, а потом говорит:

– Наташ, ты мне лучше расскажи, а у вас в России какая ситуация со СПИДом?

А я вообще не в курсе. Мне было так стыдно:

– Я не знаю, я очень мало проинформирована.

– А ты зайди посмотри, что в мире-то творится…

– Хорошо, обязательно.

Мы с ней после этого еще встречались в Лос-Анджелесе. Я не очень хорошо владею информационными технологиями, тут же связываюсь со своим менеджером Сергеем Гагариным: «Сережа, быстро найди людей, которые могут дать мировую статистику по СПИДу». Мы долго работали и поняли, что мировую статистику мы найти не можем, даже африканская статистика существует, но никто не знает ситуацию в России. Стали изучать все, что происходило в России в то время, и вдруг начинаем получать информацию со всех сторон: от друзей, от людей, которые работают в школах (здесь мне помогла мама, которая была когда-то большим начальником, руководила всеми школами и дала нужные контакты), и т. д. и т. п. Мы провели огромную работу и поняли, что на любимой Родине в наших любимых школах продаются наркотики в туалетах и никто не может проконтролировать этот процесс. Продаются страшнейшие наркотики, которые надо колоть, и инфекция передается через шприцы, Идет осознанная акция убийства молодежи страны. Продаются коробки с травой, которые стоят бешеных денег. И продается вот эта мерзость, которая стоит в 20 раз меньше. Конечно, все покупают то, что дешевле.

Мы договариваемся с Лиз, и я принимаю решение организовать фонд в России: у нее AMFAR – Американский фонд исследований СПИДа, у меня RUFAR (РУФИС) – Русский благотворительный фонд исследования СПИДа. Мы договариваемся «строить мост» и помогать друг другу. Я хотела все время проводить мосты между нашими странами и делать какие-то большие полезные дела. Даже свой музыкальный альбом я назвала «Мост». До моста с фондом Элизабет Тейлор дело не дошло, но сил и денег я отдала туда неимоверное количество.

Никто не хотел помогать, потому что в то время эта тема была закрыта. Оба Троицких – и сын, и отец – сделали в прессе все возможное, они наехали на меня, но я организовала совещание в Думе, где подняла эти темы. Мне никто не помогал. Финансово я справлялась со всем сама. Это было так трудно, я вам не могу передать: я ходила к моему другу-банкиру, ходила к другому другу – владельцу «Спорт-экспресса», просила у них денег. Они сказали: «Немодная тема, как только президент одобрит, мы тебе в мешках сами лично принесем». Я говорю: «Ребят, ну вы понимаете, хотя бы чуть-чуть! Я же одна это все волоку».

Единственный человек меня поддержал. Потом эта женщина красоты неимоверной стала одной из самых лучших моих подруг – Марина Коротаева, владелица ювелирного дома «Петр Привалов». Она помогла мне издать первые буклеты с нашей ленточкой цветов российского флага. Во всем мире знали только одну ленточку СПИДа – красную, а мы сделали свою.

И я устроила огромнейшее событие и произнесла речь, которая, как и наш буклет, начиналась словами: «У нас в России беда большая – эпидемия СПИДа». Троицкие кричали: «Какое вы имеете право? Вы кто? Доктор?» При чем здесь доктор или кто? Я человек с улицы, я просто человек, я просто русская, мне просто это небезразлично. Я просто люблю свою Родину. Тогда ведь никто толком не знал, каким образом этот СПИД чертов передается! Что он передается через иглу, от матери к ребенку, при половом акте и пр. И я сказала: «Знаете, ребята, я, конечно, обидела депутатов сильненько, – некому будет вас обслуживать через несколько лет, потому что…» Самую главную статистику мы поняли: заболевание коснулось населения России возрастом от 14 до 27 лет. Вот что самое главное. Я знала, о чем я говорю: это дети, это дети, наше наследие. И тогда я сказала: «Обслуживать ваши нажранные задницы будет некому, потому что все перемрут». Жесткое такое было выступление, писали об этом в газетах. Задачей фонда было только одно: поднять сознание масс, и я об этом повсеместно говорила, выступала в передачах, за свои деньги отправляла презервативы в страну и т. д. и т. п. Но в результате никто как-то не хотел к этому грамотно отнестись.

А потом меня очень обидели и сказали, что Андрейченко «своими гондонами хочет остановить кару божью». Это отдельные батюшки выступили! Короче говоря, мне было та-а-ак трудно!

Но я все равно продолжала работать. И я благодарила Макса за подаренную камеру, потому что все время снимала эти интервью с людьми, с детьми. Мы проводили очень большие мероприятия, разъясняли, что если маленький ребенок получил инфекцию от матери или из-за переливания крови (а кровь не проверялась в то время в России), то нет опасности бытового заражения других детей. Мы делали спектакли, все это объясняли. Мы приглашали здоровых людей, и перед ними на сцене выступали эти больные дети. Это было так тяжело, но так действенно. И столько слез там было. И столько сил, времени, терпения и денег с моей стороны было вложено, проблем с семьей…

Я никогда не забуду: делаем интервью с девушкой, ей 27 лет.

– Как вы справляетесь? Как вы себя чувствуете?

– Я так благодарна, что у меня есть это заболевание.

– Что? Я не ослышалась? Вы говорите, что вы благодарны, что вы заболели этой страшной болезнью?

– Да. Вот вы знаете, я никогда не видела солнца, я не обращала на него внимания, я думала, что так и должно быть. Я не видела этих красивых облаков. Я жила совершенно другой жизнью. Такое ощущение, что я просто проспала свою жизнь до 27 лет. И только после того, как я получила приговор и у меня не осталось времени жить, приговор, подписанный доктором, на бумаге, я стала находить время на все. Я нахожу время вставать очень рано и встречать солнце, видеть эти потрясающие рассветы, я вижу природу, я смотрю на людей с совершенно другой точки, я добра ко всем. Я обязательно нахожу время пойти и посмотреть закаты. Я ценю каждую секунду, я ценю каждую минуту, каждый прожитый день. И я вдруг поняла, что жизнь не в прошлом и не в будущем, что жизнь происходит здесь и сейчас.

Боже мой, как многому я научилась у этих людей, которым помогала…

ММКФ. Презентация моего проекта «Страна Пушкина», 1998 год

Наше поместье в Альпах, подарок от австрийского императора Франца Джозефа

Вот эти железные постели, которые я описываю в книге. Именно на них спали поколения Шеллов, пока там не отстроились новые дома

Нью-Йорк, отель Ритц-Карлтон, единственный номер с балконом, с видом на Центральный парк. День, когда мы зачали Настю. 3 мая 1988

Москва. Красная площадь. После посещения исторического музея, где нам показали засекреченные фотографии

Первый приезд в Лос-Анджелес, мой папа в гостях – Этот дом мы брали в аренду.

Золотой глобус

Марлон Брандо с моей шестимесячной дочерью на съемках фильма «Новичок» с Максимилианом

5. А где Наташа?

1998 год, Лос-Анджелес. Это был год очень плодотворной работы. Я организовала первое в России ток-шоу «Поехали» и была в нем ведущей, был создан первый Русский благотворительный фонд исследований СПИДа РУФИС. Снялась в четырех фильмах: в России – «Подари мне лунный свет», в Германии – в самом популярном криминальном сериале для всех немецкоговорящих стран TATORT, в серии Das russisches Roulette («Русская рулетка») – главная роль на немецком языке, я этим очень горжусь, я готовилась к этой роли два месяца, хотя языком владела хорошо. Две очень красивые роли в Голливуде: одна в сериале телеканала СBS Dr. Quinn, medicine women («Доктор Куин: Женщина-врач»), где я сыграла ясновидящую, русскую принцессу Низамову. Удивительное предложение пришло ко мне: моя героиня под зонтиком в первом кадре выходит из старинного поезда, ее встречает весь маленький городок Колорадо-Спрингс. 1893 год. Эта удивительная принцесса начинает помогать всем людям в этом городе и напоминает мне образ Мэри Поппинс. Во время сеанса на сцене огромного зала она впадает в транс, предсказывает всем людям этого городка их будущее, разбирает их прошлое и ошибки, говорит разными голосами. Когда она спасает доктора Куин, она говорит голосом профессора Нэгеля. Доктор Куин узнает и текст, и голос, которым он говорил, это изменяет ее судьбу. Ее отец просит у нее прощения, признавая, что неуверенность в себе он вселил в нее. Низамова говорит голосом мужа одной из сидящих в зале женщин и просит прощения за то, что он пил и избивал ее и детей. И так происходит со всеми, кто сидит в зале. Она обращается к мэру города и задает ему вопрос: «Ну ты же влюблен в эту мексиканскую женщину, что ты себе голову морочишь? Любишь – женись, какая разница, какого цвета у нее кожа?» Каждый раз после таких предсказаний она падает в обморок от перенапряжения, и ее подхватывают люди…

А сейчас мне хотелось бы поделиться маленькой тайной о том, что происходило по-настоящему на съемочной площадке. К этой сцене я готовилась две недели. Сеанс предсказаний, конечно же, должен был сниматься в полную луну. Никто из героев и сам режиссер не могли представить, что я выйду с предложением дать мне возможность сыграть весь сеанс и переход от одного образа к другому в одном кадре и одним дублем. Изначально предполагалось, что мы будем работать по схеме «один персонаж – один кадр». А я попросила режиссера поставить три камеры: общий план, средний план и крупный план, вышла, по сценарию, на сцену и сыграла весь сеанс за один дубль. Семь минут подряд! Как будто я реально была на сцене театра. Режиссер сказал: «Снято!» – все американские артисты встали и хлопали ровно пять минут вместе с режиссером. Раздалась команда: «Съемка закончена», и все разъехались по домам. То есть ровно через час работы у всех освободился целый день для отдыха и сна, потому что следующий съемочный день тоже должен был проходить ночью.

Платье для этой сцены делала я лично. Как всегда, были препирательства с художником по костюмам, потому что я отказалась надевать нижний кринолин: «Если я буду в кринолине, то не смогу падать, не будет нужного эффекта!» Рукава на моем платье были как у лебедя, шли трапецией. И когда я играла на сцене, поднимая руки, это было настоящее чудо.

Это платье я надела на церемонию вручения «Оскара», и именно про него спросила меня певица Шер, когда мы встретились с ней в туалете. Она сказала, что это самое красивое платье на всем шоу: «Откуда оно?» Я объяснила, что это мой дизайн, что платье поместили в музей сериала «Доктор Куин: Женщина-врач» и выдали мне его из музея только на церемонию вручения «Оскара». Так что не всегда «драки» с художниками по костюмам были плохими, в основном они приносили очень большие успехи.

Сделав огромное количество добрых дел, точно так же, как появилась, принцесса с зонтиком садится в антикварный поезд и исчезает… Я предлагаю вам посмотреть кусочек из этого сериала и других моих американских работ.

Еще одна сыгранная в этот год роль – в непонятном, но популярном кино Modern vampires («Нежить») со всеми голливудскими звездами, которых только можно перечислить.

А ситуация в доме становилась все тяжелее и тяжелее. Отношения с Максимилианом, казалось, были неразрешимы уже ни при каких обстоятельствах.

У меня нет сожалений в жизни. Я абсолютно благословенный человек. Я точно знаю, что когда наша душа, великая путешественница, выбирает свое новое воплощение, выбирает своих родителей и из другой точки внимательно оценивает жизнь, тот опыт, боль и ту радость, которую ей необходимо будет испытать, она соглашается с этим, чтобы дальше расти, чтобы исправить ошибки, чтобы встретиться с тем или иным человеком. Ведь все встречи в нашей жизни неслучайны, каждый человек является нашим учителем. Если мы этого не понимаем, то грош нам цена. Исправить какие-то кармические ляпы и недочеты, испытать ту физическую боль, которую мы не можем испытать, находясь в тонком теле, как не можем почувствовать запах и вкус. Мы заранее соглашаемся с этим опытом. Я учусь каждую секунду, каждую минуту, каждый час, каждый день, каждую неделю, каждый месяц, каждый год. Всю свою жизнь буду учиться. Как только пропадет это желание – все, ты ушел, тебя больше нет. И, возможно, остановится даже твоя физическая жизнь, ибо миссия души заканчивается.

Так что я хочу сказать после этого огромного предисловия? Что люди настолько неблагодарны, недобры! И я думаю: «Как же так? Как можем мы быть настолько неблагодарны, когда это наш выбор, выбор наших душ, то, что происходит?» Жизнь абсолютно, абсолютно справедлива. Ты сам так захотел, а теперь будь благодарен. Это самое главное условие, потому что когда ты благодарен – ты рад, когда ты рад – ты счастлив, когда ты счастлив – ты в высоких вибрациях, когда ты в высоких вибрациях – болезни обходят тебя стороной, они даже не могут приблизиться. Когда же мы низки духом, когда мы повяли, вот тогда эти гады темненькие, которые так и ждут, чтобы впиявиться в тебя, они оживают. Стараются прорвать дырку в твоей великолепной, защищающей тебя ауре, забраться туда со своими черными грязными помыслами и изменить твое нутро. Чтобы этого не допускать, надо практиковать осознанным образом.

Так как же все это произошло?

Итак. Утро очередное. Я заряжаюсь кофе, как не знаю кто. Кофе – чашечек пять, и сахара к нему – ложечек 15. Я, конечно же, немножечко преувеличиваю, чуть-чуть шучу, но, в принципе, почти так и было. Я иду в библиотеку в доме, сажусь на мягкие диваны, смотрю в сад. И вдруг: «Так, стоп, стоп, минуточку. А Наташа-то где? Где эта маленькая девочка Наташа, этот чистый невинный ребенок? Я ничего не понимаю. Где я ее потеряла?»

У меня идет внутренний монолог. Я создаю в жизни огромное количество образов. Один, самый главный, – послушной мартышки, которая иногда выходит из себя, устраивает танец с саблями, а потом опять прячется в карман к Максимилиану Шеллу. Второй – Наташа, которую видит сын Димитрий, с которым она разговаривает на русском языке, которого считает лучшим другом и с которым у нее божественные отношения. Со всякими сложностями, но, главное, божественные. Третий образ – в глазах дочери Насти, которая, мне казалось, меня никогда не любила и все время пыталась меня как-то принизить, оскорбить, особенно в присутствии других людей. Я очень болезненно к этому относилась, очень. Это уже три образа. С няней Крис – четвертый образ, с двумя секретаршами Макса – пятый и шестой, с моими агентами – седьмой и восьмой. Потом идут домработницы, садовники, уборщицы… Итого я насчитала 17 образов, ну и еще, конечно, огромное количество родственников, которые меня окружают. А огромное количество людей, которые приходят к нам в дом каждый четверг! Это закон Голливуда. Тебя приглашают на party, ты должен ответить встречным приглашением.

И вот Кай, потрясающий немецкий Кай, пятизвездочный шеф, с какими-то сумасшедшими вагонами подъезжает к дому, он привозит с собой великолепную фарфоровую чайную посуду, он привозит с собой все! И еще двух ассистентов. Это стоит бешеных денег, в то время (1998 год) за одного человека брали 200–300 долларов. Зато это комфортно – сервировка, уборка… У хозяина party голова не болит ни о чем. И каждый четверг ты царицей сидишь и развлекаешь разных мудаков, а иногда боссов киностудии. Но это колоссальная, колоссальная ответственность. Я и этим занималась для Максимилиана и для себя, для нашего продвижения и вообще для жизни в том городе, в котором мы находились по 6–8 месяцев в году вместе с нашими детьми.

И вот я поняла, что заблудилась. Да, да, да! А Наташа-то где? Где эта маленькая девочка Наташа, счастливая, смеющаяся, веселая? Я ее потеряла. Я ее где-то растеряла по жизни. Я так больше не хочу. И в эту секунду у меня как будто началась другая, параллельная жизнь. Это очень интересно в жизни происходит. Вы знаете, когда ученик готов, к нему обязательно приходит учитель.

Началось все с абсолютно малюсенького шага-я сменила своего личного тренера по фитнесу. Я сказала: «Нет, я буду заниматься йогой». Мне вдруг посоветовали удивительную женщину Барбару Саймон – потрясающий учитель, йог и, как потом выяснилось, одна из последователей Дона Мигеля Руиса, толтека, masters of knowledge – мастера знаний.

Я усиленно занималась йогой и буквально через несколько занятий почувствовала, что для меня открывается совершенно другой мир, такой мир, которого я не то чтобы не знала, но я про него забыла. Пройдя через две клинические смерти, я забыла про тот опыт, который мне Господь и Вселенная уже подарили за просто так, или я это выбрала оттуда сверху, тогда, когда выбирала свое очередное воплощение. Я начала меняться. Я это очень-очень-очень чувствовала.

Максимилиана это повергло в какие-то волнения, но мне необходимо было убегать из дома, отвлекаться, мне необходимо было отключаться от его тяжелейшего заболевания, когда он запирался в своем огромном оборудованном офисе и мог оттуда вообще не выходить. И эта мерзкая табличка из отеля – Do not disturb, не беспокоить, не входить, когда все знали, что если кто-то зайдет или даже посмеет постучаться, то ему крендец. Вот такого происходило все больше и больше.

Меня всегда удивляло, как такой восхитительный, умнейший и глобально интеллигентнейший человек-гений, гений во всех отношениях, Максимилиан Шелл так ревностно относился к моему духовному росту, к тому пути духа, который я выбирала. Я думаю все-таки, что больше всего люди ревнуют не к каким-то там плотским историям, они ревнуют, когда один человек не может дать другому то, что нужно, – духовное насыщение. А другой чуть-чуть разворачивается и идет новой тропинкой. Это как у Шекспира о Дездемоне, я думаю, что Отелло ее задушил не потому, что он думал, что она спала с Яго, а потому что там была любовь духа, там было объединение душ, которое он, конечно же, простить не мог.

И Наташа от невозможности этого всего все больше и больше курила запрещенное, потому что надо было куда-то бежать, и я не знала, куда мне бежать. Куда мне бежать? Там был только один путь. Или бежать на виселицу, или хотя бы иногда, так как пить я не пила, не знаю, уже совсем с молодого возраста, дернуть пару затяжек. Вот где я оказалась, хотя мне это очень-очень не нравилось. Но хотя бы на какое-то время я могла перестать плакать.

Я сожалею только об одной малюсенькой вещи (хотя сожалений у меня и нет, я настолько благодарна моей жизни): что никто раньше (хотя все ведь приходит в свое правильное время) мне не объяснил, что есть такие люди – психоаналитики. Я думала, что к ним только сумасшедшие ходят. Так как я очень четко понимала, что я реальный человек, к сумасшествию не имею никакого отношения, я никогда в жизни ими не интересовалась, Макс всегда их критиковал, ему приводили психоаналитиков, я видела, как он с ними расправлялся.

И мне не приходило в голову, что можно самой обратиться к психоаналитику. А если бы я это сделала, для меня его заболевание было бы просто шорохом небесным, и я справилась бы со всеми его недугами, и не относилась бы так катастрофически серьезно, и, самое главное, не принимала на себя лично. Кстати, одно из тольтекских правил: Don't take anything personally («Ничего не принимай на себя лично»), которому меня, естественно, научил позже Дон Мигель Руис.

6. Дон Мигель Руис

Дон Мигель Руис стал моим первым учителем. Барбара, инструктор по йоге, рассказала, что есть такой тольтек Дон Мигель Руис. Он устраивает встречи, читает лекции, а самое интересное, он возит своих учеников в интереснейшие путешествия в различные места и также к пирамидам Теотиуакан в Мексике.

Обучение у Дона Мигеля было моим неоценимым опытом. Мы действительно с ним много путешествовали.

Я, честно, работала очень ответственно, занималась часто, были даже такие техники, когда мы не спали всю ночь, или будильник ставили, или Дон Мигель ходил с маленькой травиночкой, будил нас: когда ты засыпаешь и тебя тут же будят, ты учишься очень интересной системе – как находиться в состоянии полумедитации, одновременно спать и понимать, где твоя душа путешествует. Это одна из самых уникальных техник, которой владел Дон Мигель. Я этому у него тоже училась.

Так случилось, что в результате мы стали еще и друзьями. Как-то так получалось, что со всеми моими великими учителями мы в результате становились друзьями.

Необходимо сделать маленькое отступление для того, чтобы рассказать, кто такой Дон Мигель Руис, как он стал учителем.

Он родился в семье великих целителей и приверженцев древних тольтекских[19] традиций. К его деду, как к древнему жрецу, люди подползали на коленях. Его мама, мама Сарита, которая тоже практиковала, жила до 98 лет. Я боготворила эту женщину. Она незрячих людей делала зрячими. Она творила такие чудеса, что об этом рассказывали сказки. А еще там рядом жил Качора – один из величайших шаманов нашего времени, которого Кастанеда вывел как Дона Хуана в своей книге[20]. К Качоре я ездила лично, а он приезжал ко мне в гости в Сан-Диего, когда я там находилась. Это очень серьезные люди, безумно серьезные люди.

Вот в такой семье родился Дон Мигель. И он это все просто ненавидел с детства. Он ненавидел эти чудеса, он был категорически против. Он уехал в Мехико, получил медицинское образование, стал нейрохирургом, открыл собственную клинику. То есть стал абсолютным материалистом. Такое сопротивление своему роду, понимаете? Все что угодно, только не вы с вашими чудесами. Он стал очень-очень успешным врачом-хирургом и производил операции на человеческом мозге… С такими наследственными корнями. это звучит как анекдот.

Вдруг случается с ним такая история. Где-то в 34–35 лет у него было очень большое количество денег, он баловался алкоголем все сильнее и сильнее. Как-то с друзьями они садятся в машину и пьяные вдребезги едут куда-то. Дон Мигель за рулем. Скорость бешеная. Вдруг впереди появляется стена, и он совершенно четко понимает, что все погибнут. А вот дальше он помнит, как вышел из собственного физического тела и каким-то образом вывел машину из катастрофы. Да, был удар, но только один из его друзей на заднем сиденье сломал руку. Машина была вдребезги. Что за чудо? Он ломал себе голову довольно продолжительное время, но понял, что материалистического ответа у него нет. Кто, как не он, вывел машину из этой катастрофы?

Он едет к своей маме Сарите под Сан-Диего, в местечко рядом с Тикуаной:

– Мама, я хочу у тебя учиться. Ты уж меня прости, что я ничего не понимал, но пожалуйста, возьми меня своим учеником.

– Ну, мой дорогой, тоже мне придумал. ТЫ что, шутишь? ТЫ что, думаешь, у меня учиться по блату можно? Я что, дипломы выдаю? У тебя двое детей, которЫх тЫ должен обеспечивать. ТЫ о чем говоришь? Девять лет минимум ты будешь со мной учиться и день и ночь. Как ты себе представляешь это делать?

– Я не знаю, как я это буду делать, но пожалуйста, возьми меня своим учеником.

И он это делает. И дедушка его, крупнейший шаман, приходит к нему в снах и учит (поэтому Дон Мигель мог и своих учеников учить следовать за собственными сновидениями).

И за девять лет он получает феноменальное, уже совершенно другое образование. Он хочет to share the knowledge of toltec with people and the world, распространять это знание тольтеков среди людей по всеми миру. А тольтеки в Мексике считались мастерами духа. Там были тольтеки, ацтеки, майя. Майя – это как раз там, где я сейчас живу, одно из самых духовных племен, как и тольтеки.

Когда Барбара меня познакомила с Доном Мигелем, он еще не был звездой всех времен и народов, его книги еще не продавались во всех странах. Но однажды Опра Уинфри[21] прочитала книгу Дона Мигеля Руиса The Four Agreements («Четыре соглашения»). Это одна из самых раскупаемых книг на всей планете. (Кстати, очень советую моим любимым читателям купить немедленно эти книги: «Четыре соглашения», «Мастерство любви», Medicine Bag.) Как только Дон Мигель оказался на шоу и Опра сказала, что эта малипусенькая книжечка изменила ее жизнь, вся Америка начала ее покупать. Только в Штатах было продано 12 миллионов книг. И он, в общем-то, стал звездой. Но когда мы путешествовали, он звездой еще не был. Я просто была рада и благодарна, что имела отношение к новой действительности, где я могу усовершенствовать свой дух и получать определенный опыт. И душа моя пела.

И вот, я помню, готовилась в удивительное-удивительное путешествие с Доном Мигелем. Это было путешествие в Нью-Мексико – один из самых красивых штатов США, где живут художники, поэты. Он находится в глубокой пустыне, и там расположены горы, знаете, такая пустыня в горах. И Дон Мигель нас туда всех вывозит. Мы там живем, практикуем со всем учениками, которые учились у него по девять лет подряд.

Это были удивительные пять дней. Макс не мог мне простить, что я увезла с собой няню детей Крис, потому что ей доставалось очень сильно. Она вставала рано, ложилась невесть во сколько, Макс ее во все тяжкие использовал: она и сценарии его должна была читать, и готовить иногда, и за детьми ухаживать, и водителем быть, и я не знаю кем. Я ее спасала и поддерживала, несмотря на все наши сложнейшие передряги. Я понимала, что ей необходимо устроить хотя бы маленький отдых. И дети уже были довольно взрослые. Таким образом, мы сбежали. Максу было… ну, все же я это делала с его позволения.

Удивительные пять дней с одной историей, которая закончилась восхитительно для меня и очень странно для наших отношений. В предпоследний день путешествия, после четырех дней восторга, Дон Мигель отправил нас всех в пустыню. То место, где мы все остановились, было очень далеко от людей, там никого нельзя было встретить. Он собрал всю группу – 30 человек, мы долго вспоминали Иисуса, он нам рассказывал удивительные истории о том, как, в его понимании, Иисус ушел в пустыню человеком, а вернулся оттуда пророком. И как Иисус смог за 40 дней отпустить все то человеческое, что всегда беспокоит… Дон Мигель сказал: «Я вам дам не 40 дней, а 40 минут. Вы сейчас все пойдете в пустыню и вернетесь оттуда без тех тяжелейших историй, которые вас мучают». Дело в том, что в учении тольтеков грехов было не 7, а 37, и одиночество в том числе являлось одним из самых страшных. А все остальное – как у нас: не убий, не укради, не чревоугодничай… Я такого задания в своей жизни никогда не получала. И вот я ушла. Не помню, что со мной происходило, но помню, что лились слезы. Я помню, что очищенная, такая светлая, удивительно успокоенная женщина с внутренним ребенком – маленькой Наташей, которая пела и танцевала, которую я искала, просто захлебывалась от счастья внутри меня. Именно эта женщина вернулась обратно в лагерь.

После этого Дон Мигель немедленно сказал: «Всем переодеться в белые одежды». Мы пришли, сделали Circle of Fire – огненный круг, развели огромный тольтекский костер. Немножечко поели, совсем чуть-чуть, как птички поклевали, очистились перед этим огнем, очищенные сделали ритуал поклонения солнцу, поклонения огню, камням, земле-матушке, воде и т. д. И все пошли в аудиторию, где проходили наши лекции и учения. Оттуда вдруг вынесли все кресла, и Дон Мигель сказал: «А сейчас – танцы! Отпустите себя каждый настолько, насколько можете. Я хочу танец радости, счастья, поклонения Всевышнему и любви». И все пустились в пляс. Я стояла счастливая, хлопала глазами как у маленького ребенка (мне тогда было 42 или 43 года, не помню).

И вдруг откуда ни возьмись, как вихрь, передо мной возникает безумной красоты молодой человек, очень молодой, и просто насильно уводит меня в танец. Я знала этого молодого человека, он тоже посещал наши уроки. Это был сын Дона Мигеля, ему исполнилось 18 лет, и он учился в Академии американского киноискусства на оператора. (Он тоже учился у своего папы, и сейчас он ведет дело Дона Мигеля Руиса.) И мы с ним унеслись в каком-то безумном танце. Это был вихрь… Все обращали на нас внимание. Мы танцевали, соединенные потоком какой-то unconditional love (безусловной любви). В конце этого танца он бросился и поцеловал меня в губы, как ненормальный. Все остановились и на нас вытаращились. Но это был поцелуй совершенной невинности, чистоты, там не было никакой другой мысли. Я такого поцелуя в своей жизни никогда не испытывала. Он не имел никакого отношения к телу. Я не знаю, что это. Видимо, это и есть настоящая всеобъемлющая любовь. Я была как завороженная. Мы стояли с ним вдвоем и поняли, что на нас смотрят все люди.

Но здесь самое главное в другом. Ко мне тут же подошла моя учительница йоги и ученица Дона Мигеля Барбара и сказала: «Какое право ты имеешь?» И все. Единственный, кто радовался, как ребенок, и хлопал в ладоши, был Дон Мигель. Сам мастер. Все остальные подошли за ужином и высказали мне свое «фэ». «Какое ты имела право это сделать? Это ребенок, ему 18 лет. И вообще, о чем ты думаешь?» Я чуть не плакала. Я стояла и понимала, что все ученики на хрен ничему не научились у своего учителя. Я хотела об этом им сказать: «О чем вы говорите? Эй, это же то, что он просил! Это же то задание, которое нам дал Дон Мигель! Неужели вы не поняли? Это все об unconditional love, о безусловной любви!» Но вокруг были «каменные стены». И мне опять пришлось спрятаться в свою ракушку, хотя я точно знала, что вот это правильная ступень к истине.

Неприятно, что свидетелем оказалась еще и Крис. Что она наговорила Максу, я представления не имею. А она точно наговорила!

Но самой безжалостной была жар-птица… Нет, не жар-птица, а страшная птица с огромным клювом – женщина, которая работала главным редактором одного из самых популярных журналов, относящихся к желтой прессе, Bunte, на обложке которого, кстати, наша семья была дважды. Эта женщина очень хорошо знала Максимилиана, бывала у нас дома, и ревности ее не было предела. После нашего танца она бросилась к этому молодому человеку и стала пытаться с ним танцевать и делать то же самое, что мы. Но у них не получалось как у нас, потому что у нас-то было искренне. Она затаила темную-темную зависть, и очень скоро в журнале Bunte была опубликована сплетня, что жена Шелла попала в мексиканскую секту, и еще какая-то гадость. Конечно, ничего хорошего для нашей семьи это не могло принести. Я должна была оправдываться не знаю в чем, и, честно говоря, мне это настолько надоело, что я уже не знала, что мне делать. Вот вам и unconditional love!

7. Подари мне лунный свет

Прекрасное лето начала 2000-х. Мы с Настей, счастливые, в Москве. Взяла с собой еще и няню, показать красоты. Я озвучивала фильм «Подари мне лунный свет». Мы приехали в Москву надолго, на все лето, потому что у Насти были каникулы. И Москва была самой ее любимой точкой, конечно же. Она ничего не боялась, в центре, в Дегтярном переулке любила даже выходить прогуляться иногда одна.

Помню, выдавала пилюлей соседским мальчишкам, хулиганам, которых она знала с детства. Откуда она их знала, я представить себе не могу. Они сидели с пакетами, я и не знала, что они там нюхают, клей или еще что? Это было очень смешно… Настя стояла в парке, в котором она выросла, в маленьком парке с качельками, карусельками, мальчишки собирались в песочнице с этими пакетами и что-то нюхали. Она подходила к ним и говорила чуть-чуть с акцентом: «Малчики, что вы делаете? У вас же начнется отмирание нейронов головного мозга». На что они, видимо, окончательно обдолбанные и с умершими уже нейронами, не понимая слов, поднимали на нее глаза и говорили: «Какого мозга?». Все время повторялась одна и та же история… Я каждый раз должна была спуститься и забрать ее, потому что все эти мальчишки были ее бывшие друзья, а теперь они даже не понимали, какого мозга нейроны и чего отмирают. Я спускалась и говорила: «Знаешь что, Настя? Пойдем домой. На всякий случай».

Я обожаю картину «Подари мне лунный свет», которую приехала озвучивать. Я так горжусь, что снималась в этой ленте. Она нам досталась очень-очень трудно. Вы понимаете, это происходило в конце 1990-х. Где-то в середине съемок на картине закончились деньги. И мы должны были все остановить. И нужно было бы снести построенные очень красивые павильоны, в которых мы работали. Тогда я вышла с предложением, чтобы мне не платили гонорар, решила все это отдать для того, чтобы мы могли закончить картину. Я разговаривала с Игорем Толстуновым и Мишей Зильберманом, и ребята согласились. Они сказали: «Мы берем и не знаем, когда отдадим». Я говорю: «Хорошо, ребята, вы только отдайте, пожалуйста, все».

Это невероятно. Я никогда не забуду, когда другой продюсер через много месяцев, а может, через год пришел ко мне в квартиру с огромным мешком денег. Там было не так много, но они собирали это по доллару, поэтому мешок был огромный. Они выполнили свои обязательства, это было потрясающе. Я сидела с этим мешком и с моим менеджером Сергеем Гагариным, пересчитывала все это и плакала от восторга и благодарности этим людям. Какие же сложные были времена.

Работали в фильме мы с Колей Еременко. Настолько удивительный человек. Он стал таким моим большим дружочком, мы просто оказались родственные души. Я так боялась с ним сниматься, потому что помнила его в фильме «Красное и черное», в «Пиратах ХХ века», я помнила его в других ролях, и он мне казался таким снобом, таким суперменом, суперзвездой, а я боялась таких людей всегда, не понимала, что будет на площадке, и я была так счастлива встретить достойного, красивого, скромного, удивительного мужчину, понимающего, даже чуть-чуть стеснительного, потрясающего актера и партнера. И мы с ним стали друзьями. Мы оба были чокнутые, помешанные на спорте. Мы жили в отеле недалеко от центра, и конечно, там не было ни спортивного зала, ничего. Так вот, мы с ним с утра выходили в парк. Он бегал. Я никогда не бегала. Я очень быстро ходила. Это у нас были наши спортивные утра, которые мы проводили вместе. Он отжимался иногда от деревьев, я делала растяжку.

Съемки проходили сложно. Я еще раз хочу сказать большое спасибо продюсерам фильма, которые оказались такими удивительными, такими порядочными людьми. Это Игорь Толстунов и Михаил Зильберман. Дай Бог с ними еще встретиться в рабочем режиме.

С режиссером Астраханом в один момент у нас был серьезный спор. Дима очень востребованный режиссер, и одновременно, по-моему, он делал три фильма, если не четыре. Он писал два сценария, у него было озвучание и еще чуть ли не съемки, и я никогда не забуду, как, когда он приезжал на площадку, все готовы, все готово, сцена разведена, оператор готов, все ждут только, чтобы он лишь пришел и начал, просто сказал бы: «Начали». Андрейченко, маленький муравей, все подготовила для него.

И вот он врывается на площадку, клянусь вам, Димка, я его обожаю, наклоняется к своему автору сценария (а мой «шпион», менеджер Сергей Гагарин, все слышит) и спрашивает: «Какой фильм?» А сценарист ему отвечает: «Лунный свет». Димка не знал, какой фильм он снимает.

А я в это время уже поставила камеру, мы с Колей все отрепетировали, Олесенька Судзиловская там… Я помню, как пыталась объяснить ей, что нельзя соглашаться на костюмы, которые ей категорически не нравятся. Они ей и не нравились, они уродовали ее красивое молодое тело, и я сказала: «Олеська, это твоя роль, это твой шанс и выход в большой кинематограф». Она помнит, она до сих пор мне благодарна за совет: «Держись до конца, это ты в ответе за то, как тебя люди увидят. Это ты за это в ответе».

Но вопрос не в этом. Билась я с Димой за мой образ, который, в частности, создается и костюмами. Давайте вспомним Чехова: «От того, как легла складка на платье, зависит характер героини». За все сценические образы была драка, все костюмы были мои, я их сама составляла для каждой сцены, они принадлежали лично мне, как и почти во всех фильмах.

Это было для меня очень важно, потому что в этом фильме мне 42 года и я становлюсь бабушкой, так как дочка рожает ребеночка. Я вышла на сцену, у нас там гости, мы празднуем рождение внучки. Выхожу в алом платье до колен, в очень красивом, в галстучке, как молодая девочка, а на голове косыночка, как у бабушки. Астрахан говорит: «Что это такое? Она бизнес-леди, надо бизнес-костюм». – «Дим, ты обалдел? Бизнеследи? Где эта бизнес-леди работает? Она домохозяйка. Уж позволь ей быть в свободных одеждах и быть тем, кто она есть вообще, и красивой женщиной. Я хочу, чтобы все женщины страны в возрасте 42 лет понимали одно – что жизнь не закончилась, и даже если они становятся бабушками, жизнь продолжается… они молодые, и пусть они бегают в алых платьях». Вот для чего я отстояла свое алое платье.

И вы знаете, как интересно… Во всех городах нашей страны, где мы были с премьерой, столько людей, столько женщин с такой благодарностью подходили ко мне, плакали, чуть ли на колени не вставали. Вы знаете, я такая стеснительная и в такие моменты просто не знала, куда спрятаться. Но самая интересная история случилась со мной в Киеве. Подходит ко мне женщина с фотографией и говорит: «Пожалуйста, подпишите эту фотографию для моего мужа Михаила. Вот вы знаете, всю нашу совместную жизнь он спит со мной (она сказала по-другому: „Он трахает меня“), а думает о вас, потому что он в вас влюблен. А я это понимаю и прощаю». Я стою на сцене, вокруг меня толпа людей, у меня льются слезы из глаз. Вы представляете, такое признание? Вот поэтому я часто борюсь за то, чтобы в финале все было правильно, и отдаю все, что есть. В последнее время я живу по принципу и не устаю повторять: «Твоим является лишь то, что ты отдал». Поэтому отдаю до последнего, а уж возьмут, не возьмут – это их проблема.

И мы выпустили фильм, и это, конечно, было замечательно. Но вы знаете, между реальностью и игрой актерской находится тонюсенькая стеночка, поэтому я всегда придерживалась известной фразы Сент-Экзюпери: «Мы в ответе за тех, кого приручили».

Если бы я только знала, когда в 1988 году играла эту взбалмошную, помешанную на сексе, избалованную тварь в великом произведении Лескова «Леди Макбет Мценского уезда»… Как же можно было себе позволить согласиться, имея в животике мою будущую любимую девочку Настеньку, сыграть три убийства: сначала мужа, затем маленького ребенка, которого мы душили подушками вместе с героем Александра Абдулова. Если бы я понимала, какая ответственность передо мной встанет. Как же можно было быть настолько преданной искусству, и даже не себе и не Господу Богу, чтобы на восьмом месяце беременности прыгнуть «в ледяную воду и убить, задушить еще одного человека – мою соперницу, погибнув вместе с ней».

Сразу же после этой сцены я с восьмимесячным + 1 неделя ребенком в животе наконец-то приземлилась в Мюнхене. Три недели до родов я немножко поотдыхала и начала готовиться к одному из главных событий в моей жизни. Настя родилась 4 февраля 1989 года.

Господи, если бы я могла понимать, проводить параллели, как быстро события из фильма могут перейти в твою жизнь.

Первый звоночек прозвенел в доме в Беверли-Хиллз буквально через год и несколько месяцев. В арендованном доме, когда приехала моя очень близкая подруга Юля и увидела, как ночью на кухне происходило что-то непонятное между Максом и няней Крис, о чем я писала в первой книге (глава 18.6). Не забываем, что няне было тогда 14 лет. Макс, как всегда, меня успокоил, обругал, сказал, что он утешал девочку, я не очень поверила, но пришлось заткнуться.

Как мы обсуждаем на протяжении всей этой книги, эти ситуации необходимо расчищать и доставать корень проблемы… Так делал Иисус, извлекая корень проблемы и этим достигая излечения.

Протянула я недолго. Второй выплеск произошел на съемках «Тихого Дона» Бондарчука в Вешенской. На съемках мы с моим папой и обоими детьми жили в огромном доме. Нам было очень хорошо и спокойно. Мы были счастливы. Не помню, что было поводом, но меня накрыло! Душа моя была неспокойна, ее разрывало на части. Макс оставался в Лос-Анджелесе, и я постоянно возвращалась мыслями к истории, рассказанной мне Юлей. Я позвонила Максу и сказала, что к нему не вернусь. «Я на Родине, работаю, мне хорошо. Дети очень счастливы в Вешенской». У Макса звериное чутье на серьезные проблемы. Ровно через 48 часов он стоял перед дверью дома в Вешенской. Лос-Анджелес – Франкфурт – Киев! Последний отрезок пути от Киева до станицы он мчался на такси. Что его гнало? Страх? Чувство вины? Не знаю…

Очень хотелось поверить Максу, но проблема опять была сглажена и опять не разрешена. И так же, как после истории с нападением бандитов, мой внутренний ребенок, вдруг проснувшийся от обиды, захотел мстить!.. На х… й!

Третий эпизод – Беверли-Хиллз в 1995 году, когда Макс меня чуть не убил. Ему помешала дверь в гостевой туалет. Я вошла на кухню поинтересоваться, что готовит Крис. Она встретила меня «хозяйкой дома», руки в боки, и наглым тоном спросила: «А что? Это имеет какое-то значение?»

Вы видели, как бык реагирует на красный цвет? Моя ярость Тельца была еще сильнее. Леди Макбет!!! Эмоционально-моторная память из фильма «Леди Макбет Мценского уезда» вернулась ко мне, и мои пальцы железным обручем сомкнулись на ее шее… Я почти задушила няню своего ребенка, тоже мою соперницу. Это увидел Макс и бросился нас разнимать. Я едва успела спрятаться за ближайшей дверью. Он был в бешенстве.

До какого же безумного состояния меня довели заболевания Максимилиана.

Через полгода Крис пришлось вернуть, потому что няней она была прекрасной и Настя по ней скучала. Осталась она с нами еще на 17 лет, выполняя самые разные функции, от секретаря до.

И последнее: когда Крис уходила, она стояла передо мной на коленях и просила прощения за то, что вынуждена была говорить про меня неправду.

«…Чтобы принизить мое значение в твоих глазах, ты требовал от окружающих в семье говорить обо мне плохо, что давало бы тебе моральное право относиться ко мне НЕБЛАГОРОДНО. Когда Крис уходила от нас, она просила у меня прощения, стоя на коленях, за то, что говорила обо мне ПЛОХО тебе, зная, что ты хочешь это слышать…»

Я так откровенна с вами, потому что мы, женщины, почти все делаем ошибки или проходим через похожие испытания. Мне бы так хотелось уберечь всех нас от трагических развязок подобного рода.

Почему в Америке я отказывалась от таких ролей? Не стала играть в сериале «Вавилон-5» с ушами, страшными линзами. Осознанно отказалась, меня выгнали из агентства и т. д. и т. п. Но я тогда уже боялась создавать всяких монстров, потому что не знала, что притягиваю на себя в этот момент. Как на это отреагирует Вселенная? Она же тебе обратно возвращает это. Произошел запрос – получите обратно… Произошел запрос – получите обратно…

Точно так же, помню, не успела приехать в Америку, как пришло предложение сыграть главную роль в американском фильме. Начало фильма: чудесный шестилетний американский мальчик, хороший, чистый, светлый, и вдруг появляется какая-то русская террористка с автоматом Калашникова и расстреливает этого ребенка. Я отложила сценарий и сказала: «Никогда в жизни не притронусь к подобным вещам. Извините, до свидания». А фильм был известный, боевик. Можно было бы сделать хорошую карьеру в Америке, но вот видите, я таких вещей никогда не делала.

Вот смотрите, ну как может Вселенная понимать, ты играешь эту роль или проживаешь эти события в своей жизни? Она же не знает. От тебя идут определенные эмоции. Ты проигрываешь определенные сцены или ты так живешь? Она воспринимает это как запрос. С Колей Еременко в жизни происходило то же самое, что в фильме «Подари мне лунный свет». Девушку свою, в которую влюбился, он очень скрывал, но дело в том, что мы жили с ним на одном этаже, и я-то знала, хотя он был человек очень приватный, крайне приватный.

Коля очень страдал по этому поводу. У него была жена, настоящая боевая подруга, с которой он прожил очень-очень много лет, и она его всегда поддерживала, она все понимала и всегда была рядом, они были объединены духом. В фильме у него также появляется молодая девушка, он в нее влюбляется, начинает врать жене, наступают серьезные последствия. Они потом идут и пытаются покончить жизнь самоубийством.

В жизни через несколько месяцев после окончания съемок девушка Колю бросила. Коля закрылся в квартире, в той, где они прятались с этой девушкой. А Коля же не пил, не курил, никакой гадости не принимал, спортсменом был, супергероем, красавцем. И вот он закрывается, не выходит из квартиры, пьет, курит, неизвестно что ест или не ест. Его находят там мертвым через три недели.

Похороны. Прихожу на эти похороны в Дом кино и кого там вижу? Его верную подругу. Провожает его в последний путь его верная подруга – жена. Ох, если бы вы только могли себе представить, как я все понимала, как плакала, для меня это была колоссальная потеря: такого друга, такого дружочка, такого духа.

А когда я была в Москве на озвучании, Максимилиана пригласили на «Балтийскую жемчужину», мой, кстати, наилюбимейший фестиваль, получить приз «Лучший актер миллениума». Сердце мое заныло, завизжало. Я была категорически против. Я плакала, звонила ему: «Максимилиан, не надо тебе на фестиваль ехать». Он говорит: «Ты ревнуешь». Ну вот ничего не могу ответить, когда мне говорят, будто я ревную, что ему дают такой приз. А я знала, что не дай бог он там появится – и что-то случится… Душой это чувствовала. Мало того что у Максимилиана психические отклонения, так еще и диабет.

Мы садимся в поезд Москва – Рига, в СВ: я, Настенька, Крис даже взяли с собой, не помню, где она ехала. В соседнем купе ехал Коля, Николай Еременко. Настя за две секунды поняла, что он потрясающий человек. Настя – Водолей, она людей очень чувствует. Я ее уже найти не могла, она все время сидела в купе у Коли и о чем-то с ним говорила, а Коля потом приходил ко мне и говорил: «Слушай, она такая образованная, она такая умнейшая, она такая потрясающая девочка». Ей уже было довольно много лет – 11, наверное, и она была так счастлива, что школы нет, она с мамой в Москве. И жизнь вообще удалась.

8. «Русскую женщину остановить невозможно»

Короче говоря, мы приехали из Москвы, а Максимилиан прилетел из Мюнхена, и все мы прибываем на этот фестиваль.

Он очень страдал от диабета и должен был делать себе уколы, которые мало помогали. Он делал их сам несколько раз в день, поэтому вдобавок к его психическим изменениям и отклонениям случались выплески злости, вызываемые диабетом… Выносить это было совершенно невозможно.

Но мы приезжаем, все великолепно. Мы с Максом, с Настей, все хорошо. Прилетает Никита Михалков. Макс счастлив. Я встречаюсь с нашим другом, олигархом Борисом Тетеревым. Он с нами всегда рядом и сыграет большую роль.

Наступает открытие фестиваля. Все красивые, замечательно одетые. Мы все готовы, мы идем. И вдруг перед самым выходом Макс заказывает еду.

Я говорю: «Макслинька, дорогой, нас там будут принимать, тебе дадут такую вкусную еду, ты себе представить не можешь». Но он заказывает себе огромный стейк с какой-то чудовищной розовой подливкой, очень-очень острой. Он запивает его кока-колой, при диабете это вообще нельзя употреблять. Я ему говорю: «Макслинька, любимый, что ты делаешь? У тебя же даже поджелудочная этого не выдержит». Но, конечно, кто на меня будет обращать внимание?

Мы приходим, садимся в зале, все счастливые. Вдруг Макс наклоняется ко мне и очень спокойным голосом говорит: «Я умираю. Ты можешь меня довести до туалета?» Это буквально за три минуты до его выхода на сцену для получения награды «Лучший актер миллениума». Мы встаем, я его держу, делаем вид, что ничего не происходит, и выходим из зала. Я довожу его до туалета, мы входим внутрь, он моментально теряет сознание и падает. Господи Боже мой!

Дальше начинается тихий ужас. Просто какая-то пленка ретроспективы безумная. Скорая помощь, его везут в больницу, доступ к нему невозможен. Но самое страшное, что он на глазах у всех начинает раздуваться, как пузырь. Мы бегаем, врачи что-то решают. Я сижу там, как ненормальная, не верю тому, что происходит, а в это время он растет прямо на глазах. Они назначают операцию на следующий день, на 19:30. Я сижу рядом с ним, он продолжает раздуваться. На следующий день опять приходят врачи и переводят его в реанимацию. Они пытаются сделать все самое лучшее. Врачи очень хорошие. Меня отпускают на несколько часов в гостиницу поспать.

Я сплю, возвращаюсь в больницу, прошусь в реанимацию. Мне не разрешают. Говорят, что он в коме. Спрашивают: «Зачем вам надо к нему войти?» Я говорю: «Мне нужно, потому что я должна с ним поговорить». Врачи говорят: «Вы сумасшедшая? Он в коме, мы повторяем вам; он в коме, с ним нельзя поговорить». Я в ответ: «Хорошо, но я-то поговорю». Они не стали со мной спорить, один врач на виду у других просто вот так у виска покрутил пальцем. Но они таки одели меня в скафандр… Я так благодарна врачам латышским, которые меня послушали и позволили мне эту роскошь, это было нелегально.

Макс был невероятного объема. Он продолжал раздуваться. Я такого никогда не видела. Это было страшно. Я пыталась сделать вид, что ничего не происходит, подошла к нему очень близко и спросила: «Макс, они тебя будут сейчас оперировать. Что ты хочешь?» И молчу. Люди наблюдают за нами через стекло. Я повторяю: «Скажи мне, что ты хочешь? Что я должна сделать?» И вдруг этот, простите за выражение, полутруп в коме произносит слово одно: «Хоум» («Домой»). Я в скафандре выскакиваю и говорю: «Мы отменяем операцию, он хочет домой». Они возражают: «Вы сумасшедшая, он скончается, он умрет». Я говорю: «Я заказываю самолет».

Дальше все происходит крайне быстро. Звоню его лучшему другу Геро фон Боему: «Нам нужно срочно в Мюнхен». Тот заказывает медицинский самолет. Но оказывается, что ровно в 19:00 аэропорт в Риге закрывается, самолеты не приземляются и не вылетают. Я бегу к Никите Михалкову, поднимаю всех людей. И вот здесь играет большую роль Боря Тетерев, который каким-то непонятным образом договаривается, чтобы открыли аэропорт и чтобы частный медицинский самолет из Мюнхена посадили. Самолет прилетает в час ночи. Боря Тетерев рядом со мной. Я была уверена, что я полечу вместе с ним, но в самолете было два врача и не осталось больше места. И таким образом Макс улетел с врачами в Мюнхен.

Но до этого я ломала себе голову, что для него «домой»? Вы можете себе представить человека, который родился в Австрии, живет одновременно в нескольких странах: Швейцария, Германия, Австрия, у него там самое любимое место на земле, где просто лес и ферма. Или Лос-Анджелес?.. Куда его везти? И я поняла, что все-таки для него дом будет в Мюнхене, и угадала, потому что с очень хорошими врачами пришлось иметь дело. Мюнхенские врачи меня похвалили и сказали, что если бы его в Риге разрезали, то он бы умер, потому что с таким диабетом шанса на то, что ткани срастутся, почти нет.

В Мюнхене сложилась самая противная ситуация. Даже не хочется об этом говорить и вспоминать, но надо, потому что эта ситуация изменила его психическое состояние окончательно, просто развернула на 180 градусов.

В нашем доме около девяти месяцев шел серьезный ремонт, из него все было вывезено на хранение. А когда ремонт закончился, Макс не захотел возвращаться: «Ну мы же выехали, когда все поставили на реконструкцию, сейчас это все так сложно разбирать и поставить обратно, а, перебьемся».

В итоге когда я привезла больного Макса в Мюнхен, то сама оказалась просто бездомной по-настоящему. Не только бездомная, но и совсем одна. И почему-то без копейки денег. Меня бросили все – все его секретарши, продюсер его кинокомпании «Мюнхен Фильм Групп»… Мария Шелл жила далеко, а мне надо находиться рядом с больницей, и я остаюсь в районе Харлахиньг, где и больница, и офис кинокомпании. Это была большая территория, красивая, с несколькими комнатами и небольшой кухонькой. Я пришла и просто забрала офис. Это был октябрь месяц. Так как Макс находился в коме очень долго, я все это время ютилась на диване в офисе, там было безумно холодно, не топились батареи, и я чуть не сдохла.

Врачи всем сказали, что из этой комы он не выйдет никогда или выйдет овощем. Это был приговор. Поэтому к кому бы я ни побежала, никто даже пальцем не пошевелил для меня. Эрна Бамбовар, его лучшая подруга, его агент много лет, столько денег на нем сделала: «О, это так страшно, я даже говорить об этом не могу…» Хорошую помощь я получила! Или эта его отвратительная продюсер киностудии, не хочу упоминать ее имени… Я вдруг увидела, что в компании Макса ничего не происходит для его бизнеса, в офис не проходят никакие звонки, факсы не работают, а эта Марго продолжает сидеть в его офисе, платит огромные деньги за аренду из кармана Шелла, катается на роскошных мерседесах. Я поняла, что она просто сидит в его офисе и занимается своими проектами.

Каждый день я приезжала в госпиталь, каждый день. Утром меня пускали в реанимацию на 5 минут, где он лежал, подключенный к аппаратам. И вечером на 5 минут. Я с ним разговаривала. Он был в коме. Я знала, что он меня слышит. Меня вызывали к главврачу три раза и говорили: «Мы должны отключить его от аппарата. Он не выйдет из этой комы. А если выйдет, вы же не хотите урода?» Я сказала, что не могу принять такого решения, потому что это значит убить человека. А я знаю, что он меня слышит, и я его вытяну.

И опять вспоминаю закон Вселенной – закон притяжения. Я настолько в это верила, я знала, что своей любовью, своей преданностью человеческой я его подниму, знала, что я спасу его жизнь, знала, что он будет жить. Так странно все в жизни бывает. Сначала меня тиранила мама, потом Макс, но я готова была все отдать, чтобы он выжил.

И ровно через два месяца он вдруг открыл глаза. Я находилась с ним в этой реанимационной палате. Помните историю в Лос-Анджелесе, когда после двух моих «смертей» врачи сказали: «Русскую женщину убить невозможно»? А охреневшие немцы сказали: «Русскую женщину остановить невозможно».

Макса перевели в обычную палату. А дальше я открываю окно, начинаю делать ему массаж, пытаюсь снять плохую энергию, БОЛЕЗНЬ и ИНФОРМАЦИЮ… Итак, я работаю с энергией, пытаюсь ее вытащить из тела и «выгнать» из палаты. Но я не знаю, чем занимаюсь, меня этому никто не учил, я невежа – аматер… но я точно чувствую и знаю, ЧТО сейчас ему необходимо… «А может быть, это просто любовь?» Макс сказал, что такого массажа и таких прикосновений он никогда в жизни своей не ощущал, и что именно этот массаж вернул его обратно к жизни. Меня как будто вели через космос, или ангелы-хранители спустились, или Господь Бог. Я по сей день не понимаю, что это было, но вот этими руками вытягивала из него болезнь и вышвыривала в открытое окно… И вдруг именно в этот момент без стука открывается дверь, и там стоит врач. Я резко дернулась, не хотела, чтобы кто-либо это видел. И вот эта вся «чернь» энергетическая, которая находилась между моих рук, как будто ударяет мне в диафрагму. Я испугалась. И все ЭТО взяла на себя… Я же непрофессионал. Я же не знаю, как это делать. Хотела помочь… Господь вел.

И начинается что-то невероятное. У меня поднимается температура до 39,9. Сразу. И я просто начинаю погибать, просто умираю… Звоню Крис в Альпы: «Я не могу идти жить в этот офис, там очень-очень холодно. У меня 39,9. В больнице не останусь». Она испугалась, потому что она такого голоса никогда не слышала. Она сказала: «Я выезжаю». Она была в Альпах, она была в Австрии. «Я выезжаю. Через 4,5 часа буду там, дождитесь меня просто».

Макс ничего не понял. В его сознании осталось только одно: я его предала, потому что, когда он очнулся, я исчезла, вместо того чтобы быть с ним рядом. Крис меня везла в Альпы. По дороге на заднем сиденье машины с температурой 40,2 °C трясущимися руками я написала:

Дома я упала в постель и оказалась без движения на две недели. Что со мной происходило, я не помню. Я пыталась Максу потом рассказать, как я приезжала к нему в больницу, как я два раза в день около него сидела, как я с ним разговаривала, но переубедить его было невозможно. То, что случилось, то, что он увидел, для него было предательством. Вы представляете, какая судьба у меня? И доказать никому ничего было уже невозможно… С этого момента Макс изменился. Он стал другим человеком, стал по-другому ко мне относиться – как к предателю, и все хорошее, что было между нами, он зачеркнул.

9. «Я встретил женщину». Первое письмо Максу

Мы сидим на олигархической даче моей любимой подруги Оксаны, единственной женщины, которую я по-настоящему любила. Не физически, нет. Я сильно не люблю женщин, а в данном случае случился контакт. У нее было четверо детей, которых я тоже любила, и они меня любили. Мы находились в Серебряном Бору. Это была изысканная артистическая тусовка.

Я сидела со своим другом музыкантом Гермесом, очень интересным молодым человеком, который был на 10–12 лет моложе меня, с роскошными зелеными длинными волосами, которого я любила как друга, и мы разговаривали по поводу нашего проекта. В это время передо мной появляется молодой человек с длинными волосами, который говорит: «А можно я присяду рядом с вами, посижу? От вас идет такое излучение, как от самого солнца, мне очень хочется с вами побыть. Я могу сесть на диван?» Я говорю: «Конечно». И на ушко Гермесу: «Я его сейчас отгоню и продолжим». Надо знать сарказм Гермеса, который повернулся ко мне и сказал: «Ну разве таких отгоняют?» Я вдруг его услышала очень хорошо, как друга. Поворачиваюсь, вижу, что сидит с длинными кудрявыми волосами молодой Киану Ривз, когда он играл маленького Будду, помните? Открываются ворота, и принц Сиддхартха выезжает за пределы царства. Один в один. И мы с ним разговорились. Было очень занятно. Как я благодарю Наташу за то, что она это сделала, я вам передать не могу.

И вот всем надо расходиться. Я прощаюсь с Оксанкой, что-то записываю. Парень стоит рядом. Я поднимаю на него глаза и говорю: «Ну что, вы хотите мой номер телефона и боитесь спросить?» – «Да». Я записываю номер телефона, отдаю и покидаю дачу.

На следующий день, прямо перед отлетом, я получаю сообщение: «Добрый вечер, Наташа. Это Саша со вчерашней дачи. Когда Вам удобно было бы со мной поговорить?» И когда я прочитала «со вчерашней дачи», то оценила деликатность, с которой он о себе напомнил. Мне настолько понравилось это выражение. И уже в Австрии, на следующий день утром, до того, как Макс мне озвучил новый ужас, я подошла к зеркалу, посмотрела себе в глаза и сказала, погрозив пальцем: «А этого мальчика я не позволю тебе пропустить и растоптать, запомни мои слова, Наташа, будет так». Видимо, я что-то предчувствовала, считывала ситуацию…

Я прилетаю домой, в Австрию, на нашу любимую гору с пиком. Встречает Максимилиан. Сзади в машине сидят Митенька и Настенька. Это 2001 год. Ноябрь месяц, конец. И мы едем домой. Ехать надо ровно час. Я кладу руку на его руку. Мы долго не виделись. И вдруг Максимилиан медленно и спокойно убирает свою руку и кладет ее на руль, жестко-жестко и жестоко произносит одну фразу: «Мы поговорим обо всем завтра». Я понимаю, что это конец. В машине зависает настолько жесткая пауза, что детей моих начинает трясти. У нас повисает тотальное молчание. И здесь можно вспомнить моего любимого композитора Альфреда Шнитке, который Максимилиану говорил: «Я свою миссию на земле не выполнил, а миссия моя – написать музыку тишины. Вот знаете, когда идет война, все взрывается, а после атаки наступает тишина. И вот эту тишину я так и не написал».

Я не знаю, написал он ее потом или нет, но именно такая тишина зависает в машине. Мы приезжаем домой. Спать, конечно, невозможно. На следующий день мы встречаемся. Максимилиан приходит ко мне, просит няню уйти с детьми. И все было очень-очень коротко. Он сидит и говорит: «Я встретил женщину. Она простая, примитивная, некрасивая и неумная. И я останусь с ней».

Первая реакция моя была такая: он хочет, чтобы я ревновала. Макс – аристократ, заядлый холостяк, в которого были влюблены почти все женщины планеты. Достаточно вспомнить иранскую принцессу Сорайю, они прожили три года. Не будем перечислять всю эту мозаику и красоту. И вдруг Элизабет? Этого не может быть… Он меня обманывает… Я не то что была в шоке. Меня просто не стало. Я не знаю, что со мной было. Опять возникла тишина Шнитке… И никто меня не мог растормошить.

Через несколько часов звонит телефон. Снимаю трубку. Звонит моя подруга Марина Тагер, которая была одним из крупнейших финансистов России, и спрашивает:

– Что ты делаешь?

И вот молчание шнитковское впервые было нарушено. Я заплакала.

– Что с тобой?

Я ей коротко объяснила.

– Мы едем.

– Кто мы?

– Потом узнаешь, мужик один.

Она очень любила мужчин, обожала, они отвечали ей взаимностью. Заходит в дом ко мне с роскошным мужиком. Это был мэр небольшого города, крупный политик и известный винодел. От них идет такая сумасшедшая энергия любви. Они занимаются любовью, это чувствуется, они такие счастливые, они влюблены друг в друга. Такая обалденная энергия, Вселенная спасает, Господь Бог. Они заходят, увидели меня, говорят:

– Садишься в машину и едешь с нами.

– Куда мы едем?

– К Пинки.

Я так испугалась этого слова, потому что «пинки» переводится как розовый.

– Какой еще Пинки? И почему я должна ехать к Пинки?

– Ты потом все поймешь, я не оставлю тебя на этой горе.

У меня не было сил и энергии протестовать. Я поехала к Пинки. Я очень хорошо помню, как я оделась: платье шифоновое в пол бело-оранжевого цвета, не знаю почему, мужские военные сапоги из страусиной кожи, и на мне была роскошная норковая шуба до пят, с алой подкладкой.

Мы садимся и едем. Подъезжаем к Грацу, одному из самых красивых и культурных городов Австрии. Мы едем через роскошные горы, оказываемся в районе особняков, начинается очень красивый бордовый с золотыми пиками забор, которому нет конца. Марина говорит, что мы приехали, но мы продолжаем ехать вдоль, и вдоль, и вдоль этого забора. Потом сумасшедшие огромные ворота. Ворота открываются. Мы оказываемся в каком-то бесконечном пространстве, все вокруг в новогодних украшениях, с огромной каретой, подсвеченной лампочками, с сидящим в ней Дедом Морозом, с рождественскими оленями. Иллюминация как в Диснейленде. Я такого никогда не видела. Мы подъезжаем к аристократическому дворцу, который напомнил мне наш с Максимилианом дом в Мюнхене. Дверь открыта, мы заходим. Красивая лестница. Они меня ведут почему-то вниз. В подземелье. Они ведут, а я думаю: почему в таком роскошном доме мы идем в подземелье? Мы оказываемся в большом красивом пространстве, с таким потрясающим современным ремонтом, какого в нашем с Максом особняке не было. И я обратила внимание на маленькую сцену. Там уже стояли готовые инструменты: барабаны, гитары… Справа почему-то находилась витрина, и в ней была огромная коллекция гитар. Потом я узнала, что Пинки коллекционировал гитары, и там даже была гитара Мика Джаггера.

Слева огромный удлиненный стол, как всегда в Европе. Там сиденья как скамеечки, обитые шерстью или хлопком. В конце стола, как на троне, возвышается мужчина – очень красивый, с длинными волосами, в красном кашемировом пуловере, не в красном, в алом, как подкладка на моей шубе. Я почувствовала к нему притяжение. Он был добрый. Он был красивый и очень могущественный. А над головой рождественский венок с красными свечами, как корона. Одна из свечей уже горела, был

конец ноября, начался Адвент. Свеча освещала его могущественное лицо. И он сидит такой, просто король. Меня приглашают сесть рядом. Марина смеется, они разговаривают, я не могла въехать, в чем дело. Потом Марина встает: «Разбирайтесь здесь сами, ребята». Забирает своего мужика, и они поехали понятно чем заниматься.

Мы остаемся вдвоем. Я почему-то начинаю ему рассказывать свою историю, как я здесь оказалась и что произошло. Он начинает делиться своей. Почему со мной, с человеком, которого он совершенно не знал? Мы оказываемся внутри магического колпака доверия. И он вдруг начинает мне рассказывать, что продал одну из своих очень серьезных компаний: «Я продал компанию, получил огромные деньги и встал перед колоссальной проблемой – как поступить правильно с налогами? И я понял, что хочу спать спокойно, и заплатил все сполна». У меня от этого еще больше притяжения. «Но я не сплю, я думаю: как я могу завтра проснуться и не пойти к своему самолету, не полететь по каким-то делам? Я думаю: а чем я буду заниматься? А еще от меня ушла моя потрясающая жена, потому что я очень люблю женщин, а она просто не выдержала…» И опять возникает удивительное молчание, которым, наверное, сказано было больше, чем вслух, спасибо возникшему доверию.

Только потом я узнала, что он магистр экономических наук, что его имя Альфред Валь, что его семья одна из самых крупных в печатной индустрии Европы, что эта уникальная семья подарила городу Грацу самые красивые здания. Одна из фабрик с колоннами стала библиотекой города Граца, другая фабрика превратилась в университет. Одну подарил его дед, другую – его отец. Моя подруга Марина была его партнером по России, когда они объединили усилия, то стали одним из самых успешных международных бизнес-тандемов. Маринка приобщила его к кругу российских олигархов, он наслаждался этим до бесконечности, поэтому очень любит Россию и верит в нее.

А тогда, сидя с ним рядом, я не знала того, что этот человек сыграет уникальную роль в моей жизни и судьбе. Что он красной ниточкой пройдет и подложит соломку туда, где будут проблемы – и с Максимилианом, и с моим сыном, и с моей дочерью, и т. д. и т. п.

Вечером он поступил безумно красиво. После двух с половиной часов, которые мы провели вместе, он позвонил Максимилиану: «Приезжайте, заберите Наташу, так случилось, что она у меня в гостях». Макс был в шоке. Почему в гостях, почему он не знает этого человека? Он приехал, увидел забор, увидел дом, весь этот Диснейленд, просто охренел от того, где он оказался. Макс забрал меня в машину и стал очень уважительно ко мне относиться.

На следующий день Макс уезжал в Вену к своей возлюбленной.

На съемках в Майами с детьми

Наш первый приезд с Максимилианом в Голливуд для вручения приза Майклу Джексону

Макс в своем трейлере на съемках с Марлоном Брандо

Просто дома

Беверли-Хиллз, семья вместе в доме, который я приобрела

В Беверли-Хиллз

Пляж Зума-Бич

Я попросила няню купить самый роскошный букет цветов, что она и сделала. Именно этот букет я отдала в руки отъезжающему Максимилиану и попросила передать цветы его возлюбленной от меня с фразой: «Добро пожаловать в семью». Развернулась и пошла. Макс остался стоять как парализованный, я видела это со второго этажа. Потом он метался с этим букетом как с писаной торбой, не знал, куда его положить. Минут через пять сообразил спрятать цветы в багажник. Я точно знаю, что цветы от меня он не подарил… Но вернулся от нее через несколько дней с ответом: «Ваше приглашение меня не интересует, мне нужен статус».

Мне стало очень грустно, я взяла Макса за руку и сказала:

– Макслинька, бедненький ты мой, там, где нужен статус, нет места любви!

– Ты просто ревнуешь, ты даже не спросила, сколько ей лет!

А я так никогда и не спросила, сколько ей лет, и это его бесило. В этот момент я поняла, что его надо спасать, и начала писать ему письма.

3 декабря 2001

Первое письмо

Макс!

Я чуть не потеряла тебя.

Целых 7 лет провалились

куда-то…

Не было женщины более счастливой, чем Я, и, наверное, не будет, ибо нет мужчины больше, чем ТЫ.

У меня всегда был ТЫ,

До тех пор, пока я почему-то не заблудилась.

Я не знала, что это.

И только сейчас опомнилась и осознаю, где мы, что с нами и что я должна делать.

Я – РУССКАЯ. 7 лет назад случилось, может быть, самое счастливое за все 100 лет XX века – Россия начала обретать саму себя. Эпоха идеологического самоуничтожения русского народа закончилась.

И я почувствовала этот дикий зов крови своих предков.

Макс!

Я бесконечно люблю тебя, я ведь – настоящая.

Меня в России любят той самой великой любовью, которой любили твою великую сестру. Если бы ты видел глаза вот этих простых женщин и мужчин, которые меня любят, – я за этим приехала в Россию, это дает мне силы жить.

Ты понимаешь, моя Родина начинает все сначала, и нас, так любящих, так немного.

Некому, кроме нас, кроме меня, найти тот идеал, которым спасется Россия.

Талант дан человеку, и он за этот талант отвечает.

Ты дал мне право быть такой, достойной тебя.

Я очень виновата перед тобой.

Я очень виновата перед собой, я обокрала себя как женщину,

я не сумела взять, востребовать у тебя твою мужскую ласку.

Я не сумела дать тебе свою.

Ты благородно все перенес,

Ты был всегда бесконечно мудр, я была бесконечно глупа.

Меня бы оправдало, если бы я с кем-то флиртовала или в кого-то влюбилась.

Я себя просто заморозила.

Между зовом к Родине

и зовом к любимому мужчине я оказалась где-то посередине.

Я противопоставила эти 2 чувства.

Мне не хватило ума с самого начала как-то это объединить.

Ты не представляешь, сколько горя и страданий сегодня на моей РОДИНЕ.

Это ад предательств и преступлений.

Но именно здесь, как нигде больше в мире, есть стремление к духовной ЖИЗНИ. И мне кажется, что у меня еще есть шанс по-новому раскрыться и состояться, и мне нужна твоя помощь и любовь…

И я с радостью прошу у тебя этой помощи.

Я даже не знаю, в чем она должна выразиться, но я знаю, что никто в мире не сможет ТАК меня раскрыть и мне помочь. После гибели советской империи мир стал

ЕДИН, и здесь, в Москве,

в пепелище огня и крови, а не в придуманных американских ужастиках, выковывается великое понимание жизни и любви.

Я люблю тебя, Макс,

и я благодарна тебе за дочь.

которую ты мне подарил.

Ты – самый великий,

самый красивый

и единственный мой мужчина.

Какое это счастье, Макс,

что наши пути сошлись.

Самое великое, что есть в жизни, – это ошибки.

Из ошибок складывается

Рок, судьба.

Нам не дано сочинять свою жизнь.

Мы не влюбляемся, и мы не любим по заказу. Это то, что нам дает БОГ, и то, чем мы так неумело распоряжаемся.

Макс, я понимаю свою бесконечную неправоту перед тобой.

Я не могу смотреть тебе каждый день в глаза.

Я забыла, когда на меня смотрят с любовью.

Все время что-то надо.

Работа, талант разделяют людей, и сейчас ко мне пришло понимание, что это должно соединять нас.

Я не сумела донести до тебя тех великих переживаний и чувств, которые переполняли меня.

Я не сумела донести до тебя – свою любовь к РОССИИ.

Тебя, который снял лучший фильм[22] о любви, о Русской любви. Кто, как не ты! можешь понять меня???!!!

Ничто не определяет высоту таланта, как востребованность и необходимость.

Мне, глупой, надо было в тебе искать спасения, ответа на все вопросы.

Я пишу и все время думаю о тебе, как бесконечно я люблю тебя. Почему же, почему же я не стояла на коленях перед Этим алтарем ЛЮБВИ???

Жизнь так бесконечно коротка, ты всегда очень занят.

Ты много и удачливо работаешь.

А где же, где же твоя Наташа?

На первый взгляд, я приведу, наверное, неправомерное сравнение.

Сейчас в России борьба зла и добра достигла такого состояния, что чем дольше мы чего-то не понимаем и не делаем, тем больше погибает каждую секунду людей. Я вижу эту прямую зависимость нас и их.

Поэтому я создала в Москве фонд РУФИС[23] – каждый день в Москве заболевает 800 человек. Мы спасаем свое имя и память о себе в то время, когда в наших силах спасти конкретные жизни.

Макс! Талант – это самое великое богатство, и его нужно тратить на людей.

Я думаю, я ищу,

я люблю, я прошу помощи – будь

рядом…

ФСЁ.

10. Продажа дома в Беверли-Хиллз

Май 2004 года. Мы продавали семейный дом в Беверли-Хиллз

Дом располагался на холмах. Что такое «на холмах»? Это совершенно другая природа! Если в нижнем Беверли было больше пальмовых деревьев, то у нас стояли нерушимые божественные 200-метровые ели, березы. Это более европейская атмосфера. Там водилось огромное количество диких животных всех видов. Территория была огромна, она была одной из самых больших в Беверли-Хиллз. Территория включала довольно большой участок джунглей – «джунгля», как я ее называла.

Мы должны были покинуть то гнездо, которое я вила много лет, и часто думала, что если бы мне кто-нибудь когда-нибудь сказал, что мы будем вынуждены оттуда выехать, что мои дети лишатся своих комнат, у нас не будет места, где мы сможем встречаться и отмечать любимые семейные праздники, – я бы поспорила прямо на этот дом, что такого никогда не будет.

Мы с Настей искали новую недвижимость. Только вместе с ней, потому что для нее это было важно. Я была ограничена в деньгах, очень ограничена. Мы нашли четырехэтажный таунхаус с гаражом на первом этаже относительно недалеко от Беверли-Хиллз, потому что выехать из этого района было самоубийством. Таунхаус был новый, совершенно изумительно сделан, с лифтом, с четырьмя террасами. Я думала: «Вот какой рай на земле, широкое такое шоссе, главная терраса на первом этаже, вот здорово, цветами все засажу, просто будет у меня сад». Не тут-то было.

Когда мне показывали этот дом, я кое-чего не поняла – это было воскресенье, в 5 часов вечера, когда вообще не проезжает ни одна машина, да мы и не жили никогда в таких районах, как проспект Беверли-Глен. Когда же я там проснулась в первое утро после покупки, начиная с 05:30 утра рядом со мной по этому огромному шоссе катались грузовики, не просто машины, а грузовики. Две стены спальни, выходящие как раз на шоссе, были стеклянные от пола до потолка.

Насте дом очень понравился. Она выбрала себе третий этаж, там были две небольшие, но потрясающие спальни с поднятой крышей. Она могла подниматься к себе на этаж, даже не пересекаясь со мной. В этом я ее понимала. Если она прыгнет в лифт, то может подняться из гаража, и вообще никто не узнает, дома она, не дома. Я думала, ей будет хорошо, и это было основным аргументом при выборе дома.

А Макс всегда любил заниматься недвижимостью и, хотя мы находились в процессе развода, помогал нам в поисках. Он нашел малюсенький, безумно красивый домик в Беверли-Хиллз на любимом моем ColdWater Canyon, с садиком, с огромнейшими соснами на территории. Садик реально был совсем маленький, но мне бы хватило. Почему-то с огромным бассейном. Макс говорил: «Вот тебе твоя обитель». Гостиная была большая, потому что там стоял рояль, и я могла свой рояль тоже в этой комнате поставить. Все остальное было такое уютное. Короче говоря, я влюбилась в этот дом так, что меня трясло. Я сказала: – Макс, но этот дом гораздо дороже, чем таунхаус. – Я не хочу даже слышать об этом таунхаусе, это безумие, ты там сойдешь с ума, это просто безумие. Нам надо будет об этом как-то по-другому подумать.

Это означало, что Макс готов взять какую-то финансовую ответственность на себя.

Когда об этом услышала Настя, она дождалась возвращения домой (в не проданный еще дом в Беверли-Хиллз), отвела меня в сторону и сказала: «Я тебе этого в жизни не прощу. Я ненавижу твой Беверли-Хиллз, ненавижу! Я всю жизнь от вас зависела, только спуститься с этой горы занимает восемь минут, если у тебя нет машины, я всю жизнь зависела от тебя, от папы, от няни, от людей, которые меня спускали, потом поднимали. Это невозможно. А так, если я буду жить в центре города, я пешком могу пойти в центр, могу пойти в магазин, могу сделать все. Я могу сесть на автобус и уехать на океан, потому что к нему ехать всего 16 минут. И я не должна перед тобой унижаться, я взрослый человек. Как мы будем с тобой в этом домике? Здесь такое все малюсенькое, все слышно через стенку».

Если бы я знала, что, как только мы переедем в этот таунхаус, она сбежит в пустыню от меня к полусумасшедшему 300-килограммовому идиоту… Господи Боже мой!

Да, еще она сказала такую фразу: «Ты хочешь обменять квадратные метры на сад?» Я сказала: «Конечно, потому что самое главное – это сад, где поют птички, где ты можешь писать, где ты можешь делать все, ты там можешь жить, ты там можешь спать. Сад – это самое главное. Запомни!»

Сад – это место, где живет Бог. Да, это так. Свою последнюю ночь в нашем общем доме в Беверли-Хиллз я провела в саду. Пошла далеко, как всегда, в свою «джунглю». Чтобы в нее попасть, надо было пересечь большой бассейн, идти долго-долго по поляне и потом, попав на нее, долго подниматься наверх по лагам. На одной из них, самой большой, на высоте 10 метров, было мое убежище. Лаги были мне столом, и лавкой, и креслом – это было моим всем.

Я сидела, наблюдала и слушала эту божественную тишину, украшенную удивительной музыкой сверчков, которую так ценила в Беверли-Хиллз. Создавалось ощущение, что время остановилось. У нас на территории жили два оленя, семь енотов с детенышами. У меня жили утки в бассейне до тех пор, пока чистильщик бассейна мне не устроил скандал и не потребовал большей платы. Жила синяя птица счастья, которая прилетала каждое утро и будила меня. Своим звонким голосом она щебетала: «Мамуленька, где мои орешки?» – я давала ей орешки, и все было хорошо. Приходили койоты, но их я кормила в другом месте.

И вот я сижу на этой балке и внимательно смотрю, что происходит. Слышу шорох сверху. Поднимаю голову и вижу, что пришли все семь енотов с детенышами и сидят сверху. Все вышли и сидят надо мной. Я думаю: «Так, интересно». Мне еще в то время никаких таких мыслей не пришло в голову. Потом что-то черное, как черная энергия, с громким шумом передо мной ка-а-ак пролетит! Я по-настоящему испугалась. Потом поняла, что эту зафитилюрку устроил филин, который тоже там жил.

И вот в этот момент я начинала впервые в жизни понимать, что, наверное, животные все вокруг меня это делают для того, чтобы показать мне свою грусть и попрощаться. У меня потекли слезы. А глубоко внизу вдруг появилось очертание чего-то довольно большого, которое очень похоже на Винни-Пуха, такой мишка с ушами – сидит и не шевелится. Блин, думаю, это еще что такое? Вот этого мы еще не проходили.

У меня нет никакого страха. Животное сидит, не движется. Я на него смотрю. Мы так просидели пять минут. Животное сидело прямо там, на дороге, где я обычно хожу домой. Надо было что-то предпринять. Я взяла телефон, набрала Настю. Я хотела ей сказать: «Настенька, может, ты выйдешь во двор, половником ударишь по кастрюле, пошумишь, а то здесь какие-то медведи у меня сидят на территории». Но Настя не сняла трубку. И поэтому мне пришлось оставить ей сообщение.

В тот момент, когда оставляла это сообщение, я испугалась по-настоящему, что испугается Настя, у меня пошли мурашки и шарахнул адреналин. Сразу же, в эту же самую секунду мой «медведь» поднялся, очень медленно развернулся, ему было так грустно от моего испуга, вы не можете себе представить. Опустив голову, он стал уходить налево, в сад, и по его профилю я поняла, что это не медведь вовсе, а рысь. Да, на территории жила рысь. Нас предупреждали о том, что она выбрала именно меня. Нет проблем, именно так меня выбрали и олени. Но после того как за полгода они съели весь сад, я им сказала: «Знаете что, мои любимки, давайте-ка валите отсюда». Я с ними просто договаривалась. Я вообще со всеми договаривалась. И они каким-то образом меня считывали.

Мне стало ужасно грустно, и оттого, что я испугалась, все семь моих любимых енотов медленно стали уходить, филин затянул свою песню – у-у-у-у… Я, вся зареванная, благодарила Бога за эту обитель, где постоянно жила. Я никогда не жила в доме, я жила вот на этом бревне, огромном таком, комфортном. Я творила на нем, писала проекты, сценарии, составляла свои роли. Я же отшельница. Меня никто не мог там найти, мое место совсем не было видно. Ниоткуда. Подчас даже семья не знала, дома я или нет. Моя жизнь проходила в «джунгле», как у Маугли. И вот сейчас мне предстояло эту «джунглю» покинуть и поехать туда, где звенит металлом, железом, безумной информацией сумасшедший город под названием Лос-Анджелес.

11. Второе письмо Максу

Мой бесценный муж!

Максимилиан Шелл!!!

Я покажусь тебе безумно глупой, но и спустя 16 лет я могу сказать: «Я люблю, люблю этого человека!»

О каком разделении может быть РЕЧЬ? Позади нас – целый МИР, молодость, счастье, ДЕТИ, наши глупости и ошибки, позади нас – Вечность…

Милый! Сколько нам осталось еще впереди???

День, месяц, год? Дай Бог!!!

Мы должны считать СЕКУНДЫ – того, что мы рядом.

Понимаешь, у нас впереди – Нет времени ни на что.

только на ЛЮБОВЬ…

За то время, что мы вместе, – накопилось много непонимания, ты – благородный и умный. Я – глупая и наивная, я – женщина.

Я – русская женщина.

Я всегда боялась быть понятой неправильно, я стеснялась обратиться к тебе за помощью, я всегда хотела быть СИЛЬНОЙ в

твоих глазах.

Я не донесла до тебя свою БОЛЬ и свою ЛЮБОВЬ.

Ты – единственный мужчина в МИРЕ, который умел быть ВЫШЕ всего того, что рождало непонимание между нами.

Но сейчас пришло время, когда мы должны понять, откуда взялось это непонимание.

Ты встретил меня тогда, когда большинство мужчин заканчивают свой мужской ВЕК. Ты – ГЕРОЙ. Ты – первый раз именно в этом возрасте назвал женщину «своей», она стала твоей женой, и ты даже узнал счастье – ОТЦОВСТВА.

У тебя – двое детей, у тебя – твоя профессия, твое Призвание, которые требуют много сил и ВРЕМЕНИ, и у тебя – жена – актриса, которую на ее Родине, в самой культурной стране мира, считают ВЕЛИКОЙ.

Понимаешь, Макс, какая это ответственность, какое может быть РАЗДЕЛЕНИЕ?

Наверное, тебе нужно попытаться меня понять. Почему я не могу в любую минуту, когда захочу, увидеть ТЕБЯ, а у тебя есть время, и у тебя есть возможность, а я

НЕ РЯДОМ?

Я не могу попросить у тебя денег, моя гордость и глупость не позволяли мне донести до тебя, что в моей стране даже ПРЕМЬЕР-МИНИСТР РОССИИ получает официальную зарплату – 500

долларов в месяц.

Неужели ты к своим 70 годам не заработал денег, чтобы твоя женщина могла себе позволить прилететь к тебе в любой момент!!!

Твои секретарши и твоя прислуга получают БОЛЬШЕ, чем, как ты говоришь, ты можешь себе позволить потратить на свою жену…

Спасибо, что ты меня понимаешь, что я не могу без России и не могу без своей профессии. Спасибо, что понимаешь, что нет смысла, чтобы я сидела в Альпах. Когда я так нужна общественному ФОНДУ, так как от нас зависит, и в том числе и от меня, сколько человек еще погибнет или заболеет. В России я не только актриса, но и общественный деятель. Спасибо тебе, что ты всё это понимаешь!!!

Так какая у нас проблема??? Мы редко бываем друг с другом – согласно твоему графику и выделяемым тобой деньгам. Если бы я могла свободно вылететь в любое время к тебе – как только у тебя есть день, неделя, разве тогда возникли бы проблемы о разделении???

Значит, проблема в том, что я боюсь сказать тебе лишний раз о деньгах на билет К ТЕБЕ.

На отпущенные тобой деньги, когда я уезжала из Австрии вместе с детьми, на сегодняшний день истрачено в два раза больше – мы были с Настей и Митей вместе 1 месяц, а затем Митя остался еще на полтора месяца в Москве – я тебе обязательно привезу отчеты до копейки. и не для того, чтобы ты мне их вернул, а чтобы ты понял, на какие деньги я живу и как живу. Ты хотя бы знаешь, что у меня единственный выходной пиджак на сегодняшний день, который я купила 2,5 года назад в Лос-Анджелесе?.. А сколько денег стоит одеть взрослую дочку, которая тоже хочет быть красивой. А

Митя?

Мне стыдно, что я поднимаю эти проблемы, я все-таки пыталась, чтобы ты не особенно о них знал, но ты понимаешь – мне ОЧЕНЬ

ОБИДНО. У меня нет свободных денег на билет к любимому мужчине.

Макс, на любимых НЕ ЭКОНОМЯТ!

Отказываются от чего-нибудь другого. И если ты понимаешь, что у меня тоже должна быть своя актерская жизнь, то это, конечно, требует лишних расходов… Ты понимаешь – в этом проблема.

Ты очень благородный человек, и ты – глупый – решил, что у меня появился бойфренд, что мне интересны другие мужчины, что якобы я задумала устроить свою личную жизнь. и что разговор о России, об общественном фонде – это лишь отговорки.

Жаль! Но, наверное, еще не родился мужчина, который бы затмил моего божественного Макса.

Глупый! Ты так и не понял природы ЖЕНЩИНЫ – они никогда не любят самцов, они любят личности.

Мне повезло – я встретила тебя. Личность встречается так редко, что я нашла ее за ОКЕАНОМ.

Но это мое, наверное, личное дело. Раз ты не подумал о моих чувствах к тебе, они уже не вписываются в «график», и ты не принимаешь их в расчет, когда разговариваешь со мной. Но они есть, и я тебе благодарна, что есть мужчина, которого я люблю.

Итак, главное, что заставляло нас поднять проблему разделения, – оказалось БАНАЛЬНЫМ – это нехватка денег. И мое неумение тебе это объяснить, и твоя нехватка времени меня выслушать и самому догадаться.

Наша БЕДА состоит в том, что мы очень многое жизненно необходимое для меня – НИКОГДА не обсуждали. И одна из причин расставания с Гагариным – это моя неспособность выплачивать ему зарплату. А мне нужно, чтобы на меня работал человек в этом огромном городе, который бы выполнял роль и водителя, и секретаря, и пресс-агента, и менеджера, и люди, которые покупают продукты и хотя бы один раз в неделю убирают в квартире, – это же все стоит денег, и кто-то это делает – ты когда-нибудь у меня об этом спросил – как я выкручиваюсь???

Дома

Зума-Бич

В спальне

Счастливые времена. Сидим на лестнице с Настей

Отшельница-маугли Наташа в своем настоящем доме высоко в джунглях, вдалеке ото всех

Моя первая машина

Насте 15 лет. 4 февраля, Макс находится с нами в доме на Беверли-Хиллз. Ровно через два месяца, 4 апреля, меня и Настю выселят из этого дома

Последний день в нашем семейном доме

Ты понимаешь, у меня есть КОРОЛЬ – не принц, КОРОЛЬ, а я кручусь как ЗОЛУШКА – знаешь, как обидно???

Дорогой мой!

Но и это не проблемы, из-за которых мы должны друг на друга обижаться и тем более расставаться. Мне очень обидно, что я не могу донести свою любовь и тепло до тебя из-за нехватки денег. Эту проблему нужно простить, и понять, и решить, ты же

КОРОЛЬ.

Но у нас есть проблема и ГОРЕ – ты, глупый, подумал, что я хочу уехать в Россию и поэтому увезла Митю с собой и так надолго, даже оторвав его от учебы.

Когда мы были в Альпах, ты даже не заметил, что происходило со мной: я узнала самое страшное – что мы с тобой теряем сына.

К моменту моего приезда он уже 3 месяца сидел на страшном НАРКОТИКЕ. И я его остановила, и все, что было в моих силах, я сделала, чтобы остановить его от этого в России. Ему необходимо было оторваться от своей возлюбленной, употребляющей эту гадость!

Я понимаю, что он уже взрослый и мы можем от него просто отмахнуться, и ты лично будешь его хоронить – с какой совестью?

Ведь Митя сам отвел себе этот срок – 2 года, если бы он не остановился.

Мальчику необходимы сейчас наша любовь и поддержка – если бы ты знал, как он тебя боготворит. Неужели он ошибается???

Ему нужно жить в Вене, заканчивать школу экстерном и профессиональные курсы по музыке – ему нужно дать возможность вести взрослую жизнь – неужели мы такие беспомощные, что не можем это обеспечить? Вот это проблема, а не РАЗДЕЛЕНИЕ?..

А наша дочь???

Которая вынуждена жить с Крис, которая ее бьет оттого, что сама безумно несчастна и одинока, а бедная Настя боится сказать ПРАВДУ своему собственному отцу, который ей не поверит и назавтра уедет, рассказав об этом Крис, и Настя потом останется с ней наедине.

Так ты хоть знаешь, что все проблемы Настиных страхов и невозможность уснуть одной в комнате = во взаимоотношениях с Крис. Настя заслуживает учиться в той школе, которую она сама выбрала, с детьми, которые хотя бы соответствуют ее интеллекту. И не нужна ей жизнь с крестьянами и свиньями по 8 месяцев в году – ведь она сейчас формируется, все это уже сейчас плохо сказывается на ее мировоззрении.

Откуда в ней найдутся твое благородство и интеллигентность, если у нее крестьянское окружение???

Как могло так случиться, что вот уже почти 6 лет мы проживаем по 8 месяцев в неприспособленных условиях, когда в Лос-Анджелесе бессмысленно простаивает дом + три машины + 30.000 долларов только оплата бизнес-менеджеру, которая сейчас выписывает только несколько чеков за эти деньги в стране, в которой мы не живем?

Не отсюда ли Митино состояние – чему он мог еще научиться у крестьян за это время???

Не произойдет ли то же самое с Настей, ведь только ВЕЛИКИЙ СМЫСЛ существования, который приобретается при хорошем окружении и образовании, защищает от такой беды, как праздность и наркотики.

Вот это настоящие проблемы, и нам надо их решить.

Макс, это не так все сложно и страшно.

С нами что-то произошло. Я думаю, нам хватит сердца и любви друг к другу, чтобы разобраться во всем и решить все проблемы.

Я умоляю тебя, я люблю тебя – услышь меня.

Услышь свое сердце,

ты взгляни на свой график, есть ли там место для твоей жены, сына, дочери, для твоей семьи.

Макс – нет между мной и тобой ни мужчины, ни женщины, есть

только непонимание.

12. Разводиться надо уметь

Не хочется возвращаться в декабрь 2007 года. 20 декабря или 21. После двадцати одного года совместной жизни мы ехали разводиться. За мной приехал наш с Пинки адвокат. Он приехал рано, в 06:30 утра, потому-то Пинки настоял, чтобы меня забирали из его особняка, который находится недалеко от Граца. Как символично, тот же самый забор – бордовый с золотыми пиками. Пинки разместил меня в изумительном гостевом доме, стоящем отдельно на огромной поляне. Тот самый дом, где мы первый раз встретились с самим Пинки и куда Макс приехал меня забирать. Мы доехали до Вольфсберга очень быстро, еще и ждали полчаса. Двери суда открылись в восемь. Макса привез его адвокат Ниахаус. Процедура была быстрой, мы подписали документы, и все закончилось меньше чем за 30 минут. Оказывается, 21 год совместной жизни может закончиться меньше чем за 30 минут?

Дальше представьте себе картину. Мы вчетвером выходим из здания. Понурив головы, не общаясь и не сказав никому ни слова, мы с Максом идем к его машине. Он заводит мотор, и мы медленно начинаем отъезжать, поворачиваем головы и видим двух совершенно ох… евших адвокатов с круглыми глазами, с абсолютным непониманием происходящего. Мы даже не попрощались и не сказали им спасибо.

Мы поехали домой в Альпы. И тут звонит Пинки:

– Срочно прыгай в машину и приезжай ко мне на виноградники.

– Что-то случилось?

– Случилось. Я совсем забыл, сегодня же открываются границы и в Мариборе (Словения) будет огромный салют и празднование.

Я хочу обратить внимание на то, как был одет Пинки. Я таким его не видела никогда. Считаю, что это тоже какое-то сказочно-божественное провидение. Он всю жизнь обожал спорт. У него дома куча спортивных машин и 10 мотоциклов Harley-Davidson. Он всегда такой элегантно-спортивный. На улице было 25 градусов. Вдруг передо мной появляется абсолютный боярин: пальто в пол из кашемира, огромный воротник до пояса и такая же шапка-папаха из бобра. На мне было два пуховых пальто.

Раздается салют, все пьют шампанское, из глаз моих катятся слезы, я практически рыдаю. Пинки говорит:

– Что с тобой? Такой большой праздник! Как ты можешь? Как ты смеешь?

– Когда мы с Максом поженились «вопреки всему и несмотря на»… мы решили, что у нас есть миссия – объединить Восток и Запад. Мы хотели доказать всему миру, что брак между Востоком и Западом возможен. И вот сегодня, в день нашего развода, через 21 год после нашей свадьбы, границы наконец пали.

Мы провели замечательное Рождество все вместе с Максом, Митей и Настей, как всегда, на втором этаже дома Марии. С огромной елкой. А 30 декабря Макс уехал в Вену к своей возлюбленной Элизабет Михич.

(Никогда не забуду, как на похоронах Марии Элизабет гордо сидела, медленно поворачивая голову направо, налево. Изображала из себя царицу. Отпевали Марию в местной маленькой очень красивой церквушке. Ее положили рядом с их мамой. Мне было очень грустно.

Мы все выходим из церкви во двор, а там маленькая калиточка. Господь сводит нас с Элизабет в этой калиточке. И вот здесь я первый раз срываюсь. Мы с ней никогда не общались. Я смотрю ей прямо в глаза и тихим голосом говорю: «Девочка моя дорогая, вы хотя бы представляете ту цену, которую вам придется заплатить за разрушение нашей семьи? У вас сейчас есть возможность попросить у меня прощения».

На ее губах вижу снисходительную усмешку. Я прохожу в калитку первая.

Ночь 1 января. Я сплю. В 02:30 слышу звук подъезжающей машины. Подбегаю, открываю красную дверь балкона, выскакиваю и вижу, что это машина Макса, который едет в свою избушку. Ничего не понимаю, заснуть больше не могу.

На следующий день без предупреждения с визитом ко мне приходит Макс, садится очень грустный и задает мне вопрос:

– Откуда ты все это знала?

– Макс, ты о чем?

– Ну ты же сказала, как скандально произойдет наш разрыв, ты же меня предупреждала.

Я ничего не знала, но предположила, опираясь на то, что я о ней знала: «Женщина с такими амбициями только так может поступить».

Он сказал: «Все кончено, я туда больше никогда не вернусь».

Господне провидение!

И наконец Макс рассказывает: «Она рылась в моем письменном столе и нашла там письмо от Ивы, где она объяснялась мне в любви и сказала, что отменила свадьбу, потому что посчитала нечестным выходить замуж, если она любит другого человека».

Но самое интересное в другом. Макс говорит: «Я не помню, кто эта Ива?».

Я въехала в эту историю сразу. Мне известно, как Макс работает, насколько он погружен в то, что происходит «на сцене». Он реально может никого не помнить. А Элизабет устроила такой скандал, что и говорить об этом не хочется. Не исключаю, что она пыталась поднять на Макса руку. Ха!

А я Максу и говорю с легким таким сарказмом: «Ну так, может, вам с Ивой познакомиться?»

Ровно 15 января этого же года он приглашает Иву в Мюнхен в оперу!

А в начале февраля мы все впятером (и у меня есть эти фотографии) отмечали свадьбу Мити в Швейцарии. Мы потусили вместе 4–5 дней, и они уехали. Я осталась с Митей, потому что мы пригласили Максима Дунаевского и решили второй раз отпраздновать свадьбу. Ровно через два дня поехали в аэропорт и встретили Максюшу. Он прилетел с женой Маринкой, с которой у нас были потрясающие отношения. Она называла меня президентом общества бывших жен Максима Дунаевского. Мы проводим три потрясающих дня: путешествуем, развлекаемся, все время смеемся, и в конце всего этого юная жена Мити Амелина, красавица, дочь французской аристократки, говорит при всех: «Хотела бы я стать такой, как Наташа. Развелась с мужем и через несколько дней тусуется с ним и его новой герлфренд. Потом приезжает ее первый муж, с которым она в разводе уже 25 лет, и мы опять тусуемся вместе!»

13. Бабушкины секреты

Когда забрали деда в 1939 году и он впоследствии очень быстро «ушел», как написали, «от воспаления легких», бабушка осталась на руках с двумя детьми: с мамой, которой было девять лет, и дядей Юрой, которому было шесть. Когда пришла война, она работала на фабрике слуховых аппаратов. Там и сама потеряла слух.

Она мне рассказывала немножко, когда у нее было хорошее настроение и когда из нее можно было что-то выдавить.

– Да, Наташа, жизнь была тяжелая, ты же помнишь эту печку, которую нужно было топить? Так вот, мы дрова воровали. А было так. Я, как самая красивая, молодая…

Песни бабушка хорошо пела, играла на гармошке, ее вызывали к начальству, она им играла, они обожали ее слушать. Пока она играла начальству и охране, одни девчонки бежали снаружи фабрики, а другие изнутри перебрасывали поленья им через забор. Если бы их взяли. Охрана там была с пистолетами, серьезная охрана. Это кино. Этими дровами бабушка топила комнату, в которую ее выселили с двумя детьми после ареста деда.

Замуж она больше не вышла. Тему про ее мужа, моего деда, мы никогда не поднимали. Меня это сводило с ума. Я говорю: «Ну что ты, расскажи мне про род по-честному, про дедушку, я знаю, что ты что-то скрываешь. Сталин умер в 1953 году, столько лет прошло уже». – «Нет, это вы так думаете. Доченька, – она говорила, – это ты, доченька, так думаешь. В одну секунду все вернется не успеешь глазом моргнуть».

Все самое сакральное она рассказывала только моему боевому другу и менеджеру Сергею Гагарину, который и жил несколько лет в ее квартире. Она ему признавалась во всем. Ее лучший друг был Сережа.

Мама моя его ненавидела, она ходила в его комнату и все время проверяла простыни: где же мы с ним трахаемся? Она никак не могла найти, где мы с ним трахаемся. Так и не нашла. Макс тоже был уверен в этом:

– Это твой секонд-хазбент, твой второй муж…

– Макс, он голубой.

– Знаем мы таких голубых!

– Макс, у него ВИЧ-инфекция.

– Вы все придумали.

Митя говорил: «У него правда ВИЧ-инфекция, я тебе гарантирую». Настя говорила: «Я знаю».

Сергей однажды ударился головой, и у него потекла кровь изо лба. Вы знаете, венозная кровь – это неопасно. Настя к нему бросилась на помощь, а он тогда не соображал, опасно – не опасно, как заорет: «Не трогай меня ни в коем случае, не трогай, уйди!» Понимаете? У него в голове: «Вдруг ребенок заразится?». Хотя это было невозможно. Представляете, какая сенсация? Сергей жил, инфицированный, в нашем доме в Беверли-Хиллз. Дети знали. Мне он долго не признавался, козел. Гораздо позже рассказал. Каждую ночь я ему говорила: «Ты идешь на свои голубые тусовки? Сережа, в один вечер, это серьезно, ты приедешь оттуда больным, я тебе об этом говорю здесь и сейчас. Ты скрываешься от меня, я тебя не ревную, ты свободный человек. Ты в пять утра садишься в машину и уезжаешь, но долго ты так не протянешь, придешь опять ко мне, упадешь в ноги, все это так и будет».

Митька с ним как-то на пляж поехал, к океану, и там высказал ему все: – Ты что делаешь с матерью? Ты не видишь, что с ней происходит? Ты хотя бы понимаешь, чувак, она же «сверхчувствак». Она понять не может, что случилось, но она все чувствует. Ты нам сказал, что ты ВИЧ-инфицирован, мы все это уже неделю в себе носим, матери не говорим, она сходит с ума, она нас задолбала, она же в невменяемом состоянии находится.

Вот тогда он мне признался. Ну, ладно. Просто вспомнила.

Самое главное, бабушка сказала Сереже три вещи: моя мама, когда была беременна, травила меня до трех месяцев три раза; что моя мама в три месяца принесла меня к бабушке и сказала: «Ты берешь ее или отдаю в детский дом». Нормально? Она рассказала правду про прадеда, про аристократическую принадлежность: дед был графом, его фамилия была Соколов. Бабушка была крестьянкой у него в усадьбе, и дедушка женился на ней.

14. Уход бабушки

Хочется провести параллель между моим любимым учителем и моей любимой бабулей.

Батюшка Власий, несмотря на то что он был настоятелем Боровского монастыря, божественным человеком и учителем, также был монахом-схимником (он практически никогда не выходил из состояния молитвы). Моя бабуля также все время молилась. Помните, я вам рассказывала про ее комнату с оранжевым абажуром, которую я так любила?.. Так вот, в углу этой комнаты располагались иконы. У меня осталась только одна икона, мне мама ее дала. Икона серебряная, досталась от моего дедушки, и она всегда стоит на столике рядом с моей постелью. У бабушки были иконы старинные, в золотых окладах, и одну из них, видимо когда дедушку забирали, она успела спрятать и забрала с собой при выселении. Эта икона была уникальной, очень красивой, под стеклом, в окладе. Она источала невероятную энергию… Утром, когда никто не видел, бабушка стояла на коленях и молилась. Я не помню, чтобы она ходила в церковь. Возможно, когда-то и ходила. Но я думаю, что она уже вошла в то состояние, когда внутри были «звенящие колокольчики» (молитва шла постоянно). Я вспоминаю, что даже в 90 с лишним лет она стояла в своей комнате в Дегтярном переулке, опершись на деревянную палку, и молилась минимум семь часов в день. Вы представляете? Стоя, в 95 лет!

Я помню, как я со своими прибамбасами обратилась к другу-олигарху, владельцу газеты «Спорт-экспресс», и он дал роскошный лимузин. Мы с бабушкой поехали в храм Христа Спасителя. Боже мой, как ей там не понравилось! Она посмотрела, Ей было все интересно… Но энергетически ей очень не понравилось. И она практически побежала обратно к машине. Еще я возила ее в церковь, которая была расположена рядом с Дегтярным переулком, маленькую и очень милую. Но в последние годы помню, как я к ней обращалась: «Бабулечка, давай в церковь поедем? А? Машинка приедет длинная, комфортная, мы в нее сядем, ты же это любишь, и мы поедем в церковь». А она мне отвечает: «А зачем мне в церковь? Неужели ты не понимаешь, неужели не чувствуешь, ОН здесь живет?» – и показывает на свою квартиру.

И это была абсолютная правда. Когда я к ней приходила, мне сразу же становилось легче, это было очень намоленное место. Я просто приходила, и у меня все расслаблялось, и все проблемы куда-то исчезали… И мне хотелось там сидеть, сидеть, особенно в комнате, где она спала. Я была в восторге.

А уходила она абсолютно здоровой. Где бы я ни была, что бы ни происходило, даже если я в то время находилась в Лос-Анджелесе или шли съемки в Москве, я всегда была с бабушкой в ее день рождения. Частенько бабушка заводила со мной один и тот же разговор. Подходила ко мне деликатно и говорила:

– Внученька, я устала. Это ты меня здесь держишь своей любовью и мешаешь мне уйти. Ты должна это понять.

– Бабушка, как тебе не стыдно? Тебе так много лет, у тебя все так хорошо, у тебя ведь ничего не болит, с тобой все в порядке. Ведь Господь тебя выбирает, Он именно тебя выбирает – ты же наш краеугольный камень, ты понимаешь? Последний из могикан. И ты мне об этом говоришь? Неужели ты за это Богу не благодарна?

Я ее как-то успокаивала, и она соглашалась. И в этом была какая-то загадка. На самом деле все было просто: смысл был в ее пребывании.

15 февраля, в свой последний, 98-й день рождения, она меня сажает, берет за руку и говорит: «Мне пора идти. Пожалуйста, отпусти меня, я очень прошу, не держи меня своей привязанностью! Ты мне мешаешь уйти. Конечно, до лета я поживу еще чуть-чуть. Но к концу лета я уйду, я тебя предупреждаю». Я услышала ее абсолютно. Я согласилась и приняла эту ситуацию. Бабушка сделала несколько кругов по квартире, на какое время исчезла в своей комнате (видимо, молилась), вернулась ко мне очень встревоженная, смотрит своим чистым детским взглядом: «А как же я могу уйти, если у меня ничего не болит?».

Бабушка была уникальным человеком. В 86 лет она сломала шейку бедра, оказалась недвижима, лежала в больнице. Самым большим страхом в ее жизни было остаться лежачей. Этого она боялась больше всего на свете: стать бременем для окружающих ее людей, и особенно для меня. Она сказала всем врачам в больнице:

– Я буду ходить.

– Каким это, интересно, образом?

– Я полежу полгода, и у меня все срастется.

– Вы должны недвижимо лежать. Понимаете? Вы должны лежать.

– Ничего страшного.

Она пролежала шесть месяцев, потом взяла свою клюку и, чуть-чуть прихрамывая, пошла. Вот так вот!.. Молитвами бабушка излечилась в 86 лет. И не побоюсь повторить: ей было 86 лет.

В последнее время у нее появилась помощница: иногда приготовить, убраться в квартире, постирать. Этой женщине было 52 года. Я специально поставила ее постель в бабушкиной комнате, чтобы она была ее «стражницей»: если бабушка ночью соберется пойти в туалет, она помогла бы ей дойти, тогда бабушка не зацепится за порожек между ее комнатой и коридором.

Бабушка сама все готовила, стоя даже голову мыла сама. У нее были божественной красоты волосы, коса ниже талии, она всегда мне говорила: «Внученька, никогда не пользуйся тем, что у тебя стоит на полках в ванной, у тебя вылезут все волосы, вылезут… Никогда не ополаскивай волосы под душем, проточной водой. Волосы можно мыть только в тазике черным хлебом или яйцами, а затем ополаскивать только водой с уксусом». У нее были не волосы, а просто шелк, загляденье.

У меня сложилась непростая ситуация. В бабушкиной квартире надо бы сделать легкий косметический ремонт. Конечно, это было не очень хорошо, что я бабушку не предупредила. Бабушка очень любила летом переезжать в Долгопрудный к моей маме. Там был изумительный воздух, внизу великолепная скамеечка, на которой она любила сидеть, вокруг бегали маленькие дети с лопаточками, с ведерочками к своим песочницам. Бабушка делала дело: и за детьми смотрела, и радовалась жизни и свежему воздуху. Мне необходимо было временно вывезти из ее квартиры все самое ценное, а именно – мой огромный офис, который располагался в больших шкафах в соседней комнате. Вы поймите, в то время жизнь была другая. Одни кассеты занимали сколько места. Там была вся жизнь актрисы Андрейченко до 52-летнего возраста.

Бабушка знала, что она с помощницей поедет в Долгопрудный на месяц или полтора. Мне обещали за полтора месяца сделать поверхностный ремонт. Все потом было бы изумительно. Это был план. Я паковалась. Приходили люди, ассистенты, помогали мне.

И бабушка, такая воспитанная, такая любимая, все время заходила в эту комнату. Там стояло антикварное кресло из другой квартиры. Она в него садилась и внимательно за мной наблюдала, ни разу не перебила, ни разу не обратила на себя внимание, ни разу не заговорила, понимала, что я очень занята… Происходит так, что каждый день приезжаю из своего пентхауса. Мне все время идут знаки судьбы: побудь с бабушкой, побудь с бабушкой, поговори. Мой разум отвечает: «Так ты и есть с бабушкой». Иногда я там оставалась ночевать. Там была узенькая софа, одноместная, но такая уютная, я вам передать не могу, все так просто.

И вдруг в ту роковую ночь я решаю поехать ночевать в пентхаус. Не знаю, почему… Внутренний голос мне говорит: «Тебе надо с бабушкой побыть и поговорить, у тебя времени совершенно не осталось». Это говорило мое сердце. И я совсем даже забыла о том, что это когда-то являлось одним из моих главных открытий. Я называла мою новую истину: «Сердце – наш повелитель, а ум – лишь только слуга». Это очень показательная ситуация, и мы разбирали ее с теми людьми, которые приезжали за помощью в мой духовный центр. На этом примере я объясняла, почему именно так происходит, что такое сердце, что такое душа и откуда у нее эта информация появляется. А ум всегда запутает и объяснит, что она (душа) – дура.

И вот я никак не могу сдвинуться с места, потому что душа говорит: «Тебе надо с бабушкой остаться, поговорить откровенно, у тебя времени почти нет! И к тому же вокруг постоянно будут люди – семь человек». А ум спорит: «Поговорить? Какая глупость. Вы поедете в Долгопрудный, там будет все просто! Попросишь: „Девочки, я вас очень люблю“, и отправишь маму с помощницей погулять. У бабушки там отдельная комната, сможешь с ней разговаривать сколько угодно». И конфликт продолжается. Душа говорит: «Я обладаю некоторыми возможностями (не всегда, конечно), но я могу заглянуть немножечко вперед».

Так вот, возвращаемся в точку моих мучений. Для перевозки бабушки к маме в Долгопрудный заказана машина, большая, хорошая, не такси… А я, Наташа, не вижу картинки. Мне не дается эта картинка: как мы с бабушкой завтра садимся в машину и едем в Долгопрудный. Я этого не вижу. Я пытаюсь опять заглянуть – не вижу. Я пыталась заглянуть несколько раз, но у меня не получилось и не получается… И опять ум меня затыкает: «Ну ты же не всегда видишь?..»

Идет конфликт. Это потом ученые установили, что инфаркт возникает на конфликте ума и души. Происходит большой взрыв, и сердце не выдерживает. Я точно так же дом покупала в Мексике, но это было гораздо позже, потому что моя душа плакала и кричала: «Возьми этот дом, он спасет твою жизнь». Ум: «Ты что, совсем ненормальная? Все мексиканцы бегут в Калифорнию, а ты из Беверли-Хиллз хочешь прибежать в Мексику? У тебя с мозгами все нормально?» И этот конфликт меня сопровождал несколько недель, и опять шла информация: этот дом спасет твою жизнь. И так как это было позже, чем ситуация с бабушкой, я ударила кулаком по столу и сказала вслух: «Я не дам тебе, мегакомпьютер, чудовище (я так называю ум), уничтожить и убить мою душу, я беру этот дом, нравится тебе или не нравится, пошел в жопу. Инфаркта у меня не будет, потому что ты не победишь!»

Так вот душа говорит: «Не уезжай, останься с бабушкой. Почему тебе взбреднуло именно сегодня ехать в пентхаус? Что от этого меняется?» Только теперь я понимаю, какая сильная была у меня бабушка. Ведь это было ее желание. И оно так сильно распространялось. Я боролось с собой час и насильственно заставила себя уехать в пентхаус. Зачем? Непонятно!

На следующее утро звонок за два часа до времени, назначенного для отъезда. Голос помощницы: «Бабушка упала. у нас скорая. Ее забирают». Я бросаюсь к телефону, начинаю просить: «Я вас Богом умоляю, помогите, ребята, я к вам примчусь через 20 минут, это говорит Наталья Андрейченко».

Вбегаю в подъезд и наконец-то получаю картинку: головой вперед на носилках мою бабушку выносят из подъезда. Слезы льются по моему лицу. Бабушку погружают в скорую, я прыгаю вместе с ней, и нас везут в больницу на Ленинградском шоссе.

– Бабушка, милая, объясни, что случилось? Как такое могло произойти, ведь у тебя есть женщина для помощи, она спит в твоей комнате?

– Внученька, просыпаюсь, хочу в туалет, примерно в 02:30 ночи (она чувствовала время), нажимаю на кнопочку лампочки, а свет не могу включить, клюка моя стоит рядом, думаю: что я буду беспокоить бедную женщину ночью? Я так хорошо себя чувствовала.

Вот как это называется в православии: всепрощение, всеотдача? Она берет клюку и в темноте идет в туалет. Но квартира не такая маленькая. Она спотыкается о порожек и ломает себе бедро. Это было 20 августа, конец лета, как она и говорила…

Ее положили в палату, в которой было семь кроватей, именно семь кроватей. Как только я появлялась, уши, глаза нацеливались на нас со всех сторон. Мы сделали все анализы. Меня вызывает главврач и говорит следующее: «Вы знаете, что у вашей бабушки абсолютное здоровье? У нее анализы крови как у пятилетнего ребенка, я вообще не понимаю, как такое может быть, ей больше 98 лет». – «Да, я знаю, она абсолютно здорова». Он так на меня посмотрел, как на загадочную такую, говорит: «Так вот, к чему я это веду: мы ее будем готовить к операции, и я вам скажу, что она ее пройдет, – он щелкает пальцем, – „шпомс“ – вот так! У нас в отделении лежат женщины. Это очень грустно, есть женщины молодые по сравнению с бабушкой – 68–69, одной 72, другой 77, так вот, операцию ни одна из них не перенесет, эти женщины будут лежачими до конца жизни. Мы им пока об этом не сообщали. А бабушку будем готовить». Я купила самый лучший титановый протез, и они начинают сложно и долго все это готовить.

Милосердие… Это слово идеально подходит для моей бабушки. Ее начинают готовить. Ее приподнимают очень редко, она недостаточно сидит, в основном лежит. Ей 98,5 года, как можно женщину ходячую положить? Они редко ее сажали по своей лености, а я это контролировать никак не могла, приезжала часа на два-три, этого было недостаточно. Я никогда не забуду. Я приезжаю в больницу, она сидит на постели с помощью подушек, которые поддерживают спину, опершись на свою палку. Я готова сейчас опять заплакать. Я никогда не забуду… это ее состояние духа. Она на меня смотрит своими чистыми, детскими, божественными, преданными глазами, и я понимаю в этот момент, что она готова жить и она готова умереть одновременно. Я была совершенно потрясена: она была готова жить!!! Мы не стали говорить на эту тему. Я сказала ей, что мы готовимся к операции. Дальше они готовились каждый день в течение трех недель. Я была там, мама моя – нет. Она знала, на кого можно все сгрузить, что я настоящий Телец, можно меня запрячь, и я повезу в упряжке, что я всегда и делала.

Настя дома в Москве

Съемки рекламы «Черный жемчуг». То самое украшение, которое рассыпалось на Каннском кинофестивале и мы собирали его под столом вместе с великим дизайнером

Премьера фильма «Подари мне лунный свет»

«Подари мне лунный свет»

Фильм «Подари мне лунный свет», финал

Соединенные Штаты. «Нежить». Рядом со мной Ким Кэтролл

Фильм «Нежить», 1998 год

И дотянули, допрыгались до того, что у нее вдруг начинается астма, которой она никогда не страдала. Она начинает задыхаться. И это естественно, когда отлеживают легкие, в них появляется жидкость. Митя опять успевает приехать… Так же, как и с его дедушкой. Прабабушку он очень-очень любил, она его вырастила. И мы заходим вместе в палату, а в это время бабушку, так как она начинает задыхаться, перекладывают на каталку и везут в реанимацию. У Мити было ровно две минуты, пока он шел рядом с каталкой. До лифта был длинный коридор, и вот в эти две минуты он схватил ее руку и кричал: «Бабушка, бабушка, я тебя так люблю, я тебя люблю!!!» Митя тогда был очень хороший, любимый, я его обожала до бесконечности и была готова ему отдать все. Это был 2008 год.

Митя не мог оставаться долго, ему надо было лететь и получать шапочку магистра экономических наук в Швейцарии. Мы с ним провели некоторое время вместе. Он не мог навещать бабушку, потому что она была в реанимации, и я не могла навещать, потому что в эту реанимацию нас не пускали.

Бабушка была всего месяц в этой больнице. Ее выпустили из реанимации и перевели в обычную палату. К ней ни разу не приехал ее сын. В предпоследний день она кричала: «Сыну позвоните. Юру позовите!», видимо, эта трагедия у нас в поколениях. А сын с ней перестал общаться, послал ее на фиг. Судя по всему, не мог простить, что она объединила квартиру именно со мной, а не с ним: он ей тоже предлагал съехаться. Все тогда дрались за площадь, я не дралась за площадь, я просто любила свою бабушку и знала, каким помощником она являлась.

Максимилиан Шелл часто приезжал и останавливался у нас в Дегтярном переулке. Он обожал мою бабушку, которая жила в соседней комнате, он на нее молился. Я помню, как он ее пригласил в Мюнхен, как она приехала, как он с ней возился. Он ей купил слуховой аппарат за какие-то сумасшедшие деньги. И она сидела в роскошном Мюнхенском саду на веранде, и все спрашивали, чем она занимается, она отвечала: «Я слушаю, как поют птички». Это было так восхитительно.

Макс подарил ей роскошную жизнь. Макс мечтал, чтобы она жила с нами, в нашем доме в Мюнхене, но она не согласилась.

Так вот, я возвращаюсь в эту палату с семью женщинами. И я вижу, что носик у бабушки заострился. Все было понятно – энергии не осталось. Я беру ее за руку, пытаюсь сказать самое главное. Слухового аппарата у нее нет, сняли. Она молчит, но у меня такое чувство, что она слышит меня дословно. Если бабушка молчит, это значит, что так оно и есть. Я собралась с силами, свою волю и храбрость, и говорю ей: «Бабушка, ты здесь немножечко задержалась, ты великий дух, очень чистый дух. Тебя ждут. Ты должна очень быстро реинкарнировать. Ты родишься в семье английского лорда». Я, чокнутая, это при семи людях говорю: «Поэтому ты прости меня, но я хочу, чтобы ты об этом знала». Она смотрит на меня своими детскими глазами, и я понимаю, что она это принимает как абсолютную данность. И правда, потому что она это и так знала, без меня. Она наполовину здесь, наполовину там находилась. И я ей говорю: «Мите дают шапочку магистра. Мне надо улететь. Я улечу, бабулечка, всего лишь на две ночи. Завтра полечу, с Митей побуду две ночи и вернусь к тебе обратно. Ты меня отпускаешь?» А она отвечает: «Внученька, да о чем же ты говоришь? У Мити молодость, за этим стоит жизнь, а я-то что? Обязательно уезжай. Ты сейчас Мите очень нужна». Она меня отпускает. Я подхожу к двери, оборачиваюсь, смотрю на нее. Я понимаю, что это последний раз, когда я ее вижу, бабушка понимает, что больше меня не увидит, у нас очень долгий прощальный взгляд: она все понимает, что я понимаю и оставляю ее на спокойный уход. Но я все-таки надеялась, что ее увижу.

В 01:20 утра раздается звонок. Я снимаю трубку. Голос моей мамы: «Мама ушла пять минут тому назад». Мне надо было вставать в 03:00, потому что самолет был в 07:00. Я села на постели и, может быть, три минуты сидела безмолвно. Потом у меня потекли слезы. Я плакала. Но это была первая реакция. Все-таки она была мне мамой, она меня вырастила. Но вдруг я так обрадовалась. Я начала танцевать, бабушка была рядом. Я ей говорю: «Я так рада, что ты сделала так, как хотела, что ты освободилась!» И такая благодать поселилась у меня в душе, потому что я очень страдала и очень хотела ей помочь. Я была счастлива и не смогла уснуть.

Потом я летела, и Митя меня встречал, и так хорошо было… Как же я его любила. Господи, это просто не передать, я все надежды на него возложила, мне так хотелось быть все время рядом. Он меня приглашает в какой-то роскошный ресторан, открытое кафе на веранде, мы сидим в Женеве, в каком-то сумасшедшем роскошном отеле, смотрим на Женевское озеро, смотрим на фонтан, потому как после этого нам надо было в Лозанну, где Митя жил. Потом едем в Лозанну, это час езды от Женевы. Именно там было вручение, в его университете. И вот мы с ним сидим, я не помню, он вроде шампанского выпил, ланч у нас был такой маленький, что-то было такое вкусненькое и маленькое. И как там было ясно, светило солнце. И я говорю: «Бабушка за нас радуется». Я передать вам не могу: кроме счастья, ничего не было у меня в душе. Я так была за нее рада, что она освободилась, что все получилось как надо, что она выполнила то, что хотела. Как она сказала мне, все так и было, как по часам: тик-так, тик-так, тик-так. И поэтому я уже никуда не спешила.

Но я с бабушкой все время разговаривала, все время была в контакте. Было определенное предательство с моей стороны… Ничего не могу поделать. Я осталась на семь ночей. То есть тело бабушкино лежала в морозилке, понимаете? Я говорила с ней, она хотела быть похороненной, никаких кремаций. Я спрашиваю: «Бабушка, а что делать-то? Ты понимаешь, тело там одно валяется? А ты здесь рядом с нами, радуешься жизни, молодец! Делать-то что?..» Спокойно на душе… ничего не беспокоит. Так хорошо… Значит, надо побыть с Митей.

Митя заставил меня снять не комнату, а джуниор сьют в самом роскошном отеле Beau-Rivage Palace в Лозанне, где и проходил этот замечательный вечер вручения шапочки магистра. Это было очень дорого, но я сняла джуниор сьют, самый большой, с камином, как хотел этого Митя. Тогда у меня были другие финансовые возможности. Несмотря на то что номер был большой, это была одна комната. Кровать в глубине номера смотрела на два огромных балкона, оттуда был вид на Женевское озеро и на гору Монблан всю в снегу, это было так красиво. Мы были неразлучны все эти дни.

Митя меня все время критиковал за то, что я неправильно одеваюсь, что я ношу The People from the labyrinth («Люди из лабиринта») – это роскошная компания настоящих молодых художников из Голландии, все ручной работы, рисунки и принт изготовлены исключительно на шелке, коже, кашемире и хлопке, настоящее искусство, натуральные материалы с уникальной работой, иногда кривого пошива. На их бирках написано: Casual for presidents («Повседневная для президентов»). Компания безумно дорогая, ничуть не дешевле Шанель. Митя все повторял:

– Ну почему тебе не одеться, как все женщины: платья, туфельки «Прада», всем все понятно, бренды налицо. Но ты же как циркачка какая-то, вдруг ручной шов наизнанку, один костюм не похож на другой.

– Митя, видно же, что хорошая работа! Это соответствует моему характеру, это настоящее произведение искусства. Там будут женщины богатые, они просто такого никогда не видели, понимаешь, но они сразу поймут, что это очень ценные вещи…

– Ну почему ты не можешь одеться как все? – Это беспокоило его больше всего: – Придут одни олигархи, и ты – жар-птица.

– Я – не все… Пусть учатся…

Я вернулась в Москву. Мы похоронили бабушку, отвезли ее на долгопрудненское кладбище. И этот этап жизни закончился легко и свободно. Я была безумно-безумно за нее рада.

На поминках мама встала и произнесла очень короткий тост: «Умерла великая русская женщина…» Меня это настолько потрясло, тронуло, я охренела, но сдержалась. В середине нашего траурного вечера я подошла к дяде Юре – сыну, которого бабушка так звала. Мы всегда были в замечательных отношениях. Это моя мама перепортила со всеми отношения, а я любила и дядю Юру, и тетю Иру, и, естественно, Маринку – мою двоюродную сестру. Кстати, должна сказать, что Марина приезжала и неоднократно к бабушке. Она поистине большая умница и молодец. Так вот, я подсаживаюсь аккуратно к дяде Юре, очень аккуратно, чтобы никто ничего не слышал, беру его за руку: «Дядя Юрочка, как же так могло случиться, что вы не приехали? Сколько я вам звонила, как просила, вы знаете, как бабушка кричала последние секунды или часы: „Юру, Юру позовите, сына, сына позовите!“ Как же так можно?» А потом я набралась еще больше храбрости и сказала: «Дядя Юрочка, вы себе представить не можете, цена за это такая огромная, я не знаю, когда это случится, в какой жизни, в этой или в следующих, но расплата за это обязательно произойдет». К огромному ужасу и сожалению, скоро дядю Юру абсолютно парализовало. Он не мог поднести ни ложку ко рту, ни есть, ни пить, ни сходить в туалет. Да, жизнь, она ведь непростая штука.

15. Сын Митя

Вы знаете, книга эта была продиктована, практически создана с 8 декабря 2023-го по 18 января 2024 года. Это заняло у меня 40 дней. Ровно. Обратите внимание, 40 дней. Вы знаете, как интересно, какую жизнь надо прожить, чтобы потом за 40 дней в божественном потоке это все выдать. Потом пошла шлифовка, работа, потому что нужно было все откорректировать. Мне хотелось сохранить свой стиль, свою довольно простую речь, открытость сердца, мое обращение к людям. Очень, очень хочется, чтобы люди меня услышали.

Два раза я пыталась начать писать историю моей трагедии с сыном, которого все-таки люблю больше всего на свете. Я пыталась, но было так трудно, что пришлось просить помощи у моего психоаналитика. Мы с ней проговаривали эту историю днями, часами, и она каждый раз возвращалась к одному и тому же: «Ты сделала все, что могла. Я знаю. Я твой свидетель». Я записала эту сессию с Элиной Ясинской. Но это тоже не срабатывает. Мне почему-то очень грустно и очень страшно об этом писать. Но я понимаю, что это надо, потому что хочу, чтобы мой сын понял мои намерения и то, что я сделала это только ради невероятной, исключительной любви к нему и желания ему помочь, хотя поверить в это невозможно.

Наташа: Ты понимаешь, мне об этом очень трудно говорить. Не трудно, нет, просто никто в это не поверит. Итак, прежде всего, я была убита тем, что это сделал мой лучший друг. Интересно, да? Второе – что это сделал мой сын. И третье – что у меня забрали все деньги, которые должны были защитить мою старость. Понимаешь? ДЕНЬГИ только на третьем месте были.

Элина: Тем более надо все еще раз проговорить!

Наташа: Итак. Мы решили работать вместе с Митей. Я была уверена, что все смогут как-то зарабатывать деньги, тем более он мой самый любимый дружочек, мой любимый сыночек. Я ему всегда доверяла. Я доверяла ему настолько, что когда вся конструкция была закончена, то я даже не проконтролировала ситуацию, перевел ли он деньги по нашей договоренности или не перевел. Я пустила все на самотек на целый год, потому что он мой сын. Такое доверие и любовь. Для меня это было настолько понятно… Ну и потом, все эти деньги все равно ушли бы к нему. Да. Не тогда, не в 2013 году, а потом…

И как-то мне понадобились деньги. Я стала ему звонить. И он начал от меня скрываться, бегать. Это продолжалось больше месяца. Я почувствовала, что что-то не так. Мой друг в Лос-Анджелесе Борис Колбовский сказал: «Срочно садись в самолет и лети. Ты что, ненормальная? Это все решается только в личной встрече». Мне было страшно. Я попросила еще одного друга, моего друга армянского, полететь вместе со мной. Я сказала: «Я оплачу самолет, я сделаю все, я не смогу одна, надо с ним поговорить по-мужски, у меня нет мужчины, у меня нет того человека, который может с ним поговорить». Но, к сожалению, он не захотел в этом принимать никакого участия, и я остаюсь одна.

До того как ехать в Швейцарию, я приехала в Альпы, рассказала эту ситуацию Насте. Настя даже была чуть-чуть довольна, потому что она всегда ревновала, чувствовала, что у нас с Митей колоссальная связь. «Твой Митенька, – говорила она, – твой любимый Митенька, вот видишь, как поступил твой любимый Митенька». А потом, я чувствую, у нее в голове что-то крутится, крутится, крутится. Пауза такая огромная, и Настя вдруг говорит: «Ты знаешь, я бы на твоем месте заявила в полицию». Я охренела. Это точно была не моя идея. Вот клянусь, не собиралась…

Я полетела в Цюрих. Встречаюсь с адвокатом нашей с Митей компании и спрашиваю:

– Все ли у нас в порядке?

– Нет, деньги до сих пор не пришли.

– Вы помните, когда я вас нанимала, я произнесла следующую фразу: «Вы мне нужны для того, чтобы вы защитили меня от моего собственного сына»?

– Да!

– Вы это сделали?

– Нет!

Я встаю и выхожу. Все остальное происходило как будто во сне. Я вам не могу передать. Мне позвонила Амелина, моя любимая девочка, я ее обожаю, жена Мити, которая сказала: «Наташа, вы хотите узнать, сколько денег ушло со счета? Сядьте, пожалуйста». И назвала сумму. Там не садиться надо было, а ложиться, наверное. И я поняла, что моя защита на старость пропала, я осталась без финансовой поддержки. Я не знала, что мне делать. Митя скрывался и не отвечал на мои звонки.

Я наняла адвоката по имени Изабель. Самое главное, что я хочу повторить, от чего я сходила с ума и чуть не умерла: в этой истории было три аспекта. Первое, что меня убивало, было предательство друга, второе – как же так? – предательство сына. И только на третьем месте стояли деньги. Вот какая конструкция. Потому что любовь моя к этому человеку перекрывала все. Еду в Лозанну, туда, где живет мой сын. Благодаря помощи Григория Потоцкого, моего друга в то время, все совершенно удивительным образом складывается. Я живу в огромном роскошном доме с видом на Женевское озеро у Ларисы Каштэлян, потому что других возможностей финансовых у меня не было.

Договориться о встрече с Митей мне помогла Амелина, его жена. Встречу назначили в отеле «Лозанна Палас» в самом центре города. Я очень любила сына, но была ужасно обижена на него. Я совсем не хотела ему вредить, но понимала, что просто так эту ситуацию не разрешить. Мне было ужасно горько и страшно. Я знала, что если позволю своим чувствам руководить мной, то ситуация выйдет из-под контроля.

Внук Ларисы неожиданно оказался тем мужчиной, который согласился поддержать меня непосредственно при встрече с Митей. То, как в итоге прошла эта встреча, было похоже на детективную историю.

Лариса сразу же дала нам свой БМВ, джип последней модели, самый новый, самый роскошный. Ларисин внук решил, что за рулем будет он сам, и еще привел своего лучшего университетского друга. Друг был ребенком олигарха, одет в самый дорогой кашемировый костюм «Мон Клер». А кроме того, он был казахского происхождения, и сочетание его азиатской внешности и дорогого костюма с вытянутыми коленками изумительно подходило для стереотипного образа жесткой охраны. И вот такая конструкция подъехала к месту встречи.

Здесь нужно понять, почему я вообще на это решилась. У меня было только одно намерение. Я знала только одну истину. Если человек совершает преступление и его никто не останавливает, он на всю жизнь остается преступником. Мне необходимо было дать сыну материнский урок, не более того. Как это разворачивалось – это уже была схема Вселенной… Но сердце и душа моя желали только этого, несмотря на то, что, конечно же, я проконсультировалась со своим любимым другом, олигархом Пинки, Альфредом Валем. Он сказал: «Ты что, ненормальная? Ты вообще ничего не собираешься делать? Беги и забирай деньги».

Мы приехали немного раньше, сидели, ждали Митю. Мы увидели, я знала, откуда он приедет, где он живет, как подъезжала его Maserati. Она подъезжала очень медленно. Как только мы понимаем, что Митя сидит в машине и не выходит, оценивает ситуацию вокруг, то этот мальчик-«охранник» выходит, открывает заднюю дверь, подает мне руку, практически меня вот так нежно, как баронессу, вынимает, я иду вперед, ровно в трех метрах от меня идет «охрана», а Митя это все видит.

Мы вошли в вестибюль. Я села в кресло, а моя «охрана» с отсутствующим видом занимает место в трех метрах от меня. Сердце мое трепетало, волновалось и выскакивало из груди (мы долго не виделись) от страха и волнения. Я интуитивно понимала, что у меня есть только одна минута, что главное – не заговорить, что ни на какие вопросы не надо отвечать, сказать только одну фразу и на этом закончить. Иначе я ничего не добьюсь.

И вот я сижу в этом кресле. Входит мой самый любимый человек на земле. Более любимого человека у меня никогда не было, и не знаю, будет ли. Это мой сын. Он садится в кресло напротив. И я, как в кино, повторяю актерскую фразу: «Итак, если через столько-то времени у меня не будет такой-то суммы, я иду в полицию». Встаю и выхожу. Все было сделано… Он вскакивает: «Послушай, я хочу кое-что сказать». И вот это, конечно, для меня тяжелейшая ситуация, потому что я все равно ухожу. Но ухожу не как Наташа, а как актриса Наталья Андрейченко, сыгравшая роль. Выхожу, за мной выходит «охрана». Мы садимся в машину и уезжаем.

И Митя возвращает часть денег и опять от меня скрывается. Я делала все для того, чтобы мы помирились. Я ждала, ждала, ждала, ждала до 17 мая, ничего не дождалась, пошла к прокурору и подала заявление, потому что этот урок от матери нужно было завершить. Вы прекрасно понимаете, что когда ты подаешь заявление прокурору, то ты всегда можешь взять его обратно. И это было моим планом: научить и показать – брать то, что принадлежит не тебе, противозаконно, что я и сделала. Но потом, как только ты входишь в какую-то игру или связываешься с темными силами, то оттуда выскочить уже совершенно невозможно. Адвокаты только тянули деньги, растягивали время. Это было безумие, это было преступление, адвокаты взяли больше, чем я получила. Точно так же эти адвокаты ограбили Митю. Теперь они уже грабили нас обоих. Это был такой ужас, столько слез, три года потерянного времени, энергии, здоровья и жизни. Единственное, чего я хотела, – наладить с Митей отношения, потому что я его просто любила.

А потом Митя начал вступать в права наследства после ухода Максимилиана. Ему должны были отойти земли австрийского поместья, нашей великой горы. И земли эти сразу же были опечатаны, но уже новыми австрийскими адвокатами, которых пришлось нанять в дополнение к швейцарским. Все было опечатано, все было заморожено до суда в Швейцарии. Я, конечно, не собиралась отбирать земли. Мы оба теряли огромные деньги каждый день, каждую неделю, каждый месяц. Мне бы так хотелось, чтобы все меня услышали: «В войне нет победителей!».

Боже… И опять я должна поклониться мудрости моего друга Альфреда Валя, магистра, или Пинки. Он позвонил мне. Он не раз спасал Митю. Он много раз звонил Максимилиану, много раз умолял его продолжать оплачивать образование, даже когда Митя пропускал лекции в университете. Он просто потрясающий человек. И он позвонил мне и сказал:

– Макс ушел. Я чувствую себя как отец для Мити и не могу допустить продолжения этой ситуации. Ты мне позволишь позвонить ему?

– Конечно, Пинки, позвони!

– Я должен положить конец этой ужасной истории.

И вы представляете, он звонит Мите, договаривается с ним и вызывает в Австрию.

И с этого момента начинается другое чудо. Просто другое чудо совершенно, когда Пинки начинает вести дело. Я в первый раз поняла, как миллиардеры совершают сделки. Но самое неожиданное то, что это было очень похоже на мой поступок в Лозанне. Просто невероятно. Он посадил рядом нашего общего с ним адвоката Стефана и говорит: «Ни одного слова никто из вас не произнесет, и меня никто перебивать не будет. Говорить буду только я. У меня есть 5 минут. Если будет больше 5 минут, мы проиграли, ничего не будет».

Мы выезжаем из этого огромного особняка Пинки, который находится в виноградниках под Грацем, и едем в другое поместье. В огромном стеклянном павильоне, с камином высотой 2 или 3 метра, за огромным столом, за которым могут расположиться 16 человек, с огромными креслами садятся всего лишь Пинки, я, мой адвокат, Митя (он испугался и привез с собой Амелину, свою жену и ее мать) и Митин адвокат. Итого семь человек. Встал Пинки. И сказал, что он здесь для того, чтобы положить конец всему этому безумию, что он предлагает здесь и сейчас срочно решить нашу ситуацию с Митей. И что он выступает в качестве друга. И это произошло. Это произошло! Произошло, хотя Митя вскочил: «Да, но ты же не знаешь еще одну историю…» Пинки сказал: «Меня не интересуют истории. У меня есть столько-то минут, и давай договариваться здесь и сейчас». И это случилось в течение 4 минут и 32 секунд. Я засекла время. Это невероятно.

Митя согласился отдать еще часть денег, после чего мог вступить в наследство.

Самое интересное, что после этой истории мама Амелины, жены Мити, подошла ко мне и поцеловала меня в щеку, не сказав ни одного слова, и ушла.

Но ведь это был еще не конец. Это был 2016 год. А в 2017 году мне необходимо было ехать по делу в Швейцарию, в Лозанну, точно не к Мите. И я не знаю, каким образом он об этом узнал, позвонил и спросил: «Ты бы хотела, чтобы я тебя встретил в аэропорту?» Я сказала: «Конечно». И он меня встречает в апреле 2017 года в аэропорту. И нам опять становится хорошо. Я не знаю, сколько сил я приложила к тому, чтобы в этом же апреле были куплены билеты и чтобы увезти их с Амелиной в Мексику. Митю на три недели, Амелина приехала только на неделю. Я хотела собрать семью вместе, у меня получилось.

Элина: Да, я помню, он же в какой-то момент даже согласился на совместный сеанс психотерапии, когда уже он, собственно говоря, особо на контакт не шел. В январе 2022 года это было, да? Пришел, и мы провели совместную сессию, целых три часа, и ты сказала, что готова сохранять семью и восстанавливать семейные отношения с помощью терапии.

Наташа: Да, и ему же понравилось. Как он потом писал: «Она гений, она гений, она гений…» И я была уверена, что мы будем все вместе и еще раз отработаем всю эту дребедень. Потому что я Митю простила, а вот он.

Элина: М-да, а потом Митя исчез в очередной раз. Но того, что ты сделала, настолько достаточно для того, чтобы не обвинять себя в том, что было! Ты же каждый раз рассчитывала эту несправедливость разрешить. И каждый раз сталкивалась с тем, что человек исчезал с деньгами или просто исчезал.

Наташа: Да, после 2017 года мы держались, держались вместе так или иначе, и потом, когда началась военная операция, он вдруг отправил мне сообщение:

«Мама, спасибо тебе за все. Я тебя за все прощаю, и пусть Бог тебя за все простит. Но я с тобой никакого контакта на данный момент иметь не буду».

Это было в мае 2022 года. И все это так и происходит. Я все время иду на контакт, я ему отправляю сообщения, я поздравляю его со всеми праздниками, потому что я – мама, я буду ждать, но как же это важно – расчищать проблемы и страхи, их необходимо вытаскивать из глубины себя и тогда начинать новую жизнь.

Элина: Ты все сделала верно, ты осталась с ним в контакте, и ты продолжаешь быть с ним в контакте, независимо от того, что он пока не отвечает. Ты как мать осталась с ним. Но это не значит, что мать должна разрешить кому-либо, будь то сын, дочь, кому-то взрослому, фактически грабить себя. И при твоем отношении к несправедливости, при том характере, который сформировался у тебя с самого-самого глубокого детства, ты не могла поступить иначе. То есть у тебя есть острая реакция на несправедливость. Это же с детства, вспомни, история, которую ты рассказывала. Когда ты увидела, что соседские мальчишки вешали котят на твоих глазах.

Наташа: Да, я тогда не думала даже, бросилась, избила этих шестилетних уродов вдребезги, до синяков, и меня в милицию забрали, чуть ли не в тюрьму хотели сажать. Мама просто чуть не прибила.

Элина: Во-о-от. Это твоя реакция на несправедливость. А Митин поступок был несправедливостью для тебя как для человека. А уж как для матери!.. Как ты это переживала, можно понять абсолютно, потому что ты не собиралась его сажать, ты хотела его научить. Это иллюзия, которую любая мать испытывает. Ты представляла себе иначе ситуацию, думала, что он придет и скажет: «Все, брэк, давай сделаем обратный ход, и мы с тобой останемся друзьями, мама, все». Ты ждала, что он одумается. Но, к сожалению, Митя сделал другой выбор. Он был на тот момент уже взрослым человеком. И, возможно, в его решении присутствовало нечто, что мешало ему критически мыслить.

Наташа: Да. А в 2023 году летом он продал наше поместье любимое, которое получил в наследство от Максимилиана, несмотря на то что он был его адептом сам. Конечно, для меня это было огромной потерей, потому что поместье было средоточием семейной жизни поколений Шеллов, включая нас. Но что поделать? Жизнь – она такая. Она идет вперед. Подобный опыт может случиться у каждого из нас, и нам всем необходимо будет через это пройти. Так давайте пройдем с достоинством и любовью!

16. Расставание и уход Максимилиана

Разорение Марии и ее смерть

Вспоминаю, как 12 июня 2013 года я стояла на коленях перед Максом. Я знала, что я его больше никогда не увижу, я это знала. И он, бедненький, толкая эти свои ходунки, был таким гордым, что смог сделать круг вокруг малюсенького бассейна в своей избушке. Я встала на колени и сказала: «Максимилиан, я умоляю тебя, видишь, какая у меня ситуация – и с деньгами, и с сыном, ты ведь понимаешь, что я не смогу помочь Насте. Я прошу тебя, я умоляю, защити девочку, она нездорова. Пожалуйста, сделай что-нибудь. Это единственное, о чем я тебя прошу. Забудь обо мне, я как-то выкручусь. Пожалуйста».

И он мне сказал тогда, как настоящий рыцарь на белом коне, каким я его и помнила: «Ни о чем не волнуйся, лети спокойно, я защищу Настю, я создам такой фонд, из которого она не сможет взять никаких денег, но она будет обеспечена. Ей не надо будет работать до конца своей жизни, успокой свое сердце». И я, конечно же, наивная, поверила ему.

А еще он выдержал огромную паузу (я оказалась как будто в энергетическом и божественном зависе) и сказал: «I'm thinking of marrying Iva. She gave me condition: or I am marry her, or she will leave me» («Я подумываю о том, чтобы жениться на Иве. Она мне поставила условие: или ты на мне женишься, или я от тебя ухожу»).

Я была в бешенстве, когда услышала эти слова! Мне было так стыдно, что меня накрыла стеснительность настоящей маленькой девочки Наташи и я не смогла произнести важных слов. Я молча взяла его за руку, а надо было сказать: «Господи, она ставит тебе такие условия, когда ты уже просто на ладан дышишь! Пусть идет себе с Богом».

И я отматываю несколько лет назад от этого разговора – к тому моменту, когда, собственно говоря, и стала виновницей того, что мне он сейчас озвучивал. Мы с Максимилианом летели в его полуразбитой «Ауди» к моему другу Пинки, в страну виноградников. Эти 1,5 часа, когда мы были в одной машине, дали нам прекрасную возможность поговорить по душам. Никто не слышал, никто не мог ворваться. И я никогда не забуду, как Макс сказал мне: «Ты знаешь, Ива – she is like a nurse to me (она мне как медицинская сестра), – он все время повторял эту фразу. – Она все делает, она мне помогает, она не забудет ни одной таблеточки, она за мной ухаживает».

Я все думала: к чему он это мне говорит? К чему он ведет? Он продолжал: «Ты знаешь, я ведь не влюблен в Иву. Но я был очень влюблен в Элизабет».

Мне, конечно, стало безумно больно. Я знаю, что такое влюблен. Я знаю разницу между любовью и влюбленностью, и насколько влюбленность сильнее. То есть «простая, примитивная, неумная и некрасивая» (как он сам описал Элизабет) женщина что-то такое сделала или имела, что он был в нее влюблен.

И только сейчас я понимаю, что он ждал от меня чего-то совершенно другого, но не мог этого признать. Что это было? Просьба остаться вместе, вернуться? Я не знаю точно, это то, что говорило мое сердце в тот момент. Но я, как всегда, надела «маску величия» и очень искренне сказала ему: «Какой же ты странный, Максимилиан. Молодая женщина хочет подарить тебе жизнь, она за тобой ухаживает, она тебя держит своей энергией, она моложе тебя почти на 50 лет, а ты такой неблагодарный».

На съемочной площадке «Доктор Куин, женщина-врач» c актрисой Джейн Сеймур

На съемках сериала «Доктор Куин, женщина-врач»

С дочкой на съемках в Америке

Сериал «Доктор Куин, женщина-врач», в котором я играю ясновидящую принцессу НИЗАМОВУ, которая точно как Мэри Поппинс под зонтиком выходит из вагона поезда и изменяет судьбы всех людей в этом маленьком городе…

За 18 часов до того как Никита Михалков получит Оскар. А на ковре на полу заснули наши девочки – Надюша и Настюша

На съемках американского фильма «Свечи в темноте», реж. М. Шелл

Господи, какая же я дура, какого хрена я это все сказала? Потому что он услышал это совсем по-другому, совсем по-другому.

Я тоже многое слышала по-другому. Или вообще тогда не слышала. В момент нашей встречи Максимилиан сказал: «Я – швейцарец. И у нас есть роскошные возможности. Например, такая: если ты напишешь завещание от начала до конца сам, своим почерком, и подпишешь его, это будет документ. Это будет легальным завещанием». Меня теперь мучает вопрос: зачем он мне об этом сказал?! Это первое.

Второе. Я знала о том, что завещание существует и оно лежит у нотариуса. Он мне об этом сказал лично в момент нашей последней встречи: «Есть завещание, где я хочу разделить Альпы по-честному, между всеми, я не хочу оставить детей Марии без ничего, я считаю, что это несправедливо». Я очень обрадовалась этому и сказала: «Максимилиан, это благородно, это по-честному, это по-настоящему».

Я думала, что мы каким-то образом все-таки услышали друг друга: он сказал, что внесет изменения, касающиеся Насти, и завещание готово. Но в итоге что-то пошло не так, и дети остались просто ни с чем, пусть они были уже взрослыми – я сейчас говорю в первую очередь про детей Марии, которая была разорена и этим разорила нашу семью. Это отдельная поворотная история, объясняющая очень многие события.

Разорение и смерть Марии

Я вообще не знаю, как об этом говорить, мне трудно и не хочется, но об этой истине знает и вся западная пресса, и вся Россия.

Мария Шелл, красавица, умница, с сумасшедшими романами, трагедиями, изменами мужей… с красавицей дочерью и красавцем сыном, с лучшими подругами Элизабет Тейлор, Роми Шнайдер. прожила уникальную жизнь. Женщиной она была очень состоятельной, очень открытой и очень щедрой. Всегда.

Единственная женщина, фото которой во всей истории журнала «Тайм» было дважды опубликовано на его обложке. Единственная женщина, которая за всю историю получила в одном и том же году первый приз в Каннах за фильм «Жервеза» (режиссер Рене Клеман) и первый приз в Венеции за фильм Висконти «Белые ночи» по Достоевскому. Она сделала колоссальную карьеру в Америке и даже снялась в «Братьях Карамазовых» по Достоевскому в роли Грушеньки, и она всегда говорила мне: «Ты моя сестра, ты моя сестра по душе, я чувствую себя русской». За годы нашей совместной жизни ее отношение ко мне сильно изменилось. Вы помните, я чуть-чуть рассказывала в первой книге о нашей встрече и особенно о ее финансовом предложении перед моей свадьбой?

Мария очень-очень дружила с Майей Плисецкой и ее мужем Родионом Щедриным. Мы тоже дружили одно время.

Щедрин был странным другом… Еще в то время, когда мы только встречались и за нами следили, Максимилиан обратился к господину Щедрину за помощью и попросил его найти, посоветовать: может быть, мы могли бы снять какую-то квартиру в Москве, все-таки у него огромные связи. На что Родион очень жестко и по-хамски отрезал: «Я вам не бюро по аренде». Макс сказал: «Этого человека я не хочу видеть никогда в моей жизни». Он так и поступил. При этом Щедрин из жизни семьи Шеллов никуда не исчез.

Они с Майей Михайловной приглашали Марию к себе в поместье в Литве, Мария приглашала их к себе в поместье. Они приезжали либо вместе, либо Родион один. Когда он приезжал один, об этом знали все, об этом знала семья, потому что Мария исчезала. По жизни она была тем человеком, который всегда держит семью вместе. И вдруг она исчезала вообще тотально: могла исчезнуть на три недели, на четыре. И мы знали – Родион в стране. Развивались отношения очень бурно. Она была влюблена, готова была отдать всю себя, всю жизнь и все, что у нее есть. Что она и начала делать, как вы понимаете.

Мария Шелл – женщина, которая снимала трубку и звонила, например, Колю:

– Привет, Хельмут, это Мария. У меня в гостях один человек, очень специальный. Нам срочно нужно сделать паспорт. Скажи, мой золотой, сколько времени тебе понадобится? А, две недели, хорошо! I come you back (Я тебе перезвоню).

Она могла позвонить в мюнхенский театр оперы и балета и предложить внести в репертуар театра исполнение нового произведения некоего известного человека. То есть она начинала покупать другую жизнь себе и своему новому окружению. Вкладывалась беспощадно. Мы об этом не знали и не подозревали, потому при ее большой любви к семье и полной откровенности, как только появилась новая любовь, она стала поступать совершенно иначе. И вдруг оказывается, что она построила потрясающую студию звукозаписи. Студия была огромная, стоила неимоверное количество денег.

Мария была трудоголик. Снималась она до того момента, пока ее не подкосила и не убила ее же собственная любовь. Я помню, ей 69 лет, она все время на съемочной площадке, она встает в 05:00, в 08:00 она уже в кадре. Эти немецкие сериалы Meine gluckliche Familie («Моя счастливая семья»), где она такая красивая в главной роли. Эти сериалы смотрели все просто потому, что они были добрые, красивые. Они снимались в роскошных особняках и гнали всякую хрень, которая нам всем так нужна: о том, что все возможно, что есть хорошие семьи, как приезжают дети, как приезжают внуки, как они празднуют Рождество, и все любят друг друга, и все катаются на мерседесах… В общем, про красивую жизнь, про влюбленности и про счастье без проблем. Деньги она сшибала сумасшедшие, но и пахала каждый день как лошадь.

И неожиданно она вдруг начинает продавать свое поместье под Мюнхеном. Я описывала его. Поместье это было уникальное, с протекающей по нему рекой, стоило баснословных денег. Она прожила в нем 33 года! Здесь выросли ее дети! Зачем его продавать? Она гениально мне ответила: «I have had it» («Но у меня же все это было»). Вся эта ситуация нас бесконечно беспокоила. А она еще начала строить себе дом в Альпах.

В один из дней Мария отправила всех из дома: двух своих домработниц, кухарку, двух секретарей, садовника, детей. Она всем купила билеты, путевки на несколько дней, чтобы в доме никто не появлялся. Мария рассчитала все до последней секунды. Она забыла только одно. Одна из ее лучших подруг Натали была ясновидящей.

Звонит нам Натали: «Максимилиан! Я звоню, а Мария не отвечает. Но я вижу, она в доме, и я вижу, что она находится в постели. Надо срочно ехать. Она в постели уже сутки».

Макс критически относился к таким вещам: «Ой, оставьте меня в покое с этой ерундой! У меня жена такая же, с ее предчувствиями. Не хочу ничего слышать!»

Через 10 часов Натали звонит опять: «Мы немедленно собираемся и едем. У нас беда, я гарантирую тебе, Макс». Мы поехали. Дверь в особняке была такая огромная, как будто это ворота. Только с помощью соседей мы смогли выбить эту дверь, бежим на второй этаж в ее спальню. Мария еще дышала. Ее увезли в больницу. Она была в коме. Выяснилось, что она приняла о-о-очень серьезное снотворное. Там от трех таблеток сдохнешь, не проснешься. А она приняла 60, чтобы точно умереть. В коме она была неделю.

Макс, чтобы понять, что произошло, просмотрел все в доме, включая ее дневники. То, что она писала в дневнике, было очень трогательно: «Оставайся позитивной! Оставайся позитивной! Оставайся позитивной!». Очень много она писала о своей любви к этому человеку. А мы никак не могли понять причину ее попытки суицида. Вышла из комы она, как и Максимилиан, совсем другим человеком.

Она рассказала, что ее любимый полетел к своей замечательной жене в Мадрид на пять дней, чтобы попросить развод, вернуться обратно и жениться на Марии. Так он ей сказал. Но не вернулся. Никогда.

Об этом очень подробно рассказано в фильме Meine Schwester Maria («Моя сестра Мария»), сценарий к которому писали мы с Максом. Гениальнейший фильм, полудокументальный, полухудожественный. Она оказалась прикованной к постели, но продолжала раздавать свои сумасшедшие команды из постели по телефону, и вот тогда начался кошмар. «Хай, Марк, это Мария, ты мог бы мне перебросить один миллион? Я тебе потом верну», – звонит она в самый большой банк.

Потом в Мурано: «Мне надо пять люстр…» Куда эти люстры?

Она заказала семь телевизионно-звуковых систем BANG & OLUFSEN – каждая система стоила больше $ 27 000! Итого $ 200 000 только для Альп, для каждой комнаты, для каждого этажа дома. везде. она опоясала этим все Альпы.

Мы не знали, откуда идут деньги, думали, что, может быть, от продажи дома? Она уже не считала. Дом в Альпах был построен, но она не заплатила за этот дом. Куда ни посмотри, везде были долги.

Итак, мы с семьей находимся в Лос-Анджелесе. Дело перед Рождеством. К нам в гости прилетела моя мама. И вдруг проходит информация в газетах, что наше поместье в Альпах выставлено на аукцион. Макс в шоке, покупает билеты, тащит нас всех из Америки в Австрию спасать ситуацию. Он начинает выкупать, оплачивать долги Марии. Как только он заплатил один долг, на него накинулись все ее кредиторы. Некоторые из судов Макс выиграл, как, например, с банком, потому что он задал им очень хороший вопрос:

– Простите, вы дали Марии Шелл миллион, поверив на слово? Вы проверили ее кредитную историю?

– Как? Проверять кредитную историю самой Марии Шелл?

– Ну вот, значит, вы и будете это выплачивать!

Эта трагедия обрушилась на всех нас. Прежде всего это разорило Маузи и Оливера – детей Марии. Я очень переживаю за них, потому что это удивительные, хорошие люди. Они заслуживают большего.

А потом и нам пришлось заплатить сполна. Мы, как выяснилось позже, остались практически ни с чем.

Я очень боялась включать в фильм про Марию ту сцену, где на столике стоит портрет любимого Родиона. Мария лежит в постели, и я (мы все в фильме играли самих себя) задаю ей вопрос: «Мария, как это случилось?». В этих кадрах я беру в руки портрет, чтобы не произносить никаких имен. Я не хотела проблем, особенно тогда, когда моя любимая Майя была еще жива. Мы все искренне любили ее, и она была моей чуть-чуть подругой. Мария рассказывает про свою любовь к Щедрину, и как он улетел, как он не вернулся и никогда, никогда не позвонил. Сейчас я просто рассказываю о трагедии нашей семьи, чтобы люди знали.

Макс, со своей любовью к «чернухе», придумал (и даже построил настоящую избушку, копию той фамильной, которая тоже была подарком Франца Иосифа и в которой он жил все время сам), что Мария в конце фильма дойдет до домика и сожжет его вместе с собой.

Надо сказать, что ходить она не могла, она лежала 10 лет. Не могла ходить для них. А с Наташей она всегда ходила. Никто в это не верил. Она всегда говорила: «Если Наташа говорит, что на улице красивая луна, Мария встанет с постели и пойдет с Наташей смотреть луну». Когда я об этом говорила Максу, он махал на меня рукой и говорил, что я сумасшедшая.

И вот эта Мария должна была дойти до домика и сжечь себя в нем.

– О Боже! Ты хочешь зажарить свою сестру, как франкфуртскую сосиску??? Этого не будет! И никакой пятой симфонии Малера в горящем доме с сосисками не будет!

– А что будет?

– У нас будет звучать счастливая музыка. Мы, одетые в белое, идем с ней по самому верху нашей горы, к обрыву, с которого открывается круговая панорама на всю Австрию, на горы Караванке. Мы идем через эту высоченную траву к свету… Это будет такой красивый кадр.

В конце фильма все плакали.

Милая моя сестра! My sister in soul!..

Наташа.

Когда я тебя встретила – любовь, окружавшая меня, делала меня бесконечно могущественной, и я не хотела никакого себе подобия.

Дело было даже не в том, что мой брат был заядлым холостяком, дело было не в нем, дело было во мне. И когда я предлагала тебе астрономическую сумму, чтобы ты оставила его в покое – я уже тогда знала, что я тебя буду любить, и что ты мое второе Я на этой Земле.

Ты не только похожа на меня, ты не менее талантлива, чем я, и нельзя было бы найти более достойной жены, чем ты, для моего брата.

Как же мне было жить, когда появилась ты?

Я всегда любила Гессе, и я всегда помнила, как он сам нарисовал ту картину, в которую ушел сам ото всех. И тогда я решилась: меня всегда любили той необыкновенной любовью, когда земные ЗАКОНЫ перестают существовать, когда даже чувство самосохранения отказывает людям. Когда мне давали любые деньги без всяких расписок – это была ЛЮБОВЬ. Они мне именно дарили это от всего сердца – так я понимала это, и так это БЫЛО.

Если бы мой милый брат не вздумал бы отдавать мои долги – я думаю, многие бы посчитали честью для себя, что они дарили эти фантастические деньги самой Марии Шелл. Мой брат лишил их всех Мечты, Романтики. Он вернул ВСЕХ на Землю, где деньги – прежде всего. Он, якобы, спасал наше ИМЯ, но наше имя заслужено величайшим трудом и талантом и никогда ни в каком спасении не нуждалось и нуждаться не будет.

Они мне отвечали ЛЮБОВЬЮ…

и я могла бесконечно ВСЕ.

Это было какое-то четвертое измерение.

И когда я насладилась этой любовью, когда я построила себе мраморный дворец – ту самую картину ГЕССЕ, – я просто ушла в нее, но ушла так, чтобы посмотреть, что же дальше будет. Я была сама режиссером и единственной актрисой. Я хотела насладиться тем, что к бедной прекрасной Шелл, прикованной к постели, никто, никто не то что с ВЕКСЕЛЕМ, ни с каким счетом не придет, а только с любовью и подарком.

Но мой великий брат, великий режиссер, перечеркнул мой ЗАМЫСЕЛ и мое гениальное его исполнение.

Он разорил себя,

он сделал себя жертвой моего замысла, таким образом приковав меня к постели навсегда.

Я так любила ЛУНУ.

Наверное, только ты одна, Наташа, знаешь об этом.

Я всегда была солнцем для многих, и мне так хочется посмотреть хотя бы на его отражение – ведь луна светится солнцем. Вот почему я встала тогда, чтобы посмотреть на ту луну, которой ты, Наташа, так восхищалась.

Сегодня я даже не отражение…

Мария, мне приснилось, что это все ты мне говоришь. Я успела, успела записать, скажи – неужели все это так, так гениально просто?

Неужели ты так хотела ощутить ЛЮБОВЬ, окружавшую тебя? Неужели тебе так дьявольски хотелось сыграть роль не в кино – в жизни?

Ты – гениальная актриса.

Ты ушла в свою роль.

Конечно, мы очень любили Марию и горевали о ее смерти. Никакое разорение не могло этого изменить, и Макс, как вы помните, собирался оставить детям своей сестры наследство.

Но за день до похорон Макса из его избушки было вынесено шесть огромных пластиковых черных пакетов с какими-то документами и его вещами. Это не мои домыслы, это легальная информация, потому что, насколько я помню, эти мешки помогала вытаскивать изумительнейшая женщина и преданный секретарь Максимилиана, и все это видела Настя. Что это были за мешки? Почему? Неужели нельзя было сделать это после того, как пройдут похороны? Я уже молчу о том, что есть 9 дней, 40 дней… Но это пусть останется на совести других людей.

Как только я оказалась в доме на горе через два дня после похорон, первым делом ко мне прибежала запыхавшаяся Ива. И она начала дрожащим голосом оправдываться. Она говорила: «Я не понимаю, как такое могло случиться, что нет завещания и что я автоматически вступаю в наследство. Я никогда не планировала этого, я вам клянусь, я вообще об этом даже не мечтала, я очень извиняюсь.»

Почему она все это сказала?.. Но со своей стороны очень хочу выразить Иве свою благодарность, потому что она по-настоящему была с Максимилианом, по-настоящему, до последней минуты. И я думаю, что она любила его и действительно за ним ухаживала. Но, как говорит в фильме Мэри Поппинс, обращаясь к детям: «Это не отменяет вашей обязанности допить молоко». Это не отменяет моих вопросов – почему, как, зачем и для чего?

17. Похороны Макса

О смерти Максимилиана мне сообщила Настя. Я была в Мексике 31 января 2014 года, когда в районе 9 часов вечера раздался звонок от моей дочери. Я сразу все поняла. Я и в момент нашей последней встречи с Максимилианом, 12 июня 2013 года, знала о том, что это наша последняя встреча и я его больше не увижу. Мне стало очень-очень страшно. Я понимала причину ее звонка, и прямо в это же самое время я увидела тень, проходящую в саду мимо окна. Я снимаю трубку и говорю: «Але, Настя, ты жива?» – просто идиотский вопрос. Но я знала, что Макс уже ушел. Она так усмехнулась и сказала: «Ну, если я тебе звоню, наверное, я жива? А вот папа…» И там было многоточие. Дальше я ничего не помню. Я не помню. Это было ужасно, тяжело, темно. Я сказала: «Я немедленно вылетаю».

Официальные похороны были 7 февраля, а отпевание в церкви было 6 февраля. Я купила билет как можно скорее. И приземлилась рано утром 4 февраля. Это был день рождения моей дочери.

Меня кто-то встретил, привезли в Альпы, я посадила Настю в свою машину, и мы поехали. Там рядом есть такой ресторан на автобане, Old timers. Там мы с ней сидели, что-то ели. Она была очень довольная. Она почувствовала власть. Разговаривала как хозяйка положения. Я обратила на это внимание. Мне было странно и грустно. Ну чего пиписьками мериться? Папа ушел, который так много для всех сделал, какой бы он ни был. Но вопрос не в этом.

Мы сидели, разговаривали, и потом я говорю: «Ну что, уже поздно, надо мне ехать, разобрать хотя бы чуть-чуть чемодан. Там моя спаленка меня ждет?» Настя говорит: «Нет, у нас на вершине горы, у нас в Альпах (так мы всю эту точку называли) только близкие родственники живут, а так как ты не близкий родственник, тебе там места нет. Хотя, знаешь, у нас в самом большом недостроенном семейном доме Митя с Амелиной остановились, ты можешь тоже остаться там вместе с ними».

Но в то время у нас не было вообще никаких контактов с Митей, и мне было некомфортно с ним встречаться. И это было просто небезопасно, там, на вершине горы, все занесено снегом, непонятно, как бы мы пешком ходили, не дай Бог что. Я поняла, что я бездомная по-настоящему. Я сказала: «Хорошо, Настюша, хорошо, как ты скажешь».

Сразу же пошла на ресепшен Old timers и спросила, есть ли у них комнаты. Мне ответили, что комната есть. Поэтому я осталась, зарезервировав этот отель на несколько дней, до 8 февраля, когда окончились бы похороны.

Настя уехала. Было очень некомфортно. Комната была холодная. Я прилетела из теплой страны, практически не спала всю ночь. Хорошо, что я не выключила телефон. Утром раздался звонок от моего друга, от моего потрясающего друга Пинки, Альфреда Валя. И вот опять его благородство и удивительные человеческие качества проявились, как никогда больше. Первый вопрос:

– Ты прилетела?

– Прилетела.

– Где ты находишься?

– В отеле Old timers.

– А что ты делаешь в отеле Old timers?

– Настя сказала, что я не являюсь близким родственником и для меня нет места в доме.

Он взбесился так, что я вам не могу передать.

– Слушай. Немедленно собирайся, я сейчас отправляю Фрица (Фриц – это его личный секретарь, управляющий и доверенное лицо. – Н. А.), он срочно приезжает на машине, забирает тебя, ты великолепно знаешь свои апартаменты, мы тебя все ждем.

Я заплакала и сказала:

– Спасибо тебе, Пинки, большое.

И в очередной раз мой удивительный рыцарь спас меня. Мы приехали к Пинки. Все было весело и ласково, замечательно и великолепно. Он знал обо всех мероприятиях, которые будут происходить, что мне надо будет ехать 6-го на отпевание и 7-го на похороны. Похороны были официальные. Там был духовой оркестр, гроб несли военные, была пресса, я не знаю, кого там только не было.

Я, конечно, пригласила Пинки, но он сказал, что все эти события не для него, но он даст мне в сопровождение Фрица. И тот будет не только моим шофером, но и моим телохранителем. «Ты в очень небезопасной ситуации», – это были его слова. Я не поняла, отчего и почему. Но я точно знала, что если Пинки что-то говорит серьезным и спокойным голосом, то надо делать так, как он говорит. Я была ему безумно благодарна, потому что Фриц очень понадобился. Пинки сказал: «Фриц не будет отходить от тебя ни на шаг».

Когда мы приехали на отпевание, так случилось, что мы прибыли первыми. Мы же ехали издалека, 1,5 часа добирались. В это время были такие заносы снега, это было так красиво, на огромных 300-летних елях было снега по два метра. Красота была неимоверная, просто неимоверная. И вот мы приехали с Фрицем и с его замечательной герлфренд Анни. Анни была фотографом, и у меня остались удивительные кадры этих событий.

Так как моя внученька Лея тоже ехала очень издалека, они с папой также оказались в числе первых. Мы вцепились друг в друга. Я села на корточки, девочка меня обняла. Я этого не забуду никогда. Мы обнимали друг друга, время остановилось, и не разжимали объятий в течение, может быть, трех минут, до такой степени, что Михаэль вдруг начал ревновать и стал что-то судорожно вытирать у Леи под носиком, хотя там все было в полном порядке. Девочке было пять лет. У меня потекли слезы со страшной силой. Я любила ее больше всего на свете, виделись мы с ней нечасто.

В Австрию я прилетела в единственном теплом пальто-куртке, которое у меня было, красного цвета. Поэтому на отпевание я пришла в этой куртке. И естественно, получила столько осуждающих взглядов, упреков от моей дочери: «Так неправильно одеваться на отпевание». Но у меня вообще в гардеробе ничего черного не было. Моя подруга Криста на похороны принесла свою кожаную черную куртку, она была такой холодной, выше колен, но она, конечно, меня спасла, и я слилась с толпой.

Когда я на отпевании подошла к гробу, около него стояло восемь стульев. Я хотела сесть, но ко мне подошла Настя и сказала: «Здесь места только для родственников Максимилиана, а так как ты не являешься родственницей Максимилиана, ты будешь сидеть вот в том ряду, вместе с крестьянами». Я сказала: «Хорошо». И села в ряду вместе с крестьянами. В это время я еще не знала, что Анни, подруга Фрица, все фотографировала и зафиксировала все события. Как хорошо, что Фриц был рядом, спасибо Пинки.

Мы вернулись в его роскошный дворец. Там я спокойно спала. Вставать на следующий день надо было очень-очень рано, чтобы успеть на похороны и поминки. Слава Богу, Фриц был рядом. Он опять погрузил меня в машину, и мы с ним поехали. После грандиозных похорон мы отправились на поминки. Поминки были в ресторане, в который мы с Максом и детьми полжизни ходили, – «Ханслвирт». Они накрыли огромные столы.

Там были все. Там был Димитрий, его жена Амелина. Карл Шпиз – очень большой продюсер, владелец компании «Лиза-фильм», его жена Ангелика, наши друзья. Карл помогал Максу в последние годы его жизни. Макс снимался в его, как говорится, дешевых – не по деньгам, а по смыслу – сериалах, а Карл был очень великодушным и платил ему огромные деньги за съемочный день, типа 40 000 евро. Я была счастлива увидеть этих интеллигентных людей, которых очень любила. Мы просто уединились в уютном укромном уголочке рядом с печкой, выложенной антикварной зеленой плиткой. Это были самые большие гости из всех, которые присутствовали на этих похоронах, но, как всегда, сидели так, чтобы никому не бросаться в глаза.

Ближе ко всем родственникам Настя меня опять не пустила. Я оказалась изгоем. Ну что ж, понимаете, каждый человек кует свою жизнь, карму, которая определяется его поступками так или иначе. Ничего не остается незамеченным. Боли просто так не растворяются. Мы спотыкаемся, мы все делаем ошибки. А затем приходится отвечать за это. И вот тогда люди почему-то становятся неблагодарными и начинают обвинять Бога. Почему ты такой-сякой, как такое могло случиться? Почему вот так, вот тогда? Где же ты был тогда? Почему мне соломку не подстелил?.. Нет, ребята. Что такое карма? Все очень просто. Action – reaction (действие – противодействие). Мы же принимаем решения, когда что-то делаем. Мы же осознанные существа, мы же люди. Мы же понимаем, куда это может привести, но, значит, и не должны удивляться, когда приходит какая-то ответная реакция, которая нам очень не нравится.

Итак, внимание! Жизнь – справедлива. Жизнь абсолютно справедлива. Будем благодарны.

Так вот, как только гости, такие как брат Максимилиана Карл с супругой, Оливер, сын Марии, с Андреей, его женой, ее дочка Маузи и Димитрий, мой сын, с женой Амелиной, покинули Альпы, Фриц меня немедленно перевез, и я поселилась в моей родной спальне, на втором этаже дома Марии, где я, собственно говоря, всегда и жила.

И сразу, как иногда шутя мы называем ее в нашей семье, пятимесячная жена Ива прибежала ко мне в очень взволнованном состоянии и доложила, что завещание как бы есть, но оно так и осталось неподписанным, поэтому завещания легального нет. И она, Ива, автоматически становится третьим наследником – мои дети и она.

18. Дочь Настя

С Настей была интересная история, когда она устроила «взбучку» продюсеру мультфильма «Король Лев», это просто невероятно. Она его посадила напротив себя и говорит:

– Скажите, это вы продюсер этого фильма, правильно?

– Да, я.

– Ну вы же этот мультфильм смотрели от начала до конца? У меня к вам такой маленький вопрос. Ведь бэбик в Lion King – он же хороший, правильно?

– Конечно!

– Он же добрый?

– Да, добрый.

– Правильно. У него уголочки рта подняты вверх… Я сразу понимаю, что он добрый. А папа маленького бэбика Lion King, он же хороший?

– Хороший, конечно.

– Его же в драке убивают, он погибает, я все время плачу.

– Конечно, он хороший!

– А почему тогда уголочки рта у него опущены вниз? Если они опущены вниз, значит, он злой. Меня это беспокоит, я даже фильм не хочу смотреть, потому что он кажется мне злым.

Великий продюсер берет мобильный телефон, набирает номер и говорит:

– Мультфильм «Король Лев» ко мне в проекционную комнату принесите немедленно.

Он посмотрел весь фильм, увидел то, о чем говорила Настя. И головы полетели у мультипликаторов. Я это к чему? А к тому, что дети являются нашими самыми большими учителями.

Но на одном мультике Настя не остановилась. Мои дети говорили на трех языках (русский, английский, немецкий). Им было запрещено смотреть телевизор и дурацкие американские мультики. На видеокассетах были записаны лучшие произведения искусства. Добрые детские фильмы «Бременские музыканты», «Морозко», «Винни-Пух», а также неплохие добрые фильмы на немецком языке. Больше всего дети обожали русские фильмы, потому что они были добрые. Помню, как-то я захожу в нашу красивую библиотеку из серого дерева и вижу, что на диване восседает моя Настя и в один миллион триста пятьдесят шестой раз смотрит русскую версию «Мэри Поппинс». Я говорю: «Настенька, у меня к тебе такой вопрос. А почему бы тебе не посмотреть вдруг американскую версию? Ведь технически она более совершенна и интересна. В ней диснеевская мультипликация, и Мэри Поппинс танцует с белочками, зайчиками и всякими зверушками. Почему именно русская?»

Ответ ребенка был гениальным. Она останавливает кассету и говорит: «Дай-ка мне, мамочка, тебе объяснить кое-что. Когда я смотрю русскую „Мэри Поппинс“, я всегда чему-то учусь. И каждый раз в этом фильме вижу что-то новое. А в конце фильма, когда на карусели родители встречаются со своим детством, я всегда плачу. Этот фильм меня многому учит… А что такое американский фильм? Just entertainment. Просто развлечение». Это был, конечно, серьезный приговор американскому кинематографу от четырехлетнего ребенка.

Настюша. Окончание школы

Между двумя ЮРАМИ (Лужков и Никулин)

Во время номинации Максимилиана в Вене

Я забрала Максимилиана из больницы на одну ночь, так как пообещала Горбачёву, что он приедет

Счастливые времена в Антибах, 1998 год

Похороны Максимилиана. Встреча с внучкой Леей, ей пять лет

Похороны Максимилиана

Дети все являются ясновидящими до определенного времени. И я тоже все знала, и мне это тоже было дано. Но когда родители проходят железным топором неверия, обрубая все, тогда это закрывается. Дети считаются святыми в Индии до пяти лет, потому что они еще помнят реинкарнации. А потом забывают благодаря воспитанию, родителям, бабушкам, дедушкам, благодаря детскому саду, школе, где нас зомбируют, тренируют якобы для будущей жизни, а на самом деле наносят самый большой вред, который только можно.

Со мной было то же самое. Меня лечили от того, что я знаю свои корни (помните историю, как пятилетнего ребенка мама лечила от керосиновой наркомании?). Господи, ну бабушка-то знала, куда я бегала, а мне в этом никто не признался. Мне обрубили это. Меня лишили женственности, женского начала, «вырубили топором», лечили от мастурбации и такие страхи вселили в мое сознание, что я вам передать не могу. Но никто не виноват, это тоже надо понимать. Родители не знают, как надо, они хотят делать самое лучшее, а получается самое худшее, потому что их тоже так научили в свое время.

Представим себе пятилетнего ребенка. Она ходит и поет песни. Счастливая девочка. Она хорошо поет. В это время мама, у которой чудовищная головная боль, мигрень, вдруг срывается: «Да прекрати ты петь своим визгливым голосом!» На корню убили великую певицу Галину Вишневскую.

Дальше. Наташа. Папа меня всегда учил рисованию. Он очень хорошо рисовал. Он меня учил рисовать финтифлюшки, завитушки всякие, у меня не получалось, я была совсем маленькая, и один раз он сорвался и сказал: «Боже… Ну надо же настолько не иметь таланта… Типа, такая бездарность…» Он убил во мне великого художника. Я всегда мечтала рисовать. Я думаю – вот когда-нибудь, чуть попозже, сяду и начну рисовать, но там, в пять лет, это было перерезано. Так все тонко устроено в этом мире, так деликатно.

Самую страшную фразу в своей жизни я услышала от моей четырехлетней Насти. Она спросила меня: «Мама, а почему ты такая неласковая?» Я вихрем выскочила из комнаты, меня накрыли слезы, пошел ряд необъяснимых воспоминаний… С опухшим лицом я вернулась к Насте и просто стала ее гладить, целовать, но это как-то не помогало. Естественно, в эту же самую минуту я вспоминала свою маму, женщину, чьих рук я даже не знала. Она меня в своей жизни даже никогда не погладила.

А Макс мне сказал, что я должна побыть матерью хотя бы один раз в жизни. И с Настей я просто по-честному до ее шести лет была рядом. Были, конечно, проекты, но я находилась с ней до момента, когда ей уже пора было пойти в школу. Правда, от этого отношения почему-то не улучшились.

Мне казалось, что я могу, что я стараюсь, и вот только сейчас, анализируя всю ситуацию – она всплывала очень-очень-очень последовательно, – понимаю: мне так грустно, что мы вышли из страны, где все надо было скрывать. Надо было скрывать свое аристократическое происхождение, надо было скрывать свое еврейское происхождение – короче говоря, все на свете надо было скрывать. И люди были настолько запуганы, что я вам просто не могу передать. И моя мама только где-то за год до смерти, в 2020 году, мне вдруг призналась, что моя любимая, добрая, ласковая бабушка, лучик света в моей жизни, которая меня воспитала и стала моей мамой, была очень жестока к ней и бесконечно холодна. Меня это совершенно потрясло. Я не могла ей поверить. Вот тоже интересно. Мама со мной была безумно холодна, командовала все время. А сына моего Митеньку она очень любила, она была с ним и нежная, и хорошая, и добрая, но самое интересное, что моя бабушка Анна тоже в конце жизни призналась моей маме в том, что ее мама, моя прапрабабушка Матрена, была очень-очень с ней жесткой, даже жестокой.

То есть, если посмотреть на мой род по женской линии, что происходит? Меня не научили. Как ты можешь отдать то, чему тебя не научили? Все-таки бабушка для девочки – это иное. А мама моя никогда не спросила: «А что бы ты хотела? А как ты к этому относишься?» Она только командовала. В результате, если мне нужно было чего-то добиться, я могла только так говорить: «Я больше не пойду в бассейн (как я описываю это в предыдущей книге), я пойду и буду заниматься фигурным катанием, балетом. Я не буду играть на аккордеоне, потому что я девочка, покупайте мне фортепиано». Вот такой категоричный тон мама понимала, другого не понимала никогда. Недаром Максимилиан всегда называл меня: «Эх, ты мой пятилетний план». И он смотрел в корень в этом плане.

С Настей же я в детстве проводила очень много времени. Мы с Максимилианом всегда сменяли друг друга, потому что Настя очень плохо засыпала, у нее были страхи. Я все никак не могла провести параллели: откуда это идет? Сейчас я абсолютно точно понимаю, что эти ее страхи были тоже проявлениями страшного заболевания, которое она унаследовала от своей семьи по папиной линии.

Я читала ей сказки Пушкина каждый вечер, она это обожала. Конечно, я все это читала по ролям, конечно, для нее это было удивительно. Больше всего она, владея тремя языками в совершенстве, как я уже говорила, любила наши мультики: «Бременские музыканты», фильм «Морозко» и прочие. Иногда меня заменял Максимилиан, потому что выдержать это было трудно. Настя, чтобы заснуть, заставляла всех лежать с ней в кровати, включая няню. Няне, конечно, не разрешалось лежать в кровати, она сидела на полу рядом, держа Настину руку. Это была процедура, господа, это была процедура!

Я потом много анализировала и пыталась докопаться до истины: где лежит секрет? Что я не смогла дать своим детям? Я старалась как могла. Я старалась быть с ними друзьями, то, чего у меня никогда не было. С папой – да, я была другом, но с мамой никогда. И так как не было отражения женственности, меня этому не научили, так я и бегала мужиком, мальчишкой каким-то, понимаете? И поэтому я чувствовала себя всегда в мужском роде. Очень смешно.

Совсем недавно друг прислал мне видео моего шоу с Дибровым. Потрясающее шоу мы с Димой сняли. Это было так захватывающе, он правильные вопросы задавал. И вот это шоу идет, и все так великолепно, мы про любовь, про романы, и я такая сижу и искренне-искренне под самый конец говорю: «А вообще-то я мужчина». Это был конец шоу. Это было сногсшибательно. У Димы глаза как тазики. Мы говорили про любовь, про всех моих мужиков, но вот это ощущение, что я мужчина, меня никогда не покидало.

Поэтому что же я могла дать Насте и Мите? Моя мама рылась на моих полках. У меня не могло быть никаких секретов от нее. Просто это был какой-то концлагерь. Только сейчас я понимаю, насколько я ей благодарна за то, что у меня был порядок во всех домах. Я пыталась этому учить детей. Они меня за это ненавидели. У них всегда был бардак, они так и живут в бардаке по сегодняшний день. Я в каких бы дворцах не жила, у меня всегда все стояло и стоит по полочкам. Я обожаю порядок, считаю, что если у тебя снаружи порядок, то и внутри, если внутри согласие с самой собой, то, естественно, будет порядок и в доме, а не «мясо» какое-то, бардак в башке.

Но при этом, когда я воспитывала своих детей, я никогда к ним не относилась как к своей собственности. Для меня они всегда были отдельными личностями, я их любила и люблю. Я их уважаю. В результате за все это Митя, помню, ругался и меня очень обидел:

– Ты была совершенно хреновой матерью, ты никогда не рылась в моих шкафчиках, в моей комнате, ты никогда не искала, есть у меня там наркотики или нет у меня наркотиков!

– Митенька, мы же с тобой серьезный разговор по этому поводу всегда вели, и мы всегда договаривались, если вдруг у тебя что-то такое будет, ты мне об этом скажешь, чтобы я хотя бы находилась рядом с тобой, чтобы ты не сдох. Будешь наркотики пробовать – я с тобой буду. Хотя сама ничего не пробовала, но я буду с тобой, я боюсь, что ты умрешь.

Я всегда к наркотикам относилась с огромным страхом. Так как я прошла эту привязанность страшную к алкоголю, спасибо, Господи, то я знала, что мне пробовать ничего другого нельзя, я никогда в жизни оттуда не выскочу, поэтому с наркотиками, слава богу, у меня все в порядке. Ну… зато уж покурила я в своей жизни! Можно сказать, что жизнь прокурила (ха-ха! И не только сигареты).

Мне даже в голову такое не могло прийти, чтобы рыться в Митиных шкафчиках! Помню, как Максимилиан Шелл сказал мне однажды: «Whatever you do for your children is wrong» («Чтобы ты ни делала для своих детей – все неправильно»). Поэтому относись к этому нормально.

Возвращаемся к Насте и вопросу про женскую линию. Итак, у девочки Наташи, у которой был такой недостаток материнской любви, что просто нереально, рождается девочка Настя. Мне хочется ей дать, и дать, и дать как можно больше. А так как меня не научили, то, видимо, не очень получается и не очень получилось. Или надо было совсем перестать работать? Но вы поймите меня, я молодая, у меня столько надежд. Мне казалось, что я могу все, что у меня хватит времени и быть с семьей, и продолжать заниматься моей любимой работой, и воспитывать детей. Мне казалось, естественно, что я супергерой, супергигант, супервумен. Жизнь в результате это показывает чуть-чуть по-другому. Я не могу сказать, что I did the best (я сделала лучшее), но я могу точно сказать, что я безумно, безумно старалась.

А что у нас в семье происходило? Моя прабабушка задействована, моя бабушка задействована, моя мама задействована, задействована Наташа. Это уже четвертый человек. Теперь идем к Насте, пятой в роду. Я говорю про женский род. У Насти случается такая же трагедия с ребенком, потому ее дочь Лея живет отдельно от мамы, воспитывается папой и другими бабушкой и дедушкой с возраста двух лет. С Настей они видятся только очень-очень редко. Лея, моя внучка, будет шестой девочкой в нашем роду.

Я так счастлива, что наши отношения возобновились в прошлом году. По желанию Насти наши встречи с Леей были жесточайшим образом прерваны. И вот в августе 2023 года я ездила в Европу, и я ее нашла, и мы вместе настолько часто, насколько у нас получается, и остановить этот процесс не сможет уже никто.

Я понимаю, что у меня есть колоссальная миссия в этой жизни – очистить свою женскую линию, чтобы у Леи была чистая нормальная жизнь как у женщины. Она до сих пор не знает, кто ей нравится: мальчики, девочки? Она вообще считает себя чистым спиритом, который не имеет никакого отношения ни к одному полу.

Лее исполнилось 15 лет, и именно в этом возрасте Настя пришла из школы и заявила: «I am bisexual» («Я бисексуальна»). Она очень любила меня поддеть. А я никак не отреагировала. Она взбесилась, стала на меня кричать:

– Почему ты не реагируешь? Я тебе объясняю, что я бисексуальна!

– Ласточка моя, я тебя так люблю, будь ты бисексуальна или влюблена в слона, или в крокодила, я буду тебя любить такую, какая ты есть. Я тебя люблю, я тебя уважаю.

Этот заезд у нее не получился. Каким-то образом бисексуальность заснула, сама по себе растворилась и куда-то ушла. Но после этого заявления мне стало немножечко волнительно, и я пошла в эту ее роскошную школу. Школа была чуть-чуть за пределами Беверли-Хиллз, но считалась лучше, чем в самом Беверли-Хиллз, где мы жили. Прихожу в школу, иду к завучу, мне надо было понять эту ситуацию. Прохожу огромным коридором и читаю такие плакаты: «А ты решил, кого ты любишь – мальчиков или девочек?», «А ты это пробовал?» То есть идет такая пропаганда… У меня волосы дыбом встали. 1992 или 1993 год. Я захожу в школе к главному и говорю: «Простите, пожалуйста, а вот этот коридор, который ведет в ваш кабинет, дети в нем бывают?» – «Конечно. А как же не бывают». Я говорю: «Так, понятно, девочка моя в этой школе учиться со следующего года не будет».

Но дальше пришлось с такими Настиными сложностями столкнуться, что даже говорить об этом страшно и писать об этом страшно.

В то время я работала в России в театре Райхельгауза, в потрясающем спектакле «Прекрасное лекарство от тоски». На сцене только два актера – мы с Альбертом Филозовым. История про двух балетных артистов, которые уходят из профессии. Так как они больше не танцуют, то придумывают себе удивительные развлечения, непонятные и трагические. Хотя спектакль был светлый, очень светлый, все-таки он называется «Прекрасное лекарство от тоски». Я очень любила его и постоянно играла.

И вот я играю в спектакле в России. Звонит Анита Шапиро, Настина «временная няня». К тому времени Анита уже была женщиной определенного возраста, я, конечно, понимала, что молоденькой девочке точно не нужна, как бы сказать, старушка, но Анита была такая вменяемая нью-йоркская женщина и дерьма, конечно, не допустила бы.

– У нас трагедия, у нас такое случилось… Настя с ножом пошла на кого-то в школе.

Это был серьезный звонок.

Я в ужасе. Получается вылететь из Москвы только через двое суток. Анита плачет, все ужасно. Настю забрали в психиатрическую больницу. Макс тоже прилетает. Как всегда, прилетает рыцарь на белом коне, устраивает разгром в школе:

– Вы все твари! Вы ничего не понимаете!

Идет в больницу, забирает Настю, снимает ее с таблеток, кричит, что у него абсолютно здоровый ребенок, и это же внушает ребенку, имея такие наследственные болезни, как биполярное расстройство, шизофрения и маниакальная депрессия.

Эти приступы у Насти потом случались не один раз. Самый серьезный был, когда ей исполнилось шестнадцать с половиной лет.

В то время у нее уже был другой нянь, не Анита Шапиро. Я специально пригласила Виктора – красивого молодого человека, он заканчивал университет. Виктор был родом из России, а вообще воспитывался всю жизнь в Швеции. Он стал жить у нас вместо Аниты, которая в ее годы уже не справлялась с характером Насти тогда, когда я уезжала. Я думала: «Какая прелесть, молодой красивый парень, будет возить ее в школу, она так перед всеми будет выпендриваться, это будет хорошо, он очень достойный человек». Никогда у меня никакой дурной мысли не было. Настя возненавидела его с первого взгляда, потому что он был строгий, организованный, у него во всем был порядок, и он не позволял ей делать какие-то неправильные вещи.

Ну и она периодически убегала из дома… Стала уезжать в Аризону, там у нее появился странный друг весом примерно 300 кг. В этих случаях я немедленно прилетала обратно. Мы с Виктором садились в машину, ехали и забирали ее оттуда. Это происходило постоянно. Спасибо Виктору, он не бросал меня. Я так плакала, говорила: «Настенька, это очень неправильно находиться рядом с подобными людьми. Мы не будем обсуждать, что правильно, что неправильно, хорошо быть толстым или худым, но именно этот персонаж может стать отражением твоего будущего». Так и случилось, и это моя открытая кровоточащая рана по сей день.

В очередной раз, когда Настя навещала своего странного друга, у меня в Москве раздался звонок от его отца: «Приезжайте немедленно, забирайте своего ребенка, она в невменяемом состоянии». А ведь этому человеку при каждом нашем приезде за Настей я объясняла, что он не имеет права принимать в своем доме несовершеннолетнюю девочку, влюбленную в его сына, это незаконно.

Там трагедия случилась во второй раз. Мы с Виктором прыгаем в машину и мчимся в Аризону. Дорога занимала 7–8 часов. Мы забираем Настю, снимаем великолепный отель, но один номер на двоих, потому что оставлять ее в этом состоянии одну было опасно. Номер был очень большой – 100 метров, и в нем было две огромные кровати.

Максимилиан прилетел из Мюнхена, поселился в другом отеле, сказав: «Наташа живет в таком отеле, который я себе финансово позволить не могу». Он, как всегда, побыл немножко рядом, Настя его назвала тираном, он на нее обиделся и уехал, оставив меня одну. Но не надо забывать, что это он своим решением снял ее с таблеток тогда, когда у Насти в 13 лет был первый приступ.

Как же удобно быть «хорошим папой», который появляется как ясно солнышко на пару дней, потом сразу исчезает, не вдаваясь в подробности, обвиняя меня и сваливая на меня всю «грязную работу».

Я не спала шесть ночей подряд. Когда бы я ни открывала глаза, Настя стояла надо мной с занесенным ножом. Мы промучились с ней 10 дней. Спасибо, Виктор был со мной. Увезли ее в Лос-Анджелес, где мучились еще 12 дней, я опять не спала, и наконец мне удалось уговорить ее лечь в больницу. Она согласилась, и мы поехали в Седарс-Синай, где я умирала два раза и где меня знали как облупленную. Самую большую, самую дорогую больницу, которая только есть в Лос-Анджелесе. В больнице она находилась две недели. Я ездила к ней каждый день и видела весь этот ужас! Фильм «Пролетая над гнездом кукушки» в чистом виде. Настя меня ненавидела. Я плакала, я жить не могла из-за того, что ей пришлось там увидеть, это просто нереальный кошмар. Но у меня не было другого выхода, я не спала все эти ночи.

Мой духовный учитель Ринпоче Богдо-гэгэн[24] IX, тибетский лама и буддийский ученый, тогда мне сказал: «Не вздумай отдать ее в больницу, у нее, видимо, открывается ясновидение». Я это понимала. В том ее состоянии нам было легко общаться и интересно, потому что я к тому времени уже начала меняться, идя дорогой духа. Каждый раз, когда Настя говорила: «Mаmа, I'm chanelling Jesus» [ «Мама, я на связи (в прямом канале) с Иисусом»] и рассказывала, о чем они общаются, я отвечала: «Да, то, что ты говоришь, и есть истина». И, с одной стороны, я не находила ее сумасшедшей, но с другой – была вся эта история с ножами. В те моменты она была неконтролируема, это было очень страшно.

Я забрала ее. Забрала из больницы через две недели. Сначала я была все время с Настей в Лос-Анджелесе, остановив ненадолго работу в России. Нашла очень хорошего психоаналитика, та была жесткой женщиной и очень сильно Насте помогала. Настя ее не любила, но ходила к ней, в общем, с интересом, потому что после этих встреч чувствовала себя гораздо стабильнее и лучше. Мы провели с Настей несколько сеансов, я накупила прописанных в больнице таблеток, которые за год должны были полностью стабилизировать ее состояние, и решила, что нам необходимо лететь в Австрию, просить Максимилиана о помощи.

Мы полетели в Австрию, я взяла Макса за руку и сказала: «Макс, умоляю, помоги нам. Сейчас привести Настю в чувство может только одно – работа актрисой. Помоги, дай ей работу. Придумай что-нибудь».

Я так ему благодарна, потому что он действительно вывел ее на сцену в Мёрбише. Это такое удивительное место под Веной, там лучшие оперетты дают на открытом воздухе и собирается до 6000 зрителей. Настя была в одной из главных ролей. Папа придумал ей эту роль, у нее было мало текста, но когда она появлялась на сцене, ее присутствие, ее личность, ее харизма затмевали всю сцену, несмотря на то что на бэкграунде была изображена целиком вся планета, трон Наполеона, там проходила конница с лошадьми и другие мизансцены.

Настя была счастлива. Они играли эту оперетту Штрауса «Венская кровь» долго. И самое интересно, что сразу же после этой работы Макс организовал для нее очень красивую роль в кино. Настя была очень стройная, Настя была очень красивая, очень молодая, очень перспективная. Эти летние месяцы, наполненные сценой, успешной творческой работой, восхищением зрителей, были мои подарком ей на грядущее 17-летие.

Спектакль в Мёрбише они играли 2,5 месяца, и именно тогда она познакомилась с Михаэлем, который стал отцом ее дочери Леи. Все случилось очень быстро. Мы же как планировали? Приехать в Австрию на лето, Макс поможет, она поиграет, и я ее заберу обратно в Лос-Анджелес заканчивать школу. Но не тут-то было. Она влюбилась, и ситуация стала серьезной.

Настя влюбилась, а любовница Максимилиана Элизабет Михич все время говорила ей, что та не имеет права забеременеть (а Настя была уже беременна), что она не может родить ребенка, потому что вся жизнь ее пойдет коту под хвост и т. д. и т. п. Настя, естественно, пришла ко мне и спросила, что делать. Я говорю:

– Настюша. Да… 17 лет… и что делать? Сама-то ты чего хочешь?

– Я безумно хочу этого ребенка!

Михаэль был хорошим человеком, он работал главным реквизитором. Вы понимаете, что такое быть главным реквизитором у Максимилиана Шелла, где по сцене проходит конница, лошади, запряженные телегами с ранеными людьми? Он был за все это в ответе. И на сцену выкатывается огромный шар, как планета, на бэкграунде, с креслом посередине, в котором сидит живой артист в роли самого Наполеона! А настоящие золотые купола Москвы с настоящим колокольным звоном! Макс не просто так по Москве катался. Он все это использовал и всю красоту России вместил в эту планету! После этого шоу начинается невероятный феерический салют, от которого едет крыша, за это Михаэль тоже был в ответе. И я подумала: «Ну, это очень серьезный мальчик». И Максимилиан считал, что Михаэль совершенно потрясающе работал, он его хвалил. Именно поэтому я сказала: «Настюш, в общем, надо идти дорогой сердца. Так случилось, наверное, я виновата, что не научила тебя предохраняться». Но она была так влюблена и так счастлива, что мы решили отпустить ситуацию, let go, и чтобы не было насилия в очередной раз над Настей.

Мне пришлось отбыть. Она уже была не одна, они жили с Михаэлем.

И любопытно, что именно в этом шоу в одной небольшой роли была задействована Ива Миханович, которая сыграла большую роль в жизни Макса и в дальнейшем стала его «пятимесячной женой», но тогда Максимилиан даже не мог запомнить, кого она играла. Макс был гений и был абсолютно погружен в образы, когда создавал свои произведения, особенно на сцене. Он часто не запоминал актеров. Я это знаю, я была его актрисой на сцене в театре Табакова в спектакле «Вера, любовь, надежда», я помню, насколько влюбляешься в его гений, и ничто тебя не может остановить. И Ива таким же образом влюбилась в него, но безответно, и эта история на время осталась замороженной.

Настя рожает ребенка, потрясающую девочку. У меня есть такая красивая фотография, где все мы, три поколения – я, Настюша и трехнедельная Лея. Я сразу же приехала. Я постоянно, постоянно моталась между Москвой и Австрией, была так счастлива, помогала всем, чем могла, и связь с внучкой была совершенно невероятная. Потом они жили, помню, в отдельном доме под Веной, папа ей снял этот дом, потому что Михаэлю оттуда было легче добираться до работы.

Приезжаю как-то в этот дом, захожу. Боже, там такой срач, на кухне никто не убирался как минимум две недели, а в доме ребенок, собака и

кошка, и все вот это. С моими нежными руками, с моей тонкой кожей… мне нельзя их в воду погружать, посуду мыть, если я даже больше часа плаваю, то у меня потом сложности, просто слезает кожа, настолько она тонкая.

А в тот момент взяла тряпку и убиралась, я помню, ровно 48 часов, я никогда такие вещи не делаю. Я вычистила кухню, я вычистила все, вымыла полы, весь дом горел. И вместо благодарности (в этом весь характер моей дочери, это ее черный юмор, который она унаследовала от Макса) она смотрит на меня и говорит: «Ну что это такое? Мне мать нужна, а не уборщица в жизни». Вы можете представить? После такой сумасшедшей работы я просто стою, вся высохшая, с поникшей головой, потому что мне хочется с Леей играть, а не хренью заниматься! Короче говоря, меня обосрали, и я пошла ухаживать за Леей уже в чистом доме.

Настя с Михаэлем и Леей постоянно переезжали с места на место. И в один момент они оказались в нашем недостроенном доме в Альпах, который мы с Максом строили, но он никак не давал его закончить. Дом должен был стать домом для всей семьи. Он был готов только наполовину, но жить там было можно. В нем уже были готовы три роскошные ванные комнаты, дубовые лестницы, прекрасная кухня, чудесные комнаты на первом этаже. К сожалению, Максимилианово заболевание разворачивалось очень быстро, и он просто перестал заниматься домом.

Так вот, он отдал этот дом временно Насте и Михаэлю с ребенком. Каждый раз, когда я уезжала из Альп, я просила Максимилиана контролировать Настю, чтобы она принимала таблетки, но, конечно, ему было наплевать.

К моменту очередной трагедии мы с Максимилианом уже были в разводе и он жил с Ивой, которая была гораздо моложе него… на 48 лет.

И вот 3 часа ночи. Так мне рассказывали Макс вместе с Ивой. В любимом домике-избушке, где упрямо жил Макс, раздается стук в дверь – долгий, продолжительный, пока Ива не открывает. Она видит Настю. Настя ей говорит:

– Я вам сейчас скажу что-то очень-очень важное… Вы не вздумайте пойти в верхний дом.

– Мы спим, зачем нам наверх идти?

– На всякий случай я вас предупреждаю. Там лежат два трупа.

– Какие трупы?

– Как какие? Там лежат Михаэль и Лея. Я их убила, я их зарезала ножом.

Ива будит Максимилиана, они бегут в дом. Там все в порядке. Все спят.

Ну вот так Макс впервые по-настоящему и столкнулся с тем, через что я проходила и что я пыталась до него донести, умоляя его о помощи… И поэтому я отвезла дочку в Австрию, чтобы помочь ей. И мы бы помогли, если бы он захотел что-либо контролировать, особенно таблетки, которые она перестала принимать. И, конечно, у нее опять начались очень серьезные приступы. Пока Макс с Ивой договаривались с больницей, Настя в состоянии очередного аффекта выгнала из дома Михаэля с Леей, которой не было еще и двух лет. Конечно, Михаэль пережить этого не смог, они уехали. Настя, когда очухалась, очень много раз просила его вернуться обратно, но Михаэль так ее боялся, что не вернулся.

Ее забрали в больницу. В Австрии другие законы, и когда что-либо подобное происходит, естественно, человека принимают в больницу.

Мне позвонили на следующий день и сказали, что срочно нужно прилететь в Альпы. Вот здесь началась очень серьезная трагедия, конфликт моих ума и сердца. Мое сердце хотело защитить Настю, говорило мне: «Не вздумай к ней поехать». Ум, естественно, командовал: «Ты обязана, ты мать и т. д… что ты несешь ерунду?»

Я проплакала три дня и три ночи, свела с ума своего сына, с которым в то время мы были очень и очень близки. Он работал в Швейцарии и говорил: «Мам, ты меня сводишь с ума, ты не даешь мне работать». А я говорила ему одно и то же: «Митенька, как ты думаешь? Мне сердце говорит: „Не смей к ней ехать, надо Макса оставить разгребать всю эту ситуацию, чтобы он понял, насколько она серьезная, чтобы он мог обеспечить Настину жизнь, чтобы он понимал, что человек будет не в состоянии работать“. Он должен пройти через этот опыт сам, а то скажет опять: „Она здорова“ и уедет, как всегда. Плюнет на все, оставит меня с ней одну, обвинит меня во всем, и в результате мы никогда не сможем помочь Насте». Митя был согласен, поддерживал меня: «Я думаю, это лучше, пусть они там вдвоем сейчас». Я понимала, что Настя мне этого никогда, никогда не простит, но я это делала для нее, моей любимой девочки. Я не видела другой возможности ее защитить.

Она пролежала в больнице очень долго. У нее обнаружили совсем серьезные истории. Сказали, что она не может перенапрягаться, что она не сможет даже ухаживать за ребенком, потому что у нее на это нет энергии, и что если она будет продолжать ухаживать за ребенком, то останется приговоренной к больнице до конца ее дней.

Конечно, того, что я не приехала, мне не простили никогда. Я это знала, когда принимала решение. Но я хотела как лучше, а получилось как всегда. В нашу последнюю встречу с Максом я умоляла его обеспечить Настю до конца жизни, чтобы она могла жить спокойно и не работать. Он мне поклялся – и конечно, не сделал. А я все равно всегда напоминала, всегда просила и делала столько, сколько могла.

Мы часто говорили с Настей. Я убеждала ее: «Ты, Настенька, всегда была великолепной писательницей, ты получила три шекспировские статуэтки в Нью-Йорке, пожалуйста, пиши, используй свой талант. Твой отец Максимилиан Шелл с таким же заболеванием считается гением. Твоя тетя Мария Шелл с таким же заболеванием считается гением. А ты с этим же заболеванием считаешься абсолютно безумной, и тебя хотят держать в больнице??? Ты что?» Я даже для нее фразу написала: «The difference between the madness and the genius is measured only by success» («Разница между безумием и гениальностью измеряется только успехом»).

Она мне говорила: «Мамочка, я овощ, и я это понимаю. Я не могу писать, у меня нет вообще никаких желаний, даже влюбиться не хочу, я просто овощ, и я это осознаю. Мне дают такие страшные таблетки, а потом дают другие таблетки, чтобы снять побочку от первых таблеток».

То есть там такой коктейль в организме, как ее бедная печеночка все это выдерживает? Я не знаю. Я очень люблю свою дочку, безумно, это боль моей жизни. Как же я ее люблю! И она настолько талантлива, вы себе не представляете!

Пока мы не перестали общаться, я регулярно ездила смотреть спектакли, которые она играла в самодеятельном театре на 400 мест. В спектаклях играли жители городка Паак, где жила Настя, в нескольких километрах от нашей семейной горы. Известный режиссер ставил спектакли специально на нее, люди съезжались со всей обширной провинции. Спектакли были настолько хорошие, что даже Пинки приехал, и ему понравилось. Она была занята, это очень важно. Они сами шили костюмы. Шоу проходило на улице, очень красиво. Фото публиковали во всех местных и федеральных австрийских газетах.

Общались мы до 2018 года, а потом у нас с Настей случилось колоссальное непонимание. Я снималась в России у Влада Фурмана в восьмисерийном сериале «Наследница», с Юлечкой Пересильд, на пять дней приехала в Австрию, чтобы увидеть дочь. И все приглашала Настю, которая тогда уехала из поместья и сняла себе домик рядом с Пааком. Приглашала ее приехать, чтобы мы провели вместе время, или чтобы я к ней приехала, но она не хотела. Они в итоге приехали, приехали с секретаршей, которая досталась Насте по наследству от Макса, но я уже вернулась на съемки. Я знаю, что был какой-то серьезный конфликт с Митей, и Настя подумала, что я была в доме и не вышла, но вся вина опять упала на меня.

Через некоторое время она написала, что по рекомендации врачей прекращает с нами всякое общение, потому что так будет лучше для ее здоровья:

«Здравствуйте, Димитрий и Наташа.

Я пишу, чтобы сообщить вам обоим, что больше не буду поддерживать с вами связь. После прекрасной встречи с Димитрием на ферме, где я заметила ухудшение его психического здоровья, и замечательного ответа, который я получила от Наташи, из которого я узнала, что ей все равно, я сейчас прекращаю все контакты с вами обоими, согласно предписанию врачей. У меня все было так хорошо, когда мы не общались, и мое здоровье было на высоте. Потом я решила просто поговорить с вами обоими, и с тех пор мое здоровье ухудшилось. Мой врач сказал мне, что, если я не приму мер и не дистанцируюсь от негативных людей в моей жизни, ухудшение моего психического здоровья неизбежно. Итак, что касается моего здоровья, я желаю вам всего наилучшего в вашей будущей жизни, и не утруждайте себя ответом мне, поскольку я не буду этого читать. Если вы не будете уважать мою частную жизнь, я приму решительные меры для защиты своего здоровья.

С наилучшими пожеланиями и хорошей жизни!»

Сейчас Настя находится на очень серьезных медикаментах. Если она забудет принять таблетку, может случиться трагедия, поэтому ей вводят препараты в вену. Это боль моей жизни. Я понимаю, что происходит со здоровьем и как страдают другие органы.

Но у нас с Леей, с внучкой, которая шестая в нашем женском роду, есть очень большая задача, если не назвать ее миссией… Мы должны прервать эту женскую трагедию, которая бежит по поколениям, когда матери не ухаживают за детьми, или не хотят, или жестоки, или так складывается ситуация. Ведь у Насти с Леей получилось практически то, что у нас получилось с Настей. Ее вообще взяли и отстранили от ребенка, когда ребенку было два года, вот где трагедия более серьезная, чем у меня. Так что мы должны очистить нашу женскую линию. Конкретно в этом физическом воплощении. Я знаю об этом.

19. Вена с внучкой Леей

Август, 2023.

Так случилось, что моя дочка не хотела нашего общения с внучкой, и мне было очень-очень трудно ее найти. Кроме того, мой сын продал дом на нашей огромной горе в Австрии в конце июня 2023 года. Все это произошло одновременно. У меня как будто отняли европейскую точку. Я осталась немного обезглавленной, потому что Европа для меня – огромная часть жизни, связь с моей семьей, с корнями, с моими детьми, которые оказались разбросанными по миру. Сын жил в Швейцарии, дочка – в Австрии. Все это было довольно непросто.

И мой замечательный друг, магистр Альфред Валь, Пинки, через губернатора пытался разузнать новый адрес моей внучки, потому что много лет Лея с папой жили отдельно от Насти (это было связано с заболеванием моей дочери). Они поменяли три или четыре адреса. И наконец мы нашли мою внучку, место, где она живет.

И вот я, наисчастливейшая, собираюсь в дорогу. Я выезжаю с роскошной горы Пинки, где находится его дворец, как у баварского императора Людвига II. Пинки назидательно мне говорит, зная мой характер: «Пожалуйста, соберись и будь готова ко всему». Грустные истории я вам рассказывать не буду, но хочу рассказать очень поучительную и забавную.

В общем, я еду к внучке и заказываю себе отель в малюсеньком городке Пойсдорф (Poysdorf). Это уютный отель с замечательным внутренним двориком. Вот так славно начиналось мое путешествие.

Еду по адресу, который мне выдал губернатор, друг Пинки, и вижу большой железный забор, за которым довольно большая территория, очень красивые сосны и елки. Я стучу, звоню, но понимаю, что звонок не проходит. Телефона отца Леи, Михаэля, у меня нет, он поменял номер. Точно так же, как и электронную почту. Секретарши Насти отказались мне давать какие-либо координаты. Короче говоря, я постояла там и уехала.

В тот день я приезжала к дому три раза. Я волновалась, переживала, привозила цветы и сумки подарков, перезнакомилась со всеми соседями. Они мне рассказали, что папа с девочкой довольно часто выезжают на машине, девочка ходит гулять с собакой и т. д.

На следующий день я опять туда поехала. В этот раз я очень сильно настроилась, через Господа и космос – чтобы почувствовать правильное время приезда. И все получилось. Когда это искренне, оно исполняется. (Позже я узнала, что звонок был сломан и они не слышали меня.)

Итак, я подъезжаю к часу. Останавливаю свою машину, выхожу перед воротами и вдруг вижу вдалеке белый джип, который замедляет ход. В машине виднеются две фигурки, одна из них Михаэль, и рядом с ним сидит взрослое красивое существо, которое я не видела примерно семь лет.

Они долго не выходят из машины. Я пытаюсь сдержать эмоции, понимаю, что Михаэль говорит ребенку о том, что я ее бабушка.

С Леей у нас всегда были божественные отношения. Она меня любила настолько сильно, что я не могу передать. У нас была какая-то космическая любовь и связь.

Настя и Михаэль с моей внучкой жили наверху, в большом высоком доме, который мы с Максимилианом строили больше двадцати лет. Мы его так и не достроили, но часть дома была жилой, там все было роскошно и красиво. И вот они обосновались там. Я очень часто приезжала к ним, мы с Леей танцевали, обожали друг друга. Это была такая любовь. Наши крестьяне шушукались и втихаря говорили, мол, вот как интересно, ребенок любит бабушку даже больше, чем маму.

И представьте себе мое удивление, когда из машины медленно выходит взрослый человек. В августе ей исполнилось 15 лет. Мы идем навстречу друг другу, обнимаемся. И происходит чудо. В этих объятиях мы узнаем друг друга через поток энергии, который опять нас связал.

Мы разговариваем. Я приглашаю их поужинать в одном из ресторанов Пойсдорфа, что мы и делаем успешно. Мы проводим совершенно изумительный ужин в тотальном взаимопонимании. Обсуждаем, как так могло случиться, что были перерезаны все возможности общения, все корни. Михаэль говорит, что бывший секретарь Максимилиана, а потом помощница Насти Анне-Лизе сказала неправду, она всегда знала его новый номер телефона и могла бы им поделиться. Вы не представляете, какое количество писем было написано. Но это все уже в прошлом. Мы нашли друг друга, нам было хорошо, мы были счастливы.

И я спросила у Михаэля и у Леи, как они отнесутся к тому, что мы с ней на две-три ночи уедем в Вену, которая была всего лишь в 35 минутах езды от их дома. Посмотрим красивые дворцы, покатаемся в каретах и сделаем все, что захочет Лея.

И все согласились. Я забронировала Grand Lео Hotel в самом центре Вены, рядом со Stephansdom, с кафедральным собором св. Стефана, в лучшей точке города.

На следующий день я забрала Лею, и мы поехали заселяться. Все было очень знаково – половина людей на ресепшене оказались из России. Меня встретила такая любовь, я вам просто передать не могу.

Наш отель находился на самой красивой центральной пешеходной улице города. Она шла от Stephansdom, на который выходили наши окна, до отеля Sacher, где мы останавливалась, когда впервые приехали в Вену с маленьким Митенькой. Я заказала два номера, причем Леин оказался гораздо больше и, честно говоря, лучше. Когда Лея приезжала побыть со мной в этом малюсеньком городке Пойсдорф, я тоже ей заказывала номер, который был лучше и больше моего, и, конечно, девочка от этого балдела.

Начались наши путешествия. Мы делали все, что хотела Лея, купили огромное количество новой одежды и катались в каретах. Хотели поехать в аквариум, по дворцам и в военный музей, но на улице установилась такая жара, 38–40 градусов, что часть планов пришлось отменить. Ходить по раскаленным улицам было просто невозможно. Так что мы передвигались из одной точки в другую, а ближе к вечеру садились в карету.

Каждый день мы делали по два тура в каретах по божественному городу, где так чувствуется имперское начало. С одной стороны, в Вене все монументально: дворцы, огромные парки и бег лошадей по брусчатке – цок-цок-цок-цок. С другой стороны, все уютно. В общем, мы славно тусовались в этих каретах.

Как я уже сказала, недалеко был Sacher, лучший отель в городе, а может быть, даже в мире. Я знала, что там есть очень известный бар, где собирались художники, поэты, аристократы и самые богатые люди. Он малипусенький, обит сине-голубым шелком, весь в золоте. И именно туда я решила привести Лею, потому как жара на улице была такая, что можно было находиться только внутри. Я предусмотрительно позвонила в Sacher и спросила, есть ли у них кондиционеры. Они сказали: «О чем вы говорите, фрау Шелл? Конечно же, у нас есть кондиционеры».

Рядом с этим удивительным кафе располагалась огромная галерея фотографий, где были снимки великих людей: Чарли Чаплина, королевы Элизабет, и там был портрет Максимилиана Шелла.

Я говорю Лее: «Мы идем с тобой в отель Sacher есть торт Sacher». Она говорит: «Я знаю этот торт, дедушка (Максимилиан) всегда привозил его из Вены, я его обожаю». – «Ну и замечательно, значит, мы с тобой идем его есть».

Я внимательно посмотрела на нее – она была в рваных джинсах – и аккуратненько сказала ей:

– Скажи, пожалуйста, а ты бы не хотела сменить одежду? Теперь у тебя такое количество новой…

– Нет, я себя чувствую комфортно.

– Замечательно.

И мы пошли по этой длинной жаркой улице. Там были огромные магазины, роскошные бутики, изумительные кафе, малюсенькие венские кондитерские на первом этаже, все такое аккуратненькое. А венский кофе нельзя сравнить ни с чем на свете! Боже, как он пах, какие вкусные там тортики! Но я решила не отвлекаться на все это, потому что мы шли конкретно в Sacher-отель.

Пока шли, мы встретили бутик «Луи Виттон», а затем красивый, практически двухэтажный и весь застекленный магазин. На его витрине красовался огромный марихуановый лист! Я обалдела. Подумала: что это такое? Они что, здесь траву, что ли, продают в центре Вены? Это же нелегально. Было занятно и интересно, но мы пошли дальше.

Мы приходим в отель Sacher, проходим по этим удивительным лобби, по лаунджам с дворцовыми стенами, обитыми красным шелком. Мы заходим в малюсенькое уютнейшее кафе, где сидит очень специальная публика. Лея сразу же обратила на это внимание. Я считала ее мысли про рваные джинсы, но не сделала никакого замечания, потому что очень любила ее, «до кусочков», как говорят американцы, I loved her to pieces. Готова была целовать ее ручки, ножки, но приходилось вести себя прилично.

Подходит официант. Я все время называю ее young lady («молодая леди») – «молодая леди хочет заказать это, пятое, десятое». Я помню, как Макс любил брать Sacher-гамбургер, он стоил больше 30 евро, но это было так вкусно. Я понимала, что она любит такую еду, и предложила попробовать.

При этом, когда Лея была маленькой девочкой, ей было лет пять, я покупала ей огромнейшее количество ягод, пыталась подсадить ее на здоровую еду, но терпела фиаско. Когда я спрашивала: «Was willst du essen?» («Что ты хочешь поесть?»), она смотрела на меня огромными глазами и говорила: «Wurst» (колбасу). Хорошо. Но вместе с этой ее любимой едой я давала ей чернику и землянику, которые мы покупали или собирали в лесу. И она вдруг на это так подсела! Она сказала: «Ты знаешь, очень вкусно, я буду есть мюсли с ягодами на завтрак». Господи, как же я была счастлива!

Итак, мы в Sacher, все великолепно. Изумительная температура воздуха. Нам принесли торт. Мы просидели там три часа. Было так уютно, так комфортно, очень тихо. Там было четыре столика максимум по три человека, за которыми люди разговаривали вполголоса. Поэтому мы могли, как говорится, talk about what we didn't have time to talk about during those lost years when we didn't meet («проговорить то, что мы не успели проговорить за те потерянные годы, когда мы не встречались»).

Как же я была счастлива, что обрела эту потрясающую девочку. Боже, как же я ее люблю! Она такая деликатная, воспитанная, скромная, она все время вставала, всегда мне подавала руку, пыталась помочь. Я не знаю, кто ее так воспитал. Это было так красиво. Мне хотелось плакать, но я не могла себе этого позволить, я держала себя в форме. Ошеломленные всеми этими событиями и счастливые, вечером мы опять поехали кататься в карете.

И после наслаждения этим божественным дворцовым городом я спросила ее: «Что ты хочешь делать?» Она сказала: «Я хочу к себе в комнату».

Было еще не так поздно. Проводив Лею, я пришла к себе в комнату и подумала: «А что же мне делать? Было бы замечательно пойти на прогулку по городу». Температура наконец опустилась, и было где-то 2829 градусов.

Я выхожу и опять иду по этой улице, перехожу с нее на маленькие улочки, на площади, где расположены бутики, где все сияет и звенит. И вот опять появляется этот марихуановый магазин. Я думаю: «Надо зайти. Я не верю, что это легально».

Захожу. Там огромные прилавки, и на витрине разные сорта травы, какие-то пакетики. Мне становится очень интересно. Я похожу. Говорю: «Скажите, пожалуйста, а разве это легально?» Они улыбаются мне, молодой парень и молодая девчонка, и говорят: «Конечно же нет». Я говорю: «Простите, если „конечно нет“, то как это возможно, что у вас один из самых красивых магазинов Вены?» Они говорят: «Не знаем как. Но знаем, что зарабатываем огромные деньги».

И мне пришлось рассказать им интересную историю, как я принимала участие в легализации марихуаны в Америке в 1998 году (за что тогда можно было пойти на 20 лет в тюрьму). Это называлось proposition 215, речь именно о медицинской марихуане. Закон гласил, что если человек болен раком или у него СПИД, то у него есть право иметь дома два растения исключительно для своего собственного пользования.

Я прониклась этой идеей настолько, что мне дали кликуху Зеленая Королева. Правда, то, что сейчас происходит в Лос-Анджелесе и вообще во всех штатах Америки, это, конечно, кошмар. Обдолбанные пожилые люди, старушки, которые заявляют: «Зачем нам ехать в Лас-Вегас? Мы сделали две затяжки, у нас и Лас-Вегас, и океан под носом, все что угодно – в наших мечтаниях». Это все, конечно, очень смешно. Но не думаю, что такая легализация, когда почти из каждой машины воняет травой, – это здорово.

Итак, я рассказываю эту маленькую историю, они проникаются ко мне сумасшедшим уважением, обступают меня. Я для них Зеленая Королева. Они говорят: «Мы вам хотим сделать подарок, возьмите, пожалуйста, это и это». Я говорю: «Вы с ума сошли? Я ничего не принимаю». I'm as clean as a whistle («Я чиста, как свисток»), как говорят в Америке. Я чистейший организм, я ничего такого не ем, ничего не пью, ничего не курю. Я просто чистейший-чистейший организм. Вот. Мне было просто очень интересно.

Они настояли. «Возьмите хотя бы вот этот пакетик». Я говорю: «А что это за пакетик?» Они мне говорят: «А там такие маленькие пастилочки, знаете, для детей. Слоники, зайчики и т. д. и т. п.». И дают этот пакетик с малюсенькими пастилочками.

– А что это такое? Зачем мне это нужно?

– А вы это потом поймете. Это такие, как бы сказать, пастилки с травой внутри. Вы примете половинку этой конфеты, ляжете в постель и просто наблюдайте, что будет. Вы будете медленно и очень красиво засыпать, и вам будут сниться замечательные сказочные сны, как у Мэри Поппинс.

Они так настоятельно просили, что я взяла эту хрень с собой. Продолжала гулять по городу, пришла к себе, подготовилась ко сну, приняла душ, легла в постель. И вдруг вспомнила про этот идиотский пакет. Я долго думала, надо это делать, не надо, выкинуть, подарить кому-то? Мне было страшно, потому что они же мне четко сказали, что это нелегально. Я подумала: зачем мне вообще этот пакет нужен в моем номере?

Короче говоря, я все-таки решила открыть пакет. Беру половину малюсенькой конфеточки, как мне и сказали. Она была такая кислая, что я сразу взволновалась, что будет с моим гастритом. Мне точно не понравилось, но дело не в этом. Лежу, жду, когда я все-таки засну и буду смотреть красивые сны. 30 минут пролежала, ничего не происходит. Я такая: «Ну, как всегда, я так и думала, все это дерьмо, все это неправда». Как всегда, взыграл мой очень опасный характер – смесь максимализма и перфекционизма. Я беру и добавляю еще половинку, и еще половинку, итого у меня получается 1,5 конфеты вместо 0,5, как мне четко сказали.

Ровно через 15 минут начинает происходить такое! Я вообще не понимаю, кто я, что это, мне безумно не нравится такое состояние. Никогда ничего подобного в жизни не испытывала, у меня не было такого опыта, и то, что со мной начало происходить, безумно меня испугало. Еще какая-то паранойя началась. Я подумала: «Ну, все, сердце останавливается, организм же чистый, не понимает, что в него засунули и зачем ему это все нужно».

Куда бежать, кому звонить? Думаю: «Так, во-первых, если побегу сейчас на ресепшен, там все русские, представляете, какая будет информация в прессе? Есть только один выход: бежать к внучке». Я думаю: «Ты что, с ума сошла? Ты сейчас побежишь к внучке, которая только тебя увидела, можно сказать, только познакомилась. И вот бабка старая, обдолбанная в жопу, прибегает и говорит: „Я умираю, вызывай скорую“». Что же мне делать?!

Господи Боже мой, это было такое мучение. Я не знала, куда мне спрятать этот пакет, я не знала, как мне выбросить его, потому что он пластиковый. Началась какая-то непонятная параноидальная истерика, я бегала с этим пакетом и в итоге все спустила в туалет. Пакетик я завернула в туалетную бумагу, вынесла из своего номера, добралась до другого этажа, засунула в мусорное ведро, чтобы никто не нашел эту, как мне казалось, нелегальную гадость. Это был один из самых страшных опытов в моей жизни примерно за последние лет двадцать.

Потом я очень долго не могла спать. Вообще не могла уснуть примерно 3–4 часа и подумала: «Боже мой, что же ты творишь, Наталья Эдуардовна? Как же ты допускаешь этот максимализм? Как же укротить это твое безумие по отношению и к себе, и к окружающему миру, когда надо обязательно сделать too much, слишком много? Ну что ж, это был огромный опыт, спасибо большое».

На следующее утро мы встали, пошли завтракать, и у нас начался очередной изумительный день. Было опять ужасно жарко, Лея попросилась пойти в Sacher-отель есть Sacher-торты. Ну что же, я обрадовалась и сказала: «Да, конечно, я буду ждать тебя внизу».

Она спускается вниз, вся в новом, вся в чистом, у нее вымыты волосы. Она выглядит настолько потрясающе – просто фильм Pretty woman («Красотка»). Мы идем с ней, все обращают на нее внимание, она такая красивая, в абсолютно белой футболке, на воротничке которой каллиграфическим шрифтом выбито «Лос-Анджелес».

Мы приходим в Sacher-отель, все улыбаются. Все ее узнали. Подошел тот же самый официант и спросил очень аристократично: «А что сегодня будет есть наша young lady?» («молодая леди»). Я была ему очень признательна за то, что он все запомнил и сервировал нам столик с еще большим воодушевлением, чем вчера. Наши путешествия с Леей продолжались, продолжались и продолжались.

20. Сергей Леонов. Сколько стоит человеческая жизнь?

Вот знаете, я все время думаю, как удивительно устроен мир! Как красиво, как потрясающе, когда мы к этому готовы и благодарны, открыты. Мир не существует без спасителей, без ангелов-хранителей. Эти люди появляются, вырастают как грибы из-под земли, если только ты это считываешь, если ты это понимаешь, если воспринимаешь каждого человека, которого встречаешь, как учителя или как свое отражение в зеркале. Может быть, это кармические связи. Я думала, что все, кого мы встречаем в жизни, даны нам или чтобы отработать какие-то закорючки, или это твоя родная душа. Это вполне возможно. Значит, может быть, у тебя было много реинкарнаций, которые вы вместе с этим человеком прожили. В общем, это все загадочно, но спасители расставлены нашими ангелами-хранителями, космосом, кем угодно – они расставлены повсюду, и они всегда приходят как учителя, когда ученик готов. Я об этом не устаю говорить и не устану повторять.

2006 год. Я в чудовищном состоянии, у меня идет замес всяких бяк в организме, все очень трудно, не могу больше дотянуть до развода, много курю. И чувствую, что конец мой придет очень скоро. Я его не боюсь, но недоделанных дел огромное количество.

Откуда ни возьмись появляется Сергей Леонов – врач, потрясающий гомеопат. Первое его образование было эзотерическое. Человек таких знаний, такой красоты, что я не могу вам передать. Он предлагает мне поехать на очищение. Он поистине спас мою жизнь. Сколько это стоит, если тебе человек жизнь спасает? Представляете, какая я? Я ведь ему до сих пор не заплатила. Но я это сделаю, потому что платить за такие вещи нужно обязательно. А сколько стоит твоя жизнь?

Сергей в то время работал с выдающимися людьми современности. Он забирает меня из Москвы, и мы улетаем на Алтай, в Барнаул, в то место, откуда он был родом. Я влюбилась в это место. Вы не представляете, сколько сил и внимания он мне уделил. У Сергея там был свой огромный гомеопатический центр. Мы приезжаем туда. Я знакомлюсь с его семьей, с его удивительной женой, тремя детьми. Он селит меня в одной из квартир в сосновом бору под Барнаулом, потому что меня нужно было изолировать. И мы с ним начинаем голодать, вернее он меня проводит через этот голод. Он возил меня на разные процедуры в городе, я лежала в каких-то термокамерах, каждый день должна была ходить пешком по два часа. И я ходила по совершенно изумительной сосновой роще. Он возил меня в бассейн, я плавала каждый день минимум час. То есть я была безумно-безумно активна, плюс массажи, потому что вес уходил очень сильно, а кожа не должна была повиснуть; скопия, колоноскопия, клизмы – все по полной программе. Я изучала это, как маленький ребенок, потому что в дальнейшем я проходила очищение на голоде и на воде не один раз. Сереженька, милый, Господи, как я могу тебя отблагодарить? Я не знаю. Я для тебя все равно это сделаю. Вот сейчас кое-что сделаю и обязательно отблагодарю.

Мы с ним до сих пор друзья.

Я все-таки хочу вернуться туда, в Барнаул. Наступает время выхода из голода, это самое сложное, потому что появляются запахи и ты пытаешься есть как сумасшедшая. В это время приезжает друг и пациент Сергея, бизнесмен Михаил Жиленков, он заказывает вертолет, и мы улетаем в горы на высоту 1790 метров над уровнем моря, на Кучерлинское озеро, потому что они собираются покорять священную гору Белуху. И мы все – его супруга изумительная, трое детей, я – мы все туда полетели. Это было удивительно. Мы летели через горы, там бегали стада диких животных. Это можно было увидеть, только полетев на частном вертолете. В такой момент задумываешься о том, как жалко, что ты не олигарх, потому что такую красоту иначе увидеть невозможно. Это Алтай, это самая божественная, самая уникальная красота, и вот именно туда меня Господь через Сергея забирает на первый выход из голода. Господи, наверное, я что-то заслужила в жизни, если мне такие чудеса прописывают.

Разбили лагерь. Сергей с Мишей альпинисты, они ушли покорять Белуху – русский Кайлаш. А мы живем в лагере. За мной следит его изумительная супруга, там не загуляешь. Она мне выдает в день малюсенькую долечку отварной свеклы, и я это все потихонечку ем.

Я уходила все время на озеро, и там опять начиналась история про маленького Маугли. Я уходила на озеро, как-то совсем в сторону, я нашла удивительное место, сидела и с Богом разговаривала. А с другой стороны озера ко мне выходил всегда медведь. Ну, это просто невероятно. Он выходил, садился, и мы смотрели друг на друга. Помните, как у Сент-Экзюпери Лис учил Маленького Принца: «Ты приходи в одно и то же время, тогда я буду знать, к какому часу готовить свое сердце». И вот этот медведь приходил, как и я, в 3 часа дня, мы смотрели друг на друга, пропитывались звонкой тишиной священных гор Алтая. Если бы я испугалась, медведь бегает со скоростью 60 км/ч, он бы половину озера пробежал, если бы меня хотел съесть. Что-то было во мне такое, что медведь сидел и часами на меня смотрел, а я на него. Какие загадочные истории!

Второе мое голодание было уже 17 дней. Это было в марте в Москве, и было трудно, потому что, когда ты «на воде», ты все время мерзнешь. Сережа говорит: «Срочно выходить». Он контролировал ситуацию, потому что голодание может закончиться очень плохо. И когда он мне сказал, что надо срочно выходить из голода, я сказала: «Не хочу. Я отдам все что угодно, чтобы из него не выходить никогда. Я такая счастливая, я не могу себе представить, что буду есть человеческую еду». Он говорит: «Нет, срочно». Мне пришлось выходить из голода.

Потом был еще один прикольный случай, когда после чистки на овощных соках – совсем чуть-чуть огурца, сельдерея, морковочки, свеколки, на которых я просидела 3,5 недели, – надо было уже выходить. Я звоню

Сергею и говорю:

– Сережа, у меня трагедия в жизни происходит.

– Что такое?

– Я не могу притронуться к еде готовой, я не могу есть отварной рис, я не могу есть отварную картошку, мне плохо от этого, я чувствую, что это мертвая еда, я могу есть только живую еду, что мне делать? У меня трагедия.

Он так смеялся:

– Ой, какие же вы у меня удивительные ребята, мои пациенты. Вот сейчас позвонил еще один человек (очень известный) и задал мне точно такой же вопрос: «Мне очень плохо, я не могу, что делать? Это проблема». Ребята, я поздравляю вас, вы стали сыроедами, натуральнейшим образом очистив организм.

Я была сыроедом огромное количество времени. Мне было так хорошо и замечательно. Потом кое-что изменилось у меня в желудке, и пришлось перейти на чуть-чуть другую еду, и тот же Сергей в связи с изменениями в организме рекомендовал обязательно два раза в неделю есть рыбу.

«Дорогая Наташа! Ты не только очистилась физически от всех токсических факторов, снотворных таблеток, травки, курения сигарет, но Ты переосмыслила всю свою жизнь и выбрала Путь Света и Служения людям и чистой жизни. Шлём Тебе наши наилучшие пожелания, обнимаем!!!»

Так будем же внимательнее: спасение ожидает нас за каждым углом и часто стоит перед нами. Пожалуйста, не проходите мимо. С любовью, Наташа.

21. Мои учителя

Старец Власий – мой наилюбимейший учитель, как и Дон Мигель. Вы знаете, когда соприкасаешься с чем-то настолько чистым, святым, с почти прозрачным наимудрейшим Святым Духом, то даже немного боязно начинать свое повествование.

Я всегда удивлялась, какие интересные связи возникали у нас с моими учителями. Учителя появлялись всегда магическим образом, именно в тот момент, когда были нужны настолько сильно, что аж зубы скрипели.

Я благодарна генералу Чайке. Так случилось, что в первый раз к старцу Власию в Боровский монастырь привез меня он. Батюшка Власий был духовником этого божественной красоты монастыря – мощного, сильного, красивого, могучего. Он был монах, который не выходит из состояния молитвы, затворник. Он часто уходил к себе в келью на много-много дней, находился там в затворе и только молился. Я думаю, что в это время он находился исключительно на воде.

Так случилось, что начались мои к нему путешествия, приезды, очень-очень частые визиты. Дорога из Москвы была довольно долгой, если без пробок – часа два с половиной, а если с пробками, то можно было ехать целый день. Дорога красивая, по Калужскому шоссе. Я вообще так это любила, когда мы уже выбирались из Подмосковья и начинались вот эти

настоящие русские просторы великолепные, вот этот настоящий загород, который так далеко от московского шума, суеты, и в этот момент, даже если ты находился в машине, твое излечение духа как будто бы начиналось.

Я все любила в этом Боровском монастыре. Я вам не могу передать.

С батюшкой Власием было довольно трудно встретиться. Спасибо, что генерал Чайка это организовывал. К старцу всегда была огромная очередь, я не знаю, как долго этим людям приходилось ждать, может быть, даже по несколько суток. Меня каким-то образом проводили, по секрету втискивали.

Батюшка меня всегда ждал. Это были такие удивительные мгновения. Я как будто оказывалась под колпаком у Бога. Его чистота, ясность видения, простота и удивительно чистая детскость – меня в святых людях всегда это покоряло. Вот эта чистая детскость, эти детские глаза и этот чистый детский смех – это было просто великолепно! То же самое я могу сказать про моего другого учителя, тибетского ламу Ринпоче Богдо-гэгэна IX, он точно так же смеялся. И Его Святейшество Далай-лама! Когда он смеялся, казалось, что звенят какие-то колокольчики. Люди, которые достигают такой мудрости, понимают, что настоящими являются только чистота и детскость, и они просто возвращаются в детство, поистине и по-настоящему.

Господи Боже мой, если я сейчас об этом расскажу, меня просто все на расстрел отправят. Но вы знаете, что больше всего по-настоящему любил батюшка Власий? Когда мы оставались вдвоем, притом что затрагивали очень важные темы, он очень любил вдруг запеть хулиганские частушки. Я даже стесняюсь сейчас об этом писать, но я напишу.

Мимо Клавкиного дома

Я без шуток не хожу,

То ей хрен… в окно засуну,

То ей попу покажу.

Мы смеялись как дети и выкрикивали куплеты этой частушки. Боже мой, я не знаю. То ли он отдыхал в такие моменты, то ли что-то с него спадало, и он менялся. И это было просто невероятно.

Батюшка, как и Далай-лама, плохо относился к некоторым вещам, которые, как он считал, мешали священникам быть чистыми, типа мобильных телефонов.

Я посещала многие встречи с Далай-ламой, на которые люди съезжаются со всех стран мира. Это не просто встречи, на них Далай-лама излагает свое учение. Для этих встреч в резиденции Его Святейшества мы установили генераторы электричества. Когда со всего мира слетаются люди, 5000 человек собираются в монастыре в Дхарамсале, сидят и слушают Его Святейшество, и вдруг отрубается электричество, в наушниках перестает идти перевод – это была огромная потеря. (Еще мы установили генераторы в двух больницах и резиденции Ринпоче.)

И на одном из своих семинаров Далай-лама выходит и вдруг начинает встречу с дикого крика. «Ну что? – обращается он к сидящим в оранжевых шапках главным Ринпоче[25] – его свите и представителям. – Сидите здесь? Да среди вас нет никаких настоящих Ринпоче, у каждого в руке мобильный телефон. Какие вы Ринпоче? Какие вы представители Святого Духа и Будды? Бизнесмены вы! Разогнать вас отсюда всех надо! Из вас из всех настоящих всего два человека!»

Вот так начался один из семинаров. Я была под сильным впечатлением не один год. А ведь Его Святейшество Далай-лама и духовный лидер тибетского народа, и монах почти с рождения, и ведет серьезные политические дела, и лауреат Нобелевской премии.

Так вот и батюшка Власий, человек великого духа, грустил из-за всего этого, и в такие моменты он уходил в затвор, абсолютный затвор на много дней. С ним не было никакой связи, и ничего нельзя было сделать.

Вот занятное дело, когда святые люди, действительно святые люди, поднимают голос на этих «чиподронов», которые тоже вроде как монахи.

У Ринпоче Богдо-гэгэна IX в его большом Тактен-хаусе – доме чистой земли – на самом верхнем этаже жили монахи, которые проходили серьезнейшее обучение. И часто перед тем, как начать серьезную практику чод, он тоже вставлял им таких «пиндопуров» серьезных. Никогда этого не забуду. Я ничего не понимала, «пиндопуры» все были на тибетском. Но я понимала, что он им что-то серьезное говорит. Они все затихали и вдруг начинали по-настоящему слышать.

Да, я спрашивала у Ринпоче Богдо-гэгэна IX, и я спросила однажды у батюшки Власия:

– Как же так, святой человек, как он может повышать голос?

– Да палками их бить надо, чтобы достучаться! Они же ничего не понимают. Пока не закричишь, никто же не услышит. Ты что же, про Иисуса забыла? Почему все про Иисуса забыли, когда он палками, палками выгонял из храма торговцев, людей, которые поклонялись золотому тельцу? А теперь что происходит? Весь мир заполонен торговцами.

Мой дорогой, любимый батюшка Власий, столько уроков, столько радостей! Но начало каждой встречи было с хулиганской частушкой, где мы по-настоящему смеялись, смеялись, смеялись, а потом уже к чему-то приходили. Я никогда не исповедовалась перед батюшкой Власием в своей жизни. И это очень интересно, почему я решила свою книгу назвать «Откровение».

Мои учения и встречи со старцем продолжались постоянно. Я любила его до бесконечности. Никогда не забуду большой урок. Перед нашей любимой Пасхой – уже был конец серьезного-серьезного поста (я лично практически на воде находилась) – спрашиваю: «Батюшка, а что-нибудь привезти?» Он говорит: «Доченька, стерлядочки что-то очень хочется». Я напряглась, но повиновенно сказала только одно: «Конечно, батюшка, будет у вас стерлядочка». Появилась я со стерлядочкой и с круглыми глазами. Прихожу к батюшке в комнату, где он людей принимал:

– Батюшка, я не понимаю. Как же так может быть, вроде как пост, надо быть хорошими, а тут стерлядочка? (Он же и меня стал сразу угощать.)

– Да Господи, пост-то в помыслах и мыслях наших!

И голос немножечко сердитый. Душа моя пела: надо же, как интересно, надо же, как интересно!

Я каждый раз удивлялась, как такое может происходить, что мои учителя дарили очень ценные подарки. За какие такие заслуги? Наверное, они знали про меня что-то гораздо более серьезное, чем я сама знала (или догадывалась).

Появление Саши

Мой учитель, батюшка Власий. Старец, монах-схимник, настоятель Боровского монастыря

Мой учитель Дон Мигель Руис

Мой учитель, Ринпоче, Богдо-гэгэн IX, император монгольского народа

Мой учитель Ринпоче. У него дома мы всегда шутили и любили одеваться в императорские одежды

Мой учитель, его святейшество Далай Лама

Звезда

Так, батюшка Власий в один из моих приездов вдруг подарил мне икону, настоящую икону старца, там изображен он с обеих сторон. Это изображение выгравировано на уникальном камне. Икона большая, сантиметров 13–15 высотой и где-то 7 сантиметров шириной. Она вся обрамлена жемчугом, внутри драгоценные камни, очень много бриллиантов, рубинов, очень много золота. Видимо, он помогал кому-то, и человек все, что у него было, вложил в эту икону, в оклад. Ее можно было носить на золотой цепи, как батюшки в церкви носят. Если надеть ее, то она будет на груди, на том главном месте, которое нужно защищать. И она была в удивительной коробочке. Я не расстаюсь с этой иконой никогда. Я с ней путешествую.

И вот как удивительно, батюшка все знал. Я думаю, это было в нашу последнюю встречу. Он знал, что ему надо уезжать. И он мне дарит икону и дает молитву от Иоанна Шаховского: «Запомни, вот это твоя молитва, только эта, она личная молитва для тебя». Я была потрясена этими подарками.

Вспомнила интересную историю. Все знали о том, что господин Лужков пожертвовал на монастырь примерно 1,5 миллиона долларов в свое время. И вот господин Лужков со своей женой приезжают навестить батюшку Власия, заранее договорившись об аудиенции. И вы можете себе представить, незадолго до этого батюшка Власий убегает в свою келью, закрывается и говорит: «Все, я ушел в затвор, меня не беспокоить, ни еды, ни воды, ничего не надо». Лужков с супругой прождали его весь день. Конечно, их там развлекали, кормили и тра-та-та, и музыка играла, но, не получив абсолютно ничего, они уехали обратно. Вот такой был батюшка Власий.

В предпоследнюю нашу встречу он на меня накричал и выгнал из своей комнаты. Я ему бесконечно за это благодарна. Ругался он сильно, потому что я курила сигареты:

– Уходи отсюда и вообще не возвращайся, будешь курить – ко мне тебе дорога закрыта! Вон!

Он опять же знал, что делает. Именно «вон отсюда», «пошла вон», наверное, сыграло колоссальную роль. Это уже потом, в последнюю встречу, когда я приехала, бросив курить, он подарил мне икону и молитву.

Вскоре после этого батюшка Власий покинул Боровский монастырь и уехал на Афон совсем, в монастырь, где находился в затворе шесть лет, до конца своей жизни.

А мой учитель из Тибета Ринпоче Богдо-гэгэн IX, он со мной немножко по-другому общался в этом плане. Он говорил как-то так нежненько-нежненько, мудренько: «Ну, конечно, выпивать – это нехорошо, курить, конечно, это тоже нехорошо». Но вы знаете, эти слова Ринпоче как-то меня не пробивали. Вот интересно. Ведь батюшка Власий появился тогда, когда с Ринпоче мы уже заканчивали обучение, он практически уходил.

Я никогда не забуду, как какой-то батюшка, не старец Власий, конечно, кричал, визжал на меня: «Какие буддисты, они там такие-сякие, плохие, черти какие-то непонятные, с чем ты связалась, сатанизм!» Вы себе представить не можете ту гадость, которую я должна была выслушивать. Блин. Просто развернулась, улыбнулась и ушла. А когда я все-таки решила попросить посвящение у Далай-ламы, Его Святейшество посмотрел и сказал: «А зачем тебе нужно это посвящение? Будь самой лучшей на земле христианкой, и ты будешь наилучшей буддисткой. Иди спокойно отсюда». Ну вы понимаете? Просто охренеть можно. Это уже когда с очень серьезными сферами начинаешь общаться, приходит вот такое понимание. А еще мне Его Святейшество сказал: «Я вообще не понимаю, ко мне огромное количество евреев приезжает, и они все тоже просят посвящения, просто невероятно. Ну, конечно, я делаю посвящения. Но я им всегда говорю: „Почему вам обязательно это нужно? Ведь это же не религия – буддизм, это же философия. Оставайтесь замечательными последователями вашей религии, изучайте язык и философию. Почему нужно обязательно все заковать в какие-то понятия и размеры?“» Да… Это замечательно.

Каждое утро, когда я просыпаюсь, я вспоминаю батюшку Власия. Я его всегда вспоминаю, он всегда рядом со мной. И каждое мое утро начинается с молитвы, которую в конце этой книги я вам тоже подарю, как мне ее когда-то подарил батюшка Власий – святой чистый дух, великий дух, один из величайших старцев России.

Встреча с моим учителем Ринпоче Богдо-гэгэном IX случилась в 2002 году. Почему Богдо-гэгэн IX? Он признан девятой реинкарнацией одного из ближайших учеников Будды Шакьямуни, духовным учителем монгольского народа и его «императором».

Первая встреча случилась, когда Ринпоче приезжал в Москву. Я, конечно, не ожидала его появления в цивильной одежде, да еще такой красивой, элегантной. Дело в том, что в буддизме есть такой интересный момент. Ты можешь, как бы сказать, «выйти» из монашества, сделать ребенка и вернуться обратно. Так вот, у Ринпоче было семеро детей, я их всех знала. До единого. Один – Туксэй – тоже мой друг. Он затем стал возглавлять буддистскую коммуну в Австралии, остальные дети жили и работали в Тактен-хаусе – доме чистой земли. Я очень-очень ждала Ринпоче. Встреча должна была произойти на моем балконе. Я называю это балконом, но это был пентхаус, наверное самый обалденный в России, в Доме на набережной, с балконом в 150 метров. Конечно, вид такой… Прямо перед тобой Москва-река, храм Христа Спасителя, с левой стороны памятник Петру Великому, с правой стороны Кремль. Такая красота! Слезы льются даже сейчас, когда я об этом рассказываю.

А я была на встрече в чайном доме Бронислава Виногродского. Он один из крупнейших издателей и китаевед. Он первый перевел «Книгу перемен»[26]. В саду «Эрмитаж» Бронислав открыл Дом чайной культуры. Мы с ним дружили, я обожала этого очень образованного, начитаннейшего, красивого человека, который занимался гун-фу, цигуном, учил людей и т. д. Про себя я его с улыбкой называла «мой любимый китайский шпион». Я говорю ему:

– Слушай, у меня тут великий человек. Я не знаю, как его правильно угощать, может, сделаем для него китайскую чайную церемонию?

А он был шаман, Бронислав, человек, который работает с энергиями, абсолютный шаман. И он говорит: «Конечно, поехали». Он собирает свои чайники, удивительные кипятильники, чистейшую воду, которую ему везут только из специального источника, колодца за 300 километров от Москвы, и т. д. и т. п. Давайте не будем забывать, что чай был китайский, а мы едем к буддистскому лидеру.

Мы прыгаем в машину, мчимся по набережной. Я вижу уже свой балкон, знаю, что люди пришли, они там, а меня нет. Понимаете, «императрица» не готова, ее нет, бог ты мой. Я так переживаю. Я говорю Брониславу:

«Дипломатическое опоздание женщины – 11 минут, а я задерживаюсь, все неправильно». Подъезжаем к моему подъезду, мчимся наверх.

Я вижу безумной красоты человека, мужчину в фетровой дорогой шляпе, очень элегантном пальто. Одежду под пальто я не видела, но у него там внутри было монашеское одеяние.

Мы вышли на балкон. У него были глаза ребенка, от него исходила такая чистота, что вы себе даже представить не можете. Из-под купола его энергии не хотелось выходить никогда. Мы стояли на балконе. Нам не надо было разговаривать. Он, конечно, смотрел на красоту великого города Москвы, великой державы России, с которой всегда у Монголии были хорошие отношения.

А затем на балкон вышли все, сели на пол – там был ковер и были удобные подушки разложены. Мы подготовили чай, Бронислав разливал, все было крайне элегантно, в малюсеньких-малюсеньких китайских чашечках (надо все-таки понимать, что Китай завоевал Тибет, вышвырнул их с родной земли, откуда Ринпоче и шел пешком вместе с Его Святейшеством Далай-ламой и его людьми и дошел до севера Индии).

Мы поднимаем эти малюсенькие чашечки, и я говорю: «Ринпоче, вы знаете, этот чай такой дорогой, он в десятки тысяч раз дороже водки (которую я не пила)». Ринпоче пригубил, внимательно распробовал этот напиток, поставил его очень красиво на пол и сказал: «Он не просто дороже водки, он еще и крепче. Я, пожалуй, его больше не буду», – и улыбнулся опять своей детской улыбкой и чистыми глазами. Вот урок так урок. Блин, впоследствии я узнала, что тибетцы пьют только чай с молоком, но в то время я мало что понимала.

Это была наша первая встреча, полная загадок и удивления.

Вот ведь как интересно память устроена. Я сейчас про первую встречу, и тут же мне вспомнилось, что встреча в России была не одна. И Ринпоче приезжал, когда была закончена реставрация балкона и когда там был византийский, венецианский рай, когда там появились обитые шелком стены, когда там было так красиво, что просто невероятно. Я пригласила Ринпоче, и в первый раз он остался у меня ночевать. Мы с ним опять провели время, ели замечательную буддистскую еду и разговаривали, разговаривали.

Он оставался у меня еще несколько раз. Но это было, как бы сказать, перед его уходом. И именно в последний приезд Ринпоче обратился к нам с Катенькой. Катенька была его помощница, ассистентка, ворковала вокруг него. Изумительная была молодая девочка из Иркутска. Она не была буряткой, она была русская, и она была преданным человеком Ринпоче. Он обратился к нам и сказал: «Девочки, я скоро уйду, я покину эту землю. Я очень прошу вас – без привязанностей. Вы прекрасно знаете, о чем я говорю. У нас, у буддистов, нет привязанностей ни к чему». Ну конечно, как только он это произнес, две девочки, Наташа и Катя, заревели как сумасшедшие. Он говорит: «Ну вот как с вами разговаривать? Вы – женщины и женщины. Что реветь-то? Без привязанностей. Приду очень скоро, вернусь обратно».

Я сейчас перечитываю эту главу про Ринпоче, про его слова «без привязанностей», а вчера похоронила своего самого-самого преданного дружочка, который учил меня безусловной любви, радовался, когда меня видел, ничего не требуя взамен, – моего Тоби. Он уходил пять дней! Никакие учения не пришли на помощь. Он покинул свое физическое тело в 8 часов вечера. В этот момент остановился будильник, который стоял на столе в той комнате, где уходил Тоби. (Остановился на 15 минут, а потом опять пошел.) Я чувствую до сих пор запах Тоби. Я рыдала, я его не отпустила пока вообще. Знаю, что рыдания вместо помощи мешают душам уйти в свет, но ничего поделать с собой не могу. Я всегда говорила: «Собака приходит, забирает карму хозяина и уходит». И конечно, никакое «без привязанностей» не работает. Не работают пока никакие учения и навыки. Мы все забываем всё, когда происходит что-то с нашими близкими.

А в один из приездов Ринпоче нас накрыла компания НТВ. Вы же знаете, что такое компания НТВ? Они решили зафиксировать на камеру исторический момент. Я долго разговаривала с Ринпоче по этому поводу: «Будем этой гадостью заниматься? Или не будем этой гадостью заниматься?» А мы к этому времени были вместе уже лет 5 минимум. Он был моим учителем, моим другом, моим всем на свете. И он вдруг говорит: «Да почему бы и нет?»

Пришли люди с камерой. Он, по-моему, был в национальной одежде или в монашеском облачении. В юности он мечтал быть танцовщиком и артистом, может быть, поэтому мы с ним так срослись, так сблизились, и он очень любил, когда я танцевала. Я никогда не могла понять, почему в его доме в Дхарамсале рядом с фотографиями очень больших Ринпоче висела моя фотография с подписью. Извините, пожалуйста, как я могу находиться там, практически на иконостасе? Что-то он про меня такое знал, чего я не знала. И с моей стеснительностью я никогда, никогда не смогла его об этом спросить, я не смогла задать вопрос: «А как мы встречались, Ринпоче? Кто я была в прошлых жизнях, кто? Сестра, любимая женщина, жена, когда вы были императором, кто я была?» Не смогла. А он всегда очень хитро, по-детски улыбался и почему-то выполнял все мои желания. Это просто меня потрясало.

Так вот, он внимательно посмотрел и сказал: «Да, мы будем делать это интервью, только если мы с тобой станцуем под конец». Я сказала: «Конечно мы станцуем». Он говорит: «Я всю жизнь мечтал и всю жизнь танцевал».

Он был йогом. Он был очень серьезным йогом. И было такое духовное интервью, хотя кому оно на фиг было нужно? А потом мы пошли в пляс. И во время танца он зависал в воздухе на несколько секунд, висел, а потом медленно возвращался. Я такого не видела никогда, я была в шоке, переставала танцевать и просто смотрела. Оператор чуть камеру не уронил, но продолжал снимать.

В каких архивах это хранится? Интервью никогда не вышло на экраны, но в газетах написали, что Андрейченко тусуется с какими-то непонятными сумасшедшими буддистами, которые долбятся неизвестно чем, потому что они конкретно висят в воздухе после этого. Ой, любимая моя пресса, от которой я в результате убежала в Мексику.

Еще мы встречались с Ринпоче в Дхарамсале, на самом севере Индии, высоко в горах, на высоте 2900 метров. Боже мой, какое же было чудо.

Мы прилетели в Дели, и рано-рано утром следующего дня нас встретили монахи, отправленные Ринпоче, чтобы нас сопроводили к нему. Для поездки пригнали джип. Мы должны были выезжать в 5 часов утра, иначе попали бы в бешеный трафик в Дели. Да, мы так и сделали. Голодные, в 5 часов утра мы сели в джип. Это была такая колондайка, колондафулька, я не знаю, как это назвать. Машинка очень известного индийского производства, сейчас они производят очень хорошие английские машины, даже рендж-роверы, и все производство, видимо, ушло на великолепные английские машины. А мы поехали в этой колондайке.

Мы оказались в безумном потоке машин, велосипедов, каких-то непонятных тачек, повозок с людьми, которые тащили велосипедисты. Это было абсолютно хаотичное движение по принципу «ты выживешь или сдохнешь». В следующие приезды было уже абсолютно нормально тусоваться в этой индийской истине, но в первый раз для меня, как и для другого европейского человека, оказаться в этом бардаке было

страшно. Я сидела, затаив дыхание. Сначала я визжала, потому что джип поворачивал, извивался, на нас летел вдруг с огромной скоростью мотоцикл прямо в лоб, нам нужно было от него увиливать, машина ехала налево, направо, а там впереди огромный автобус… И такое движение продолжалось долго. Выезд из Дели занимал много времени. Сейчас все люди, которые направляются в Дхарамсалу, летят прямо туда на самолете, там все организовано, собирается просто целая туса. Но мы, первопроходцы, катались вот на таких колондайках.

Но с точки зрения окружающей красоты и познания Индии эта поездка была бесценна. Когда ты едешь на машине, останавливаешься непонятно где, пытаешься поесть непонятно что… Тем не менее рис всегда был вкусный, но он такой острый! Слава Богу, у меня тогда не было гастрита, и я могла есть что угодно, хотя и была истинным вегетарианцем. Они добавляли какой-то удивительный кефир в этот рис, огромное количество специй. Нас предупредили, что по дороге лучше вообще ничего не есть, иначе можем никуда не доехать. Была такая возможность, конечно.

Мы выехали в 5 и примерно через 12 часов должны были оказаться на месте. Насколько я помню, это был февраль, потому что командовал парадом сам Ринпоче, а он знал, когда хорошая погода, когда изумительное время и когда там нет дождей. Поездка была сложной, бесконечно утомительной. Необходимо было останавливать машину, чтобы делать какие-то растяжки, потому что трясло так, что было непонятно, останется ли в порядке позвоночник.

Но это было занятно, это было интересно, это была Индия со всей истиной, со всеми ее грязными реками, где сидели счастливые люди. Эти беззубые люди улыбались тебе детскими улыбками, они тебя приветствовали и были настолько счастливы тебя видеть, по-настоящему, что ты думал: «Ты же чудовище такое непонятное, откуда ты взялся? Вот, посмотри, как истинно надо жить, в благодарности, в этом потоке, потоке любви и доброты, отдачи всего».

У этих людей даже мысли не было получить что-то обратно. Они просто тебя приветствовали, они просто счастливы были видеть каких-то других людей, которые имеют другой цвет кожи, которые путешествуют по их стране, и они готовы были тебе отдать все, что угодно, вот последнее, что у них есть: последний глоток воды, последний кусочек еды. Это был опыт так опыт, поверьте мне.

Потом, когда мы приблизились к горам, в одну секунду все поменялось. Господи, как же такое могло случиться? Вдруг мы въехали в совершенно иную жизнь. Там было очень мало домов. Их практически не было. Мы поднимались все выше и выше, дорога становилась все более и более ветвистой, она петляла, нас бросало в машине налево, направо, машина была совершенно нестабильна. Но красота, которая на тебя надвигалась, эти леса, вдруг появилась девственность, вдруг появилась зелень, которой не было на той песчаной, пустой, сухой, засохшей дороге, которой мы выезжали из Дели…

Постоянно появлялись храмы. Даже на той сухой и засохшей дороге были храмы, огромное количество людей сидело вокруг них. Почитание высшего Я очень развито в этой стране. Чем выше мы поднимались, тем больше захватывало дух.

А на высоте выше 2000 метров появились какие-то пастбища, красивые дома, чего я никак не ожидала. Все было облагорожено. Мы въехали туда, где жили буддисты. И боже, откуда ни возьмись после последнего или предпоследнего поворота появилась арка. Это была арка из трех радуг. Я клянусь вам: одна, вторая и третья. Было чувство, что мне прокладывают дорогу в рай, я смиренно сидела, замолчала, перестала восхищаться, вообще перестала о чем-либо говорить.

Мы въехали через эту арку в какое-то поселение с маленькими домами. Появился монастырь – резиденция Его Святейшества Далай-ламы. Нас привезли в гостиницу в самом центре поселения. В дальнейшем я, конечно, никогда не останавливалась в этой гостинице. Когда меня Ринпоче уже лично приглашал, я даже останавливалась в его доме. Насколько я помню, мы тогда уже встретились с потрясающим моим другом Сашей, поэтому я была не одна.

Рано утром так хотелось отдохнуть. Мы пошли в лучший ресторан в самом дорогом отеле. Его построил Ричард Гир, он в то время уже приезжал к Его Святейшеству как ученик, медитировал глубоко в горах, в полупещерах. Он дошел до такого состояния, что ему приносили туда теплый рис и т. д. и т. п. Но когда он только начал приезжать, он построил этот отель для себя и для людей. Это потрясающе! Рядом с резиденцией Его Святейшества безумной красоты буддистский огромный дом, с огромными номерами, с потрясающим садом. Я знакома с Ричардом Гиром, но почему-то никогда не останавливалась в его отеле.

Все было вдруг западное. Там была такая вкусная разная еда, вы себе представить не можете. Вся еда была в огромных закрывающихся мельхиоровых, я не знаю, как это называть, чанах, которые держали тепло. Я ела тибетскую еду, как я ее любила, и тайскую еду, там было разнообразие чего угодно.

Положила себе еды и пошла мыть руки. Возвращаюсь, на моей тарелке ничего нет. Я это сделала второй раз, опять на моей тарелке ничего нет. Потом мне пришлось все-таки, блин, проснуться. Я имею в виду тенденцию спать на ходу, когда в реальности мы находимся на автомате, когда мы еще не проснувшиеся и не видим, что нас окружает. Конечно, после такой дороги естественное состояние, когда ты в полусне, в кип-дриминг, продолжаешь спать.

Тут я просыпаюсь, поднимаю голову, а на ветках огромное количество обезьян, и они такие хорошие, добрые, но хулиганистые абсолютно. Невероятно, но это они у меня все воруют. Я такая: «Ах вы чупупурики! Я вам сейчас устрою!» В итоге, конечно, я поела.

На следующий день меня разбудили очень рано, в 04:45. Это надо, конечно, лично слышать, когда монастырь запел свои молитвы, огромное количество монахов своими голосами, низкими голосами.

Но вы представьте себе, как в унисон и в многоголосие поют 150–200 человек. Это раздавалось как колокольный звон. Это было действительно колокольным звоном. У нас в России колокольный звон, а у них эти голоса. Причем они поют и утром, и днем, и вечером. Это же молитвы. Я вскочила с постели, подбежала к окну и смотрела туда, это было совсем недалеко, монастырь находился внутри резиденции Его Святейшества Далай-ламы. В резиденции я потом оказывалась не один раз, Господь мне подарил несколько встреч с Его Святейшеством.

Послушав замечательное пение, мы двинулись в дом Ринпоче. Идти было совсем недолго. На удивительной улице с потрясающим видом располагался трех– или четырехэтажный дом с балконами. В дальнейшем мы с Сашей там много работали. И Саша сделал на одном балконе сад с цветами, подарок Ринпоче. Тот хлопал в ладошки, он улыбался и был счастлив.

Балконы были очень знаковые. На один балкон был выход из его приемной комнаты, сразу же после приемной комнаты была комната, где он молится: малипусенькая монашеская спаленка с одной железной постелью, в которой он практически не находился, потому что в основном он медитировал. И вот Богдо-гэгэн IX сказал мне по секрету о том, что с балкона видна резиденция Его Святейшества, но самое главное – видна его спальня. Только из этой точки, только с этого балкона, который мы, как говорится, освятили цветами. И вот на этом балконе ночью я сидела как завороженная и смотрела на эту светящуюся оранжевым светом комнату, потому что Ринпоче мне сказал: «Его Святейшество не спит никогда, он просто медитирует, поэтому ты видишь там свет».

А на Тибете есть одна удивительнейшая практика. И он постоянно ею занимался, и многие люди приближенные, такие, не бизнесмены-Ринпоче, а серьезные Ринпоче занимаются этой очень сильной медитационной практикой. Самое главное – в момент, когда приближается выход из тела, момент физической смерти, не испугаться. То есть надо быть настолько, настолько счастливым, чтобы принять этот выход как большой божественный праздник. Когда дух выходит, он должен быть счастлив, он не может быть в испуге, иначе у него не будет хорошей новой инкарнации. А у Его Святейшества огромная задача: он должен опять вернуться Далай-ламой, точно так же и Ринпоче, и несколько великих тибетских святых, которые относятся к этой определенной касте. Для этого нужна эта практика.

Вот я завороженно и смотрела на горящий свет, и никто меня никогда не учил медитировать, я не знаю, что это такое. Я просто закрывала глаза, складывала ручки и улетала куда-то, просто к Богу. Иногда у меня было такое чувство, что это был выход из тела, но я не думаю, что это на самом деле было так, потому что могла бы потеряться и не вернуться обратно (однажды такой опыт у меня случился во время практики чод, и, слава Богу, Ринпоче был рядом). Когда я открывала глаза, то не понимала, какое количество времени прошло. Я думаю, что просто попадала в поток молитвы Ринпоче, который в это время тоже медитировал, и у Его Святейшества Далай-ламы была медитация, на которую я смотрела с балкончика; я думаю, они меня забирали с собой.

И когда я открывала глаза примерно в середине ночи, у меня было столько энергии! Я не знала, что с ней делать. Я выходила на улицу, конечно, все люди спали. Я уходила чуть-чуть в сторону, туда, где нет отелей, туда, где нет людей, где я никого не могу побеспокоить, и начинала петь песни как сумасшедшая, таким низким голосом, подражая монахам. Это было, конечно, совершенно потрясающе.

Ринпоче был основателем величайшей практики чод. Это одна из самых сакральных практик. Например, Его Святейшество Далай-лама этой практикой не владел. Это такая жертвоприношенческая история, которую трудно описать. Я с монахами каждый день занималась этой практикой. Идет специальный ритуал, когда все молятся, молятся, молятся и говорят хорошие слова. И они предлагают разным плохим сущностям, которые всегда вокруг нас и которые могут попасть в людей, издеваться над ними и все поменять в их жизни, они предлагают свое тело этим сущностям, чтобы те не трогали других живых существ, не приставали к людям, осведомленным или неосведомленным. Ты берешь и предлагаешь: «На, возьми, съешь меня, делай все, что хочешь, только планету оставь в покое». Это была мольба за всех людей и за всех живых существ.

Вы себе представить не можете, в первый раз после этой практики у меня на шее вдруг появились какие-то кровавые укусы, это невероятно, ведь это же не в физическом мире все происходило, а в тонком мире. Понимаете? Я, конечно, прибежала к Ринпоче, спросила, что это такое. Он ничего не говорил, просто улыбался.

Именно Ринпоче я рассказала одну историю. Я в детстве пацанка была, играла всегда с мальчишками, с ними мне было удобно. Может быть, это память моих реинкарнаций? То, что в предыдущих жизнях я была великим полководцем один или два раза, совершенно очевидно. Вот мне армию дай руководить, я тебе и Суворов, и Кутузов, и Жанна д'Арк, и Александр Македонский! Вообще проблем с этим нет.

И вот я рассказываю: мне пять лет, и мы все время играем с мальчишками. У нас была горка ледяная во дворе, мы с нее катались – брали картонные коробки у магазина, садились в них, и это у нас были кареты. Я еще не хожу в школу, ничего не знаю. И вдруг говорю, что я хан Батый! И командую, а они все за мной бегают, бегают. И у нас идут битвы какие-то, непонятные истории. И вдруг в один день все мальчишки из моего двора объединяются и говорят (они тоже все маленькие, кому четыре, кому шесть): «Слушай, ты нам так надоела. Иди на фиг со своими войнушками. Мы не хотим никаких войнушек и не понимаем, чего ты хочешь от нас. Мы не знаем, кто такой хан Батый: ни что такое хан, ни что такое Батый, поэтому иди на фиг». Я очень плакала, вернулась домой, потому что я осталась одна и не могла больше организовывать то, что мне нравилось.

Ринпоче улыбнулся и говорит: «Одну секундочку». Куда-то идет, в свою святую комнату, выходит с огромной книгой, такой красивой, в старом переплете, видно, что это может быть XVII век. В ней изображения императоров, ханов и т. д. Мы с ним искали, мы с ним очень долго искали хана Батыя, но мы его не нашли… Тогда Ринпоче посмотрел на меня внимательно, очень серьезно и сказал: «А ты знаешь, ответ на твой вопрос простой. Татаро-монгольского ига никогда не было, запомни это. Историю планеты всю изменили, переписали, и ты должна об этом знать». Но откуда я сняла вообще информацию про хана Батыя в пять лет? Я точно знаю, что, когда я играла в него, я ничего про татаро-монголов не слышала. Но мы уже говорили, что ребенок до пяти лет, особенно в Индии, считается святым, потому что он хранит память какую-то, потому что он ясновидец и знает очень многое. Ну а потом уже начинается зомбирование семьей, детским садом, школой, университетом и т. д. и т. п, переписанными историями. Все изменено, все неправда, и от этого очень грустно.

Как только мы просмотрели эту божественную книгу, Ринпоче сказал, что мы будем для меня подбирать костюмы.

– Зачем костюмы?

– Это не твоя забота, это сделают другие люди. Единственное – мы снимем мерки.

Я, конечно, была потрясена. На следующий день мы с Туксэем, его сыном, идем куда-то, выбираем потрясающие совершенно ткани для одеяний: одно специальное на встречу с Его Святейшеством Далай-ламой, все золотое, другое тоже специальное, я даже не понимала, для чего.

Через 10 дней костюмы были готовы, и вдруг Ринпоче хочет в них со мной сфотографироваться. Он надевает настоящую монгольскую императорскую одежду и ставит меня рядом. У меня есть эти фотографии, Господи Боже мой, не дай их потерять!

Когда я уезжала, он подарил мне серебряную чашу безумной красоты, инкрустированную, довольно большую, в ней помещалось 200 граммов жидкости или еды – ровно столько, сколько нужно человеку на один прием. Это было очень давно, может быть, 2002–2003 год, он мне дает эту чашу – она такой красоты, в ней такое количество информации – и говорит: «Вот тебе задание. С сегодняшнего дня ты будешь пить и есть только из этой чашки, и никто никогда тебя не сможет отравить». Я прямо обалдела и подумала: «Почему отравить?» Но послушалась, и, может, поэтому я вам сейчас рассказываю то, что рассказываю.

Многие из вас наверняка знают: когда ты должен пойти и получить большой новый опыт в своей жизни, когда ты должен духовно измениться, когда ты должен стать на ступень выше, тогда обстоятельства складываются таким образом, что это становится абсолютно невозможно. Всякие темные силы тебе перекрывают путь. Перед самым первым полетом в Индию мне позвонила мама и истерическим голосом кричала, что у папы обнаружили рак. Было бы логично мне никуда не ехать. Но мне уже была дана информация, что нужно делать так, как запланировано. Это было так трудно – отказать маме, моему самому любимому папе: «За 30 дней ничего уже не изменится». Но я тут же связалась с очень серьезными людьми и друзьями, и они сразу предложили помощь: оплатить стволовые клетки для моего отца. Это было очень дорого, и папа не смог принять этого. Он не мог никогда принимать никакой помощи.

– Папа, не надо химиотерапии, я Богом молю, дождись меня, мы сделаем стволовые клетки, мы успеем, не дай изувечить себя, когда твоя иммунная не восстановится никогда больше, это химиотерапия, я умоляю, согласись!

– Это так дорого, я не могу принять.

– Блин, при чем тут «так дорого», уже успокойся, не я плачу.

– Нет, не могу.

Вот вы понимаете…

Я улетела и в этот момент снова стала «предательницей». Как у меня это повторяется в жизни. Это как с Настей, когда ее в третий раз отправили в больницу, а я не прилетела. Я просто хотела показать Максу, насколько серьезная ситуация с дочерью, чтобы он очнулся и мне помог. Но я тут же была отмечена как предатель. Я поехала. Да.

В последний день без разрешения Ринпоче я поперлась на огромный водопад безумной-безумной красоты и очень мощный. Пока я стояла под этим ледяным водопадом, сместился позвоночник, струя была очень сильная и холодная. Я безумно заболела. Но самое страшное, в то время я не знала, что у меня непереносимость лактозы. И с каждым днем я чувствовала себя хуже, хуже и хуже, потому что каждый вечер у нас с Ринпоче была церемония чая с молоком, натуральным молоком от настоящих горных коровок. У меня, простите, все вытекало из организма. Спасибо Саше, он еле дотранспортировал меня до Москвы. Я упала с температурой 41 °C. Болела месяц.

И, конечно, я тут же связалась с Ринпоче.

– Как такое может быть? После такого святого дела, после всего этого – такое заболевание? Я просто умираю физически.

– Ничего лучше с тобой в жизни случиться не могло. Это таким образом чистится твоя карма.

Я заткнулась, легла в постель и болела, болела, болела. Мама обрывала мне телефон и кричала, что нужна помощь, а я не могла встать. Полетел позвоночник. Сама виновата, что поперлась на этот водопад. С непереносимостью лактозы мы справились, но эту историю я не забуду никогда. И это чувство полета, когда ты вышла из болезни, оно непередаваемо, незабываемо, и благодарности моей, преданности и признанию нет конца.

А Саше огромное спасибо за поддержку. Ринпоче Сашу очень-очень любил и ценил. Саша действительно появился в моей жизни как ангел-хранитель неизвестно откуда, пробыл со мной преданнейшим образом семь лет, охранял, стал моим директором, оставил свой модельный бизнес – когда он работал менеджером, у него не было времени, чтобы проводить его со мной, и он решил уйти с работы и посвятить свою жизнь мне. Саша! Благодарю тебя за это, я благодарю тебя за эти семь лет! Ушел Саша точно так же, как и появился – из ниоткуда в никуда, ушел, когда я вернулась с Алтая. Мы сидели с ним на балконе, Саша внимательно за мной наблюдал, он не верил тем энергетическим изменениям, которые со мной произошли, и вдруг произнес фразу: «По-моему, я здесь больше уже не нужен!» И ушел навсегда.

Мне необходимо рассказать, как уходил Ринпоче. У него случилась колоссальная проблема с почкой, и нужна была пересадка. Естественно, в своей жизни Ринпоче не выпил ни одной таблетки. Он признал эту ситуацию, понял, что ему пора уходить. Он нормально к этому отнесся, не было никаких проблем. Но тут все случилось чуть-чуть по-другому.

В историю вмешался его друг, монах, Его Святейшество Далай-лама, и сказал, что они должны обратиться к государственному оракулу Тибета Нечунгу. Тот провел ритуал и передал Далай-ламе, что Туксэй, сын Ринпоче, должен ему отдать одну почку. Это не страшно, потому что люди живут с одной почкой, но Ринпоче отказался, на что Его Святейшество сказал: «Ты прекрасно понимаешь, что не имеешь права отказываться. Будет только так и никак иначе. Ты нам нужен».

Все прошло великолепно, замечательно. Ринпоче, как всегда, смеялся. Туксэй чувствовал себя отлично, до сих пор живет с одной почкой, до сих пор руководит различными большими историями. И жизнь продолжалась. Продолжались мои приезды. И точно так же продолжались мои учения.

Однако когда случилась пересадка почки, Ринпоче в первый раз в своей жизни (ему было далеко-далеко за 70 лет) начал принимать таблетки и пил их регулярно, чтобы почка не отторгалась. И Ринпоче заболел раком. Он сразу спокойно сказал: «Я не хотел ничего этого делать, потому что знал – будут таблетки, я знал, что у меня будет это заболевание». Но он вообще никак к этому не отнесся и не пошел никуда лечиться.

Катенька мне рассказывала про его уход, это было просто невероятно. У него никогда не было никакой боли. Единственное, если раньше он практически всю ночь сидел в своем маленьком алтаре и медитировал, эта медитация и была его сном, то последние дни он уходил спать в постель. Больше не принял ни одной таблетки. В последнюю ночь он попросил Катеньку, чтобы она его просто за ручку поддержала и отвела в его монашескую спаленку. Катя очень просила у него разрешения остаться рядом. На что он ей ответил: «Не волнуйся ни о чем, мы с тобой еще увидимся». Она очень плакала и хотела остаться, но он попросил ее уйти.

Она пришла к нему рано-рано утром. Он лежал с открытыми глазами, исполняя свое обещание. Он ее ждал. Как только она к нему подошла, склонилась, он взял ее за руку, улыбнулся своей чистой детской улыбкой, не сказал ни одного слова, закрыл глаза и выдохнул. Она сидела и не верила, что это произошло.

Катенька, вся в слезах, позвонила в тот же день. Я ей пыталась напомнить слова Ринпоче о привязанностях, но у меня ничего не получалось, потому что она плакала и я плакала тоже. И вы знаете, у меня есть чувство вины перед Ринпоче очень большое из-за того, что не ответила на его приглашение (у меня были съемки в то время). А ведь он всегда говорил мне: «Мы не живем, чтобы работать, мы работаем, чтобы жить». И в своем приглашении он передал, что я как можно скорее должна вернуться домой. Вот это слово «домой» я так никогда и не расшифровала.

За несколько месяцев до смерти его в первый раз пригласили в Монголию – его пригласили как духовного лидера и как девятикратную реинкарнацию «императора» страны по их вероисповеданию, по их вере, и он полетел в Монголию, где после смерти Богдо-гэгэна VIII не было духовного правителя почти 100 лет.

А потом он очень быстро ушел. И со своей стеснительностью я так никогда и не задала ему вопрос о том, кем мы были в прошлых жизнях. Как, почему, откуда такая близость духа? Что нас связывало? Но это слово «домой» – «вернись, приезжай домой» – я не забуду никогда! Какой чистый дух! Я знаю, что он уже давно вместе с нами. Благослови его Господь во всех его проявлениях, начинаниях. Сколько света, сколько помощи он принес этой планете и всем людям, всем-всем-всем живым существам. Большое ему спасибо.

22. История про папу и певицу Шер

Ой, хочу рассказать смешную историю, когда в 1993-м мой папа был в очередной раз в гостях у нас в Беверли-Хиллз. Короче говоря, свадьба одного из самых уникальных людей Америки. Миллиардер, филантроп, очень красивый человек, председатель совета директоров компаний Paul Mitchell и The Patrón Spirits, владелец 17 других бизнесов Джон Пол Деджория. Человек с уникальный судьбой, который в 45 лет спал в своей машине, оказавшись после развода нищим и бездомным. А в 52 года он стал резко мультимиллионером, а потом и миллиардером. Он сказал мне однажды: «Знаешь, в чем разница между людьми успешными и неуспешными? Успешные люди делают все, что неуспешные люди делать не хотят». Это меня настолько потрясло. Я его просто стала дико уважать.

И вот у него была свадьба. Он женился на такой красавице Элоиз – очень милой женщине своего возраста. Их познакомили друзья. Свадьба проходила в одном из домов Джона Пола Деджория в Малибу, на холме, с выходом к океану. Очень красивое место площадью 20 га. Разумеется, на свадьбу были приглашены самые известные люди города: владельцы киностудий, поэты, писатели, музыканты и пр. Было здорово, что нам позволили взять с собой детей и моего папу. Настя была еще слишком маленькой для таких выходов, а восьмилетний Митя пришел в роскошном пиджаке с элегантной бабочкой.

Папа не готовился идти на свадьбу и не привез с собой соответствующей одежды. Тогда Максимилиан пошел рыться в своих гардеробах и нашел пиджак а-ля смокинг красивого сине-лилово-фиолетового цвета. Смокинг как влитой сел на моего спортивного, худощавого отца. Мы подобрали бабочку, какие-то брюки, которые тоже отлично сели, и мой папа в лакированных ботинках стал выглядеть на миллион миллионов. Он был действительно один из самых красивых мужчин, поверьте мне, один из самых красивых мужчин на этой церемонии.

Все было красиво, все было потрясающе. Потом начались танцы. Пока я общалась с людьми, перемещаясь из одной комнаты в другую, папа решил потанцевать. Он выбрал самую интересную женщину на этом приеме – певицу Шер. Он танцевал, танцевал вокруг нее петухом, он танцевал восхитительно, поверьте мне, и вдруг в какой-то момент он подходил и так бедром – пам! – ударялся о ее бедро, опять выделывал па вокруг и опять бедром в бедро. Шер была в ужасе, в смятении, в Америке за такие дела вообще судят, это называется харрасмент. А папа устроил нам этот танец. Люди смеялись. Шер уже не знала, куда бежать.

Гостей на свадьбе много, не все друг с другом знакомы. «Кто этот мужчина?» Выяснили, что этот гость пришел с нами, нашли меня, я бегу туда разрешать ситуацию. Подбегаю к Шер: «Мне так неловко, приношу свои извинения. Это мой папа, сейчас мы уйдем». Она стала смеяться, как девчонка. А он слегка пьян и спокойно так говорит:

– Ну а с кем я должен танцевать? Она самая симпатичная женщина во всей этой компании!

– Папочка, конечно, она самая симпатичная. Не только ты, весь мир стоит перед ней на коленях.

– Да? Как интересно. А я-то и не знал. Я все перевожу Шер. Ей это так понравилось! Конечно, все же люди.

В конце свадьбы за молодоженами прилетел вертолет и очень красиво унес их в свадебное путешествие. Мы махали вертолету, пока нас было видно.

23. Ростропович, Джуди Гарленд, Лайза Миннелли и Максимилиан

История про Джуди Гарленд и Максимилиана. История невероятная, невероятная.

Максимилиан снимался с этой великой женщиной. Кто не знает, посмотрите «Волшебника Изумрудного города». Она была певицей, танцовщицей, она снималась с двух лет и была звездой уже в восемь. Ее представляла киностудия MGM. И снималась она без перерыва.

Женщина трагической судьбы, выглядела очень плохо, ушла в 42 года, истощенная. Ее снимали постоянно, давали им, детям, наркотики, чтобы они танцевали и днем и ночью, потом им кололи другие препараты, чтобы они могли заснуть, потом их поднимали и опять заставляли работать… Джуди Гарленд! Они просто таким образом свели ее в могилу.

А Микки Руни, с которым она постоянно снималась в мюзиклах, вот он как-то вышел из этого абьюза, этого изнасилования. Он великолепно себя чувствовал, только стал кругленьким, лысеньким, дожил до 93 лет. А в его 86 лет мы встретились на одном из Венских балов. Сидели в императорской ложе: Джейн Рассел, Микки Руни, мы с Максимилианом Шеллом. И Руни смешил нас до колик.

До начала Венского бала специально приглашенные гости встречались в божественном зале, где им предлагали шампанское.

Это было очень смешно. Я вижу издалека (зал был метров 200), что в дверь заходит сам Ростропович, а я стою рядом с Максом. И я, прости меня, Господи, кричу от восторга: «Ё… твою мать!». Все оборачиваются на меня. И, клянусь Богом, Ростропович отвечает: «Ох! Ё… твою мать». И мы бежим навстречу друг другу и обнимаемся, и нас никто не может разнять. Подбегает Максимилиан, он был в восторге, он обожал классическую музыку и хотел познакомиться с этим великим человеком. Он так обрадовался: «Вы так хорошо знакомы?» Мы оба уставились на Макса и сказали: «Нет, мы в первый раз видим друг друга». Макс был в шоке. Сказал: «Вот это русские, ни фига себе!» Я научила Макса мату, он хорошо знал, что такое «Е… твою мать!».

Это было отступление, а начала я про Джуди Гарленд. 1961 год. Фильм Стэнли Крамера «Нюрнбергский процесс». В нем снимались звезды: Спенсер Трейси, Берт Ланкастер, Уилл Шеттнер, Марлен Дитрих и др. Максимилиан и Джуди Гарленд на нем очень подружились. Я думаю, Марлен Дитрих безумно ревновала Максимилиана, который не уделял ей внимания, а она была тогда такая красавица! Максимилиан все время ухаживал за Джуди Гарленд, которая уже была такая, знаете, совсем состарившаяся, хотя ей было всего 39 лет, а Максу 31. Это не имеет никакого значения. Я думаю, что он был в нее влюблен, она была его богиней, женщиной его детства и т. д. и т. п.

И как-то между съемками он пригласил ее на бранч в великолепный ресторан на открытом воздухе в Малибу. Они ехали в его кабриолете, и Макс включил симфонию Моцарта № 40 соль минор, вот эту известную симфонию Моцарта. Она внимательно слушала. Когда они подъехали к ее домику, Макс повернул голову, и он увидел, что она плачет. Они сидели в машине, пока симфония не закончилась, Джуди повернулась к Максу, вся зареванная, и спросила: «А кто это написал?» Макс, потрясенный, ответил: «Моцарт». Она сказала: «А-а-а».

История этой девочки-трудоголика совершенно невероятна. Эта птичка райская никогда в жизни не взяла ни одного урока музыки. Как птичка она пела от рождения. Да, у нее были какие-то уроки по танцам, но танцевала она тоже от рождения. Ей был такой дар дан от Бога. Она никогда не знала ни одной ноты, но радовала всю планету своим божественно-райским голосом. Это была Джуди Гарленд, мама Лайзы Миннелли, которая унаследовала от матери свой уникальный талант.

Вспомнила вдруг про Лайзу. Думаю, что она в Макса была влюблена девочкой, так как он очень дружил с Джуди и всегда приезжал к ним в дом. Мне Макс рассказывал, никогда не забуду, что, когда Лайзе было лет 10–11, он пригласил ее в тот же ресторан в Малибу, что и маму. Пригласил днем на ланч. Он очень галантно за ней ухаживал, как будто она молодая леди, а не совершенно ребенок, и она этого никогда не смогла забыть. Этим отношением к ней как ко взрослой он и влюбил ее в себя. Лайза очень любила Максимилиана Шелла.

И как-то в Мюнхене на стадионе был концерт. В концерте принимали участие Фрэнк Синатра, Лайза Миннелли, Сэмми Дэвис Джуниор и т. д. Макс никак не мог пойти, я была одна. После этого роскошнейшего шоу Лайза пригласила меня в гримерку. Мы не были до этого знакомы. Это было потрясающе. Она мне сказала: «Никогда не забывай, что для нас для всех Максимилиан – король актеров, он потрясающий, он второй человек в Голливуде». Все великие женщины говорили мне об этом. Мы болтали с Лайзой, я ее обожала с тех пор, когда Максимилиан мне еще в Россию привозил кассеты с «Кабаре», «Весь этот джаз», все великие американские мюзиклы, потому что я была джазовая.

А потом пришел Сэмми Дэвис Джуниор, этот потрясающий гениальный человек, все время шутил, рассказывал какие-то шутки-прибаутки. Тут же пришла Тина Тернер. Это было совершенно невероятно. Точно так же на этом концерте мы увиделись со Стиви Уандером. И только Фрэнк Синатра сразу после концерта прыгнул в свой самолет и улетел, поэтому никто с ним встретиться не смог.

24. Страх притягивает опасность

Fear attracts danger (Страх притягивает опасность). Хочешь жить красиво – ничего не бойся!

Хочу рассказать забавную историю. Вчера у меня диктовки не было, хотя сделала все для того, чтобы эта диктовка была. Я даже попросила Отилио, моего помощника, забрать собаку, моего любимого, родного, единственного Тоби. Там у него есть друг Блэк, собака Отилио. И они радуются жизни, сходят с ума и играют весь день подряд. А я, не обремененная ничьим вниманием и никакими заботами, могла спокойно находиться в своей палапе и работать. Вчера был ответственный день, мы обсуждали многие вещи с моим замечательным другом и адвокатом Денисом: и по поводу издательства, и по поводу участия в проекте ТНТ – в реалити-шоу, все было так интересно, я много накидала ситуаций, практически написала уже полсценария, создала такую шапку, что бы я могла делать в этом шоу. То есть вчера у меня был brainstorming situation, мозговой штурм, я выдала все, что могла, устала просто до невероятности.

Начинало темнеть, я стала себя гнать палкой пойти погулять по пляжу. И тут-то я вспомнила про палку настоящую. Сколько раз я убеждала Отилио, что палка обязательно должна стоять на выходе с территории. Я никогда ею не пользовалась, и он не понимал, почему сержусь, когда кто-то убирает оттуда палку. Но теперь он будет знать.

И вот я беру эту палку и иду далеко-далеко. С правой стороны «джунгля», с левой – Карибское море. Это я вам возвращаю историю о том, что слушать надо только сердце и интуицию, и о том, что самый большой враг, который у нас есть, – это наши страхи.

Я возвращаюсь назад, уже стемнело. И вдруг вспоминаю, что два дня назад меня предупреждали, что у нас в джунглях появился ягуар. В принципе, я к этому очень хорошо отношусь, потому что по майянскому календарю я тоже ягуар. И, значит, так иду, почти темно, вообще никого вокруг, и вдруг у меня такая мысль, просто не от меня она: «А если он затаился и смотрит?» Это ум говорит, а душа отвечает: «Дура ты, дура, на хрен ты ему нужна, такая высокая, сильная, с палкой?! Ему что, енотов не хватает? У него что, зверей нет?» Я знаю, бояться нельзя – страх притягивает опасность, и начинаю петь песню, лихую, бравую, шумную, думаю: «Если он услышит эту песню, он меня будет любить, потому что она настолько позитивная, она настолько лихая».

Но этот маленький испуг, ожидание чего-то не очень хорошего я все-таки приношу туда, где уже начинаются наши дома. Их тут немного у нас в заливе, всего 19 домов. И вы можете себе представить, вдруг откуда ни возьмись на меня нападают три дикие собаки. Спасибо этой палке, моей интуиции и всему остальному: я иду в воду, они следуют за мной, я уже бегу в воду, и единственный инструмент, который у меня есть, это палка длиной 1,2 метра, огромная тонкая палка. И я начинаю (как хорошо, что вчера по телевизору показывали «Три мушкетера») этой палкой работать. Но их три, три собаки… У меня вся рука синяя, вы себе представить не можете. Это я перекидывала палку из одной руки в другую, а левая у меня нерабочая. Короче говоря, я спаслась. Сердце у меня колотилось,

Я возвращаюсь домой и задаю себе вопрос: «Ну что, в чем причина всей этой ситуации?» (Я часто занимаюсь разборами ситуаций…) Итак, идет разбор. Это очень важно, чтобы мы все понимали. На своем опыте рассказываю, как надо воспринимать разные ситуации. Просто вот сразу же села, запыхавшись, в кресло, и спрашиваю: «Кто притянул собак?» Ну, ты ходишь, бывает, иногда собаки начинают лаять, у нас же тут джунгли. Я говорю им: «No, нет, не со мной!» Они успокаиваются, понимают, что я их не боюсь. Знаете, ягуар никогда не нападет, никогда никто на тебя не нападет, пока ты не выпустила адреналин, это невозможно просто по законам джунглей. Он к тебе подойдет, если ты скажешь: «Ты мой любимый, иди сюда, я тебя поглажу». И вы с ним будете лучшими друзьями. Но как это сделать? Как это – не бояться? Это отдельный вопрос.

Вот собаки на меня бросились, потому что почуяли этот остаток страха ожидающего меня ягуара. А ведь я его приветствую всегда: «Здорово, ты пришел навестить? Значит, знак: я ягуар и ты ягуар». А он отвечает: «Все хорошо у нас, джунгля пока жива, я пришел издалека, принес тебе приветы».

Так кто же вызвал проблему на мою голову? Я. Кто это сделал? Адреналин. Что сработало? Закон притяжения. Собаки – что? Унюхали этот адреналин, поняли, что идет человек, который несет в себе страх. Они на него напали.

Точно так же, когда нас напугали историей с ковидом, этот страх начал поглощать сердца и умы людей. Они абсолютно обезумели. Они не знали, что делать. Так вот, вы знаете, никогда в жизни ковид не достанет, если человек находится в высокой вибрации, потому что ковид не живет в высокой вибрации. Поэтому если я, например, в эту историю не верила, тогда у меня было очень сильное поле защиты и высоченные вибрации, меня ничего до печенок не достало.

Честно говоря, я болела ковидом четыре раза. Первый мне диагностировал мой первый муж Максим Исаакович. Он позвонил как-то, а я лежу в постели. Он мне говорит: «А ты что в постели?» Я говорю: «Ты знаешь, Максюшка, мне что-то так нехорошо, энергии нет, ни температуры нет, ничего, пошла с собакой гулять на пляж – упала, сил нет никаких. И еще очень неприятная история, что у меня диарея уже несколько дней, и мне от этого очень грустно». Он мне говорит: «Ты что, сумасшедшая? Да у тебя ковид. Я сейчас лежал в больнице, меня еле откачали. Срочно езжай к доктору…» Я, конечно, никуда не поехала. Ну, значит, у меня ковид. Только потом, в Лос-Анджелесе, когда сдала кровь на анализ, мне сказали: «Боже, у вас зашкал за 500! Так у вас такой сильный ковид был, что вам не нужна вакцинация». Я подумала: «Какое счастье, я никакую вакцинацию ни за какие деньги бы не стала делать, это и есть моя вакцинация». Господь меня видит, слышит, понимает, так что вот видите, есть выбор – либо страхи, либо смелость. А когда есть смелость и высокая вибрация, то болезнь тебя обходит стороной, а если задевает, то легко.

Накормила маленькую птичку, малюсенькую, любит она орешки pine nuts, наши любимые, кедровые орешки, губа не дура, малюсенькая птичка, она у меня на руке любит посидеть. Возвращаюсь в свою палапу, а здесь меня ждет огромная ящерица, она так близко, вы себе представить не можете. Она все время такая замирает, любит, видимо, находиться в моей энергии, когда я диктую. Какие они все чувствительные. Сейчас я вот на нее смотрю, могу ее даже погладить, она на самом деле хотела бы съесть яблочко, но мне некогда ею заниматься. Вы не представляете, я нахожусь около этой огромной ящерицы, она абсолютно не боится, непуганые звери, потому что у меня тут всех любят.

Но эти собаки вчера, конечно, меня потрясли. Рука у меня сине-черная вся… Надо принимать решение, что делать с этими собаками. Вызвать отлов собак я не могу, потому что я живу и всех спонсирую, покупаю корм для всех животных. И я знала, кто из животных у нас есть, но откуда-то пришли чужие.

Что я хочу сказать? Как интересно все-таки Господь ведет. Если бы со мной был Тоби, это был бы конец. Скорее всего, он был бы у меня без поводка, потому что я уже подходила близко к дому, и тогда бы эти собаки напали на него, он ринулся бы в драку, я не знаю, кого бы уже била палкой, и закончилось бы это абсолютно трагически. Как здорово, что я все-таки отправила Тоби к Отилио.

Вот видите, если по-другому посмотреть на это, пазл складывается весьма интересно.

Итак, вывод – абсолютно отказаться от страхов. Еще раз посмеемся, вспомним Маленького Принца и напомним о том (и это доказано учеными), что если в нашей голове и в нашем теле живут 500 страхов, то сбывается из них 1 % или 1,5 %. Вы понимаете, насколько это смешно? Мы притягиваем все к себе сами. И пока мы не научимся идти по схеме, которую нам предложила Вселенная, в нашей жизни ничего не изменится. Вот я часто езжу в клинику моего врача-костоправа, моего друга, канадца, настоящего целителя, подъезжаю, а там никогда нет места для парковки. Теперь я делаю по-другому. Я, когда выезжаю из дома, «освобождаю» себе место заранее, потом еще раз это подтверждаю за 10 минут, за 5, говорю: «Ну, давай, чужая машинка, ты сейчас выезжаешь, я подъезжаю и сразу же занимаю твое место». Как вы думаете, это по-другому происходит? Никогда. Вот я подъезжаю, какая-нибудь машина отъезжает. И у меня есть место.

Как только маленькое сомнение закрадывается – все, ты проиграл! Сомнение, когда случилось, вытащить его из нашей системы веры уже нельзя, оно там оседает. Его можно, как сказать, перезаколдовать, ну не то чтобы перезаколдовать, но у нас есть только две секунды для того, чтобы это изменить. Если ты успеваешь за две секунды отменить свои сомнения, то все получится. А иначе вся информация про нас, про нашу планету, все, что мы увидели по телевизору, все, что мы одним глазом посмотрели на плакатах рекламных, все на свете остается в гениальнейшем компьютере нашего мозга, где кнопки delete не существует. Поэтому наш контроль и обязательное понимание ситуации – это домашняя работа.

Так где первопричина? Как ее удалить? Как сделать так, чтобы эта ситуация больше никогда не повторялась? Как я вчера вечером – тут же пришла, села, отдышалась: «В чем причина? Причина в страхе. Все. В следующий раз, когда это будет происходить, мы что сделаем? Cancel. Cancel. Это не мои мысли. Отмена, отмена, не мои мысли».

Вот так, с палкой и с песней «Широка страна моя родная» Исаака Дунаевского, которую я пела, когда шла, и с дедушкиными маршами моего сына, потому что они такие оптимистичные, такие смелые, если бы даже и вышел из джунглей ягуар, он пошел бы рядом, он бы точно маршировал, потому что настроение у меня было охренительное, и он бы его с радостью перехватил.

Резюме: Fear attracts danger (Страх притягивает опасность). Хочешь жить красиво – ничего не бойся!

25. Человек с пляжа

Последние 12 лет я часто живу в Мексике, почти на необитаемом острове: впереди Карибское море, сзади джунгли до горизонта, и всякое строительство там запрещено. Но по-настоящему этот уникальнейший необитаемый остров расположен в 35 минутах от международного аэропорта, в 45 – от роскошного Канкуна, в 40 – от Плайя-дель-Кармен и в двух часах от Тулума, где и произошла эта особенная встреча.

Мне все нормальные люди, все мои друзья, например Галина Блэкман – потрясающий агент по недвижимости COLDWELL BANKER, говорили: «Ты все время говоришь, что мечтаешь о мужчине. При этом во всем заливе ты периодически живешь одна (потому что владельцы домов уезжают в Америку и Канаду), в море ты плаваешь одна, по пляжу ты ходишь 5–7 километров одна. Кто тебя найдет?»

Мой ответ всегда был таким: «Когда я буду готова и буду просить об этом Бога, Он его приведет». И добавляла: «Могу сказать только одно – мой человек придет с пляжа. Как это случится, я не знаю. Может быть, у

господина Дэвида Майер де Ротшильда сломается яхта, и он приплывет ко мне. Придет и скажет: „Я заблудился, дайте стакан воды“. А я отвечу: „Заходи, дорогой, конечно, ты же царь Давид и принц Сидхарта одновременно. Заходи, я сейчас дам тебе стакан воды“».

В реальности произошло иначе. Был февраль. Я продолжала работать над книгой как сумасшедшая. Параллельно было огромное количество телевизионных интервью, а также большой концерт и встреча со зрителями в одном из самых роскошных отелей в Плайя-дель-Кармен. Моя приятельница Светлана Александрова, фотограф и издатель очень престижного и самого красивого альманаха «Мексика», пригласила меня поучаствовать в фотосъемке. Все происходило в отеле, который она представляла в своей книге, поэтому я могла наслаждаться всеми чудесами и красотами бесплатно. Ну, как бесплатно, мне же надо было сниматься, это была огромная-преогромная ответственность.

Так как я работала без остановки, мне пришлось втиснуть Светлану в очень жесткие рамки с 21 по 24 февраля. Конечно, это было довольно сложно, но мы справились. Я все время думаю о моем друге, Вселенной, которая всегда помогает. Я так тщательно выбирала именно эти числа, и в итоге все было просто удивительно.

Мы приехали в Тулум в среду. Поужинали у воды и вечером возвращались домой через эту еле-еле подсвеченную «джунглю» к своему прекрасному дому. Эта территория принадлежала некогда наркобарону Пабло Эскобару. Все эти огромные дома располагались на берегу моря среди буйной растительности так, что один человек не мог видеть другого. Длина пляжа – 180 метров.

Светлана жила в чудесном доме на верхнем этаже, а я на нижнем, с пятиметровыми потолками. И прямо на территории можно было увидеть разных диких животных. Это было, конечно, невероятно.

Мы шли через «джунглю» из ресторана, и я вдруг говорю: «Хочу прямо сейчас увидеть енота». Почему я этого захотела? Это было подсознательное желание.

Ровно через три секунды Светлана сказала: «Смотри, какой красивый огромный енот идет перед нами и ничего не боится». Я была в восторге! «Светуль, ты же слышала, что я только что сказала? Вот енот и появился». Мы засмеялась… А я поняла, что произошла очередная подключка ко Вселенной. Я поблагодарила ее и осознанно пошла разбирать чемодан и ложиться в постель.

В четверг 22-го числа мы начали работать, провели великолепнейшую съемку. После этого счастливая Светлана побежала занимать места в ресторане на пляже, чтобы у нас был наш любимый замечательный столик. Я, уставшая после работы и бесконечных переодеваний, надела что-то очень простое: белые брючки и ручной работы а-ля мексиканскую, с цветочками, с длинным рукавом кофточку невероятной красоты и расцветки. Просто хотелось отдыхать и ни о чем не думать.

Когда я проходила через нашу любимую «джунглю», я ощутила, как в моем подсознании возникла фраза: «Короче говоря, хватит, надоело, надо уже встретить мужчину».

Это интересно, что исполнение желаний происходит исключительно тогда, когда ты не просишь, не требуешь, не заказываешь, а когда ты просто хочешь, но на подсознательном уровне. И я пожелала этого именно так.

И тут включился ОН! Он включился жестко, как всегда, – ум: «Да ладно, хватит мне твоих сказок. Ты только и делаешь, что хочешь мужчину, но только никогда не можешь его себе позволить. Ты перебздишь, потом испугаешься, у тебя будет одно и то же, я тебя знаю». Я так: «Стоп, нет, не позволю тебе вмешаться. Я благодарю Бога, я иду туда». Клянусь вам, я открылась миру.

В отеле было интересное мероприятие в тот день – фестиваль кулинарного искусства, на который съехались самые именитые шефы ресторанов со звездами Мишлен. И мы могли прийти туда и просто по бартеру за фотосъемку наслаждаться чем угодно. Что мы и сделали.

Какие там были диджеи, какая музыка играла! Туда съехалась самая крутая тусовка Тулума. Тулум – это удивительный городок на побережье, малюсенькая деревня, но цены на отели там начинаются от 1200 долларов за ночь. Это очень раскрученный курорт, куда ехать по песчанке – просто безумие, но какие там пляжи! Великолепная бирюзовая вода. И совершенно невменяемые цены на property (недвижимость).

На эту вечеринку собралась самая светская тусовка. Сюда приехала золотая нью-йоркская молодежь, old money[27] («старые деньги»), как это называется. Они были там прямо в купальниках, обвязанные парео.

Все начали танцевать. И я тоже танцевала, не отходя от своего стола, потому что все еще не могла переступить порога своей стеснительности, несмотря на всю храбрость и смелость. При этом танцевала я очень красиво, все обращали на меня внимание, я это знаю.

Надо сказать, танцевать мне совершенно запрещено после того, как я повредила коленку на дне рождения Никиты Михалкова. Я танцевала там пять часов подряд, не сходя с места. Там была замечательная музыка Стиви Уандера, ничего лучшего и пожелать нельзя. В какой-то момент Татьяна Михалкова пригласила меня сесть за стол, после чего ввезли огромный торт. Когда министр культуры Мединский предложил мне кусочек этого торта, то услышал страшный звук, как будто что-то лопалось и трескалось – трах-тах-тах. Потом его услышали и другие. Все повернули головы в мою сторону. Мы посмотрели на мою левую коленку, которая увеличивалась на глазах. Вот это да: за полчаса она стала примерно как два ананаса! Это было очень смешно.

На следующий день мне надо было ехать на шоу «В субботу вечером с Андреем Малаховым». Накануне представители Первого канала обязали меня посетить врачей, и, как когда-то в истории с Мэри Поппинс, мне категорически запретили ходить, двигаться и т. д. В общем, меня привезли на шоу прямо из больницы. Я сказала оператору, чтобы он не снимал меня с ногами.

В шоу участвовали именитые гости – Максим Дунаевский и Карен Шахназаров. Я была в мини-платье, и Максюша увидел, что у меня что-то с коленкой. И он закричал, взволнованный: «Натуся, что случилось?»

Андрей вынужден был остановить съемку. И мы снимали мое появление второй раз, чтобы я выходила нормальной походкой (я не могу передать вам эту боль) – в то время, когда мне вообще нельзя было ходить. Я шла сама, единственное, мне подали руку, чтобы я могла спуститься со ступенечек и сесть с гостями.

И теперь, на пляже, у меня было такое хорошее настроение, что я напрочь забыла о своих проблемах с коленом и протанцевала три часа. И потом Светлана говорит: – Пошли уже, ты всех завела, смотри, как они колбасятся. Они конкретно тобой подключены, все до единого, ты столько энергии отдала. Пошли, пошли, сможем пораньше встать, нырнуть в эту потрясающую воду.

– Так у меня дома тоже есть вода. А здесь музыка обалденная, хочу остаться.

Она остается со мной. Потом второй раз:

– Ну, пошли?

– Да нет, мне нравятся эти диджеи, это талантливейшие люди.

И третий раз она меня пытается увести с собой, но я остаюсь. И сижу тихо и спокойно, просто смотрю на красивую тусовку полуобнаженных людей в купальниках и парео. И на гостей в красивых элегантных платьях до пола (это жены владельцев местной недвижимости). В общем, наслаждаюсь приятной атмосферой.

Я смотрю направо и вдруг чувствую энергию с левой стороны. Поворачиваю голову и вижу безумной красоты человека, который говорит:

– Добрый вечер.

– Добрый вечер.

– Не подскажете, где я нахожусь? Я заблудился.

А времени уже часов 8 или 9, темно. Я начинаю ему объяснять, что это «Каса-Малька», и удивляюсь, как его могли сюда пустить, – ведь на пляж в Тулуме нет входа извне, ты можешь попасть сюда, только если останавливаешься в отеле (это видно по специальным браслетам). На нем такого браслета не было. Он уловил мой взгляд, улыбнулся и сказал что-то вроде:

– Не судите о книге по обложке. Мне все так надоело. Я взял свой телефон и удалил практически все контакты, я удалил всех людей, которые меня достают. Но я случайно удалил и google maps, поэтому и заблудился. Я не знаю, как пройти к моему отелю, это в другой стороне!

Мы сели за стол и начали разговаривать. Почему я согласилась на это? После того как он узнал, что я русская, он сказал: «Слушайте, я тут видел интервью Путина…» Мне стало интересно. Он рассказал, что посмотрел все до последней секунды, все два часа, и что он в огромном восторге. Конечно, мне это очень понравилось.

Медитация в перерыве между съемками.

Проект Натальи Андрейченко nomane

Открытие моего фонда «Русский благотворительный фонд Исследований СПИДа». На мне украшения Ювелирного дома Петр Привалов. Как всегда все наоборот. Андрейченко надевает ожерелье себе не на шею, а на лоб

Любительская фотосъемка. Беверли-Хиллз, 2021 год

Пляж Зума-Бич, 2021 год

Та же фотоссессия на Зума-Бич, 2021 год

Я стала его рассматривать. Я действительно не видела раньше мужчин такой красоты, с такими манерами, с таким достоинством, с такими добрыми глазами, с такой удивительно нежной улыбкой. И когда я протянула ему свою руку, он мне дал свою, и вот тут произошло что-то очень особенное, потому что я такой энергии давно не встречала. Я не могу вам ее описать, могу сказать только одно, что хотела чувствовать эту энергию 24 часа в сутки 7 дней в неделю, короче говоря, всегда (на Наташином языке – «ФСИГДА»).

Я понимала, что этой энергии мне не хватало все это время. Мы так и сидели, соединив руки, как два дурака, и смотрели друг на друга:

– Наташа.

– Марко.

И опять продолжили разговаривать. Потом мы прервались – я пошла танцевать, а он – разговаривать с гостями. Все самые главные люди подходили к нему, чтобы пообщаться. Потом он вернулся ко мне и сказал: «Меня пригласили на потрясающий вечер, там будут еще более интересные диджеи, пойдемте вместе». Я сказала, что вряд ли смогу. Я волновалась, что вечеринка будет рядом с его отелем, а он находится в миле от моего (это полтора километра). Значит, мне надо было бы остаться потом у него? В итоге я отказалась, как всегда, обосралась и сдрейфила… Ну, конечно, еще и потому, что у меня 18 лет не было мужчины, я находилась в целибате[28].

Он опять сел и смотрит на меня. И говорит так спокойно: «Вы мне нравитесь». Я поворачиваю на него голову и говорю: «Вы мне тоже очень нравитесь». Тогда он продолжает: «Я приглашаю вас на ланч завтра». Я говорю: «Запросто. У меня, правда, будет фотосъемка, но мы обязательно встретимся». В результате он сказал: «Я вам позвоню завтра, и мы все организуем так, как будет удобно вам». Я сказала: «Хорошо», и дала свой номер телефона.

Сначала я не хотела его давать, посмотрела на Марко и сказала: «Вы вообще понимаете, сколько мне лет?» Ну что за дерьмо, опять какие-то комплексы полезли. Он улыбнулся и сказал: «Меня это совершенно не волнует, я же вам уже сказал, что вы мне очень нравитесь». И тут голос свыше говорит мне: «Что ты творишь? Ну кто заказывал мужчину 2,5 часа назад? Уже прими наконец-то дар божий». И я с огромной скоростью начинаю давать ему свой номер телефона.

На следующий день он написал мне с утра, пожелал всего самого доброго и сказал, чтобы я не волновалась ни о чем, потому что он будет наслаждаться пляжем и в любое время будет готов к встрече за ланчем. Мы встретились ближе к ужину, потому что, когда я освободилась, уже стемнело.

Я сидела все за тем же столом. Он появился с безупречной пунктуальностью. Мы изумительно поужинали, и почему-то все время хотелось прижаться друг к другу, причем, знаете, руками и плечом, всем телом, и наши стулья сближались все больше, больше и больше.

Он говорил что-то хорошее, я спокойно посмотрела на него и сказала: «Ведь я все понимаю. Я вас предупреждаю, что в данный момент нахожусь в информационном поле и все с вас считываю». Он просто сидел и улыбался. Я застеснялась, тоже улыбнулась. И снова: «А все же вы понимаете, какой у меня возраст?» Вот дурная, почему все надо сразу испортить? Он еще раз улыбнулся и сказал: «Вы мне очень-очень нравитесь».

Я встала. Я призналась ему, что огромное количество времени находилась в целибате. Он ответил, что тоже в целибате уже целый год. Его девушка бросила его, потому что он очень занят работой и все время мотается по всему миру. «А как долго ты одна?» – спросил он. Я не хотела его пугать и не ответила. И мы пошли в мой номер.

Мы приходим, и такие удивительные вещи начинают происходить! Когда встречаются две родственные души, вдруг уходит все стеснение, становится комфортно с первой секунды. Я была совершенно потрясена этим обстоятельством. Все происходило само, вообще без нашей воли.

Трудно описывать интимные истории, мое стеснение не пускает туда. Только скажу, что из-за моего многолетнего целибата бедный удивительной красоты молодой мужчина подумал, что я самая лучшая женщина на всей планете.

Это было очень похоже на ситуацию с Максимилианом, я не могу этого не вспомнить. Когда он вдруг схватил меня за руку и потащил через все комнаты отеля «Националь», чтобы бросить на постель. Незадолго

до этого мне сделали операцию на шейке матки, заморозили там все, и мой доктор, любимый Степан Гракович Карапетян, сказал: «Две недели ничего нельзя! Я позвоню сейчас Максиму Исааковичу!»

А Максимилиан бросил меня на постель и просто разорвал там все. Он был обдолбанным, на этих своих каптагонах[29], как я потом поняла. И вся постель оказалась мокрой, потому что заморозка стала выходить. Макс встал на колени и говорит: «У меня такой женщины никогда в жизни не было, ты богиня». Я молчу. Клянусь Богом, я молчу.

С португальцем все было один в один. Он чувствовал, что у него в руках находится совершенный ребенок, потому что там «все срослось и слиплось». У меня шла кровь, мне было больно, это было так страшно, и несколько раз я останавливала процесс, а потом мы опять начинали этим заниматься. И он даже стал меня жалеть… Анекдот какой-то…

Я после этого смеялась и говорила ему: «You took my virginity» («Ты лишил меня девственности»). Кто-то должен был разбить этот «страшный порок», и это сделал он. Я ему сказала: «Ты не понимаешь, как я тебе благодарна. Ты сделал всю самую черную работу». Он так и не врубился. Но он настойчиво вернулся к вопросу о моем целибате. «А сколько лет это продолжалось?»

О-о-о Господи! Я же не могла ему сказать, что это была почти половина его жизни.

После того как все это произошло, нам обоим категорически не хотелось расставаться, и он мне сказал: «Давай включим Netflix». Я говорю: «Давай». Было совсем поздно. «Сейчас мы что-нибудь посмотрим». И здесь случилось самое главное. Гораздо более главное, чем то, что было до этого, хотя это было очень хорошо и красиво (ну, кроме того, что больно и тяжело). Мы легли в постель как два родных человека, это было невероятно, как будто мы всю жизнь туда ложились, все было очень комфортно.

Я предложила ему посмотреть «Корону» (The crown), потому что он ее не видел. Мы включили. Я забралась к нему на левое плечо, и мы стали смотреть кино. Он восторгался, как маленький ребенок, потому что это действительно хороший сериал, особенно первые две серии, они просто восхитительны. Потом я сказала: «Слушай, я, вообще-то, отлежала себе шею». Его обходительность меня искреннее удивляла. Он тут же сказал:

«Сейчас мы поменяемся. Я перейду на эту сторону, а ты ляжешь на мое правое плечо». Мы так и сделали.

И потом, не помню, как это случилось, мы уснули. Ночью я пыталась найти его рукой, но не могла. А утром была такая тишина. Я ничего не слышала. Я даже не понимала, рядом он или нет, на глазах была маска для сна. Первый раз в жизни у меня был такой опыт, когда мужчина не сдавливает тебя так, что ты не можешь повернуться. Я была уверена, что он исчез, испарился, а потом поняла, что он все это время спал примерно в метре от меня. Просто невероятно! Такого сна с мужчиной в одной постели у меня никогда не было. Ко всему прочему, он еще оказался потрясающей снотворной таблеткой.

Мы пошли завтракать. Боже мой, как это было трудно! Там было очень большое количество людей из России и не только, все на нас пялились, потому что он заботился обо мне так, как будто я была писаной торбой.

Люди подходили, здоровались, хотели чего-то – боже мой, он так устал от этого внимания. Я постоянно благодарила и разговаривала с теми, кто подходил:

– Ну что же я могу поделать? Мы в Мексике, а они все идут и идут. Любовь людей не имеет границ.

– Но они же очень-очень молодые, те, кто подходит!

– Да, вот так.

Ему это, наверное, понравилось. Он пригласил меня остаться с ним, потому что я решила срочно уезжать домой (после того как узнала реальную стоимость ночи в отеле, где жила, – 800 долларов). Он сказал, что у него еще будет важный ланч и самая красивая в Тулуме вечеринка «Розовая луна», которая проходит в полнолуние. И что я многое потеряю, если не останусь. Но я все-таки поехала домой, а на следующий день он должен был улетать.

Он позвонил мне после вечеринки и сказал: «Авиакомпания обанкротилась, у меня нет билета, и я не могу лететь завтра». Я, конечно, смеялась внутри, но не имела никакого права ему это показать. Я пригласила его в гости к себе домой.

Узнав об этом, Светлана, которая меня туда и привезла, сказала: «Перестань, как ты смеешь приглашать домой того, кто пришел с пляжа? Как ты можешь? Это безумие, что ты делаешь? Ты хотя бы имя его знаешь? Номер телефона? Как так можно?» Я говорю: «Да, он отправил на мой номер информацию, у него там написано „Марко…“, вот».

Она пошла в «Гугл». Нашла его, и у нее крыша поехала: «Неужели такие люди могут просто так по пляжу ходить?» Я говорю: «А что такое?» И она отправляет мне линк (ссылку): «Ты почитай про него, кто он вообще».

Я читаю: вице-президент компании, магистр экономических наук, у него MBA. Он окончил университет по бизнесу в Лондоне. Он изучал private banking и работал в частном банке в Португалии, так как он португалец, а еще получил звание магистра экономики в Китае, на китайском языке, и еще у него есть степень по маркетингу. Он роет серебро и золото, у него прииски. Как он мне сказал: «Я рою все: каменный уголь и т. д… но больше всего я люблю заниматься золотом». И еще он co-founder, участвующий в каких-то очень больших историях.

Он рассказал мне, что у него есть точка в Португалии, но он хочет переезжать в Дубай, потому что у него там очень большой бизнес. Золотые прииски и офис находятся в Канаде, он очень много времени проводит в Торонто. Говорит на многих языках, а на английском совершенно без акцента. Он живет в отелях, перелетает на самолетах из одной страны в другую. Сейчас он летит в Торонто на очень большой симпозиум по золоту, потом он будет в Португалии, после этого он едет в Швейцарию по бизнесу, после этого – во Францию. В общем, нереально.

Теперь его график сбился – он очень расстроился из-за отмены рейса. Говорит: «У меня очень большое интервью на телевидении во вторник, а я улететь не могу». (Интересно, что у меня тоже тогда планировалось большое интервью для телеканала.) Я говорю:

– Ну что же тогда делать-то? Может, тебе сейчас все остальные рейсы отменить?

– Нет, пожалуйста, не надо.

– Ты что, не понимаешь, что тебя не отпускают отсюда?

Он купил новый билет, и у него было время до рейса, так что он приехал ко мне. Это уже было 25 февраля. Я решила его вкусненько накормить и попросила своего дорогого помощника Отилио приготовить нам еду (получилось божественно). По дороге, пока Марко ехал ко мне, его вылет все время переносили. Когда он приехал, у нас с ним был всего час времени. Пока я пыталась накрыть на стол, рейс снова перенесли.

Я каждую секунду благодарила за это Вселенную, и я благодарила Наташу, которую услышала эта Вселенная. Это было настолько невероятно.

На ужине мы вели себя как два маленьких ребенка: практически не притрагивались друг к другу. Мы наслаждались едой, все было очень красиво. Потом мы пошли бродить по пляжу. Уже было темно, мы гуляли там, держась за руки. Потом мне надо было отвезти его в аэропорт, и только там, около машины, он бросился ко мне, и мы начали целоваться.

Я отвезла его в аэропорт. Он очень просил меня не идти внутрь. Он сказал: «Если ты пойдешь туда, у меня опять будет задержка рейса». Я сказала: «Хорошо, я поехала домой, пока».

Я ехала домой и была такая счастливая. Приняла душ. Легла в постельку. Он мне пишет: «Опять перенос рейса». Потом он сообразил и говорит: «Я очень прошу, отпусти меня, пожалуйста, я не знаю, что мне делать. Я правда должен быть на этом серьезном интервью в Канаде, меня ждут люди на телевидении». – «О'кей, – в шутку сказала я, – сейчас сделаю все для того, чтобы ты улетел».

Потом я уснула, и от него пришло текстовое сообщение, что у них объявлена посадка. Это было в 12 часов 30 минут. «Спасибо, я улетаю». И я решила позвонить. Спрашиваю: «Ты где?» – «Я в магазине, хочу купить underwear (нижнее белье)». – «А в каком ты магазине?» – «В Victoria's Secret. Но я вижу, что для мужчин тут ничего нет». Это было так трогательно. НУ КТО В МИРЕ НЕ ЗНАЕТ, ЧТО ЭТО МАГАЗИН ЖЕНСКОГО БЕЛЬЯ? Я говорю: «Купи себе что-нибудь из женского. На твоем теле это будет выглядеть обалденно. Встретимся – оценим вместе».

И дальше он говорит: «А знаешь, я забыл у тебя дома свои очки». Он забыл солнечные очки. Я смеялась просто как не знаю кто. Я сказала: «Раз ты оставил очки, ты точно хочешь наблюдать за тем, что происходит в моем доме. Я поставлю их на самое лучшее место в ливинг-рум, в центральной комнате». – «Нет, я умоляю тебя, поставь эти очки у себя в ванной комнате, там, где ты принимаешь душ». Он меня этим, конечно, растрогал. И тогда я ему отправила «Yes» и маленький конвертик, запечатанный красным сердечком.

Удивительно, но через день он мне пишет, что перенес свое телеинтервью на две недели вперед. И я тоже перенесла свое большое интервью! Вот так у нас все идет в параллели. Если бы он меня услышал, что ему не надо лететь… Это о том, как важно не сопротивляться, слышать запросы и ответы и принимать подарки, которые тебе дарят. Вот о чем я всегда говорю, что один из главных законов Вселенной – это закон притяжения (Исаак Ньютон).

26. Париж

24 декабря 2023 года. Удивительный праздничный день европейского, американского, какого хотите Рождества. Для меня он знаменателен тем, что я отправила из дома всех своих помощников, даже собаку, и решила организовать для себя два праздничных дня observation – просто наблюдения, наблюдения за жизнью, за собой, осознания. Возможно, что-нибудь намечтать на будущее.

И вообще, эта sweetness of doing nothing – сладость безделья. Я никогда не имела этого наслаждения. Я настолько не бездельница. Я пахарь. По знаку я бык. Мне обязательно нужно работать. Мне нужно творить, что-то создавать. Если не одно, то другое.

В Лос-Анджелесе, когда создавался проект «Страна Пушкина», я просто не спала ночами. Это был огромнейший проект со строительством парка. Меня никто не просил этого делать, я просто бессонными ночами создавала проект. Мне было это нужно как творцу и настоящему художнику.

Так к чему я это все веду? Вчера поговорила со своим другом Пинки, магистром Альфредом Валем, он спросил меня: а как я буду отмечать Рождество? Ответом была тишина. Я, честно говоря, об этом даже и не думала. Ну, как буду отмечать? Да никак. Молиться буду, книгу писать.

Он говорит:

– Разве у тебя нет друзей?

– Конечно, у меня есть друзья.

– И что, ты не хочешь куда-то поехать? Это безумие. Немедленно меняй свои планы, ты должна сесть в машину или ты должна пригласить людей к себе.

Ну, Пинки – он же такой! Какое-то сумасшествие вокруг него – сотни людей, причем красивых людей, умных, замечательных. Я схожу с ума всегда, когда я у него живу. Вы понимаете, он меня будит с утра: «У нас гости!» Мне надо быстро собираться, бежать, спускаться вниз… А то еще именно тогда, когда я в бассейне или сауне, он скажет: «Через 15 минут мы выезжаем, это очень серьезная встреча, туда-то, в такой-то ресторан». Чуть ли не в Вену из страны виноградников. Я полумокрая, неодетая! Такой у меня божественно-потрясающий друг.

Поэтому про Рождество Пинки сказал: «Так нельзя!» А он же обязательно позвонит и проконтролирует, сделала я это или нет. И я вам хочу сказать, что мне так стало грустно, клянусь, грустно-грустно-грустно. Может, я не права? Может, Максимилиан Шелл был прав, когда говорил:

– У тебя есть очень большая опасность: ты можешь превратиться в того человека, кем являюсь я, – в отшельника.

– Ну и что? Я так люблю людей, что я не боюсь даже быть отшельницей.

– Нет, нет, нет, ты подумай об этом. Это серьезная опасность – быть отшельницей.

Вспомнила Макса и подумала: «Боже мой, конечно же, наши рождественские вечера были потрясающие. Тогда была семья, тогда все были вместе».

Естественно, я написала Димитрию нежное послание, напомнила о Christmas. Ответа, конечно же, не последовало. И не последует. Естественно, я звонила Лее, внучке, но у нас не получилось связаться. Понимаете, сожалеть не сожалею, но вот хотела позволить себе sweetness of doing nothing, вот это балдение от безделья, которое я себе никогда не позволяла. Я, например, никогда не забуду, мне было 42 года. И я приехала на премьеру своего немецко-швейцарского фильма. Меня принимали как царицу, к нам приехал русский посол в Цюрихе, в Швейцарии, было открытие фильма, я в главной роли, снималось на немецком языке, я потом делала концерт у нас в посольстве, естественно. Это было изумительно, было очень много фотографов, как всегда, огромная колоссальная работа, это был 1998 год, может быть, 1999-й.

И вот, уставшая, я со своим менеджером Сергеем Гагариным прихожу в малюсенький домик, который купила во время войны семья Шеллов, с малюсеньким садиком, с безумно красивой антикварной мебелью. Там жила Хедди Майер. Хедди Майер была няней детей, а по совместительству любовницей Фердинанда Шелла, отца Максимилиана. Изумительная, нежная, красивая, такая утонченная, хрупкая женщина.

Она принимала нас с Гагариным, накрыла стол. И я все время что-то делала, что-то помогала, а она посмотрела на меня внимательно, ей было уже тогда ближе к 80, и сказала: «Наташенька, мы же просто сидим за столом, ничего не делаем. Are you enjoying it? (Ты разве этим не наслаждаешься?)» Я захлопала глазами, и у меня потекли слезы, потому что я действительно всегда со своей плеткой, которой стегала не столько людей, с которыми работала, сколько саму бедную Наташу: «Надо идти, надо вставать, надо делать!» У меня не забалуешь.

И вот я как раз думаю. Телефон выключен, позвонить мне никто не может, я занимаюсь диктовкой. И не собираюсь сегодня включать телефон. Я хочу продумать – не продумать, а прочувствовать – а что же мне нужно? Точно так же, когда я меняла свою жизнь в 1998 году, я спросила себя: «А где Наташа? Что ты-то хочешь, маленькая девочка? Где я тебя потеряла?» И вот проходит так много лет – 25, и я сижу и хочу спросить себя в эти удивительные праздники: а что, собственно говоря, твоя душенька, сердечко хочет?

Может быть, надо что-то намечтать? Какое количество мечтаний у меня есть?

Я бы безумно хотела навестить Париж, очень бы хотелось вернуться в Индию, в которую я в свое время ездила минимум 2–3 раза в год… Но я ездила туда к буддистам, к моему учителю в Дхарамсалу, на север Индии.

Ведь никто не знает, кто как себя будет чувствовать через несколько лет, никто не знает, что будет происходить на этой планете.

Сижу и намечтываю. Хочу сделать такой список: какие места посетить, чего хотят мои душа и сердце, чтобы впоследствии не было никаких сожалений ни о чем.

Вы знаете, в Париже я была огромное количество раз, сколько, я не помню, но помню, что каждый раз я обязательно находилась там по делу. А когда ты находишься по делу – это протокол, все расписано, все, конечно, организовано, это божественные отели и другие приятности, но ты себе не принадлежишь.

Первый раз я там была, когда мы летали на Каннский фестиваль (по-моему, это был 1979 год) и получили там специальный приз жюри. Андрей Сергеевич Кончаловский, Людмила Гурченко, Никита Михалков, Наталья Андрейченко и… министр кинематографии Филипп Тимофеевич Ермаш. Сначала мы приземлились в Париже, потом мы прилетели в Канны, после Канн вернулись в Париж, и у нас было несколько дней.

Получилось занятно, потому что в Париже в кинотеатрах в то время шел фильм-мюзикл Милоша Формана «Волосы». Сейчас могу смело заявить, что Милош Форман – мой друг, к которому мы все время с Максимилианом летали то в Нью-Йорк в его квартиру с видом на Центральный парк, а то в его «чешскую деревню» в Коннектикуте. У него там было огромное количество земли и стояли настоящие хаты, и он, как медведь в берлоге, спал иногда по 36 часов.

Но я в то время не знала Милоша Формана, зато видела его фильм «Пролетая над гнездом кукушки», спасибо большое Андрею Сергеевичу Кончаловскому, который нас таким образом образовывал. Я понимала, что мне необходимо было увидеть «Волосы». Филипп Тимофеевич Ермаш как будто посмотрел просто в глубину моей души и моих мыслей и сказал очень жестко: «Сейчас идет фильм в Париже, во всех кинотеатрах, запрещенного режиссера Милоша Формана. Этот еврей убежал из Чехословакии, и поэтому поход на его фильмы карается законом. Никто из вас не может пойти и посмотреть это кино».

И что вы думаете? Этим же вечером, не знаю как одевшись, я сидела в кинотеатре в центре Парижа, смотрела мюзикл и плакала. Я никогда в жизни не видела таких кресел. Они были бордового цвета, бархатные, в них можно было отклониться и практически лечь. Я играла, как ребенок, на меня смотрели люди. Там можно было есть, там можно было заказывать напитки, и все наши копеечные суточные, которые все безумно берегли и покупали на них всякие тряпки, я, по-моему, спустила на этом сеансе. Естественно, информация про мой поход просочилась, и я стала невыездной. И все знали, что, несмотря на то что министр предупредил Наталью Эдуардовну лично, она ослушалась и пошла смотреть кино.

Когда ты относишься к селебрити, к знаменитостям, тебя всегда приглашают бренды, самые большие мировые бренды на свои ивенты, на свои события, они тебя задаривают подарками, лишь бы ты приехал. И таким образом я познакомилась с Жаном Марком Лубьером – вице-президентом Louis Vuitton. (Чемоданы и сумки от «Луи Виттон» нам с Максом дарили в двойном экземпляре.) Мы с Жаном Марком сделали потом огромное количество ивентов, путешествовали на громадной яхте в Лос-Анджелесе, ездили в Канаду кататься на лыжах, он приглашал меня в Париж на скачки.

И вот в одно из последних посещений, как раз когда Лубьер пригласил меня на скачки, был опять протокол, всегда протокол. Были очень серьезные встречи, нужно было одеваться, мы жили в роскошном отеле, это был бомонд. О'кей. И вдруг в один вечер мы идем в какой-то самый сумасшедший ресторан Мишлен на встречу с директорами по маркетингу и вице-президентами всех брендов – «Кристиан Диор», «Валентино». Там было за столом восемь красавцев-мужчин, без женщин почему-то, в роскошных бархатных смокингах или шелковых костюмах, как угодно…

Насколько надо было трехнуться башкой, но я решила вдруг показать всем: «Да пошли вы на фиг, мы вот такие свободные люди!» и надеть халат, который совсем недавно мне выдали в недорогом санатории в Юрмале. Халат был оранжевого цвета, весь в цветочек, сшитый как телогрейка, очень теплый, с капюшоном, в пол. Ну конечно, у меня опять были роскошные мужские сапоги из страуса, и все остальное было достойно. Но этот халат.

Мое появление, конечно, произвело шорох в ресторане. И мужчины в своих костюмах по 30 000 долларов рассматривали мой халат, мне стало даже неловко. Но я вспоминаю эту историю и думаю: молодец, Наташка, всегда, всегда ты могла щелкнуть пальцем. Я не хотела никого удивлять, просто я настолько устала от всего! Решила – буду сидеть и отдыхать.

Отдыхать не получилось, пришлось выступать с речью. Мне аплодировали. Все поняли, какая я умная, даром что в халате.

Но самое потрясающее случилось после встречи. Жан Марк сказал:

– Ну что? Я ведь знаю, что Парижа ты не видела?

– Да, не видела.

– Я хочу сделать тебе подарок. Пошли!

Я сейчас плачу, когда об этом рассказываю. Мы пошли. Я постояла где-то буквально одну минуту на роскошной, но темной улице в самом центре Парижа, где он жил, в потрясающем месте. И вдруг он появляется на мопеде, на малюсеньком мопедике, я никогда в жизни не видела такого маленького мопеда. Он говорит: «Садись. А вот сейчас начнется Париж».

И он начался. Меня провезли по всем улицам и самым роскошным: вокруг Триумфальной арки, и, естественно же, к Нотр-Дам-де-Пари, и по этим малюсеньким-малюсеньким улочкам. Все там было, все, потому что это путешествие продолжалось 3,5 часа. Это было так потрясающе. Мы были на Монмартре, как ни странно, там было несколько художников, которые работали, и можно было ко всем подойти. Можно было поговорить с каждым человеком. Боже мой, я ему была так благодарна.

В результате мы оказались в каком-то малюсеньком баре совсем под утро. Я задала ему вопрос: «Ну вот расскажи мне, пожалуйста, как такое возможно? „Луи Виттон“, такая удивительная фирма, до сих пор сохранила свою окупаемость и популярность? Она же с 1854 года».

И он взял красивую белую салфетку, ручку и нарисовал красивые старинные весы с чашами. На одной он написал traditions (традиции), на второй – modernity (современность). И он мне сказал: «Вот эти чаши, ни одна не должна перевешивать другую. Традиции и современность – тогда будет успех, успех заложен в этом секрете». Я охренела, получила от него такой урок, я так благодарна. Сейчас к «Луи Виттон» даже противно подходить, потому что современность явно пересилила традицию, и это стала какая-то левая фирма. Но это не имеет значения.

Связь с Парижем у меня очень большая. Я вообще не знаю, почему я это рассказываю. А-а-а, я рассказываю оттого, что мне хочется все-таки его еще раз навестить.

Я никогда не забуду, когда в первый раз ночью после Каннского фестиваля мы ходили, бегали и смотрели город ножками, все ножками, все устали, была половина пятого утра. Мы идем, а я говорю: «Надо идти вперед, потом направо, потом налево и потом в подвал, там будет потрясающий совершенно ночной бар, мы там что-нибудь выпьем». Все посмотрели на меня как на сумасшедшую: «Вы были в Париже?» – «Нет, никогда». – «Ну хорошо, пойдемте». Мы пошли, и, как я сказала, прямо, налево, направо – там был бар. Он был открыт. Мы вошли в этот бар. Я себе заказала кока-колу или, может, что-то покрепче. В те времена было много чего покрепче. Но дело не в этом. Я сидела в этом баре и думала: «Блин, откуда я это знаю?» Потом я узнала, что тот бар существует давно, ему больше 150 лет. И тогда я четко поняла, что это было дежавю, и я точно жила в Париже, и, наверное, я об этом сегодня подумаю, внеся Париж в свой список. Пора бы его навестить вместе с другими странами.

27. Децл

Сегодня такое знаковое число – 22 декабря 2023 года, самый короткий день, и с завтрашнего дня денечек будет прибавляться на 1 минутку, я буду за этим наблюдать, буду это лелеять, буду медленно готовиться к Рождеству. Я всю жизнь отмечала два Рождества: первое – Рождество католическое, а второе – любимое наше русское. И вот я сижу в своей палапе с высоченными потолками, смотрю на волны красивого бирюзового Карибского моря.

И перенеслась на другое море, которое я так люблю, оно мне так близко – Черное море. И вспомнила вдруг 2018 год и наши встречи с Кирюшей Толмацким – Децлом.

В том году я снималась в восьмисерийном сериале моего любимого режиссера Влада Фурмана. Безумной красоты человек, очень тонкой души, очень талантливый. Иногда я думаю, что он мог бы заместить в моей жизни позицию Петра Ефимовича Тодоровского.

В перерывах между съемками и очень уставшая от организации «Школы Мэри Поппинс», которую затем бандитским образом у меня отобрали, я решила куда-то выскочить, чуть-чуть отдохнуть перед следующими съемками. И почему-то захотелось мне не в Сочи, которые я очень люблю, а в более тихое место. Полетела я в Адлер. Аж прямо-таки на три недели. Поселилась в «Рэдиссон-отеле» на высоком этаже, не в том «Рэдиссон-Blue», который мне все рекомендовали, где все селебрити и шпик-шпок бегают, а я поселилась в более простом, и мне там было как-то очень-очень спокойно. Да, конкретного прямого выхода на пляж не было, но гулять по набережной можно было очень далеко. Из любви ко мне отель выдал огромнейший двухкомнатный сьют с большущим балконом и видом на море. Вот именно на этом балконе мы сочиняли удивительные вещи с Децлом.

Он очень знаковая фигура в моей жизни, и Кирюшу я люблю просто невероятно. Когда в 1996 году мы с создателями и музыкантами музыкального альбома «Наташа и гуси» прилетели в Москву, то каким-то образом сразу встретились с Кириллом. И возникло такое понимание и такая космическая любовь, как будто встретились брат с сестрой. Мы начали тусоваться, как шерочка с машерочкой. Мы всегда были вместе. Это совершенно невероятно. Я как наблюдатель смотрела эту ретроспективу, этот альманах и мозаику его девушек, которые менялись с космической скоростью. Очень часто он их каким-то образом отбивал у больших олигархов, и я за него волновалась. Я говорила: «Кирюша, хорошим это не закончится. Это очень опасно».

И вот он в своем изумительном мини-купере приезжал всегда ко мне в Дегтярный переулок. Я помню, как он в первый раз пришел. Я включила изумительную систему музыкальную Bang & Olufsen, мы слушали мою музыку. И с этого момента разорвать нас было невозможно.

Кирюша посадил меня в машину, и мы поехали в его студию. Студия, естественно, была не его, принадлежала папе, Александру Толмацкому, модерновая, небольшая, совершенно-совершенно удивительная, снабженная всеми необходимыми современными трендопулями. Я была счастлива, сидела, слушала его проекты. Он советовался. Мы с ним создавали что-то новое в перерывах между моими серьезными делами, в том числе и созданием Русского благотворительного фонда исследований СПИДа.

Наша дружба с Кириллом продлилась очень долго. Я помню, как Кирилл переживал это несчастье, когда папа уходил от мамы. Я была тем инструментом, который всегда его успокаивал. Я успокаивала, и как-то его отпускало. А еще давала ему странные рекомендации, которые на меня-то не похожи: «Кирюш, ну давай не так резко, пожалуйста, ну можно немножечко как-то вернуться к своим корням. Давай ты немножечко по-еврейски поступишь, нет? Давай не как Наташа – обязательно танец с саблями исполнять с первого момента появления, как-то так давай, и так, и так. Представь себе, сейчас папа у тебя заберет студию – что, естественно, и произошло – где ты будешь создавать свои великие музыкальные произведения? Ты художник, ты без этого не можешь».

Я очень переживала, Кирилл тоже переживал. Он часто даже оставался ночевать у меня в квартире. Одно время, я помню, я просто его поселила жить в Доме на набережной. Кирюша там жил долго, не могу сказать, сколько, но долго. Потом уже, помню, когда они были с Юлей, они приезжали ко мне с маленьким ребенком. Это было, конечно, совершенно потрясающе. Это было так смешно. Но больше всего я сходила с ума, когда он начинал ребенка шестимесячного крутить над головой, как вертолет. Я говорю: «Ты что, сумасшедший? У него вывихнутся все ручки, не делай этого». А он смеялся, говорил: «Это его закалка. Он такой, он рыцарь, он будет таким». Так что Кирюша – это изумительно.

Когда приезжал мой сын, этих двух разорвать было невозможно. Они пробирались каким-то образом в квартиру моей бабушки за стеной, там была отдельная комната, в которой иногда жил Митя, если у меня ему почему-то не хотелось. И они начинали играть на гитарах. Очень часто Кирилл врывался ко мне, как ненормальный, в квартиру и говорил про Митю: «Он гений, он гений! Ты понимаешь, он такой распи… яй, что у него на гитаре всего лишь две струны, Наташа, ты понимаешь? Но он на двух струнах играет как на полноценной гитаре». Это было, конечно, восхитительно. Эти двое тоже ходили как шерочка с машерочкой.

Но я все-таки хотела бы вернуться к нашей встрече в 2018 году. Как только я прилетела в Москву, тут же позвонила ему. Мы с ним встретились в «Москва-Сити» в каком-то ресторанчике. Я обратила внимание на его дреды. Его дреды волоклись по земле. Такого зрелища я еще никогда не видела.

Я благодарна Кириллу за то, что он пришел на одно из моих ток-шоу. Он человек очень деликатный, очень умный и очень образованный. Он учился с Димитрием в одном месте, в Швейцарии, потом в Лондоне, практически в совершенстве владел английским языком. И поэтому у нас был проект попробовать его все-таки за границей. Я наводила справки, подготовила серьезных менеджеров к его приезду, а он начал записывать музыку и свои музыкальные произведения на английском языке. Это было замечательно.

Когда он пришел ко мне на шоу, это была сенсация. Он ушел от всех, семь лет не появлялся ни в прессе, ни на телевидении, и когда мы сообщили, что на шоу будет присутствовать Кирилл Толмацкий, нам никто не поверил. Он говорил очень деликатно, никого не обижая. Он был настолько мудр, недаром часто смеялся над собой и говорил: «Ну, сейчас в газетах опять напишут с издевкой, что этот старый раввин с дредами пришел, начал всех поучать». Он к себе относился с диким юмором всегда. Вот я тоже всегда отношусь к себе с сарказмом и юмором. Видимо, поэтому для него Кирилл и Децл – это отдельные вещи, как для меня Наташа и Наталья Андрейченко. Последняя – продукт, который я создала. Это мы с ним понимали, видимо, это нас с ним удивительнейшим образом объединяло.

И вот Кирюша… Почему вода? Почему я об этом думаю? Вдруг он приходит ко мне с предложением сделать новую версию «Мэри Поппинс». То есть освежить ее: немного техно, немного другого звука. Я сразу это услышала. Я сразу это поняла. Но тут же история у нас с Максимом Исаковичем Дунаевским. Вы понимаете, это написано в качестве симфонической музыки. Но Кирюша был прав. Он сказал: «Это даст новое дыхание. Это сейчас забомбится во всех ночных клубах, это будет новое рождение».

Ой, как это было непросто – разговаривать с Максимом Дунаевским на эту тему. Я провела долгие переговоры. Сначала он категорически сказал нет, я продолжала ему звонить и продолжала с ним разговаривать. Я говорила ему: «Максюшенька, любимый, ну что ты теряешь, объясни мне, пожалуйста, каждую секунду мы будем тебе приносить материал на одобрение. Мы же не собираемся сделать и выскочить как самозванцы. Нет. Все под твоим великим гением и контролем. Ну помоги, пожалуйста, осуществить мечту. Ну почему не дать второе дыхание великому симфоническому музыкальному произведению? Пусть это случится».

И где-то на третий раз переговоров Максим сказал: «Да, я согласен. Делитесь». Боже мой, мы были так счастливы, бросились в эту работу. Она продолжалась кусочками. Мы опять работали, он записывал уже произведения на английском языке, присутствовал все время Димитрий на другом конце провода, из Швейцарии, и как-то вот этот момент слияния произошел опять.

Но работа моя закончилась в 2018 году, я в России пробыла ровно восемь месяцев, и мне надо было ехать делать дела, и в частности дела Кирюши. Мне надо было лететь в Лос-Анджелес, где я нашла очень заинтересованных людей и менеджеров для подготовки его появления там.

Потом начался 2019 год. А затем случилось… Все знают, что случилось. Кирюша нас покинул. Никогда не забуду свое чувство, свое первое чувство. Когда мы только встретились, такие счастливые, и сидели в этом маленьком ресторанчике в «Москва-Сити», мне уже тогда показалось, что он очень устал. Он был такой мудрый-мудрый, взрослый и даже, я бы сказала, такой старый мудрец. Он был готов к отходу, как ни странно. Он уже стал мудрецом. И когда я общалась с его мамочкой, изумительнейшей Ириной, она мне призналась в том, что на Новый год, уже незадолго до его ухода, он вдруг ей сказал: «Мама, ты знаешь, я так устал. Я больше не могу».

И, конечно, когда это случилось, истерики моего сына было остановить просто невозможно, потому что Кирилл хотел с семьей лететь во Францию, купил билеты, и его не выпустили, потому что у него не было оплачено электричество. Он такой человек скромно-гордый, я думаю, мы с ним поэтому тоже родственные души. Я никогда не могу попросить, вот вроде такая смелая, но на самом деле в душе – маленькая девочка Наташа, которая никогда в жизни не может у человека попросить помощи. Вот так и Кирюша. Он не мог попросить помощи. И Митя до этого не допер. И когда за неуплату электричества их всех вернули обратно, Митя говорит: «Боже мой, какой я идиот, когда он мне рассказывал эту историю, как я не допер, что человеку нужна помощь, а у меня там стоит целое поместье Шеллов, никто там не живет в Альпах, несколько домов, пусть бы ехал туда с семьей, жил бы там, сколько хочется, создавал бы свои великолепные музыкальные произведения, Господи, какой я козел.» Он простить себе этой ситуации никак не мог.

И вот, возвращаясь к волнам: самые интересные идеи новой версии Мэри Поппинс создавались, когда я сидела глубокой ночью на своем балконе, по-моему, это был седьмой этаж, в Адлере, а Кирюша был в Москве, в это время он находился в студии, и мы с ним зависали на телефоне часа по три, создавая новую версию величайшего произведения. Спасибо большое Максиму Дунаевскому за это. Так что вот такие мысли навеяло на меня сегодня мое Карибское море. Благодарю.

Сегодня день зимнего солнцестояния, самый мощный день. И надо повторять молитву: «Богатства Бога находятся сейчас в обращении в моей жизни. Его богатства текут ко мне неиссякаемым потоком, я бесконечно благодарна за мое нынешнее благосостояние и за все Его дары».

28. Я вспомнила, кто я есть

Я – точка Осознанности в бесконечном потоке сознания, принявшая краткое воплощение в этой реальности в образе Натальи Андрейченко, переживающей новый опыт.

О жизни. Как видеть сердцем

Что есть учение, истина, опыт, очищение? Многие люди познают истину, читая великолепные книги. Или они занимаются с учителями, которые им помогают в этом познании. Но ведь многие из них просто начитались книг и думают, что они уже все знают, прямо-таки стали гуру… Почему-то таких у меня в доме появляется много.

Так вот – это знание из учебников, оно всегда переработанное. Предположим, печатают мою любимую Елену Ивановну Рерих или не менее любимую Елену Блаватскую, сначала настоящий текст перерабатывается, потом кто-то что-то добавляет… при издании книг часто используется концептуальный подход, подвергающий иногда корректировке и содержание, и форму. В результате человек, прочитав, думает, что он знает истинные мысли создателя, думает, что он такой весь из себя духовный, а на самом деле постижение истины, выход к Богу, в духовность, легкость дается только через опыт – мордой об асфальт – затем чудовищная боль – осмысление.

Возьмем меня: у меня было это жесткое состояние страха перед собственной матерью, я чувствовала ее железные тиски, ее нелюбовь и ревность ко мне – еще маленькому ребенку, которого она никогда не хотела, пыталась от него избавиться разными способами, бросила трехмесячную девочку на руки бабушке и потом терроризировала всю жизнь. Это боль, да!

Очень часто Господь тебя защищает, а ты думаешь, что это плохо. Что плохо? Что мама меня отправляет в старших классах в МГУ и я практически экстерном оканчиваю филологический факультет? Да, тогда бедному ребенку приходилось добираться домой на электричке, но сейчас, когда рождается книга, мне не так сложно, потому что у меня есть образование. А в те годы это воспринималось иначе.

Куда от этого тирана бежать? Как куда? В музыкальную школу. Там меня все любят, там меня все уважают. Там меня считают почти гением, потому что я играю Баха, Вивальди и Гайдна как никто другой.

Опять тиски. Боже мой, куда? В балетную школу. И ты там исчезаешь. Надо бегом, надо бежать. Заканчивать спектакли, которые я ставила в школе! А куда бежать дальше? Куда???

К зеркалу. К отражению. Вот там была та Наташа, которая настоящая, которую я хотела знать, видеть и развивать. Вот там было мое спасение, свобода и любовь.

Мне отказали в Щепкинском училище, дав под задницу! Так же, как и урок папы: «…уходи, не выпендривайся, не твое это, ты другая» (это когда я надела на его похороны выпендрежные очки и потеряла их у него в гробу). На прослушивание в Щепкинское я накрасилась, приперлась и стала читать «Мартышка и очки». Так я и была мартышкой! Когда я это поняла, осознала и хотела остановиться, уже прозвучало: «Спасибо вам большое, покиньте аудиторию».

И это опять была боль. Я плакала. А потом взяла и смыла всю краску с лица, заплела длинную косу, отказалась от всей косметики, которую я по сей день ненавижу. (Обожаю английское выражение to wear make-up – носить макияж, это действительно надо носить, испытание какое-то… Ой! Я это ненавидела.) Я все смыла, очистилась и уже во ВГИКе стояла простой русской девушкой с длинной косой, такая, как я есть. Я принесла им Наташу. И меня взяли.

Что происходит? Именно меня, Наташу, принимают во Всесоюзный государственный институт кинематографии! Так и выход в свет книги стал опытом очищения души, все это помогает, но опять же на собственном опыте, через боль.

Потеря любимого мужчины идет через невероятную боль, через чудовищную боль, потому что люди, к сожалению, несовершенны, их учат другим истинам, в которые очень трудно поверить: «Навсегда, до конца жизни, в болезни и в здравии,» Есть такие семьи? Да, есть! Это называется чудом. И дай Бог, пусть они процветают. Но в основном жизнь иная, она более колкая, жесткая, и поэтому боль потери любимого человека бывает невыносима.

Я прошла через такую боль в моей жизни, очистившись от глупости, ревности и страдания – предположим, по Карену Шахназарову. Моя любовь (а я тогда сердцем понимала, что он – один «из могикан») и страдания были настолько сильны, что, когда он мне не звонил (просто работал, сценарий писал два месяца), мне казалось, что я нежеланна. Но это все горе от ума. Ум, глупый ум, он всегда что-то вставляет! И появилась эта боль, оскорбленное женское самолюбие, начались постоянные истерики.

Так же было и с предательством Максима Дунаевского. Это было очень больно, потому что мы были молоды, чувства были искренние, они трепетали, они волновали, и ревность разрывала на куски. Это потом, потом, и понимаешь ты лишь с опытом: «Да отпусти ты его, он мужчина, он охотник, а ты женщина, ты должна быть мудрой, ты хранительница очага. Что вас связывает? Уважение, дружба и иногда сексуальная жизнь. Так прими же это как дар небесный». Но понимание это приходит только через боль.

И если ты все делаешь правильно, без злости, отпустив, переболев этим, то тогда все происходит по-другому. Ты вдруг понимаешь, что нет таких железных цепей, которые могут приковать мужчину к женщине. Ты начинаешь смотреть на мир легче и проще. Ты поднимаешься на другой уровень (в буддизме есть такое величайшее понятие: без привязанности…).

Но это возможно только через боль. Иногда невероятную, нечеловеческую. Испытывая ее, люди проходят очищение ступенями и приобретают нужный опыт. Даже мою маленькую Настю я учила преодолевать ее безумные страхи путем встречи с ними один на один. Встреча – испуг – идешь дальше – проходишь через этот мостик страха – освобождаешься и вдруг ощущаешь покой, понимая, что страх твой не существует. Он является твоей иллюзией и игрой ума. Вот это, наверное, очень простая и незаменимая истина. В любой ситуации у нас есть выбор, потому что мы являемся адвокатами и прокурорами своей жизни. И есть возможность озлобиться и стать несчастным человеком, каких очень много. А можно выйти – to leave the old believe system – выйти из системы старых вер, в которую нас всех загоняют. Загоняют неправильным воспитанием в детском саду, в школе, загоняют родители дома, которых так же растили и воспитывали, и потому они не виноваты…

Но если ты самостоятельно принимаешь решение быть лучше, чище, милосерднее, самоотверженнее, то ты поднимаешься тут же на другой уровень. Ты начинаешь выходить медленно из старых привычных рамок и строить для себя новую систему, более чистую, свободную. Это происходит осознанно. Это необходимо делать как домашнюю работу. Это постоянный процесс. Как только ты почувствовал, что уходишь куда-то в негатив, останавливай эту информацию немедленно! Для этого нам дается всего две секунды. Две секунды Вселенная отпускает нам, чтобы перестроиться.

Информация в компьютере (в нашем мозге) остается навсегда. Любой кадр из плохого фильма, который ты видел, нельзя удалить, нет кнопки delete. Так и в нашем божественном теле кнопки delete не существует. Так будем аккуратны. Давайте останавливать негатив, переводить внимание на другое, например: «Ой, какой листочек зеленый!» О'кей, листочки опали, веточки сухие: «Ой! Так скоро же апрель, скоро же весна, сейчас все распустится!» Это должно быть нашей постоянной работой для духовного роста, это и есть изменение себя.

А как это важно! Почему-то мы думаем, что все люди смертны, но только не мы: «Я? Только не я! Это невозможно! Я никогда не умру! Я вечный!» Да, мы – вечны, но не наши физические тела. Так что заботиться-то надо совершенно о другом. О душах заботиться надо! Вот об этой маленькой божественной информационной пластиночке, на которую записаны все наши действия и события и которую ты забираешь с собой, когда выходишь из тела, используя как накопитель памяти. Он позже пригодится. А когда входишь в новое тело – забываешь при этом все свои предыдущие опыты… И опять как в первый класс, по велению души приобретать новый человеческий опыт, опять же для очищения души и для духовного роста, Пройдя две клинические смерти, ответственно вам это заявляю.

Тело-то, старенькое, вонюченькое, придется отпускать, с «машинкой» этой, которая ремонту уже не поддается, придется расставаться. А какими мы отсюда уйдем? С нажитым мешком говна, со злостью, обвиняя Вселенную и Бога? С текстом: «Вот! Я так и знал. А говорят, есть Бог. Я же тебе молился, гаду, столько времени, где ты был?»

Нет. Не знаю, как ты молился. Если ты молишься, надо в это верить и делать это осознанно, каждую секунду. Для такой молитвы тебе не нужны никакие дополнительные ритуалы и помощники. Предлагаю всем нам запомнить это раз и навсегда: «Мы адвокаты и прокуроры своей жизни». Наша жизнь складывается из поступков, которые выбираем мы! Это наш выбор: быть злой или доброй, быть счастливой или несчастной. И только от нас зависит наша жизнь. И пока мы этого не осознаем, так и будем бегать по кругу сансары или как белки в колесе.

Вот люди кричат часто: «Это мое, это мое, это мое!» Да нет ничего твоего, нет ничего нашего. Тело что, наше, что ли? Нет, напрокат мы его взяли. Имя ты сам выбрал или выбрала? Тоже не так. Есть только то, что ты отдал, именно оно всегда возвращается. Нет ничего твоего. Есть только то, что ты отпустил через боль и освободился, и оно находится рядом. Ты можешь этим воспользоваться, а можешь так и оставить в стоящем рядом горшочке. И ты знаешь, что это работа. Ты любишь себя за это, уважаешь и растешь.

В этом и есть жизненная задача каждого. Мы сюда приходим, потому что наши души выбирают конкретное воплощение для того, чтобы пройти и исправить ошибки предыдущих реинкарнаций. Они выбирают иногда очень сложные жизни и судьбы, чтобы провести нас через боль, радость и счастье именно для такого опыта. Жизнь абсолютно справедлива – будем благодарны!

Второй раз я покинула свое физическое тело, когда по мне проехалаа машина. Время растянулось и остановилось. В этот момент я уже знала, что меня нет, я хотела, чтобы это все случилось побыстрее, но не боялась абсолютно. Начала крутиться лента памяти, и ни одного плохого момента жизни я не вспомнила вообще. Только все самое счастливое, самое лучшее, самое замечательное: когда сердце радовалось, танцевало, когда я была влюблена, когда я была счастливой молодой девочкой, когда мы с папой бегали по огромным полям пшеницы и ржи в Подмосковье и на даче через высокую траву, когда мы с папой сидели на огромном стогу сена, – вот такие радости.

Вы понимаете? Моя МЫСЛЬ остановила трагедию. Машина проехала по человеку, а он остался жив! Поэтому весь госпиталь сошелся, 35 врачей пришли посмотреть на это чудо. Частично они были правы, когда сказали: «You can't kill a Russian woman» («Русскую женщину убить невозможно»). Только они не знали, что последняя мысль этой женщины была: «Митю, Митеньку Макс не успел усыновить». Эта последняя мысль была не о себе, не о своем теле, не о своих страхах. Это была любовь к другому человеку, которая вытаскивает тебя абсолютно из всего.

Смотрите, стою, живая и, что самое интересное, радуюсь как ребенок всему. И возвращаюсь в детство. У меня свои законы, мне бы хотелось в старости совсем вернуться в детство, в возраст ребенка, в чистое восприятие мира.

Энергия

Необходимо помнить, что ничто и никто никуда не исчезает, что смерти нет, это просто переход в иной вид энергии. Все на планете является энергией… Бог – тоже любовь и энергия. Я вообщедумаю, чтовсе находятся на планете во всех воплощениях и во всех реинкарнациях, потому что нет ни прошлого, ни будущего, а для нас в этом реинкарнированном теле есть настоящее. Поэтому мы как будто бы все плаваем в своих иллюзиях, и это очень интересно. Никто насовсем не уходит.

Все люди, которые встречаются на твоем пути, знал ты их раньше или не знал, являются твоими учителями. Мы часто об этом забываем, и тогда мы делаем ошибки. Мы устраиваем «танец с саблями», как Наталья Андрейченко, а потом разгребаем все это. Но ведь это можно разгрести без «сабель»: ну споткнулся человек, о'кей, такое тоже возможно – и тогда это является твоим очередным опытом. И как только это является твоим очередным опытом, ты вдруг понимаешь, насколько прекрасно, что случилась так называемая ошибка.

Господи, если бы люди все пришли к этому пониманию, они бы освободились от множества оков. У меня такое чувство, что мы все были бы телепатами, летали и были бы счастливыми, не знающими смерти. Не нужно было бы думать о пропитании, о каком-то доме, потому что мы бы питались солнечной энергией.

Ушел человек, он уже реинкарнировал, а часть его, вот эта энергетическая память, – она сохранилась здесь. И если ты захочешь, ты совершенно спокойно с ушедшим можешь общаться. Вот бабушка моя – святой человек и наимудрейший советчик, – я с ней разговариваю. И я действительно, если хочу, получаю информацию. Я понимаю, что кому-то это кажется фантазиями, но для меня лично это реальность, и поэтому очень-очень интересно.

Я часто обращаюсь к своим учителям. Когда ты делаешь это спокойно, абсолютно понимая, как все происходит, то ты входишь в какое-то совершенно иное измерение. Самое желательное – из этого измерения никогда не выскакивать, хотя это и невозможно. Но, тем не менее, когда ты начинаешь прикасаться к божественному потоку, то это уже серьезно.

Давайте не забывать про закон сохранения энергии Исаака Ньютона. Энергия никогда и никуда не исчезает. Она просто перетекает во что-то другое.

Личное восприятие и опыт

Я ни с кем не соревнуюсь, я никому ничего не доказываю, я просто делюсь своим восприятием, своим ощущением и своим пониманием мира, к которому пришла, будучи великой «путешественницей из тела в тело», в шутку будучи волшебницей Мэри Поппинс. Но это все мой личный опыт, и я им с вами делюсь.

Если вы почитаете Юнга – вынесете из него одно, если вы почитаете Фрейда – другое. Вы возьметесь за Конфуция или иных китайских философов и увидите – там третья картина. Но истина все равно одна, какие бы интерпретации не давали ей люди. Мы просто не должны забывать, что все исторические события переписаны, что история изменена, что все на самом деле не так и картинка не та, которую мы себе представляем.

Можно выскочить, выбраться и посмотреть из точки наблюдателя. Каждый человек это может сделать, войдя в медитативное состояние. Точно так же состояние продолжительной молитвы может погрузить в точку наблюдателя. И каждый человек может испытывать свои собственные ощущения. Ну так держитесь на этих ощущениях, если они вам помогают, идите в свет, идите в свет.

На планете сейчас происходит очень серьезная борьба, и мы сможем удержаться только на чистоте духа. Мы должны верить в чистоту своих помыслов, жить этими чистыми помыслами, и тогда частота наших вибрации усиливается, они становятся высокими, и никаким «чернофукам» до нас будет не добраться. Но мешать и атаковать они будут однозначно. И, как это ни странно, это необходимо… Люди должны прийти к Богу. Если мы сейчас все не объединимся и не придем к Богу, наступят очень-очень темные времена.

Бог, или Вселенная, или Точка Абсолюта, уже больше не может или не хочет совершать чудеса и спасать спящее стадо животных – «ме-е-е», – которые идут и ничего не видят, ничего не слышат, они идут как во сне.

Когда ты живешь с пониманием того, что происходит, уж и не знаю, легче жить или тяжелее? Я очень часто об этом задумывалась. А может быть, лучше было бы ничего не знать вообще?

А сердце, душа никогда не подведет… Или интуиция. Ведь интуиция – это когда с тобой Бог разговаривает. Это когда тебе Вселенная отправляет информацию, и ты ее воспринимаешь только своим сердцем, только своей душой.

Сердце – наш повелитель, а ум – всего лишь слуга. Вот такой перевертыш. У здорового духа – тело здоровое. И в этом истина. Вот это понимание мне хотелось бы распространить повсеместно. Это моя система вер. Я прошла огромные годы учебы для того, чтобы отказаться от прежней системы вер и войти в новую.

Когда ты получаешь великую идею, там уже можно и умом работать. Но я считаю, что люди, которые достигли колоссального успеха, они подключены к информационному потоку космоса. Кто-то первый же должен схватить идею? Почему-то Хрюнькин-Пуськин ее не хватает. А появляется Никола Тесла, который считывает эту информацию из космоса. Да, дальше он может работать еще и умом, но, в принципе, он это берет сердцем, он берет это душой, потому что находится в информационно-энергетическом потоке общественного сознания или космического сознания, это еще выше.

А вот еще пример – гениальный Юрий Кнорозов, величайший русский и советский ученый, который расшифровал язык МАЙЯ! Он считал язык майя через свою кошку и писал об этом своей книге. Вот как это объяснить? А потом это было переведено на остальные языки мира.

Так вот, к чему я это все веду? Верьте себе, верьте своей интуиции, сердцу или Богу, они вас никогда не подведут. Эта великая девочка, душа наша, идет погулять, потусоваться, посмотреть, что там происходит, когда мы спим, и точно так же возвращается обратно. Ох, как много информации она знает, которую мы еще не раскусили, которую мы еще не познали и т. д. и т. п. Это твой источник знания, это надо хранить и лелеять.

Ну и отвечая различным мирам, философиям и теориям, давайте не будем забывать Сократа, который в конце жизни сказал: «I know that I know nothing» (Я знаю, что я ничего не знаю).

Вообще все на планете является живым, и мы, люди, должны очень бережно к этому относиться, иначе уставшая планета возьмет нас и сбросит, как ненужный хлам. Просто сбросит, устала, понимаете? «Сил больше нет с этим стадом сражаться». Все живое – камни, скалы, уже не будем говорить о воде – хранит информацию миллионы, миллиарды лет, сколько существует наша планета. И еще доказано учеными, что самые телепатические существа на этой планете – это растения.

Точно сейчас не воспроизведу, но читала однажды про интереснейший эксперимент.

Владелец огромного количества растений опутал их проводами с датчиками измерения энергии. Уехал довольно далеко и стал говорить: «Так, вот эти растения я скошу, эти деревья вырублю…» – и датчики зафиксировали всплеск энергии от вибрации и волнения растений.

Вы представляете, как плачут леса наши, когда они горят или когда эти монстры все вырубают или вырезают? Это настолько все живое! Если ты с этим говоришь, оно дает свои плоды. Если ты держишь семена в своей слюне по 30 минут, а потом сажаешь своими руками, своей энергией в землю, это становится самой главной медициной для твоей жизни, которая излечит тебя от всех опухолей и всех заболеваний. Но ты же свою благодарность, блин, выскажи.

Вот у меня в обители 78 пальм. Я с ними разговариваю. Я вообще с ними дружу. Часто бывает плохо, я обнимаю. Когда я жила в Австрии в этих огромных лесах как отшельница, я знала каждое дерево. Вы можете себе представить? Там больше 100 га земли, а я их знала. И они меня как бы укрывали. Если я ночью выходила на прогулку и шла по дороге через лес на самый верх нашей горы, то довольно часто за мной увязывались коровы, собаки, кошки с котятами, а деревья нас оберегали. Каждое дерево было моей любовью.

Никогда не забуду, как была в гостях у моего друга Пинки в его поместье в Австрии, и у меня вдруг начались сильнейшие волнения – как будто истерики. Меня трясло, я плакала и не могла понять причину того, что происходит. Пять дней подряд это продолжалось. Верите? А потом приходит информация, что мой сын спилил много гектаров леса в Альпах. МНОГО! Вот можете представить себе, крики, стоны и боль всех этих деревьев я чувствовала, я вам клянусь.

Как это? Как?

Могу сказать – мне повезло, считаю себя благословенным человеком. Спасибо тебе, Господи, мне дано было это знание при моей жизни из-за двух клинических смертей, когда я выходила из физического тела, а не в книжках это прочитала. Я на собственном опыте узнала, что я не есть физическое тело, а величайшее, вечное создание.

Но к этому надо прийти, в это необходимо поверить. Все свои дела, все незаконченные истории и все кармические «закондропуйки» мы возьмем с собой в следующие воплощения. Почему события повторяются практически одни и те же в нашей жизни? Пока не выучил урок, тебе Вселенная будет подбрасывать практически одно и то же событие, одно и то же событие, одно и то же событие. Мы, наше восприятие, наше безверие, наше упрямство – вместо того чтобы быть открытыми, любимыми, любящими и все-таки верить в то, что Бог всех ведет и что Бог все управит. Души наши вместе с Богом решили, что нам нужен именно этот опыт в этих конкретных жизнях. Как только мы с этим согласимся и поймем, жизнь потечет другим ручейком, более счастливым, более благородным, с большей отдачей, любовью, добротой и благодарностью.

29. Молитва по Иоанну Шаховскому

Великий русский старец батюшка Власий – мой учитель и духовник Боровского монастыря, в одну из наших последних встреч подарил мне эту молитву великого русского святого Иоанна Шаховского.

И сказал:

«Вот, возьми, это твоя молитва -

только твоя молитва».

И сейчас я отпускаю ее…

Пусть разлетится по всей планете!

Господи, Боже мой,

Удостой меня быть орудием мира Твоего,

Чтобы я вносила любовь туда – где ненависть,

Чтобы я прощала – где обижают,

Чтобы я соединяла – где есть ссора,

Чтобы я говорила правду – где господствует заблуждение,

Чтобы я воздвигала веру – где давит сомнение,

Чтобы я возбуждала надежду – где мучает отчаяние,

Чтобы я вносила свет во тьму,

Чтобы я возбуждала радость – где горе живет.

Господи, Боже мой,

Удостой не чтобы меня утешали, но чтобы я утешала,

Не чтобы меня понимали, но чтобы я других понимала.

Не чтобы меня любили, но чтобы я других любила.

Ибо кто дает – тот получает,

Кто забывает себя – тот обретает,

Кто прощает – тот простится,

Кто умирает – тот просыпается к вечной жизни.

Конец 2-й серии.

Продолжение следует…

Примечания

1

Главный комитет ВСНХ РСФСР.

2

Это событие описано в главе «Детство»

3

Эти очки – подарок Микки Рурка – еще будут фигурировать в главе «Голливуд и знаки судьбы».

4

Здесь я с ним согласна – свободным, но не до такой же степени.

5

Ли Страсберг (17 ноября 1901 – 17 февраля 1982) – великий американский актер, театральный и кинорежиссер, тренер по актерскому мастерству и учитель драмы.

6

Целибат – обязательное безбрачие духовенства в католичестве и монашества в православии.

7

Я так понимаю, он боялся, что Макс из Москвы вообще никуда не уедет, поэтому выступал сдерживающим военным солдатиком.

8

Частая шутка Наташи.

9

Медиакомпания, поставщик стоковых изображений, редакционной фотографии, видео и музыки для бизнеса и потребителей. – Прим. ред.

10

Антре (от фр. entrée – вход, вступление) – первое блюдо, легкая закуска, подаваемая за час-полтора перед парадным обедом в другом помещении.

11

Это мое выражение, означающее, что встретить можно всех «самых-самых». Ф-Ф-Ф-СЕХ!!!

12

«Бульвар закатов» в дословном переводе.

13

«Зигфрид и Рой» – немецко-американский дуэт бывших эстрадных артистов Зигфрида Фишбахера и Роя Хорна, ставших известными благодаря своим представлениям с белыми львами и тиграми.

14

Речь о Марии Шелл, которая сделала в Голливуде огромную карьеру.

15

Hi – приветствие, bye – прощание на английском.

16

Максимилиан много работал с ней на съемках. Она не разрешила снимать ее в документальном фильме о ней, она унижала Макса весь фильм, кричала: «Ты никогда не продашь это в Америке!» – а он оставил эту фразу в фильме. И получил за свою работу «Золотой глобус» благодаря этой чокнутой и гениальной женщине.

17

Внимание. Вы сейчас прочитали эти слова – влияние моей мамы. Именно поэтому мне помогает работа с психоаналитиком – потому что корону Наталья Эдуардовна обязательно должна снять со своей головы и передать другому. Как жаль, что моя мама ни разу не похвалила Наташу!..

18

Принадлежит к Meta, запрещенной в РФ.

19

Тольтеки – индейский народ юто-ацтекской языковой семьи, живший в VIIIXII веках на территории Мезоамерики.

20

The Teachings of Don Juan: A Yaqui Way of Knowledge (Учение дона Хуана: Путь знания индейцев яки) – первая работа Карлоса Кастанеды, опубликованная в 1968 году.

21

Oprah Gail Winfrey (Опра Гейл Уинфри) – американская телеведущая, актриса, продюсер, общественный деятель, ведущая ток-шоу «Шоу Опры Уинфри».

22

Фильм «Первая любовь» по И. Тургеневу.

23

РУФИС – Русский благотворительный фонд исследований СПИДа.

24

Богдо-гэгэн Ринпоче – третье лицо в иерархии тибетских духовных лидеров после Его Святейшества Далай-ламы и Панчен-ламы, известен как эманация мастеров всех основных линий тибетского буддизма.

25

Ринпоче (Римпоче) – буквально означает «драгоценный» – уважительный титул для именования высших лам и перерожденцев.

26

«И цзин», или «Чжоу И», – наиболее ранний из китайских философских текстов. Наиболее ранний слой, традиционно датируемый ок. 700 г. до н. э. и предназначавшийся для гадания, состоит из 64 гексаграмм. Во II веке до н. э. был принят конфуцианской традицией как один из канонов конфуцианского Пятикнижия.

27

Люди, которые унаследовали свое богатство.

28

Целибат (от лат. Caelibis – холостой), или безбрачие, – это один из атрибутов монашества. Термин означает состояние вне брака, холостячество и воздержание от половой жизни.

29

Каптагон – психостимулирующий препарат, популярный в странах Европы, Азии и Африки. Вызывает чувство эйфории и всемогущества.

Content

Наталья Эдуардовна Андрейченко
Откровение

1 серия

1. Почему так?

2. Детство

3. Парад чудес

4. Мюнхен – дом убожественной реки

4. 1 Über der Klause

4.2 Уютный вечер с семьей М. Горбачева

4.3 Германия аплодирует нам стоя

4.4 Первый приезд сына за границу

4.5 Митя в немецком детском саду

4.6 Семья Шеллов

4.7 Тайный футбол с величайшими тенорами планеты на фестивале в Зальцбурге: М. Шелл, П. Доминго, Л. Паваротти, Х. Каррерас

4.8 Рождество на нашей австрийской ферме

5. Семья Михалковых-Кончаловских

5.1 «Я хочу вас снимать»

5.2 Хулиганства на Николиной Горе

5.3 История моего исчезновения

5.4. Ночь в Сибири

5.5 Пророчества А. Кончаловского

6. Ночь. Смерть. Кладбище. Смертельное сражение за целомудрие

7. Чарли Чаплин в черной коробке

8. Папа – мой дружочек, моя родственная душа и спаситель

9. Трагедия материнства 9.1 Мама – борец за справедливость

9.2 Как моя дочь поставила мою маму на место одной фразой

9.3 Поездка с родителями в Лас-Вегас

9.4 Как уходила мама – по-царски, с шампанским…

10. Освобождение духа – первая клиническая смерть

11. «Любовь придет – на печке найдет»

12. Мери Поппинс (как это было по-настоящему)

12.1 Королевский ремонт в доме в Дегтярном переулке

12.2 Двойное предательство

12.3 Как потерять уважение в браке

12.4 Воплощение мечты

12.5 В шпагате с разорванной связкой

13. «Зачем ты отправил меня в монастырь?»

13.1 История «Зимней вишни»

13.2 Судьбоносные решения

13.3 Первая встреча с «Петром Великим»

13.4 Школа переживания и школа представления

14. Как Макс меня изнасиловал

15. Запах родной

16. Свадьба и швейцарский паспорт

17. Как я изнасиловала Макса

18. Голливуд и знаки судьбы

18.1American Cinema Awards с Элизабет Тейлор и Майклом Джексоном

18.2 Уроки моды от первых лиц

18.3 Путешествия в кабриолете и «еврейская мамочка»

18.4 Заточение в тюрьме

18.5 Смерть от зуба

18.6 «Русскую женщину убить невозможно» – вторая клиническая смерть

19. Наташа и образ Наташи Андрейченко

2 серия

1. Одно из Сумасшествий Максимилиана

2. Любят ли мужчины уродства?

3. Музыкальный проект «Наташа и гуси»

4. Camerawoman и СПИД

5. А где Наташа?

6. Дон Мигель Руис

7. Подари мне лунный свет

8. «Русскую женщину остановить невозможно»

9. «Я встретил женщину». Первое письмо Максу

10. Продажа дома в Беверли-Хиллз

11. Второе письмо Максу

12. Разводиться надо уметь

13. Бабушкины секреты

14. Уход бабушки

15. Сын Митя

16. Расставание и уход Максимилиана

17. Похороны Макса

18. Дочь Настя

19. Вена с внучкой Леей

20. Сергей Леонов. Сколько стоит человеческая жизнь?

21. Мои учителя

22. История про папу и певицу Шер

23. Ростропович, Джуди Гарленд, Лайза Миннелли и Максимилиан

24. Страх притягивает опасность

25. Человек с пляжа

26. Париж

27. Децл

28. Я вспомнила, кто я есть

29. Молитва по Иоанну Шаховскому

Примечания