Ричард Нелл

Короли пепла

Richard Nell

KINGS OF ASH

Originally published in Canada by Richard Nell in 2019.

You can find him and his other work at:www.richardnell.com

Copyright © 2019 by Richard Nell

© Алина Забияка, перевод, 2024

© Михаил Емельянов, иллюстрация, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

Примечание от автора

Для тех, кто ждал продолжения год или больше, ниже приведено (очень) краткое изложение важных сюжетных моментов и событий первой книги, «Короли рая». Учитывая столь большой объем романа, многое, конечно, будет опущено, и все же надеюсь, эта предыстория будет полезна.

(Упорядочено по именам трех главных героев: Кейл, Дала и Рока).

Кейл

1. На островах Шри-Кона местный король заставляет Кейла (своего четвертого и младшего сына) пройти подготовку в морской пехоте, чтобы закалить его. Юный принц преуспевает, завоевав титул «Главаря Бухты» и победив сварливого сержанта Квала (в конечном итоге казненного королем), а также завоевав расположение своей подруги детства Лани (воспитанницы из соседнего королевства Нонг-Минг-Тонг).

Затем Кейла против воли отправляют на ритуал «совершеннолетия» в близлежащий Батонский храм. Принц встречает странного юного монаха (Андо), который учит Кейла медитировать и помогает открыть его «Путь» – тропу «тех, кто остаются», и так начинается постижение Кейлом почти безграничной магии, основанной на духе.

2. После прохождения испытаний монаха, возвращения во дворец и близости с Лани (которая тайно помолвлена с наследным принцем), Кейла отсылают в Наранскую академию, чтобы избавить его от кастрации или же казни.

3. В академии Кейл выживает среди интриг Храма и Империи благодаря помощи своих друзей (Асна – кондотийский наемник и Оско – мезанский воин), в то время как его наставнику Амиту (на самом деле – дяде Императора) везет куда меньше. Принц значительно совершенствует свои духовные способности, но узнав, что на его родину вторглась иноземная армия (Роки), решает вернуться домой, чтобы сделать всё, что в его силах.

Дала

1. Дала (худородная, тронутая Носсом девочка с южной фермы) становится свидетелем того, как Рока убивает ее приемную семью в отместку за то, что ее члены напали на него ночью и ограбили. Дала решает посвятить свою жизнь Гальдрийскому Ордену, избавившись от небольшого изъяна на лице.

2. Дабы преуспеть в своем ученичестве, Дала объединяется с «ночными людьми» Орхуса, особенно с их предводителем Бирмуном (падшим сыном вождя), которого соблазняет. Укрепив их решимость ненавистью и побуждением к убийствам, Дала использует этих мужчин, чтобы путем запугивания вынудить других девушек сделать ее жрицей. Она избирает Верховную Жрицу Кунлу в качестве наставницы.

Дала сопровождает Кунлу, чтобы оспорить обвинения «Букаяга» (рунный шаман, альтер-эго Роки) в долине закона. Долина взрывается насилием, Рока ловит и убивает Кунлу, а Дала спасает Року в момент его слабости (веря, что он такой же слуга божий, как и она), пообещав, что однажды он узнает причину.

Рока

1. Рока (тронутый Носсом единственный сын богатой женщины-Вишан) проводит детские годы в мерзлых степях Аскома, на окраине южного городка под названием Хальброн, со своей матерью Бэйлой. В конце концов их подвергает гонениям жрица по имени Кунла, и они вынуждены отправиться в долину закона за справедливостью. Но прежде, чем они достигают места назначения, Бэйла умирает.

2. На разбирательстве в долине Року объявляют вне закона. Его изгоняют в глухомань, где он, чтобы выжить, становится убийцей, вором и каннибалом, пока не встречает и не спасает бродячего скальда по имени Эгиль.

3. Эгиль предлагает злополучную схему быстрого обогащения – выдавать Року за «рунного шамана» – которую тот превращает в план восстания и мести. Он пытками добивается покорности Эгиля и начинает собирать единомышленников – воинов, лишенных вождей – с помощью рунного оружия и пророческих слов.

В долине закона Рока наконец-то вершит свою кровавую, жестокую месть над Верховной Жрицей Кунлой, затем убегает к побережью и плывет в «бескрайнее» море, чтобы встретиться лицом к лицу с богами или просто умереть.

4. Годы спустя Рока возвращается. Он разыскивает Эгиля и сообщает ему, что обнаружил новый мир, и что вместе они должны снова собрать армию бандитов, чтобы захватить оный. Впоследствии это происходит, и Рока клянется сдержать свое слово, данное «островному королю».

Часть первая

Прошлое

ГЛАВА 1

«БЕСКРАЙНЕЕ» МОРЕ.

425 ГОД Г. Э. (ГАЛЬДРИЙСКОЙ ЭРЫ). ПРОШЛОЕ

Рока знал: вместе с солнцем взошла его смерть. Его кожа облезла и обгорела, высохла и потрескалась, расчерченная полосами крови. Его маленький кораблик с квадратным парусом апатично болтался на воде уже седьмой день, и до самого горизонта не видно было ничего, кроме моря. Ветер – и даже птицы – покинули Року.

Сквозь палубу просачивалась вода. Рока с отупением вычерпывал ее с тех самых пор, как она стала прибывать. Во всяком случае, этим было занято его тело.

В своих мыслях он был далеко, и окружали его мертвецы – люди, убитые им и живущие теперь вместе с ним в особом месте, которое он называл своей Рощей. Эта Роща являла собою темный, дремучий лес, очень похожий на те, в которых он жил мальчиком, – тайный мир где-то между воображением и реальностью, где Рока мог укрыться от жестокостей и ужасов своей родины, Аскома, страны пепла.

По крайней мере, так было вначале. Теперь же его Рощу заполняли ходячие трупы – мужчины, женщины и дети, убитые Рокой и по-прежнему имеющие раны, которые он нанес им при жизни. Никто из них не говорил, хотя они молча вкалывали на разных работах и наблюдали за ним. Совсем как теперь. Их взгляды говорили: «Ты присоединишься к нам, убийца. Ты скоро присоединишься к нам».

Может, кабы вы помогли грести или вычерпывать воду, горько подумал он, я бы не оказался в этой передряге.

Мертвые никогда не выглядели пристыженными. Они выглядели как стервятники, поджидающие рядом с могильником.

И может, кабы вы отстали от меня, добавил он, я смог бы придумать выход из положения.

Но на самом деле он знал: это неправда.

Мужчину, плывшего с ним, – предыдущего «капитана», похищенного Рокой, – он давно выбросил в море, чтоб сберечь воду. Он вовсе не хотел, чтобы тот умер, но делить с ним скудное питье означало бы смерть, равно как и пить растущую под ногами соленую лужу, или предпринять любую попытку уплыть или спастись на небольшом гребном плоту. На море было много штормов и столько же ночей, заполненных огромными волнами. Рока не пережил бы ни того, ни другого.

– По крайности, мы убили Кунлу, – пробормотало его тело растрескавшимися губами. Оно могло говорить само по себе, без участия разума, и иногда они расходились во мнениях и спорили, но не в этот раз.

Кунла – Верховная Жрица Юга, могущественная женщина из Гальдрийского Ордена – много лет назад убила его отца, преследовала его мать и объявила вне закона его самого. Да, Рока убил ее. Но смерть не принесла ему покоя и не вернула его мать. Не положила конец печалям и жестокости мира, который ее создал.

– Я слишком устал вычерпывать, мы должны покинуть судно.

Его тело уронило ведро и поплелось к правому борту, чтобы отсоединить их «спасательный плот» – маленькую, жалкую связку досок вместе с коробом вяленой свинины, обрывком каната, куском парусины для защиты от солнца и веслом. Это нас не спасет, подумал он, но не удосужился остановить свое тело.

– Мы продержимся немного дольше, – пробормотало оно самому себе.

Упрямое до конца, подумал он со вздохом, но на самом деле испытал восхищение. Рока уважал волю к жизни.

Дрожащими руками и ногами они столкнули плот в воду и, перебравшись через борт, упали сверху. Его тело спрятало немногочисленный скарб и себя само под парусину и закрепило все это веревкой.

– Мне надо отдохнуть, – сказало оно вслух, – а потом я отвезу нас туда, куда скажешь.

Некоторые из мертвых в его Роще теперь улыбались – ну, по крайней мере те, у кого не были повреждены челюсти.

Думаете, это смешно? Рока встал с мечом в руке и зарубил нескольких из них, а затем со злостью разбил их надгробия.

Он всегда думал, что свободная смерть была бы легче – если умереть на собственных условиях, по собственной воле. Но еще не время, слишком рано. Мир огромен и загадочен, а Рока знал так мало. Что создает волны? Что такое солнце? Насколько велико море и что находится за ним?

Теперь он обнаружил, что не желает умирать без этих ответов. Он нашел это оправдание столь же убедительным, как и обещание маленького мальчика своей матери, что он изменит мир и станет свободным.

Увижу ли я тебя снова когда-нибудь, Бэйла? И одобришь ли ты сделанное мной? Действительно ли существуют боги, и есть ли посмертная жизнь? Или когда я умру, мой раздутый труп станет кормом для рыб, а затем – ничего больше?

Пока его плот отплывал, вздымаясь и опадая на спокойных ныне волнах, Рока думал о матери. Он мог вспомнить все, что когда-либо видел или слышал, к чему прикасался, что обонял или пробовал на вкус. Поэтому закрыл глаза и вдохнул запах Бэйлы, услышал ее голос и дотронулся до ее волос. Он думал о ее уроках и проверочных вопросах, которые всегда выдерживал, обучаясь ставить силки на кроликов, находить воду и хворост и тому, как пересекать снега. Он вспомнил гениальность растений.

«Как они спят зимой, мама? – спросил маленький Рока о траве и деревьях, жалея, что не может уснуть, как они, пока солнце не отогреет замерзшую равнину. – И как они пьют, когда спят?»

В своей Роще он подошел к огромной темной пещере, которая, как он надеялся, однажды привлечет медведя, но так и не дождался этого. Почему люди не знают зимней спячки, как растения и звери?

Было ли это от недостатка усердия, подумал он, как при пересечении моря?

Огибая скалы, он пробрался во мрак за расширенной пастью. Темнота никогда не мешала Роке, и он мог различать очертания стен и похожие на зубья стержни, прикрепленные к полу и потолку. В одном углу он нашел уютный, защищенный закуток, скрытый большим выступом нависающего камня, и устроился там.

Они почти мертвы, эти спящие. Рока задышал спокойнее. Они пробуждаются серыми и худыми, изголодавшимися, в предвкушении охоты за едой.

Рока больше не предавался сну подолгу, вынужденный сосредотачиваться на чем-то одном – либо играть с цифрами и символами, чтобы отвлечь свой ум. Теперь ты будешь спать несколько дней или недель – пока я не велю тебе проснуться.

Он чувствовал, как его тело сопротивляется, борется за контроль и страшится сна подобно смерти – как будто все акты расставания вели к какому-то плачевному итогу.

Смерть – это иллюзия, убеждал он.

– Для тебя, возможно, нет, – пробормотало оно.

Я разбужу тебя перед концом, несмотря ни на что. Я обещаю.

Он ощутил, как мышцы расслабляются. Вскоре дыхание, издаваемое его телом, вошло в унисон с дыханием в его Роще. И хотя подобное безумие не ускользнуло от его сознания, он это проигнорировал. Все всегда было безумством, пока не становилось правдой. Если люди могут спать подобно медведям, то это сделаю именно я, Рока.

Но даже если так, он знал: волны могли убить его. Необъятность моря могла выходить за пределы понимания любого смертного. Или могло не быть никакой другой суши. Или же мир и правда мог иметь форму кольца.

Он улыбнулся, потому что все это не играло роли. Больше он ничего не мог сделать. Он приказал своему телу дышать еще медленнее, стать холодным и тихим, неподвижным и спокойным. Я не боюсь холода, мое тело – всего лишь плоть и кости.

Одинокий, Рока беспомощно плыл под ярко-голубым небом среди ласковых волн. В его Роще темнота простерлась дальше из пещеры – обездвиживая мертвых и даже заставляя умолкнуть птиц. Тепло в воздухе унес ледяной ветер, и в рай пришла зима. Фальшивое солнце склонилось и упало, небеса над лесом заволокла долгая ночь, и в этот момент Рока осознал: цель превосходила смерть. Цель была больше, чем он сам. И уж точно не нуждалась в его теле.

Но лучше убейте меня сейчас, для верности, подумал он, обращаясь к богам, если они существовали. Потому что я не забыл ни вас, ни мое обещание. И я все равно приду за моей матерью и вашими детьми, в этой жизни или в следующей.

* * *

Когда он открыл глаза, с него срывали парусину, а его плот вытаскивали на белый песок странные, почти голые смуглокожие люди. Чистое небо сияло и подрагивало, как воздух над костром, а солнце опаляло ему кожу. Его уши заполнились кудахтаньем и невнятной болтовней, и мужчины связали его руки и ноги веревкой.

«Я живой!» – хотел он прокричать, но его тело оставалось холодным и бессильным. Оно открыло глаза, чтобы Рока мог видеть, но еще толком не проснулось.

В этом беспомощном состоянии его пронесли по длинному, пустому, знойному пляжу. Эти странные маленькие человечки запихнули Року в нечто вроде телеги и покатили по ухабистой дороге.

Это и есть страна богов?

Он мерил шагами свою Рощу и старательно вглядывался мутными глазами – вертел головой, рассматривая белых крабов, цветных мух и сотню неизвестных вещей. Но скоро они будут мне известны, просиял он и рассмеялся над угрюмостью мертвецов, которые перестали глазеть и ушли заниматься своими делами.

Тепло воздуха придало Роке новых сил, хотя его легкие справлялись с трудом, и его тело дышало глубоко и учащенно. К тому времени, когда возок остановился и группа смуглокожих перетаскивала Року на тонкий кусок мягкой ткани, он уже мог двигаться.

Он сел, и человечки в испуге вздрогнули. Они залепетали, тыча пальцами и всполошившись, как дети, словно не знали, что делать. Их страх искривил губы Роки.

Если это боги или сыны богов, я съем свой плот.

Затем один из них ткнул копьем в направлении его лица, указывая на полотно и жестом приказывая Роке лечь.

– Воды, – сказало его тело потрескавшимися, кровоточащими губами.

Ладони толкнули его назад, и, ощутив слабость в конечностях, он решил не сопротивляться. Не сейчас, предостерег он свое тело. Дай мне понаблюдать, узнать, что к чему, и раздобыть тебе еду и воду.

Он заметил, что мужчины озираются по сторонам, как будто высматривая, кто мог за ними наблюдать, поэтому припрятал это знание подальше.

Кряхтя, они подняли его на простыне и отнесли в бирюзовый деревянный дом на холме, окруженный громадными деревьями с широкой, раскидистой листвой. Рока никогда не представлял таких пышущих здоровьем растений: казалось, при сжатии они будут источать воду и сок, словно дождь. О, мама, если б только ты могла такое видеть!

Он поручил нескольким мертвым пацанам расширить сад в его Роще, надеясь позже изучить все это более внимательно. Возможно, для свободного пространства ему понадобится убрать больше деревьев, а в истинном мире столь разные растения боролись бы за солнечный свет и влагу и обменивались болезнями, так что, наверное, в своей Роще ему следует высаживать их раздельно.

Пока Рока мысленно работал, его затащили внутрь в какую-то комнату без окон и более тщательно связали его тело. Лишь сквозь металлические решетки на двери и стенах проникало немного света из других частей дома. Кровати не имелось – лишь циновка на полу, от которой несло потом. Прежде чем закрыть и запереть Року, ему оставили большое ведро, полное воды, и миску с белой едой вроде крупы. Ему пришлось опуститься на свои красные, опухшие колени и есть и пить без помощи рук, будто животное.

Крупа была почти безвкусной, а вода чистой, невероятно чистой, что вполне устроило Року. Он прикончил всё сразу, изредка прерываясь, чтобы вдохнуть и проглотить, не заботясь о потере достоинства, но стараясь не расплескивать.

Когда он сел прямо, то увидел обломанные ногти, присохшие к двери, и замер. Он заметил старые пятна крови на половицах под собой, затем насекомых типа муравьев, но крупнее, роящихся в углу над клочками, видимо, кожи.

Он услышал рыдания и вгляделся в полумрак за решеткой. Там было трое девушек – Рока не мог определить их возраст, но они казались юными, – и несмотря на их жалкий и запущенный вид, идеальная смуглая кожа делала их прекрасными. Гладкие, округлые черты лиц и темные локоны казались ему признаками красоты. Он ощутил, как его глаза весьма неподобающим образом блуждают по их почти обнаженным телам; почувствовал, как его собственное тело заерзало, и взвалил на оное весь груз своего омерзения и осуждения.

– Мне надо отдохнуть, – сказало оно и попыталось лечь на циновку. Но Рока воспротивился, и глаза его тела продолжили блуждать, а чувства обострились, в то время как его ум носился вокруг да около тайны этого нового мира. Как же им правят, если тут существуют подобные места? И насколько он велик? Сколько еды они выращивают? Как мне быстро выучить их язык? И знают ли они, что за морем живет мой народ?

Он услышал жестокий смех где-то в доме, затем стоны и глухие удары, свидетельствующие о насилии. Рока учуял запах человеческой мочи, дерьма и мокрых полов, доносящийся из каждой прорехи в его убого сооруженной клетке. Его тело вздрогнуло, готовясь перегрызть веревки или поработать над их ослаблением. Не сейчас, угомонил Рока. Нам дали еду и воду, и пока что этого достаточно.

Тем не менее инстинкт бегства был сильным и, пожалуй, верным. Это что же, острог? В прошлый раз, когда Рока угодил в подобный, он лишился пальца на ноге. Это какое-то место содержания преступников и внезаконников? Но тогда почему здесь есть женщины? Наверняка местные держали бы своих женщин где-нибудь получше…

Должно быть, это женщины, попавшие в немилость, как моя мать, решил он, – те, кто нарушили законы о партнерстве и остались, дабы понести наказание, испытав гнев законотворцев или «богов», вместо того чтобы убежать подобно Бэйле.

Он сидел во мраке и прислушивался к шлепкам плоти о плоть и к глухим страдальческим стонам. И хотя сей мир мог быть новым и чуждым, данные вещи таковыми не являлись. Рока порылся в своем разуме и обнаружил, что прекрасно помнит эти плотские звуки – воспоминания о ночных визитах слабого и никчемного отца в постель его матери; воспоминания о том, как сам он ребенком неподвижно лежал возле угасающего очага, пока мужчина, который был никем, брал любовь его матери. Это случка, понял он. Звук, что я слышу, – это случка.

Мир перестроился, и Рокой овладела ярость, тихая и смертоносная. Сама идея была кощунством, независимо от преступлений женщины. Даже «рабыни» Гальдрийского Ордена, принужденные «выбирать» себе в партнеры лояльных солдат или вождей, и те жили как Матроны в своих собственных домах. Они не были заперты в клетках, как животные.

Ликование Роки от того, что он жив, испарилось; его надежды на лучшее место, чем Аском, рухнули. Люди есть люди, подумал он, а мясо есть мясо. Он вспомнил образы туземцев, которых увидел, и пристально рассматривал их глаза, рты и улыбки.

По правде говоря, его пленители оказались мелкими и мягкими, с толстыми телами и несведущими взглядами – из тех, кто полагали, будто чужая слабость делает их сильными. И все же здесь, неким образом, они были как Имлер-Предатель – как человек, едва не поставивший страну воинов, страну пепла, на колени. Они в силах удерживать женщин против их воли.

Рока принес древесину, решетки и растения в свою Рощу, чтобы изучить позже. Он повторил чужеродно звучащие слова своих тюремщиков и подошел к сделанному им рунному хранилищу, в котором содержалось почти все, что он когда-либо слышал или о чем думал. Мертвые прилежно делали для него записи – процарапывали новые слова на тонком камне, используя руны, обозначавшие звуки. Он перечитал весь разговор Северян и их потуги отдавать приказы.

«Тхисака». Означало ли это «ложись»? Это было одно слово? Или два, или три? Он сделал пометку «возможно» и выделил другое место, которое пока что пустовало, для «наверняка». Ему так много предстояло изучить и понять.

На краткий, выверенный миг Рока почти забыл о своей цели. Однако напомнил себе, что он молод, а мир более огромен, чем он предполагал. У него была уйма времени, чтобы освоить эту новую страну, а затем вернуться в… собственную, если он захочет. Всему свое время и свое место, совсем как у тебя в саду, мама.

Сперва ему требовалось знание, а еще возможность восстановить свою силу. А затем он сбежит из этой тюрьмы.

Его тело предложило им также создать реку из крови своих пленителей, а потом, быть может, выяснить, похож ли вкус этих людишек на свинину. Конечно, в этом вроде бы не было необходимости, а Роке уже несколько лет не приходилось есть человечину. Однако он был вынужден признать: ему и правда любопытно.

ГЛАВА 2

Его целый день игнорировали, только пялились сквозь решетчатую дверь и таращили на него глаза. Вдобавок было трудно отличать туземцев друг от друга, но Рока сосредоточился на их особенных чертах, как сделал бы в отношении зверей. Он изучал отметины на коже, формы носов и линии роста волос и давал соответствующие имена. Его надзиратели стали «Широконосым», «Лысой башкой» и «Зубастым», потому что это было очевидно. Он улыбнулся, задавшись вопросом, как они называют его.

Были и другие мужчины, но эти появлялись и исчезали – может, чтобы просто поглазеть на Року, а может, потрахаться с юными узницами. Они прижимались оживленными лицами к решеткам, ахая от удивления, иногда заговаривая, а надзиратели смеялись.

Рока сдерживался. Его тело предложило схватить одного из мужиков за волосы и свернуть ему шею, но он отказался. Время для насилия придет, о да, но выбрать момент нужно тщательно.

– Если покамест я вырву кому-нибудь глаз, до них авось дойдет.

Рока улыбнулся, но все это была бравада. Со связанными руками он мало что мог сделать, кроме как биться головой о решетку. И даже сумей он освободиться и убить их всех, что тогда? Куда ему бежать?

Он попытался вспомнить свой «сон» на плоту и обнаружил, что не помнит ничего. Неужели я дрейфовал несколько дней? Недель? Меня вынесло на берег, или эти люди нашли меня в воде?

Без этого знания ему, возможно, будет непросто вернуться домой. Его пленители могут понадобиться ему живыми и способными говорить так, чтобы он понимал. И к тому же они его пока что кормили. Стоило ему опустошить свою миску, они каждый раз наполняли ее – а затем наблюдали, как он ест, и казались довольными.

Теперь у него имелось гораздо больше слов для набора «возможных» значений, но он был терпелив. «Широконосому» нравилось трепать языком, и его нескончаемый поток чужеродных звуков обретал все большую четкость. Звуки, обозначавшие «я», «он», «мы» и «да», стали близки к тому, чтобы укорениться в разуме Роки, и постижение их заняло его мысли.

Заняло настолько, что он не заметил наступившей тишины, а следом – шелеста легкой, мягкой ткани. Дверь его клетки открылась.

Снаружи стоял еще один человечек – такой же пухлый и смуглокожий, как все остальные, но синяя одежда этого оказалась настолько тонкой, что Роке были видны его соски, выпирающие, как у женщины, с обвислых пластов жира на груди. В мягкой маленькой ладони он держал нож, а его лицо казалось маской, обманчиво-дружелюбной.

Рока опустил глаза, надеясь выглядеть как можно более безобидным. Он протянул руки, словно умоляя об освобождении.

Мужик повернулся к троим надзирателям – и принялся орать на них, дико жестикулируя с пеной у рта. Затем опять изобразил на лице фальшивую дружескую ухмылку и опустился на колено. Бережно взяв пленника за руки, он сделал жест ножом, словно спрашивая разрешения. А затем – невероятно! – он перерезал веревки.

Каждый мускул в теле Роки требовал крови, и он видел страх в глазах мужчины. Ты храбрый или глупый, Вымя? На самом деле, предположил он, это не так уж и важно. Со всей возможной учтивостью он улыбнулся и кивнул, затем поднялся на ноги.

Низкорослый вождь перерезал путы на ногах Роки и ретировался, казалось, только теперь осознав, как огромен его пленник. Он выказал мимолетные признаки сожаления, но быстро опомнился и жестом пригласил Року выйти.

Его отвели в другую комнату – с большим столом, уставленным едой. Вымя просиял, замахав руками, отодвинул стул и наполнил кубки чем-то темным. Охранники блестели от пота. Они были вооружены, но Рока не удостоил их вниманием и сел.

Он принялся уплетать за обе щеки, хотя не узнавал ничего, кроме какой-то рыбы. Но пахло так вкусно, что ему было все равно, а темная жидкость отдавала алкоголем, но, похоже, тот не был крепок, так что он выпил залпом.

На мгновение Рока предположил, что она могла быть отравлена. Но впрочем, что толку? Они могли бы заколоть его насмерть в клетке.

Вымя следил за ним широко раскрытыми глазами. Мужчины переговаривались и смеялись, но это не смущало Року. Тучный вождь пытался говорить тоном, подразумевающим вопросы, пробуя снова и снова, как будто Рока мог понять. Так проходили минуты, и Вымя все пуще краснел, так как Рока не делал попыток ответить.

Он использовал это время, чтобы съесть целую рыбину, затем две тарелки загадочной зелени и несколько кусков серого мяса. Затем он принялся за кашеобразную белую крупу и что-то вроде рыбного супа. Наконец закончив, он откинулся назад и посмотрел на своих тюремщиков.

С охранников теперь капал пот. Их красно-коричневая кожа пылала, и Рока нутром почуял предательство, но не мог понять, в чем подвох.

Воззрившись на них, он осознал: они выглядят слегка размытыми. Он поморгал, но четкость не вернулась. Он осознал, что даже небо в его Роще затуманилось, а чириканье птиц стало далеким, искаженным. Его желудок скрутило, и в панике – или, возможно, в гневе – он потянулся, чтобы схватить Вымя за горло. Вот только Вымя уже пересек комнату с нечеловеческой скоростью.

Рока попытался встать и поднять стул в качестве оружия. В Аскоме требовалось несколько дней, чтобы убить мужчину ядом, и все же он чувствовал, как подступает забытье, неизбежное как зима, стремясь удушить его мир.

Почему вы попросту не добавили яд в мою белую кашу, пока я был связан и беспомощен? Их дремучесть уязвила и взбесила Року. Он будет убит недоумками.

Он вновь услышал приводящий в ярость их лепет и ощутил, как чужие руки хватают его за конечности, но все равно пытался записывать слова туземцев для своего рунного хранилища, просто на всякий случай. Если ваш яд меня не убьет, подумал он, вам лучше всего удрать подальше…

* * *

Роке снилось море, а после – коричневокожие люди на лодках и вода, захлестнувшая его горло. Затем он очнулся в цепях, окруженный четырьмя стенами из пористого камня.

На несколько мгновений он совершенно забыл, где находится. Он позвал Эгиля – красивого сказителя из страны пепла и бывшего слугу, искалеченного самим Рокой.

Но Эгиль, как и все вассалы Роки, был, вероятно, мертв. Они сражались и, наверное, погибли в Алвереле – круге закона – когда Рока поднял восстание и укокошил Законовещателя и Верховную Жрицу, а также убил множество людей, прежде чем сбежать на Север, к морю.

Теперь это воспринималось как другая жизнь, хотя произошло не больше месяца назад. По крайней мере, так он надеялся. Плавание по морю заняло всего пару недель, даже с учетом почти фатальной задержки ветра – но как долго Рока проспал на волнах? Он не мог вспомнить.

Он уставился на квадратные стены вокруг себя, гладкие и толстые, высотой как минимум с пятерых мужчин. В комнате не было ничего, кроме Роки, его «браслетов» и миски с водой. Но проследив взглядом за отвесной скалой, он с некоторым удивлением увидел, что наверху люди. Он находился в яме-арене.

Они таращились на него сверху вниз и жестикулировали. Они разговаривали, смеялись и ели. Они выглядели чистыми, и даже несмотря на вонь от грязного пола он уловил ароматы специй, напомнившие Роке о материнской стряпне.

Люди показывали на него пальцами, взбудоражившись, когда он приблизился к миске с водой. По полу загремела цепь, прикрепленная к металлическим кольцам и, очевидно, сковавшая его за лодыжку, но все-таки он мог использовать руки в достаточной степени, чтобы поднять миску и пить.

Он гадал, каким ядом отравили его эти трусишки. Крайне полезный трюк, подумал он.

Тело Роки засмеялось – возможно, потому что все еще было живым. Толпа наблюдателей поначалу, казалось, была довольна зрелищем. Но он заполнил «арену» своим мощным голосом, и при этом звуке они отпрянули, как если бы он выругался или швырнул камень.

– Вы умные мелкие засранцы, правда?! – выкрикнул он. – Замечательно.

Его тело подняло чашу с водой в знак приветствия и осушило остаток, все так же улыбаясь и смеясь.

– Я все еще жив, брат, – сказало оно вслух, и в голосе звучало довольство.

Рока моргнул. Как ты меня назвал?

– Я Букаяг. Наверняка ты это знаешь. И разве мы оба не сыновья Бэйлы?

Букаяг. Мужчина, которым стал Рока. Фальшивое имя, которое дал ему Эгиль несколько лет назад, чтобы обойти закон и взять на себя роль рунного шамана. Букаяг – «надменный провидец, перерожденный». Все это было чепухой, просто обманом, и все же…

Полагаю, мы с тобой как братья, подумал он. В детстве Рока всегда хотел иметь брата, пусть даже такого кровожадного, исполненного ярости, пусть даже и придуманного.

– Раньше у меня не было имени, – сказал Букаяг, – но теперь оно есть. Я существую. – Его тело – или, может быть, его брата – потянулось, а затем село.

Как бы там ни было, Рока знал, что он прав. Его тело постоянно делало не только то, что он ему приказывал. Как говорили люди пепла, причина в том, что он родился одиноким – что он съел своего близнеца в утробе матери. Пожалуй, это было правдой; пожалуй, это неким образом объединяло их, как мертвых в его Роще.

Прости, если я съел тебя, брат, подумал он. Возможно, я чудовище.

Букаяг пожал плечами.

– Может быть, это я съел тебя.

Рока подумал, что от этого предположения веет ужасом, однако ему стало легче. Он испытал чувство справедливости – с самого начала они были сообщниками, убийца и убитый, близнецы… Он вырыл могилу рядом со всеми остальными и на всякий случай прикрепил к столбику надпись «Букаяг».

Не волнуйся, брат, я придумаю, как выбраться из этой ямы.

– Хорошо. И лучше поторопись.

Букаяг беззаботно улегся в грязь, отдыхая, как тогда на воде, чтобы сберечь свои силы.

Держи глаза и уши начеку, если можешь, «велел» ему Рока.

– Попробую, – бормотнул тот.

Рока оставил его в покое, доверившись ему и ощущая теплоту в этом доверии. Пока его брат отдыхал, он мысленно практиковался взбираться по каменным стенам пещеры.

ГЛАВА 3

После двух дней, которые Рока провел на воде и баланде, явились надзиратели с копьями и кандалами. Их было четверо, все в тонких кожаных накладках и со скверно откованными клинками, возможно, из бронзы. Они дергали за цепь Роки до тех пор, пока он не встал и не последовал за ними.

Они протащили его мимо большой деревянной лохани, какие в Аскоме использовали для кормления животных, возле которой дюжина грязных, полуголых и полуголодных людей боролась за еду. Затем через еще одну металлическую дверь, в еще одну яму – арену с земляным полом.

Он сопротивлялся и задержался достаточно, чтобы изучить петли и замок, а также оценить толщину металла. По другую сторону этой комнаты-арены стоял здоровенный северянин с двумя собственными надзирателями, держащими цепи.

В центре покрытого коркой грязи каменного пола лежали грубые деревянные дубинки. Сверху по всему периметру арены разместились благоухающие, благообразные зрители, многих из которых Рока запомнил с прошлого раза. Он подмечал их одежду, их лица, и за кем они наблюдают, и кто смеется, слушая разговоры.

Внезапно стражники разом выпустили цепи. Они отскочили и захлопнули за собой хитроумные металлические двери, а звероподобный громила со страхом и жестокостью в глазах метнулся вперед. По пути он подхватил дубину и воздел ее с бессловесным, существующим во всех языках воплем о кровопролитии.

Рока не пошевелился. Он чувствовал, что его брат жаждет убить – схватить этого менее крупного, перепуганного человека и разорвать его в клочья. Но он знал: именно этого хотели его тюремщики. Несомненно, это как раз то, чего они ожидали от большого, чудовищного с виду существа. И в тот момент Рока убедился: эти люди никогда еще не видели таких, как он.

В последний миг перед тем, как бугай успел ударить, Рока сделал выпад, поймав его предплечье на замахе. Нападающий двигался слишком медленно и слишком смело. Рока схватил мужика за мясистую ручищу, тем самым удержав его, и сдавил. Он не отводил глаз, нажимая все сильнее и сильнее, покуда кости руки не изогнулись и не пригрозили сломаться.

По причине краткости поединка и явного несоответствия противников одобрительные возгласы небольшой толпы стихли. Грязный узник растерял весь свой кураж в хватке Роки, как и столь многие другие до него, и выронил оружие.

Рока сдавливал, доколе враг не захныкал и не обмяк, доколе соотношение сил не стало очевидным и неравным до неприличия. Затем он указал на другую сторону арены и отпустил проигравшего, который удрал обратно в свой угол.

Рока поднял брошенное оружие, рассматривая сборище зевак. Он пристально наблюдал за ними, стараясь увидеть, кто был доволен, а кто нет, и куда направлены их взоры.

Иерархия племени вскоре стала очевидной. Одного мужчину всячески игнорировали – смотрели на него лишь искоса. Вот ты где, подумал Рока, ямный вождь.

Он был старше большинства зрителей. Холеный, с телосложением человека, который когда-то любил драться, но теперь любил поесть. Зрители пытались наблюдать за ним украдкой. Они казались встревоженными, но как минимум некоторые выглядели веселыми. Почти довольными. Наверное, это были его враги или соперники.

С того момента, как он вошел на арену, Рока принялся упражняться в бросании дубинки в своей Роще. Он передвигал мишень и пробовал снова и снова на тренировочном поле, на котором трудился с детства.

Ограждения у арены не имелось, и расстояние было небольшим. Люди начали кричать на другого узника, который, улизнув к себе в угол, съежился на земле. Рока ждал, когда хаос усилится. Будь готов, брат, скоро настанет твой момент.

Толпа продолжала надрываться резкими голосами; некоторые поворачивались друг к другу и смеялись, возможно, чтобы ослабить растущую напряженность. Наконец заговорил вождь, и все взгляды обратились к нему.

Сейчас!

Букаяг с силой метнул оружие в лыбящегося мужчину, стоявшего ближе всех к краю. Дубинка не предназначалась для метания, и ее полет был неуклюжим, но она поразила цель. Дубинка угодила мужчине в живот и, без сомнения, не нанесла особого вреда. Но калечить его и не входило в намерения.

Перепуганный зритель от неожиданности вздрогнул. Он принялся расталкивать своих соседей, которые сами запаниковали, когда он врезался в них. Они толкнули его вперед – так как больше было некуда – и мужик потерял равновесие. Дико, бессмысленно взмахнув руками, он упал на арену.

Толпа вскрикнула от ужаса, а Рока размеренными шагами двинулся вперед. Он знал, что дверь за его спиной замысловатая – имеет несколько задвижек и требует ключа, поэтому стражники с той стороны не смогут открыть ее быстро.

Ни у кого из благоухающих, красиво разодетых зевак не было при себе оружия – во всяком случае никакого кроме, возможно, ножей, достаточно маленьких, чтобы их спрятать. Он сомневался, что этой публике хватит умения или инстинкта метнуть все, что они могли, и тем самым вмешаться.

«Лыбун» застонал и перевернулся на спину. Он держался за запястье так, будто сломал его при падении, а его лицо было в крови от удара о камни. Но он был очень даже жив.

Рока наклонился и приподнял его за шею одной рукой, позабавленный небольшим весом. Вероятно, этот парень тяжелее Законовещателя Бодиль, но ненамного. Рока полюбопытствовал, сумеет ли сокрушить его так же легко.

Надзиратели уже вошли с обнаженными мечами, но стояли по ту сторону арены. Возможно, в ожидании приказов, а может, из страха перед большим белым демоном. Это не имело значения.

Рока поднял голову и дождался взгляда вождя.

«Это для тебя, – сказал он без слов. – Я убийца, но я не безмозглый. Я могу быть полезен».

Он сдавливал, покуда плоть на шее Лыбуна не сморщилась – покуда более твердая структура внутри не смялась и не стала вдвое тоньше, чем ей полагалось. Он бросил бедолагу задыхаться на земле и занялся его могилой в своей Роще.

Толпа ахнула и завизжала. Многие в ужасе прикрыли рты, хотя кое-кто из мужчин все еще выглядел довольным.

Умирающий извивался и корчился на земле, из его рта сочилась кровь, пока он издавал последние, отчаянные сдавленные звуки. Рока ощутил внезапный гнев из-за реакции людей наверху.

«Чего стушевались? – хотел он заорать. – Разве не за этим вы пришли? За мертвецом в яме?»

Их заботило только то, что умерший человек был одним из них. «Никто из нас не застрахован», – хотел сказать им Рока – тяжелый урок, хорошо усвоенный на воле в бытность изгоем. Такова природа всех живых существ.

Но он не знал их языка, и в любом случае уже высказал свой довод королю. Он вытянул руки и опустился на колени, надеясь, что охранники не забьют его до смерти.

Они подбежали к нему и схватили за цепь. Что-то твердое ударило его в плечо, затем в бока. Рока почти не чувствовал ударов, а Букаяг смеялся.

– Я приму их, братец, не дрейфь.

Спасибо, брат. А сейчас доверься мне и потерпи. Мы выживем.

Букаяг кивнул, прикрывая голову и пригибаясь, чтобы как можно лучше отражать удары.

Наконец вождь крикнул своим людям, и атака прекратилась. Он указал вниз на Року и заговорил, потом указал на умирающего человека и произнес что-то еще. Все молчали, словно им было стыдно или, по крайней мере, неуютно. Затем вождь рассмеялся. Он смеялся в одиночестве, а зрители вымучивали улыбки на побледневших лицах побелевшими губами и аплодировали, едва смыкая ладоши.

Стражники заставили Року встать, дергая его за цепь, пока он не последовал за ними, и отвели обратно в его яму; теперь, когда за ними никто не наблюдал, с ним обращались более учтиво. Но вскоре они ушли, и он снова остался один на грязном каменном полу, избитый и перепачканный в крови.

Букаяг не возражал. Рока снова мысленно прокрутил все увиденные лица, идеально запечатлев их в памяти. Он снова и снова рассматривал вождя, пока тот хохотал, и пробовал осмыслить его слова. Он видел страх даже в глазах женщин, стоявших на краю, их беспомощные кисти рук и позы, выдававшие готовность убежать, готовность спрятаться. Постепенно он понял.

Этот человек – никакой не вождь. Он правит единолично, вселяя страх. Он заставляет мужчин драться подобно псам, ради забавы и для запугивания своих приверженцев. Этот человек похож на Имлера-Предателя. Этот человек – король.

Рока прислонился спиной к холодным камням; его ум лихорадочно работал.

– У тебя есть план? – В голосе Букаяга не слышалось страха, только нетерпение.

Плана у Роки не было. Во всяком случае, хорошего плана. Для этого человека мы – ничто. Осознание этого факта испугало Року. Он не видит нашей ценности и даже не хочет попытаться.

– Тогда мы должны сбежать. – Букаяг посмотрел на гладкие каменные стены.

Попытка Роки выбраться из своей пещеры таким способом не увенчалась бы особым успехом. У него не было металлических орудий, чтобы вытесать подпорки для рук или пробить толщу скалы. И за ним с братом постоянно наблюдали.

– Тогда убьем кого-нибудь из стражей. – Букаяг шмыгнул носом и лег. – Заберем его меч и ключи и прорвемся с боем.

Да. Это может случиться. Но я полагаю, здесь сотни, а может, и тысячи воинов. Король должен иметь надлежащее войско.

Букаяг обвел взглядом холодную, глубокую тюрьму, затем закрыл глаза и выдохнул.

– Неважно. Я не умру вот так.

Казалось нелепым говорить подобное, но все же эта фраза приободрила Року. Она напомнила ему о его цели и о том, что такие вещи могут значить нечто большее, чем границы плоти. Он оглядел свою Рощу и ее расширяющиеся пределы, думая о тайнах, которые еще предстояло разгадать в стране живых и мертвых. Он почерпнул силу у своего брата и повторял снова и снова: Я не умру вот так.

ГЛАВА 4

Бывший монах по имени Арун, а ныне убийца и вор, натянул свою излюбленную пиратскую маску. Ее звали Удавка.

– Выпьешь, Удавка? – спросил самый новый член экипажа «Бахалы» с улыбкой на уродливом детском личике.

Арун облокотился на парапет прославленной бойцовской ямы Трунга. Обхватив голову руками, он закрыл глаза. – Просто принеси мне чаю.

«Новичок» фыркнул и принял заказы у других мужчин, а Арун продолжил притворяться, что его похмелье сильнее, чем на самом деле.

– За кого болеем? – спросил еще один мальчишка, размахивая пригоршней билетов. Арун махнул рукой, как бы говоря, что ему все равно. Но разумеется, он уже сделал свою ставку.

Экипаж «Бахалы», состоявший из преступников, занимающихся похищениями, вымогательством и убийствами, не заслуживал доверия. Азартные привычки Аруна служили ежемесячными демонстрациями оголтелого распутства, после которых он заявлялся на гладиаторские бои Трунга, волоча за собой шлейф рома и секса, красноглазый и односложно изъясняющийся. А надлежаще прикрытый этим фарсом, он тут же ускользал – якобы затем, чтобы проблеваться – и втихаря делал ставки на половину своих сбережений.

Однако в этот раз он поставил на кон всё.

– А ты глупый, надежный алкаш, друг мой.

Капитан «Бахалы» хлопнул Аруна по спине мясистой ладонью, и тот хрюкнул в ответ, сглатывая слюну с притворным спазмом.

– Так в какой бордель ты ходишь, а? Чтоб я сдох, если не желаю прогуляться.

Капитан, уроженец этого города, был наделен в равной степени паранойей и любопытством, так что трудно было сказать, что именно преобладало сейчас. Так или иначе, Арун никогда никому не рассказывал того, чего не требовалось.

– Не уверен, Кэп. Думаю, в несколько.

Толстяк взревел и снова хлопнул Аруна по спине, а затем, повернувшись к своим людям, повторил:

– «Думаю, в несколько!»

Вообще-то Арун не то чтобы притворялся дебоширом. Большую часть своей жизни он был заточен в монастыре со стариками и мальчишками, где ему запрещалось прикасаться к себе и он жил, ничего не зная ни о похоти, ни о любви, ни о пороке любого рода. И теперь вот наверстывал упущенное.

У него имелось несколько постоянных девиц, которые освобождали свои ночи для его визитов, запасаясь выпивкой, сладостями и игрушками и развлекаясь на нем по очереди, пока даже его натренированная энергия не иссякала, и он не проваливался в мертвецкий сон.

Арун любил их, как и всех красивых женщин. Он приносил им подарки, он переплачивал, оставляя чаевые как минимум вдвое больше стоимости. А если в его отсутствие у них возникали проблемы с клиентом или сутенером, он «вмешивался» по возвращении, чем добавлял еще несколько пунктов к репутации «Удавки».

Разумеется, он убил свою долю женщин – такова была жизнь пирата. Он также убивал детей, святых мужей и калек, если его устраивала цена или потому, что тонула шлюпка и гребаные нищие пленники зря занимали место. Но это не приносило ему удовольствия.

– Желаете развлечься, господа?

Девичий голос был нежным и игривым, как у ребенка. Арун пристально воззрился краем глаза. Подросток-профурсетка выдала билет другого типа. Она была едва прикрыта чем-то, что могло быть рыболовной сетью, ее кожа и волосы блестели от красок и масел, а ее улыбка сверкала, обнажая кривые зубы, что неким образом добавляло ей привлекательности.

– Нет, спасибо. – Арун выпрямился и улыбнулся, покачиваясь, дабы поддерживать видимость опьянения.

Несколько человек из шайки принялись лапать ее ладони, беря билеты, однако больше ничего себе не позволяли. Каждый в таком месте знал, что девушки вроде этой принадлежат к местным бандам, и что запачкать ее означало: «Купи, а не то пустим кровь».

Девчонка мимоходом улыбнулась в ответ, и Арун вдохнул в поисках запаха ее парфюма. Но учуял только грязь, засохшую кровь и бухло арены.

– Они выходят, – сказал Новичок, протягивая Аруну его чай. Толпа дворян, пиратов и прочих вырожденцев замахала своими билетами, указывая вниз.

Капитан присвистнул.

– Только гляньте на того монстра! – завопил он, но теперь был едва слышен: народ яростно принялся делать запоздалые ставки.

Арун хмыкнул и едва взглянул, как будто на самом деле ничего не замечал или ничем не интересовался. Но разумеется, «Монстр» и являлся той причиной, по которой он был здесь.

Неделей ранее один торгаш живым товаром хвастался, что нашел какого-то гиганта-альбиноса и продал его королю рабовладельцев.

«Проклятие, ушло почти пять доз, чтоб вырубить его, – сказал тот человек и покачивал головой, вспоминая. – От яда они задыхаются иногда, так шо надобно быть готовым. Мы их выпускаем, и этот монстр садится, весь такой из себя смирный, да только знай себе жрет и жрет! Староста перепробовал все наречия отсель и до Нарана. А тот и глазом не моргнул. Ни фига. Просто сидел и загребал жратву этими… – он потряс кистями рук для пущего эффекта, – этими большими розовыми лапами, каких ты никогда не видел, Удавка. Ни за какие коврижки не поверишь».

Однако Арун видел много всего странного и потому поверил. Он видел старых монахов, которые могли повалить сильных воинов в грязь, как детей; видел, как люди гнут железо своей плотью, а однажды – маленького мальчика, который, может статься, жил вечно.

Поэтому он спустился в ямы и подкупил одного из тюремщиков, чтобы поглазеть. Вместе они прокрались в рабские загоны Трунга во время «кормежки стада» и смотрели, как этот великан наклоняется, чтобы заглотить свой ужин будто зверь.

Его, по-прежнему закованного в кандалы, удерживало четыре стражника, но другие рабы все равно обходили его стороной, словно боялись. Арун не сводил с него глаз. Он оглядывал его широкие, загрубевшие ступни, розовые мозолистые ладони, черные волосы, покрывающие его словно мех. Что бы ни представлял собой этот человек или зверь, он был не альбиносом.

Его короткие волосы лежали обычными черными завитками, а кожа большей частью имела оттенок между кремовым и древесным. При каждом его движении перекатывались бугры или витые шнуры мускулов, но тело его было настолько лишено жира, что он казался полуистощенным. Голова его была несимметричной, со странными шишками, искривленной ото лба до подбородка. И все же внимание Аруна приковали его глаза. Яркие, с почти щелевидными зрачками, они даже в полумраке светились желтизной.

Арун зачарованно смотрел. Гигант наконец покончил со своим ужином, встал так, будто все это пространство принадлежало ему, и зашагал к своей клетке, не удостоив своих пленителей вниманием, словно те были его прислугой.

В этот момент Арун понял, что увидел нечто особенное. По правде, он не особо любил делать ставки, но всегда умел оценивать чей-либо темперамент и характер. Бросив лишь беглый взгляд кому-нибудь в глаза, он часто мог увидеть, как далеко готов зайти этот человек во имя насилия, насколько привержен собственной цели. И когда он посмотрел в глаза дикаря – увидел отрешенный взор, сверлящий мир, словно проникая в какое-то иное царство, – Арун узрел повелителя смерти.

«Всё на Дикаря», – прошептал он позднее своему знакомому букмекеру и поставил почти все до последней монеты, что имел при себе.

Это было рискованнее, чем когда-либо прежде, но ему надоело ждать – надоело убивать ради барахла и водить компашку с обыкновенными пиратами. Вдобавок он ощущал уверенность и безумие, которым, казалось, не мог воспрепятствовать. Руками, двигающимися будто во сне, он высыпал целое состояние в островном золотишке – каждую унцию богатства, которое награбил и накопил с тех пор, как убежал от монахов Бато и от жизни, состоявшей из безотрадной дисциплины.

Изогнув бровь, парень облизнул губы. Он спрятал монеты под свои лотки, чтобы их взвесить, и огляделся.

«Победить или занять место?»

«Победить». – Арун вновь поглядел на деревянную доску, испещренную цифрами непомерно высоких ставок, и все так же чувствовал необходимость, как будто не владел собой. Шансы были четыре к одному против дикаря. И объяснялось ли это неосведомленностью или вовлеченностью фаворитов, он понятия не имел – знал только, что эти шансы ошибочны.

Он допустил, что в числе противников присутствуют «Лапа» и «Трехпалый Браун» – оба гладиатора выжили в дюжине схваток, утратив лишь кусочки своих тел и приобретя неглубокие шрамы. Несомненно, шансы слегка изменятся, когда толпа впервые хорошенько рассмотрит существо, но времени среагировать у нее будет немного.

Арун уже рисовал в воображении собственный корабль с экипажем – будущее, исполненное выбора, власти и всего, о чем он когда-либо мечтал. Оставалась лишь одна последняя ставка, один последний риск, а затем все будет готово. Еще один выигрыш, и его ждет свобода.

Букмекер, чей сальный лоб покрылся испариной, улыбнулся и протянул билет. Выглядел парень каким-то нервным. Но ведь жарко, вспомнил Арун свою мысль в тот момент, никаких поводов для беспокойства. Ничего необычного.

Арун обратился именно к этому человеку, потому что тот располагал знатным покровителем и богатыми клиентами. Он мало кому подчинялся и умел проявлять осторожность, а потому имел все основания быть прямолинейным, иначе растерял бы свою репутацию. Но к тому времени, когда парень произнес «Удачи» тем же тоном и с той же улыбкой, что и всегда, у Аруна все внутри перевернулось от тревоги.

– Вот и они, – сказал между тем капитан, возвращая Аруна обратно еще одним грубым шлепком. Все мужчины придвинулись к ограждению, чтобы лучше видеть, расплескивая свои напитки на и без того уже мокрый пол.

Арун смотрел, как из рук надсмотрщиков выпали ножи и отскочили к ногам бойцов; он смотрел, как гигант наклонился и поднял свой, как детскую игрушку, поглядывая на своих врагов с таким видом, словно ему просто любопытно.

Арун увидел косые взгляды остальных бойцов. Он отметил молчаливое согласие, промелькнувшее у каждого на миг. Его кишки сделали сальто и затрепыхались, как умирающая рыба.

Обратив свои стопы и клинки на одну-единственную цель, пятеро бывалых драчунов направились к «Дикарю».

Им всем было известно, с ужасом осознал Арун, всем завсегдатаям.

Он закрыл глаза. Все эти гладиаторы выжили на арене, потому что избегали убивать других чемпионов. Они придерживались определенного кодекса и так защищали себя от смерти. И всем настоящим игрокам здесь было ясно: первым они убьют чужака.

Покачнувшись, Арун прислонился к ограждению, не падая в основном лишь благодаря телам других пиратов. Мир закружился, но не от выпивки. Я вернусь туда, откуда начал. Очередной разорившийся пират, который проиграл свои кровные деньги и ушел обратно в море, как любой другой глупый раб или крестьянин.

Горячий чай Аруна пролился на кожу его обутых в сандалии ног. Его амбиции пошатнулись: их основы подхватило громадной волной или землетрясением, которые были ему неподвластны.

И впервые с тех пор, как он покинул монастырь, бывший мастер чинга сделал то, от чего поклялся на крови отказаться – и сдержал этот самый обет, даже когда чуть не утонул в Прибрежном море и когда лежал исколотый и одинокий в сточных канавах Шри-Кона. Впервые с момента, когда Арун отказался от своей веры и своей единственной в целом мире семьи, он закрыл глаза и начал молиться.

ГЛАВА 5

Прежде всего остального Рока услышал крики. За тесным, с металлическими воротами зевом прохода, воняющим гнилью и кровью, виднелся свет и ждали люди. Рока остановился и ощутил потребность с боем пробиться на свободу, развернуться и убежать, как сделал однажды, когда был окружен в поле другими голодными изгоями, не зная, с чем столкнется.

Возможно, лучше сразиться здесь, подумал он, чем попытаться взять оружие и пробираться по аренам.

Но он не мог быть уверен. Когда он медлил, его конвоиры ворчали и тыкали в него палками, хотя и опасливо – как будто чувствовали, что он может выбрать этот момент для атаки. На его лодыжках и запястьях оставались кандалы из низкопробного железа, но и этого было достаточно, чтоб его удержать. Если он сразится с ними и потерпит неудачу, то ему не миновать наказания.

После той выходки на арене Року оставили прохлаждаться у себя в камере. Теперь никто не наблюдал за ним, кроме стражей, которые оттаскивали его прочь от его собственных отходов лишь затем, чтобы он поел размазню из ведра. В отсутствие солнца он не мог точно знать, сколько прошло времени, но велел одному из юных мертвецов следить за временем в его Роще, наливая воду в узкую деревянную трубку и считая капли. Мертвые были терпеливы.

По этим подсчетам он прикинул, что миновало три дня, прежде чем явились люди с дубинками, неводами и шестами с обручами на конце, которые им удалось накинуть на впавшего в ярость Букаяга.

Они протащили его через комнату для кормежки, освещенный факелами туннель и, наконец, сюда, к открытым воротам. Теперь же он шагнул на другую арену, и его уши наполнились скандированием и ревом жаждущих крови людей.

Эта новая каменная клеть была огромной, с такими же гладкими, высокими стенами. Зрители наверху исчислялись сотнями, являя собою смесь из чистых и не очень одежд и лиц. Увидев Року, они показывали вниз и окликали; глаза их расширились, а рты возбужденно забормотали, но слишком слитно и сумбурно, чтобы можно было что-то понять. Некоторые швырнули кусочки зелени и, возможно, хлеба на окровавленную грязь и солому. На мгновение Рока призадумался, не упасть ли ему на колени и не съесть ли все это, но вскоре понял, что выглядит и пахнет оно так же мерзко, как сам настил.

Старший надзиратель – мужчина, которого остальные звали «Кэптин» и который никогда не бил Року и не обращался с ним жестоко – вышел вперед.

Лоб его блестел, а воротник покрылся пятнами. Остальные, с палками и обручами, встали позади него, c их мягких тел струился пот. Кэптин поднял кверху ключ. Он указал на оковы и на себя, и смысл его жестов был ясен. Спокойно, не двигайся, и я сниму с тебя цепи.

– Тимада, ка?

Рока чувствовал желание брата разорвать кандалы, взъяриться, наброситься на это низшее существо перед собой и перегрызть ему горло. Но сейчас насилие не помогло бы ему.

Кэптин казался честным малым. Видимо, даже в глубинах ада можно найти достойных людей, облагораживающих оный. Рока расслабился. Очевидно, «ка» было способом высказать вопрос, но также означало «да».

– Ка, Кэптин.

Мужик удивленно приподнял бровь, но кивнул и двинулся вперед, жестом велев своим людям следовать за ним. Его руки дрожали, и по пути он уронил ключ и ярко зарделся.

Наконец, подойдя достаточно близко к Роке, он вставил ключ в наручники, провернув до щелчка внутренний затвор. Металл распался, и Кэптин оглянулся на своих людей, несомненно сознавая, как и Рока, что они слишком далеко, чтобы вмешаться. Он посмотрел Роке в глаза – и застыл.

Рока ухмыльнулся ему. Он не знал местное слово, означающее «честь», но указал кивком в сторону ворот.

Кэптин оставил «браслеты» и отскочил в сторону. По-видимому опомнившись, он закричал на своих людей, несомненно, отчитывая их за бесполезные усилия. Затем ворота закрылись.

Рока освободил свои лодыжки от цепей и встал свободным впервые с момента, как убил того зеваку на арене.

Заскрипели и содрогнулись еще пять ворот, когда мужчины провернули внушительные канатные лебедки, и через эти ворота вошли еще пятеро узников. Толпа приветствовала их всех так, как и не снилось Роке. Крепкие мускулы этих откормленных, покрытых шрамами бойцов были обтянуты жиром. Рока не удержался от мысли: «Да здесь пленники питаются лучше, чем мой народ».

Он понял, что ему придется сразиться с ними, чтобы покинуть это место. Сыны Имлера иногда устраивали собачьи или петушиные бои, но никогда чего-то подобного с людьми. И снова он поразился жестокости рая. А еще задался вопросом, будет ли каждый воин сам за себя или Рока должен противостоять им всем.

В своей Роще он выстроил пятерых мертвецов на тренировочном поле, раздал им затупленные ножи и дубинки и попытался атаковать их всех сразу. Их оружие ударяло его по голове, шее и груди, прежде чем те валились наземь, и он осознал, что если будет сражаться с противниками таким же образом, то может умереть от ран, даже если и победит.

Букаяг усмехнулся, что, наверное, означало: он рад. Он поиграл их общими мускулами и хрустнул их общими суставами, и по спине Роки пробежала дрожь от жажды крови.

С выступа наверху упал большой нож. Рока дотронулся до острия и обнаружил, что оно тупое, но рассудил, что, применив достаточно силы, сможет проткнуть им плоть. Он проверил вес и хват и решил, что ежели Вол – бог умельцев – и правда существует, то эти земли он давным-давно покинул.

Другие узники тоже взяли клинки и отошли от своих ворот. Делая медленные, короткие шаги, они волочили свои босые ноги по гнилой соломе, застрявшей в песке. Воины следили друг за другом; следили за землей и стенами и осторожно пробирались среди этого бардака. Но Рока видел, куда они смотрят, как движутся и в каком направлении целят свои ножи, и он понял. Ему придется убить их всех.

Мы должны быть осторожны, братец. Будь в движении, бейся с одним или двумя за раз, не давай им скучковаться. И останавливай только удары – кромки этих ножей слишком тупые, чтобы порезы имели значение. О, и сперва займись тем парнем, у которого три пальца на ногах.

Букаяг сделал вдох и кивнул. Само собой, он убивал и раньше – он разорвал на части жрицу Кунлу голыми руками, его сила была чудовищной и пугала даже Року. Но он никогда по-настоящему не сражался, не вот так, никогда в бою. И казалось, это его ничуть не беспокоит.

Он принялся ударять себя в грудь открытой ладонью, словно бил в барабан из собственной плоти. Он взревел аки Носс, объятый пламенем в недрах горы, и ринулся в атаку.

* * *

Заставив Аруна, как и всех остальных, подпрыгнуть, дикарь закричал. Голос у него был низким, но чем дольше длился вопль, тем пронзительнее становился. Арун почувствовал, как от этого звука волоски на его шее и руках встали дыбом, и увидел, что то же самое чувствуют и другие. Он осознал, что раньше уже слышал этот звук – или подобный ему – в ночных кошмарах, которые так и не сумело изгнать пьянство.

В крике дикаря не было жажды битвы. Это был крик мужа, у которого похитили жену; крик отца, который обнаружил, что его семью убили пираты. Крик великана был в чистом виде ужасом.

При этом звуке возгласы публики, жаждущей смертоубийства, умолкли. Другие бойцы замерли или отшатнулись на полшага. В этом странном, внезапном затишье великан помчался вперед.

За считанные секунды он преодолел расстояние до Трехпалого Брауна и поднял его, схватив одной рукой за шею, а другой исколов его ножом – а затем, протащив амбала-гладиатора на весу, отшвырнул его, и тот разбился о каменную стену.

Дикарь с почти скучающим лицом оглянулся на остальных, затем нагнулся и подобрал второй нож в качестве трофея. Он повернулся к оставшимся противникам и сплюнул на землю.

Несколько тупиц в толпе возликовали. Остальные бойцы сбились в кучу и вытирали о предплечья вспотевшие лбы, теперь уже не притворяясь, что происходящее было чем угодно, только не дракой четверых против одного. Но ставщики оставались почти в полном молчании, пока один-единственный голос не ворвался в наваждение:

– Убейте его! Убейте гребаного выродка!

– Врежь им! – крикнул другой пират слишком близко к уху Аруна.

В этих словах звенела ненависть, и вскоре их подхватили сотни разрозненных голосов. Оскорбления превратились в «демона», «гандона» и сотню прочих гнусностей, доколе не переросли в рев, заглушающий мысли и звуки.

Арун вспомнил, что нужно дышать. Вспомнил, что его будущее держится на этих кончиках ножей и участи мужчины – или зверя – там, внизу.

Дикарь тем временем кружил и держался на расстоянии, казалось, даже не замечая толпу. Он делал выпады и отступал, будто прощупывая слабые места, но бойцы-ветераны держались. При каждом наскоке они, сойдясь вместе, выставляли свои ножи, а при каждом его отходе шагали вперед как одно целое. Так это и продолжалось под улюлюканье толпы.

– Вас четверо, ату его! – крикнул Новичок, тыча сжатыми в кулаки руками как ножом, словно хоть когда-то убивал людей в честном бою, лицом к лицу.

А «танец» продолжался. Гладиаторы медленно сужали брешь, пытаясь направить своего врага к стене и тем самым его прижать. Гигант оставил свои попытки и ретировался. Он отступал назад – глупо и, без сомнения, именно так, как надеялись его противники. Те дружно следовали за ним, шаркая ногами по песку, и Арун почувствовал, как пальцы одной его руки сдавливают кожу другой.

Возле стены гигант нагнулся, схватил Трехпалого Брауна – вернее сказать, его тело – и поднял над головой, как будто оно ничего не весило; на его плечи и лицо закапала кровь. Затем он рванулся вперед, замахнулся трупом, словно камнем, и метнул его.

Арун в тот же миг подумал, что на таком расстоянии это невозможно. Но труп пролетел по воздуху – сила для подобного броска была невероятной, нечеловеческой – и врезался в двух незадачливых гладиаторов, сбив их с ног.

Гигант помчался вслед своему «снаряду». Он размахивал ножами, орудуя ими как дубинками, пока первый из бросившихся врассыпную врагов не получил удар и не споткнулся. Дикарь пинком отбросил его назад и принялся колоть подымавшихся мужчин, раздирая предплечья и лица, и песок еще больше забрызгало кровью.

«Назад!» – едва не крикнул на него Арун, когда потрясенные бойцы овладели собой.

Они сомкнулись и принялись бешено махать и колоть в ответ, но теснота и паника не способствовали мастерству или слаженности. Впрочем, эти люди заслужили свое место на арене, сумели выжить, когда другие пали. Несколько сильных и быстрых ударов попали в цель, и из плоти гиганта брызнула кровь. Но за каждую нанесенную рану он платил тем же.

Он хватал неприятелей и отшвыривал прочь, дубасил и калечил их либо, упершись ногами и перехватив руки врагов, пробивал им глотку или грудь. Поверженные им бойцы уже не вставали.

Вскоре остался только Лапа. Он нанес удар ножом сверху вниз, но великан, выронив собственные клинки, перехватил руку врага, затем другую. Сдавливая менее крупному воину оба запястья, он пристально смотрел ему в глаза, и ветеран обмяк и закричал.

Арун направился к своему букмекеру. Будка этого коротышки располагалась несколькими ступенями ниже, на другом ярусе, и арену было видно оттуда лишь через решетку. Он обнаружил парня бледным и вспотевшим. Когда Арун приблизился, тот облизнул губы.

– Выглядишь неважно, – сказал Арун, протягивая свой билет. – Тебе стоило бы показаться врачу.

– Сударь, он… этот бой. Он еще не…

С арены донесся жуткий хруст, и толпа застонала. Арун не убирал свой билет.

– Мои поздравления, сударь, – прошептал букмекер, все явственнее зеленея. Он отвернулся и затем вручил обменный чек с числом, обозначающим богатство, и своей меткой.

– Спасибо.

Твердой рукой Арун взял чек. Он обналичит его позже – гораздо позже, – когда его шайка и другие пираты будут далеко отсюда. Вероятно, по-прежнему оставался риск быть ограбленным, но Арун совсем не боялся обычных бандитов.

Сколько мужчин во всем мире смогли бы вот так прикончить пятерку бывалых бойцов?

Он буквально только что выиграл целое состояние, и все же именно эта мысль завладела его раздумьями, когда он брел к возмущенной толпе.

Он проследовал за потоком тел из «норы Трунга» к теплому солнцу, гадая, кем или чем был этот великан и откуда он взялся.

Вскоре мысли Аруна схлестнулись с воспоминаниями о его учителе, старом мастере Ло, который имел обыкновение выкручивать ему ухо и спрашивать, какую выгоду приносят знания такому глупому мальчишке. Но сейчас, как и тогда, он подумал: всегда есть выгода, дремучий ты старый простак.

Игнорируя толпу, он протолкался к выходу из пещеры и пересек «площадь», в действительности являвшую собой просто участок щебня за пределами города Халин, заполненный теперь всяким отребьем и удовлетворяющими его нужды продавцами. Все это было взаимосвязано – и пещера, и ямы-арены, и подземная река, выходившая на поверхность в крепости Трунга.

Это была лишь одна из многих тайн, известных Аруну, хотя он и не должен был их знать, – один из многих секретов, которые он мог бы продать нужному покупателю в нужное время. Так же, как секрет Дикаря? Или я могу как-то продать и его самого?

– Подвезти вас до города, сударь?

Какой-то дубленый сорванец улыбался ртом, полным сломанных зубов, и волочил за собой тележку на колесах. Еще полсотни таких же расположились по всей площади, зазывая пассажиров.

Не удостоив рикш вниманием, Арун прошел мимо других негодяев, продающих воду, ром, сласти или булочки, облепленные мухами. Просто возьми деньги и беги, сказал тихий, неисправимый голосок в его уме – Арун так и не смог распознать, был ли то голос мудрости или же страха. Но довольно скоро тот затих – как и всегда, проигнорированный в пользу амбиций и планов, что вели к богатству или краху.

По правде, мечта о собственном корабле и собственной команде была всего лишь маленькой грезой – утешением, чем-то «приемлемым» для мелких людишек с меньшими талантами и смелостью. Вначале Арун избрал эту мечту оттого, что признаться в желании большего казалось смехотворным, абсурдным, беспочвенным в реальности. И все же…

И все же он восстал из ничего. У него есть молодость, богатство и умение, а с помощью удачи, смекалки и собственных рук он уже бросил вызов своему рождению, своей судьбе и «мудрости» стариков. Так отчего не сделать больше? Не зайти дальше?

Он прошел по проторенной тропинке вдоль высокого хребта над морем, затем остановился и оглянулся на выступающую скалу, образовывавшую пещеры Трунга. «Какова твоя стоимость, демон арены?» – задумался он. И кто уплатил бы ее, кабы знал?

Ответ был достаточно ясен. Этот гигант стоил дороже своей собственной цены. Арун уже перебирал в уме имена продажных охранников и составлял мысленную карту крепости Халина. Он знал, что сама дерзость формирующегося плана вдохновила его больше, чем следовало бы. Но человек мог быть лишь тем, кем он есть.

Ты позволишь мне спасти тебя, Дикарь? Или будешь рычать и кусать меня за руку?

В любом случае действовать ему придется быстро. Ибо кто мог сказать, как долго этот варвар продержится в тюрьме? И возможен ли вообще побег? Да и стоило ли вознаграждение риска? Может, ему просто сообщить кому-то, кто мог бы заинтересоваться, или сделать ставку еще раз?

Он выдохнул и понаблюдал, как морские волны разбиваются о скалы внизу. Он знал, что этот момент затишья был притворством – самообманом, которым Арун, вероятно, убеждал себя в том, что у него есть выбор. Но он уже сделал свой выбор давным-давно, и не без сожаления.

Арун, бывший мастер чинга, рискнет всем. Он поставит на кон свою суть и судьбу и сыграет против кого угодно из мужчин или женщин мира – даже против короля – и покажет, чего он стоит. Такова его Тропа. Таков его оджас. Его Путь. И остановит его только смерть.

ГЛАВА 6

После боя Рока сидел в своей темнице и ел то, что на его взгляд было курятиной.

Ее принесли истощенные узники с голодными глазами, а кости забрали себе. Он полюбопытствовал, сколько мяса они украли, но не винил их. Они промыли его неглубокие порезы и обтерли его тело влажной тканью, и вид у них был до того несчастный, что Рока не сопротивлялся.

Этот «король» таки решил, что мы более ценны, брат, но только на арене. И мы не продержимся вечно.

Букаяг молча кивнул. Похоже, пролитая в драке кровь насытила его, и в любом случае заняться ему было нечем. Их с Рокой по-прежнему держали взаперти и стерегли без шанса на побег; они по-прежнему были во власти беспощадного мясника, который правил в одиночку и заставлял мужчин драться как зверей.

Я отдам его тебе, братец, пообещал Рока, хотя пока не знаю как. Пусть он тлеет в том же огне, что и Кунла.

А пока все, что мог делать Рока, – это ждать. Спустя два дня по исчислению Рощи вернулись надзиратели, на этот раз с бесшерстными собаками.

Принес их сам Кэптин, держа одну под правой подмышкой, другую под левой. Он кивнул в жесте, который Рока счел уважительным и потому ответил тем же. Затем собачонок опустили на пол.

Создания эти казались безвредными – длинномордые, но не особенно клыкастые, с упитанными, удлиненными телами и вытянутыми, слабыми шеями. Без поводков они сиганули в яму и обнюхали нечистоты и пятна грязи, прежде чем без малейшего страха приблизиться к Роке.

Они забрались к нему на колени, облизывая его руки, лицо и грудь. Их языки были шершавыми и влажными, и он чуть не рассмеялся над их смелостью. В детстве он всегда мечтал о питомце.

«В грядущем году», – всегда говорила мать, и он знал, что она лжет, но понимал. Они и сами-то выживали с трудом…

Он позволил этим несуразным, дружелюбным существам облизывать его, пораженный их реакцией на незнакомца. Они исследовали тюрьму, покусывали друг друга за уши и устраивали потасовки, прежде чем, наконец, устроились отдохнуть у него на коленях.

Все это время он чувствовал, как сверху смотрят глаза мужчин.

Под этими взглядами удовольствие от животных исчезло, и он осознал, что оно не дозволено в мире живых – не в мире, который пожирал и выплевывал слабость.

Это проверка, братец. Ловушка ума. Они хотят сковать нас привязанностью.

Букаяг ничего не сказал – возможно, потому, что никакой привязанности не чувствовал.

Мужчины разглядывали Року, пока тот смотрел на псов. «Король» сидел в мягком кресле, отпивая из хрустального кубка, глядя вниз с холодным взором и жестокой улыбкой. На время Рока удалился в свою Рощу.

Он сидел в материнском саду, борясь с безысходными гневом и одиночеством, грозившими его поглотить. Он знал – впрочем, как всегда – что нежности недопустимы. Он знал, что этих существ используют, чтобы контролировать его, сломить – что как только они заслужат его любовь, их заберут или убьют. Он знал, что должен был полностью проигнорировать их, но и так уже сделал слишком много.

Он нарвал шпината и кабачков, думая, что, возможно, позднее, в перерыве от работы в кузнице, научит Пацана-Конюха-из-Алвереля делать суп, который готовила мать.

Пожалуйста, брат, чуть не заплакал он. Сделай это для меня. Они не должны увидеть слабость. Но пожалуйста, будь ласков и не медли.

Букаяг моргнул, просыпаясь, и улыбнулся их пленителям. Он поднял двух собак за шеи, в то время как у Роки текли слезы и застревали в складках лица. Какое-то мгновение животные извивались и визжали, затем Букаяг сломал им шеи. Он отбросил тушки в сторону и зевнул.

Король подался вперед и рассмеялся.

Рока прикрыл уши и заставил брата смотреть вверх, на толстые изогнутые губы мужчины, чье жирное брюхо тряслось, пока он говорил с остальными. Зрители устроились поглубже в своих креслах, снова наполняя чаши и поедая круглые, сочные плоды с блюд, которые держали полуголые женщины.

Рока впился грязными ногтями в ладони. Когда освобожусь, подумал он, я сотру эту улыбку с твоего лица и покажу тебе, что значит настоящее страдание.

Он сидел в темноте и клокотал, но вскоре уже не мог перестать думать об Эгиле и ночи криков. Сквозь жар своей злости он почувствовал фальшь и стыд и подумал: наверное, таким вещам никогда не будет оправдания. Если так, то в один прекрасный день Рока заплатит без жалости к себе. Но этот жестокий король будет последним. Сперва он позволит Букаягу сграбастать этого мужчину, как собак, и тот не станет молить о пощаде.

А пока он в отчаянии сидел рядом со скрюченными трупами зверьков, жалея, что не может погладить их по шерстке. Он еще никогда не убивал живое существо – за исключением людей – если не намеревался его съесть.

Позднее железная дверь ямы хлопнула снова.

Раздалось постукивание деревянных башмаков, и в поле зрения Роки появились голые загорелые ноги. Он поднял глаза и увидел девушку, закутанную в мягкую крашеную ткань, которая выглядела скроенной из цельного лоскута материи и облегала ее безупречную, гладкую кожу. Испуганные глаза незнакомки заметались по яме.

Следом за ней вошел Кэптин. На его лице застыло вымученное спокойствие, и он сразу же перевел взгляд на трупы собачек. Он положил руку на плечо девушки и крепко прижал ее к себе, почти в защитном жесте. Затем сверху рявкнул король.

Кэптин встретился взглядом с Рокой и, не отрываясь, смотрел на него. Это навеяло воспоминания о зале собраний в Хальброне – с ножом у тела жрицы и вождем, испытывающим решимость мальчика.

О да, хотел сказать Рока, я убью ее, ямный вождь. Я убью тебя, и твоего короля, и весь мир, прежде чем подведу Бэйлу, прежде чем стану еще одним страдающим, бессильным рабом вроде тебя.

Но он не говорил на их языке, поэтому всего лишь зарычал. При этом звуке девушка вздрогнула, ее осторожную улыбку погасил страх.

Рока отлично знал, какой эффект он производит на женщин. Он предполагал, что, возможно, в этом новом мире на него будут смотреть по-иному. Но теперь он знал: было глупо на это надеяться. Он взглянул на свою окровавленную одежду и скованные кандалами ноги, на кучи собственных нечистот в углу комнаты. Здесь он был чудовищем, гниющим в глубинах ада, и потому он не винил гостью.

Глаза Кэптина остекленели, но его рука напряглась, и он подтолкнул девушку вперед.

Рока не знал точно, что они задумали. Возможно, хотели, чтобы она посидела с ним и напомнила ему о жизни и возможности чего-то большего, чем просто бои с другими людьми на арене. Когда она подошла ближе, а он ничего не предпринял, несколько зрителей рассмеялись и сделали резкие движения бедрами.

Гостья положила дрожащую руку себе на плечо и сбросила ткань на замызганный пол. Моргая, Рока уставился на ее наготу – абсолютную, за вычетом золотых колец на запястьях и лодыжках.

Глаза его бездумно принялись блуждать. Они исследовали женскую плоть, задерживаясь то на одной ее части, то на другой, так что у него запылало лицо. Первый раз он видел женщину без одежды, за исключением своей матери. И внезапно он все понял.

Эта мысль повергла Року в оцепенение. Они намереваются свести их, как собак или лошадей.

Он слыхал о мальчиках-изгоях, подвергавшихся подобным издевательствам в Аскоме, хотя никогда этого не видел. И это были всего лишь мальчишки.

В Аскоме вот так овладеть женщиной было столь тяжким преступлением, столь глубоким пятном, что виновный мужчина вечно страдал бы в посмертии.

«Разве у вас нет матерей? Дочерей? – подумал с ужасом Рока. – Разве нет законов, запрещающих подобное? Да вы люди вообще?»

– Я убью ее после, – шепнул Букаяг, – так что наш тюремщик не увидит слабости. – Он облизнул губы. – Теперь уже очевидно: нет богов, которых следует бояться.

Рока вздрогнул от слов брата. Они не принадлежали конкретно ему, но все равно исходили из его уст.

Делать все, что им заблагорассудится, – слабость. И этот поступок – зло. Я тебе не позволю.

Букаяг сжал их общие руки в кулаки и поерзал о стену.

– Почему нет? – прошипел он, и яд, скрытый в его словах, удивил и напугал Року. Кэптин от этого звука встрепенулся, а девица побледнела.

Потому что она могла бы быть нашей матерью. Нет никакой разницы. Что за мужчины, если они не защищают своих матерей и дочерей от таких посягательств?

– Мужчины-изгои! – Букаяг загремел своей цепью. – Я даже ни разу не прикасался к женщине, кроме как для убийства, брат. Дай мне это. Все женщины – дочери, все – матери. Что с того? Наша мать мертва.

В наступившей тишине Рока не находил слов, но его ответ был ясен. Букаяг встал и пнул мертвого пса через всю яму.

– Я принимаю твою боль, убиваю твоих врагов. И что получаю взамен? Мы в этой яме из-за тебя. Нам следовало уже убить этих жирных свиней и сбежать. Теперь мы застряли в этом гребаном капкане из камня и умрем здесь. Я хочу женщину до того, как обращусь в ничто. Я хочу ее. Я хочу этого. Дай мне это!

Рока вздохнул и взял свое тело под контроль. Его брат в чем-то был прав, но это не имело значения. Рока не допустит, чтобы последним, что он сделает в жизни, стало подчинение и пытка. Он видел, что от девушки и надзирателя исходит страх, а от людей наверху – недоумение. Тишина длилась, и Рока почувствовал, как Букаяг тщетно сопротивляется ему.

Я могу навредить тебе, братец – так, что сможешь уразуметь даже ты. Но ты не можешь навредить мне, не в моей Роще. Не забывай об этом.

– Я не забыл, – выдавил Букаяг.

Теперь Рока захватил контроль и утихомирил брата. Он прислонился спиной к стене, как после убийства собак, словно ему было все равно – словно девица его не интересовала.

Король не ждал долго, прежде чем указать вперед, сверкая от удовольствия глазами. Его приятели теперь стояли, почти забыв о еде и питье.

Кэптин покраснел, и на его лице мелькнули образы вождя Каро: честь обоих была растоптана из-за страха и слабости. И, как и Каро, он подчинился. Он подтолкнул девушку вперед – возможно, сильнее, чем намеревался, в действительности злясь на самого себя.

Дрожа, она подалась вперед. Опомнилась и протянула руку, пытаясь дотронуться до груди Роки; в ее глазах блестели слезы.

Извини, подумал Рока, жалея, что не может этого сказать. Я не желаю тебе зла, но ты должна отказаться. Прошу, откажись и прими любое наказание, которое последует, даже если это означает твою смерть. Умри от их рук, прекрасная кузина, а не от моих. Будь храброй здесь и сейчас, когда это важно, ибо храбрые живут вечно, и в смерти будешь поистине свободна.

Он снова низко зарычал, но она проигнорировала это. А затем потянулась вниз, к выпуклости между ног Букаяга.

– Нет, – сказал Рока на своем родном языке и покачал головой. Не делай этого, почти взмолился он, не заставляй меня выбирать.

Она гротескно улыбнулась сквозь слезы; макияж у нее на лице застывал или стекал. Она отбросила назад свои длинные, густые волосы и потерлась о его тело в отвратительной попытке соблазнить.

Какое-то мгновение он бездействовал, отлично отдавая себе отчет, почему его брат хочет ее. Рока тоже был юношей. Он чувствовал зов похоти, тоску и печаль из-за отверженности и одиночества. Но этим чувствам не помешать его цели.

Он стиснул кулаки, зная: сейчас Букаяг ему не поможет. Ему придется видеть и чувствовать, и вплоть до самой своей смерти помнить, как жизнь покидает тело девушки. И возможно, он задолжал ей это. Возможно, помнить подробности о мертвых – долг живых.

Он поднял руки и схватил девицу за шею, чувствуя мягкую влажную плоть под своими ладонями. Он лицезрел ужас и слушал, как выдавливается воздух у нее из горла, когда перекрывал ей дыхательные пути. Давление нарастало в омутах ее идеальных карих глаз, и она таращилась на него, словно застигнутая врасплох.

– Извини, – прошептал он, сдерживая слезы, зная, что его проклятьем будет видеть и чувствовать этот момент, доколе Носс не покинет свою гору – навсегда запечатлеть каждый образ, или запах, или дюйм кожи в своей памяти.

Он продолжал сдавливать, очень аккуратно, пока она не перестала корчиться. Он держал ее и смотрел в глаза Кэптину до тех пор, пока у мужчины не сжались челюсти и тот не отвел взгляд. Затем Рока бросил труп девушки на грязный пол, возле собак и отходов.

Лишь затем он ушел в свою Рощу. Он соорудил девушке могилу, добавив немного древесной коры и цветов, обозначив ее «Девица из темницы». Он нарисовал руну Зисы, потому что умершая была красавицей. Почву рядом с ее табличкой размягчили его слезы.

– Я не буду рабом, – прошептал он позже, спустя долгое время после того, как Кэптин и зрители оставили его в покое – возможно, им просто наскучило зрелище.

– Я не буду рабом, – сказал он громче, слыша, как металлическую дверь снова закрыли и заперли – слыша, как голоса, смех и болтовня затихают в проходах наверху.

Мысленно он поднялся и выбрался из темноты, изучая каждый уголок этого места. Он собрался с силами, как намеревался когда-то в стране пепла, и одного за другим уничтожил этих продажных, жестоких людей, аки мстительный бог. Эта мысль, по крайней мере, принесла некоторую радость.

Рока знал: он плохой человек. Он убивал, пытал и лгал, и если он не родился чудовищем, то, наверное, стал таковым. Но если бы он смог убить этого гада и всех ему подобных – если бы сумел отсечь злых людей, как почерневшую плоть или гниющие пальцы ног, омертвевшие от стужи, то возможно – возможно – чаши весов могут уравновеситься. По крайней мере, тогда он обретет цель, достойную жертвы его матери… Такую попытку стоило предпринять.

ГЛАВА 7

После смерти девушки король три дня морил его голодом. Затем пришли очередные люди с неводами.

Букаяг сопротивлялся, ревя и пуская кровь маленькой армии схвативших его охранников. Надев на него кандалы, они в гневе избили его шестами с обручами, а затем связали веревкой петля за петлей, но их руки все равно тряслись, прикасаясь к его скованным конечностям.

Хорошо вяжут узлы, решил Рока, наблюдая, затем тотчас же отправился к себе в Рощу, где попытался воспроизвести их умение, пока его тело полувели-полунесли к новой двери и новой яме.

Там, во тьме, он увидел странные, заржавленные орудия страха и боли, расставленные вдоль стен. Не каждое из них выдавало свое конкретное предназначение, но Рока вскоре уловил идею. В одном углу обнаружился подвешенный за ноги вниз головой мужчина с металлической пилой, торчащей посередине брюшины, от которой до самой промежности зияла борозда из красной плоти. Рока услыхал, как тот все еще дышит.

Еще один человек лежал привязанный к деревянным доскам с вертикальным V-образным верхом. К его распростертым конечностям были прикованы металлические гири, а острый изгиб древесины вонзался ему в грудь на целый дюйм. Третий человек сидел, привязанный к стулу: из распухших губ торчал металлический стержень, а с их уголков капала кровь.

Букаяг дернулся и заметался при виде такого зрелища, но Рока знал, что это бесполезно. Его новые конвоиры улыбались, болтая и смеясь теперь, когда он стал безвреден. Они усадили его на крепком стуле с подлокотниками, к которому привязали его конечности кожаными ремнями за запястья и лодыжки.

Другие люди в яме, поговорив с конвоирами, отпустили их. Эти были в фартуках, как мясники, а их лица скрывались под шарфами – как догадался Рока, это должно было маскировать зловоние их ремесла, уловив отчетливую, вызывающую рвотные позывы сладкую гниль разложившихся людей. Ни смехом, ни словами не обменялись эти «терзатели», раскладывая свои орудия на деревянных подносах.

Несмотря на их «маски», Роке они казались ничем не отличающимися от кузнецов или фермеров с домами и семьями. Они казались обыкновенными людьми, выполняющими свою работу. И хотя он распознал в них трусов, ненависти он к ним не питал.

Пока они готовились, он думал об Эгиле и своей собственной дилетантской попытке сломить чужую волю. В который раз он почувствовал стыд, а затем вопросы: «почему», и «если», и «что еще он мог сделать». Да, Эгиль оказался полезным слугой, это правда. Но разве нельзя было поступить как-то иначе? И ежели нет, вправе ли Рока теперь оспаривать свою участь?

– Я выдержу это, братец.

Букаяг дышал за них двоих и не выказывал никакого страха. Но Рока посмотрел на инструменты и засомневался, что выживет.

Он испытал некое чувство вины за то, что не отдал своему брату Девицу-из-темницы. Может статься, то был их единственный шанс – краткий миг удовольствия перед страданием и смертью. Гордость ли заставила его воспротивиться? И не лучше было бы девушке быть изнасилованной, нежели убитой? Рока обнаружил, что не знает.

– Это бессмысленно, – проворчал Букаяг. – Есть только страх и неудача. Мир жесток к слабым. То, как они страдают, не имеет значения.

Рока вздохнул в несогласии, хотя и не мог придумать для него веской причины.

Он посмотрел наверх и увидел тот же набор мягких кресел, что и в предыдущей яме. Дверей в этой комнате было две, и мысленно сопоставив их расположение с планировкой местности, Рока понял: они ведут в помещения или ямы, которых он еще не видел. Но это знание ему не помогало. Он не видел никакой возможности сбежать.

– Они нас не покалечат – вот увидишь. Я выдержу.

Голос Букаяга звучал почти радостно.

Весьма скоро терзатели начали кланяться, расшаркиваться и лепетать, и Рока увидел, что прибыл король. Они встретились взглядами, и король выглядел позабавленным. Тонкая рубашка обнажала слои жира, которые соответствовали гротескным, обвисшим буграм на его шее.

Рока, с издевкой ухмыльнувшись, подумал: Найди я тебя в холмистой пустоши Аскома, «король», так пировал бы тобой неделю.

Двое терзателей схватили его за кулаки. Он принялся дергать за веревки, ремни и цепи, но сиденье едва ли качнулось, поэтому он изо всех сил стиснул пальцы.

Мужчины напряглись, пытаясь разжать их обеими руками, но безуспешно. Двое других гибкими, как растения, палками стали лупить его по ногам – казалось, гибкие древки предназначались скорее для причинения боли, а не реального ущерба. Когда и это не возымело действия, удары обрушились ему на колени и грудь, голову и лицо, пока он не ощутил во рту вкус крови.

Букаяг сплюнул ее и рассмеялся.

– И это все, что у вас есть, мелюзга трусливая? Палки да ножи? Кожа да пальцы?

Рока вздохнул и оставил брата делать свое дело. А сам в Роще закопал несколько новых северных растений в саду своей матери, хоть и не знал, сколько им нужно воды и достаточно ли будет солнца. А после направился к своему дому, который был гораздо роскошнее, чем скромная изначальная постройка.

Он уже завершил два этажа и вырыл подвал вокруг погреба. Большую часть стен он заново выложил камнем и сделал новые комнаты для гостей или для чтения, а также одну для детей и их игрушек – на всякий случай. Все кровати были теперь добротными, с надлежащими рамами и тюфяками. Деревянная мебель, которую он вырезал сам и расставил по всем просторным помещениям, была украшена подушками.

Повсюду вокруг него мертвецы наводили чистоту и вытирали пыль, одинаково гордясь своей работой. Роке нравилось иногда перекусывать здесь, на кухне. Это было просто притворство, а его гости-покойники никогда не ели и не пили, но все равно он считал это хорошей практикой. Здесь, в своем доме, он любил все делать как положено.

– Передай-ка соль, – сказал он Девице-из-темницы, которая появилась целехонькой, лишь с парой синяков на шее от того, что он ее душил.

Они улыбнулись друг другу, и в отличие от некоторых иных она его, похоже, не винила.

Рока похвалил поваров. Он не мог точно сказать, чье это мясо, но ему было безразлично. В любом случае на вкус оно напоминало кровь, так как терзатели все еще избивали его своими палками.

Краем глаза Рока увидел, что терзатели оставили его руки в покое и перешли к девяти пальцам на ногах. Металлическими щипцами они оторвали один из ногтей, и Букаяг засмеялся и пошевелил пальцами рук, прежде чем снова стиснуть их и подмигнуть.

Рока вздохнул и не стал вмешиваться. Он знал, что благоразумнее было бы проявлять боль и ужас. Но поскольку их обоих, скорее всего, ждала смерть, он дал брату поразвлечься.

* * *

Изувеченный убийца не имеет ценности.

Арун смотрел, как эти остолопы терзали и дубасили его трофей. Он прижимался к двери, неподвижно и тихо, заставляя здравый смысл пересиливать желание.

Идиот, думал он. Зачем портить его? Ну и болван. Экое расточительство!

Король Трунг с комфортом восседал, пока бледный дикарь все сильнее краснел от рубцов, а бамбуковые палки отстукивали неритмичный мотив.

Так значит, они его сейчас забьют насмерть? Я слишком опоздал? Или все же могу вытащить его на глазах у короля?

Арун не знал, но рисковать боялся. Он стиснул кулак и ждал в темноте, дыша в свою маску. Если он ничего не сделает и его «приз» умрет, то вся его работа, подготовка и риск ничего уже не будут значить. Но он знал, что у него нет другого выбора, кроме как ждать.

Во-первых, Трунг должен уйти. Если он увидит, как Арун бросится на его штатных терзателей, то побежит к своим телохранителям, и в считанные мгновения примчится сотня зорких мечников, каждый из которых предупрежден и высматривает большое белое существо, которое Арун, возможно, не сумеет успокоить или спрятать.

Разумеется, он мог бы послать все это на фиг. Он уже потратил небольшое состояние; и да, он мог бы купить две лодки вместо одной до уплаты всех взяток. Но попытаться – и потерпеть неудачу? Немыслимо. Лучше жить и вновь играть на деньги, а пока что, прямо сейчас, он мог подождать. Причиненный дикарю ущерб все еще был незначительным. А король еще мог уйти. Или с неба может рухнуть скала, сухо подумал Арун, а земля разразится каким-нибудь огненным взрывом.

Он внушил себе спокойствие, которого не чувствовал, и начал медленно, размеренно дышать. Он ждал, пока терзатели выдергивали парочку ногтей на ногах варвара; он смотрел, как они поднимали клинки и кочерги и держали их в нескольких дюймах от странных глаз варвара. Но этот мужчина не вскрикнул и не вздрогнул, и терзатели опустили свои клинки. Они снова взяли бамбуковые прутья и принялись колотить его по бокам, как будто отбивали мясо. Но все это время полоумный дикарь только смеялся или сплевывал кровь и ухмылялся.

Мне нужно, чтобы он бегал, дрался и плавал, подумал Арун. Невыполнимо, если его попортят; невыполнимо, если его сведут с ума.

На протяжении всего этого король глазел на своего пленника. Когда этот варвар с достоинством выдержал больше боли, чем имел право сносить любой человек, он тоже рассмеялся, качая головой от недоверия и, возможно, удовольствия.

– Хватит! Хватит! – Он замахал руками. – Что за чудо! Не надо его портить. Но не давайте ему ни есть, ни спать, пока я не вернусь. Возможно, он станет покладистей.

Главный терзатель оторвался от своей работы, красный и потный.

– Да, господин, очень мудро прекратить сейчас; он бы скоро сломался.

Арун чуть не подавился слюной.

Но король кивнул, как будто это было правдой. На глазах Аруна он по-стариковски приподнял свое толстое брюхо с помощью кряхтенья и подставки на колесиках и, довольно насвистывая, ушел через соседний коридор.

Впервые за весь этот вечер Арун улыбнулся.

– Зовите стражей, пусть уведут его обратно, – сказал главарь терзателей, стягивая свой шарф и вытирая пот со щек.

Арун потрогал свои короткие метательные копья – ладони его были сухими, а руки уверенными теперь, когда замаячило насилие.

Нет, мысленно произнес он, выбирая свои мишени. Нет, я так не думаю.

ГЛАВА 8

Рока смотрел, как некая тень перерезала горло одному терзателю, затем швырнула стебель-копье, пронзив другого.

Оставив свою Рощу и свой ужин, он вернулся и наблюдал, щурясь в попытке понять, что он видит.

Вскоре до него дошло, что эта «тень» – просто мужчина в темной одежде, очень высокий и худой в сравнении с остальными. Все это время он был скрыт от глаз Роки, потому что стоял почти позади него, не двигаясь. Но кто он такой и почему атаковал, не имело никакого значения. Он убивал терзателей. А значит, он союзник Роки.

Букаяг наполнил яму их с Рокой притворными криками агонии, заглушая звуки умирающих людей, чтобы прикрыть атаку «призрака». «Призрак» перескакивал от человека к человеку, метая ножи и рассекая лица и глотки, оставляя лишь слабые страдальческие стоны и свежую кровь.

Рока вздрогнул от редкого чувства удивления. «Призрак» встал перед ним, воздев окровавленный нож, затем низко наклонился и перерезал веревочные петли на Роке. Закончив, он порылся в одежде трупов, найдя ключ от металлических оков, и не взял ни паузы, чтобы отдохнуть или посмаковать свою победу. В момент он освободил Року.

Букаяг встал. Он раскинул руки, хрустя шеей, пока Рока осматривал их. Его кожа выглядела кровавым месивом, а пальцы на ногах саднило, но по правде говоря, он был не сильно поврежден.

«Призрак» весьма изящно поклонился в пояс и протянул нож. Казалось, Букаяг не прочь был вонзить этот нож «призраку» в грудь просто для верности, но Рока воспроизвел жест поклона и взял клинок.

Он изучал взглядом плотно облегающую черную ткань, обтягивающую каждый участок тела мужчины, и во мгле даже Роке было трудно разглядеть темные глаза «тени». Казалось, его одежда впитывала темноту, и Рока восхитился материалом и хитростью, сделавшими это возможным.

«Призрак» приложил палец к своей маске там, где должен был быть рот, и мягко прошипел. Очевидно, «тихо» было универсальным жестом.

Рока кивнул, затем последовал за своим спасителем через одну из незапертых дверей. Он был босиком и старался идти крадучись, но его подошвы шлепали или хрустели о грязный камень пола независимо от того, как он ступал.

«Призрак» же, напротив, казался сделанным из воздуха. Его колени были согнуты, руки вытянуты вперед; шагал он как-то странно, как будто перекатывался вперед на краешках своей обуви – если крохотные полоски черной ткани на его ногах можно было назвать обувью.

Рока решил, что выглядит тот словно лис, выслеживающий свою добычу, и ухмыльнулся. Он вызвал в сознании многие образы грациозных охотников своей родины, которых повидал в степях, и это сравнение казалось подходящим.

«Призрак» провел его еще через множество дверей и наклонных проходов, скудно освещенных любопытными стеклянными свечами, и все время вверх. Призрак двигался медленно, но с уверенностью, дважды проходя через комнаты с трупами слуг, аккуратно засунутыми в углы или под столы.

А ты шустрый лисенок, подумал Рока, глядя на искусно перерезанные глотки и почти не видя следов борьбы.

Они продвигались все выше и выше, и наконец запахи крови и нечистот в воздухе сменились на ароматы приправ и стряпни. Рока слышал голоса и смех, лязг и кухонную возню, а призрак то и дело поднимал руку вверх и останавливался. В одну из комнат он вошел один, а когда вернулся за Рокой, шум изнутри прекратился.

Проходя мимо, Рока учуял свежую кровь. Она заглушила медью слабые нотки пота и мыла, и он мимоходом увидел двух юных женщин, соединенных смертью. Очевидно, этот лис прирезал их так же, как человек мог бы зарезать овец.

– И что с того? – прошептал Букаяг, словно раздраженный. У Роки не было ответа.

Комната за комнатой, зал за залом они продвигались вперед; все вокруг было сделано из идеально обтесанных квадратных камней. Рока наносил все это на свою мысленную карту, и этот их побег начал казаться таким легким, что он обругал себя за глупость. Они не увидели ни одного стражника, ни даже вооруженного слуги.

Вскоре в комнатах появились огромные цветные простыни, обрамляющие окна, за которыми виднелась наполненная туманом, безлунная ночь. Оконные проемы были слишком малы, чтобы пролезть сквозь них, и Рока с «тенью» двинулись дальше, огибая затейливые, с лощеной поверхностью столы и стулья. Богатейший зал в Аскоме был в сравнении с этим помещением хлевом.

Металлические и каменные статуи стояли на деревянных возвышениях рядом с фигурами полуголых женщин в натуральную величину или странных, звероподобных монстров. Раскрашенные изображения мужчин красовались на плоских бумажных поверхностях, развешанных почти на каждой стене, навязчивые в тусклом свете.

Несколько долгих секунд Рока только и мог, что стоять и глазеть. Мастерство исполнения всех этих вещей делало грубые идолы и резьбу его народа посмешищем и попросту не должно было существовать в том же самом месте, что и пленитель Роки.

«Охотится ли уродство на красоту? – задумался он. – Или она просто более заметна рядом с ним?»

«Призрак» вскинул руку и повернул голову, словно прислушиваясь. Прежде чем Рока успел что-либо обдумать, лис пришел в движение и, бросившись к стене, скрылся за одной из простыней.

Рока замешкался, так как не думал, что сможет двигаться столь быстро и бесшумно. Он услышал голоса, и в тот самый момент группа вооруженных юнцов завернула за угол из более ярко освещенного зала впереди.

Они остановились, вылупив глаза. Рока уставился в ответ.

Одного человека он узнал: зритель с арены. Его темные густые волосы были намаслены, а ярко окрашенная чистая одежда покрывала тело, непригодное для владения мечом. Остальные были воинами, облаченными в кожаные латы с маленькими клинками на бедрах и, возможно, ножами на поясах.

Момент оцепенения прошел. Мужчины выхватили оружие.

* * *

Арун стиснул зубы и удержался от проклятья. Он не учел присутствие принцев. У них не было никаких причин здесь находиться, и однако вот он, один из них. Ну, то есть не один, разумеется, поскольку принцы и подтирались-то вряд ли в одиночку, но и четверо телохранителей семейства Трунг – одни из лучших воителей в Пью.

Арун стоял за гобеленом, застыв на мгновение между порядком и хаосом, жизнью и смертью. Опять приходится выбирать свою ставку, и быстро. Варвар сделал выбор первым.

Без единого слова дикарь бросился в атаку. Все четверо телохранителей, не дрогнув, прыгнули вперед, заслоняя своего принца и обнажая кривые мечи.

По-прежнему не шевелясь, Арун моргал. Что за безумная атака! Это ведь не гладиаторы с тупыми ножичками, а обученные солдаты, выбранные среди тысяч других мужчин. Да варвара зарубят насмерть.

И все же Арун подобрался к ним, встав на расстоянии человеческого роста, затем высоко поднял руку и замахнулся ничтожно коротким ножом. Арун метнул его, и оружие пролетело через всю комнату далеко от мишени, над головами бойцов. На мгновение Арун чуть не зажмурился от боли за эту глупую, бездарную попытку.

Затем от удара железного клинка фонарь позади принца зашатался. Светильник упал с каменной подставки и разбился, пролив пылающий китовый жир на стену и наследничка. Воздух наполнился вонью рыбы, а затем горящих волос заоравшего в панике принца.

Двое бойцов тут же отвлеклись, чтобы помочь ему, отрезая полыхающий шелк и гася огонь голыми руками. Другие бойцы шагнули вперед с убийственными взглядами, а великан развернулся и побежал.

Арун наблюдал из теней, оставаясь в нерешительности, но ему показалось, он понял: великан не убегал. Как и на арене, у него имелась цель.

Рядом с окном висел еще один фонарь. Он отбрасывал одинокие тени, покачиваясь на ветерке безлунной, непроглядно черной ночи, и все взоры обратились к нему.

Гигант пересек комнату четырьмя огромными шагами, бросив короткий взгляд назад, на мужчин. Золотистые глаза его сузились, почти сияя в свете пламени, и он улыбнулся. Взмахом своей огромной руки он выбросил фонарь из окна. В отсутствие источников света воцарилась тьма.

Ночь наполнил тот самый ужасающий смех с арены, от которого снова встали дыбом волосы на затылке Аруна, и он низко пригнулся и открыл рот, применяя все хитрости для усиления звуков, раз уж его глаза стали практически бесполезны.

Он услышал, как вслепую шаркают охранники. Услышал, как великан, как будто небрежно, шагает через комнату. А затем – скрежет камня о камень и кряхтенье. Он покрутил головой взад-вперед, пытаясь понять, и, приготовив два ножа, бесшумно отступил от гобелена.

Тяжелые шаги пересекли комнату. Клинки со свистом рассекли воздух в тщетном ужасе, когда бойцы, судя по всему, сбились в кучу – возможно, чтобы случайно не убить друг друга. Принц все еще хныкал в агонии.

Арун вздрогнул, когда что-то огромное и тяжелое с хлюпаньем ударило о плоть и кости, а мужчины заорали в слепой панике.

Варвар снова засмеялся – теперь подобно играющему ребенку, но глубоким тоном взрослого.

Арун поморгал и решил, что догадался, вспомнив о трупе Трехпалого Брауна, брошенном через арену. Невесть как гигант поднял одну из статуй. Он швырнул ее, совсем как взрослого мужчину. Он задавил кого-то насмерть массивным куском Трунгова мрамора.

Бойцы отреагировали так, как отреагировал бы любой здравомыслящий человек, застрявший во тьме наедине с гигантским, чудовищным убийцей. Они бросились наутек. От стены отразился панический топот, вскоре прерванный кряхтением, глухим стуком и звуками расправы.

Арун двинулся наперерез врагам – он знал, в какой именно зал они побегут. Низко пригнувшись, он пронесся по комнате и выждал, затем схватил первого попавшегося и потянул его на пол. Меч со звоном упал на плитки, а бывший монах схватил своего противника за оба предплечья и повалил его плашмя. Он дергал и выламывал суставы до тех пор, пока не хрустнула кость, провел ножом по горлу мужчины, а затем удерживал, покуда тот не перестал сопротивляться.

Его обдало волной воздуха, когда что-то громадное промчалось мимо. На мгновение он только подивился, как этот великан мог бегать так быстро без света. Но «как» ничего не меняло; все, что имело значение – это то, что он мог.

Арун встал и последовал за ним к тусклому свету, сулившему безопасность в зале по соседству. Дикарь уже поймал и убил последнего бойца. Одной массивной ручищей он прижимал к стене наследного принца, а в другой держал светильник.

У его ног растекалась лужа крови от обезглавленного трупа, рядом валялся кривой клинок. Лицо великана почти касалось лица его жертвы – его яркие глаза пристально смотрели, пока он сдавливал шею принца. Он шептал слова, которых Арун не мог расслышать и, вне всяких сомнений, все равно не сумел бы понять.

Умирающий наследник таращил глаза, его ноги болтались над каменным полом. Он лупил и молотил по своему убийце, но попытки были тщетными. Его глаза закатились, язык вывалился наружу, а к насыщающим воздух запахам крови и рыбы добавилась вонь его мочи. В зале и коридоре стало тихо.

Опасный варвар больше не смеялся. Его челюсти сжались, глаза изучающе смотрели перед собой, тело застыло в напряжении. Он уронил мертвого принца, как будто забыл, зачем вообще его держал, и его лицо утратило всякое выражение. Затем он поглядел прямо на Аруна – хотя там, где стоял бывший монах, царила почти кромешная тьма – и указал в конец зала, как бы спрашивая: «Вон туда?»

Арун рефлекторно кивнул, и каким-то образом гигант увидел и это.

Возможно, он демон, подумал Арун с содроганием, или злой дух во плоти человека, или бастард иноземного бога. Но это не имело никакой разницы; теперь было уже слишком поздно отступать.

Арун, как и прежде, сопровождал варвара дальше, сперва по коридору, затем в комнату над отвесной высокой стеной. Это была одна из многочисленных ловушек короля – фальшивая спальня, предназначенная для заманивания наемных убийц или размещения гостей, которых он собирался убить втихаря. Но этой ночью снаружи не было охраны – только пятьдесят футов шелковой веревки, привязанной к одному из немногих окон, достаточно больших для человека.

Арун спустился первым. Варвар барахтался и, казалось, не доверял веревке, но овладел своим страхом и как-то диковинно спустил себя вниз, почти не задействуя в процессе свои ноги.

Они пересекли ров на деревянных досках, чтобы не угодить к пираньям; налегая грудью, Арун греб единственным веслом и жестами приказывал дикарю избегать воды. Затем они поднялись по лестнице бастиона к наружной стене, прокравшись мимо пустующего поста еще одного подкупленного стража, и спрыгнули на кучу одежды.

Гужевая кибитка, запряженная двумя мужчинами, ждала, как было велено, и пара беглецов без единого слова забралась внутрь. Арун обеспечил достаточно места для сидения, а также приготовил рис и воду в глиняных чашах и свободные тканевые покрывала, достаточно большие даже для великана.

Мы почти на свободе, мой друг, мысленно сказал он, заметив, что варвар с вожделением взглянул на еду, но не притронулся к ней.

Ты позволишь мне увезти тебя через море, или ты демон, посланный искусить и уничтожить меня? А ежели нет, вознаградит ли богатейший человек в Пью мою авантюру?

Арун понимал, что должен быть в восторге. Пожалуй, он стал первым человеком на островах, освободившим узника из тюрьмы Трунга – первым человеком за тысячу лет, забравшим то, что хотел, из королевского дворца и выжившим.

Какова бы ни была награда, что бы ни случилось дальше, люди сотню лет будут шептаться о ночном воре, который украл великана.

И однако в этот момент своей славы он слышал только смех убийцы; он думал только о том, как ужас гиганта превратился в ликование, словно что-то мгновенно переключилось посреди хаоса и крови. И Арун почувствовал тот же страх и трепет, которые он так хорошо знал, когда ставки были высоки, когда жизнь и смерть казались одним и тем же. Он посмотрел в ночь, на пролетающие мимо здания со спящими в них горожанами и их простыми жизнями, и улыбнулся без сожалений.

ГЛАВА 9

После успешного побега Рока с его новоявленным благодетелем отправились на побережье. Букаяг хотел заполучить его голову.

– Давай убьем его и заберем его корабль, – пробормотал он, когда человечек погрузил их на странное, с одним ветрилом, обтекаемое плавсредство из разрозненных частей, как-то скрепленных и связанных вместе.

Рока вздохнул.

И что потом?

– А потом мы свободны. Мы уже бывали вне закона.

Не здесь, возразил Рока. Не в этой местности, где мы ничего не понимаем. Где мы спрячемся? Я не увидел ни лесов, ни гор, ни равнин. Нам надо набраться терпения.

Призрак – вернее, «Орун», как тот себя называл – попробовал говорить с Рокой во время поездки. В этом он оказался сообразительней бывших тюремщиков, показывая руками на себя или на другие вещи и повторяя одно и то же слово, пока Рока не произносил его в ответ. Рока даже сумел назвать ему свое имя.

Эти беседы добавили в коллекцию Роки еще больше новых слов, а нескольким старым придали определенность. Конечно, понимал он больше, чем делал вид, но Букаяг был прав, не слишком-то доверяя. Независимо от того, кто этот человек и каковы его мотивы, он уж точно рискнул своей жизнью не из альтруизма, и он уже наглядно проявил свой талант к убийствам.

Куда ты увозишь меня, Призрак-лис? И стану ли я там снова пленником?

Трудно было вообразить какое-либо место хуже, чем гладиаторские ямы, но в этом странном новом мире жестокости и райской благодати ничто не удивило бы его.

А пока он не мог ничего сделать. Взамен он смаковал воспоминания о дворце, пристально изучал ночное небо, море и ладью под собой. Он рассмотрел, что ее «главный» корпус неглубокий, длинный и тонкий, а с обеих сторон имеются два еще более плоских «малых корпуса». Паруса выглядели совершенно не ограниченными каркасом – абсолютно свободные под ветром, удерживаемые только сложной системой канатов.

А уж скорость!

Оказавшись на открытых волнах, Рока и его новый спутник устремились в полет по воде, идя по морю на сильном ветру быстрее, чем Рока мог себе вообразить. «Малые корпуса» придавали простор и равновесие, имитировавшие волны, однако почти взмывали над водой под напором ветра, так что сопротивление было незначительным.

Видишь, как многому нам предстоит научиться? Рока указал пальцем, чувствуя, что его брат на самом деле не ценит великолепие корабля. Мы не выживем без подобных знаний. Мы должны быть осторожны, пока не освоим эту местность.

Букаяг помалкивал, так что Рока закрыл глаза и привстал, чтобы ощутить прохладу ночного воздуха. Даже после захода солнца в этих широтах было жарко, и вопреки своему давнему стремлению к более теплому миру, чем его родина, он обнаруживал, что ему трудно переносить духоту. Его кожа все время блестела от пота, и каждый вдох давался с трудом, как будто Рока дышал через влажную ткань. Он лишь успокаивал себя, что сейчас лето и жарче всего.

По мере того, как образ суши все больше и больше таял вдали, Рока чувствовал себя неприятно стесненным и беспомощным. Он едва умел плавать, а никаких других лодок здесь не видел. Когда настало утро, земля полностью исчезла. Голубая, спокойная вода простиралась вокруг до самого небосвода, а солнце палило с тихой яростью, которой Рока никогда не знал.

Они с «тенью» поочередно прятались под просмоленным навесом, а их ладья продолжала двигаться с попутным ветром, устойчивым, хотя и слабым. Но когда солнце снова зашло и опять показалась земля, новый друг Роки огляделся по сторонам и потер пальцы, будто взволнованный.

Новое побережье было усеяно множеством других лодок. Длинный, плоский берег и признаки присутствия людей напомнили Роке об Аскоме, но здесь он увидел огромные деревянные здания, рукотворные каменные стены, встроенные в море, и плавучие причалы, которые тянулись на немыслимую длину. Он завернулся в ту странную, тонкую ткань и сгорбился, скрывая свою кожу и габариты, насколько мог.

Они причалили как можно дальше от оживленного порта, но и там поджидали люди. «Орун» отцепил от ладьи одну доску. Из-под нее он вынул коробочку, издающую позвякивание металла, и вытащил несколько круглых кусочков, быть может, серебра, прежде чем спрятать ее под одежду. Он переговорил с мужчинами и, по-видимому, заплатил им, после чего жестом пригласил Року следовать за ним по истертой каменной тропинке, ведущей прочь от побережья.

Влажные, соленые ароматы моря вскоре сменились запахами людского поселения. У Роки заурчало в животе от благоухания готовящегося мяса, и он заметил, как вдалеке поднимается дым. Но ничто не могло подготовить его к увиденному.

Они взобрались на крутой холм, поднимавшийся от берега, и впереди раскинулся город – более обширный, пестрый и красивый, чем всё, что когда-либо видел Рока. Здания простирались в организованном беспорядке до горизонта во всех направлениях, а в их общем сердце расположилась огромная каменная крепость.

По внешнему виду он затруднялся определить, что это за постройки. У некоторых были многоярусные крыши из цветной черепицы, уложенные друг на друга, как если бы лесной полог рос кверху прямыми слоями. Между ними вились улицы из плоского камня, полностью скрывавшего землю. А повсюду вокруг и внутри этих зданий кипела жизнь: маленькие смуглые островитяне входили и выходили, стояли на балконах и высовывались из окон – теснились на каждом кусочке камня и древесины, насколько мог видеть Рока.

Дети, которых он разглядел, были упитанными и здоровыми. Они смеялись и бегали по высокой траве вдоль дорожек, ведущих в город, или под сенью деревьев с грубой корой и ветвями, отяжелевшими от сочных зеленых листьев, похожих на ковши. В своей Роще Рока упал на колени в неприкрытом восторге.

Даже в истинном мире он остановился поглазеть. Мужчины затараторили и замахали ему, чтобы он шел вперед, но Рока их проигнорировал. Он наклонился и зачерпнул рукой мягкую черную почву, зная: в Аскоме за такую землю будут сражаться каждый вождь и каждая матрона, доколе кровь тысячи сынов не окрасит ее в багрянец. Но здесь на это богатство, как видно, в основном не обращали внимания. Его закрывали сорняки и выложенная камнем тропинка.

О, мама, подумал Рока. Вот он, обещанный рай. Это мир за пределами нашей мерзлой пустоши. Это конец бесконечному кошмару. Ты была права. Как и твои предки.

Сдерживая слезы, он размышлял о своей цели – сначала только выжить, и отомстить, и оправдать жертвенность святой женщины, которая отдала собственную жизнь, чтобы спасти своего сына. Всю жизнь он цеплялся за эту мысль с отчаянной потребностью – еле-еле держался за опасный утес, свисая с его края. Но, возможно, больше нет. Возможно, здесь, за бескрайним морем, лежал ответ на разрушенную жизнь.

О Бэйла, прекрасная Бэйла, ты верно поступила, что спасла меня. В том, что я сделал, есть смысл. Рай существует. И твой сын его нашел.

Лишь когда он почувствовал, что способен унять дрожь, Рока встал и снова последовал за мужчинами, прекрасно зная, куда они его отведут.

Они прошли мимо играющих детей, мимо юных женщин, несущих корзины к берегу или реке, протекающей через центр города. Они прошли мимо тысяч людей с окрасом кожи от светло-коричневой до глубокой черной, и Рока сутулился, насколько мог, и старался прятаться, но все равно привлекал взгляды на каждой улице.

Казалось, толпы людей сдавливали его тело, как чересчур тесный спальный мешок. Чтобы отвлечься, он прилежно старался подмечать всё подряд: откровенную, яркую одежду; странные формы зданий; растения, развешанные в качестве украшений. Он подметил, что никто из этих людей не носил оружия, даже мужчины. Он подметил, что никто не выглядел испуганным несмотря на то, что вокруг незнакомцы, и задался вопросом: неужели у них нет бандитов и преступников, а мужчины даже не дерутся в поединках?

К тому времени, когда они пересекли часть города на своем пути, Рока считал себя готовым войти в очередной военный форт и смело встретить то, что воспоследует. Но когда впереди нависли огромные серые стены, его шаги замедлились, а его брат зашипел.

За этими стенами будет еще один каменный воинский домина, еще один король и еще одна арена, со всеми теми же капканами, цепями и застенками. Букаяг размял кисти рук.

– Меня не запрут больше, братец. Не пока я еще могу дышать.

Рока чувствовал примерно то же самое, но какой у них был выбор?

Теперь и «Орун» замедлил шаг. Он проследил за взглядом Роки и, казалось, понял. Он вытащил из-за пояса маленький меч и, как тогда в яме, наклонился, держа клинок так же, как сам Рока, когда преподносил вождю аскоми рунный меч.

Букаяг вздохнул и стиснул их общие челюсти. Но после долгого, напряженного ожидания взял клинок и больше не беспокоил Року.

В этом месте может быть иначе, успокоил Рока. Мы не будем есть или пить, пока не удостоверимся – а если придется, мы будем драться, чтобы спастись, или умрем. Это я тебе обещаю.

Вопреки своим словам он обнаружил, что потеет, и не только от жары. Умирать он не хотел – не сейчас, больше нет. Он хотел узнать любую истину, которую могла предложить эта новая страна, исследовать эти чуждые умы в поисках любой крупицы знаний и решить, стоит ли все-таки мир того, чтобы его спасать.

Он не сможет сделать это, убивая рабов на потеху толпе или позволив какому-нибудь новому королю ободрать его плоть в камере пыток. И все больше и больше он убеждался, что не сможет добиться успеха без Букаяга.

ГЛАВА 10

Арун все никак не мог унять дрожь в руках. Все дело было в ожидании, в неопределенности. Он загодя отправил сообщение своему покупателю перед тем, как покинуть город Трунга, но от аристократии не следует ждать никаких гарантий.

Люди, встретившие на причале, по крайней мере подтвердили интерес к товару. А теперь Арун был во власти города, и его добычу могли взять за бесценок, а то и вовсе даром. И все же он осмелился надеяться. Молодой король слыл рассудительным и честным, а значит, он – наилучший выбор.

Но в то время, как «Рока» ждал у входа в замок, Арун обругал себя за тупизну. Ну еще бы – эта крепость пугает его, понял он. В одной такой он только что подвергся пыткам и дрался словно пес!

И все же им придется войти внутрь. Всю дорогу от порта за ними следили, и не было никаких сомнений в том, что случится, стоит им бежать. Арун подумал, что сам он, возможно, сумел бы удрать, затерявшись в толчее и переодевшись, или срезав путь через дома и проулки. Но не великан. Нет, этот огромный, странный парень целиком и полностью загнан. Поэтому Арун и вручил ему свой меч, и это, по крайней мере, заставило дикаря пошевелиться.

Они вошли во внешнюю крепость, где у каждых ворот каждого участка стены стояли будки пропуска. Часовые таращились, но пропустили гостей к неформальному рынку внутри. Арун вскоре увидел, как «простые» люди прячут мечи, а остроглазые «торговцы» сбывают скудный товар по завышенным ценам. Под ногами путались мальчишки-попрошайки, шаря повсюду руками, словно ища упавшие монеты с побрякушками, но в реальности явно чтобы украсть клинок-другой.

Арун отдавал себе отчет: каждый шаг вел его все дальше в искусно сработанный капкан – лабиринт смерти, сконструированный острым умом параноика.

Минуя внутреннюю крепость, визитеры прошли через боковой вход во дворец. Там оказалось больше стражников, но никто не задавал вопросов, и Арун с Рокой шагнули во внутренний двор, превращенный в сад. Здешние слуги подстригали и без того идеальные кусты или подметали веерными метлами дорожки, лишенные пыли. Никто не смотрел на двух гостей и не заговаривал с ними – только пожилой мужчина с прилизанными маслом волосами и подстриженной козлиной бородкой:

– Пожалуйста, пройдите сюда.

Арун уловил напряженные, грозные движения своего спутника и задумался, не почуял ли опасность и великан, способный в любой миг запаниковать, выхватить свой новый меч и прорубить кровавую тропу обратно к морю. Но Арун скрыл свои опасения. Он улыбнулся и указал рукой вперед, используя всю свою волю и навыки, чтобы быть спокойным, как стоячая вода. Гигант кивнул.

Они проследовали за стариком-дворецким в мраморный зал, а оттуда к двери со створками из мангового дерева и в комнату за ней.

А там восседала на троне женщина, красивее которой Арун не встречал.

– Благодарю, Хина, ты можешь идти, – молвила она мягким, но уверенным голосом.

Арун почувствовал сомнение старика и не винил его. Кем бы ни были эти двое мужчин, заявившиеся к его хозяйке, они безусловно представляли опасность. И все же дворецкий молча ушел, и они остались, похоже, втроем. Арун полюбопытствовал, не прячется ли за шторами или фальшивыми стенами охрана, и не в шаге ли он от смерти.

– Тебе повезло с выбором времени, Удавка, – молвила знатная дама. – Король только что поприветствовал еще одного законного сына. Он в великодушном настроении.

Арун низко поклонился, сверкнув своей самой очаровательной улыбкой.

– В таком случае я доволен, сударыня.

Она склонила голову набок, обнажив стройную бледную шею.

– Не стоит. Именно поэтому вместо него здесь я, а мне великодушие чуждо.

– Если все, что я получу, – дар вашей красоты, сударыня, это станет мне более чем достойной наградой.

Женщина засмеялась, хотя веселье не коснулось ее глаз.

– Забей на мою красоту, пират. Покажи мне твое чудовище.

Арун поклонился и жестом велел Роке снять капюшон. Выражение золотистых глаз парня было нечитаемым, но он подчинился.

К чести женщины, она не утратила самообладание, рассматривая Року.

– Он не совсем альбинос, так ведь? Мы можем с ним поговорить?

– Нет, сударыня. Думаю, что нет. Я перепробовал несколько диалектов Пью и пару-тройку материковых языков.

Она нахмурилась.

– Тогда какой от него прок?

– Он очень умен, сударыня. Вероятно, есть лингвисты, которые смогут помочь.

– Лингвисты стоят денег. Ты принес мне бесполезные расходы. – Ее взгляд скользил вверх и вниз по высоченной, широкой фигуре дикаря. – Он, верно, ест как бык.

– Полагаю, что так, сударыня. Но у этого быка есть рога. Я видел, как он убил пятерых ветеранов Халинской ямы в одиночку, используя лишь тупой нож и свои руки.

Дама пожала идеальными обнаженными плечами и скрестила длинные, гладкие ноги.

– Значит, он опасен и неуправляем. Больше расходов. Я не думаю, что он мне нужен.

Арун поклонился, счастливый сыграть в обряд торга.

– Я понимаю. Прошу меня простить за то, что отнял ваше время. Мы повидаемся с другой семьей.

Темно-карие, почти черные глаза женщины сверкнули, затем она рассмеялась. Звук был резким и высокомерным.

– О, я оставлю его себе, пират. Я просто не уверена, что он мне нужен или что я заплачу за него. Быть может, я вскрою его уродскую башку и успокоюсь.

Челюсть Аруна сжалась, и он сделал некоторое усилие, чтобы расслабиться. Очевидно, это была игра другого рода. Но пираты играли в такие игры, и к этому он тоже привык. Он шагнул вперед, но все так же улыбался, выжидая, пока она не встретилась с ним взглядом.

– Я с радостью убью тебя сейчас же и умру, прежде чем позволю меня ограбить.

Ее слова повисли в воздухе, и Арун приготовился услышать свист первой стрелы, готовый прыгнуть и сделать в точности то, что обещал. Дама перевела взор с одного его глаза на другой и улыбнулась.

– Мне нравится твоя храбрость, пират. Ты и твое чудовище можете остаться на ночь здесь, во дворце. Я обговорю твою оплату с королем. Это приемлемо?

Арун отступил назад и поклонился, зная, что это будет самая опасная ночь в его жизни.

– Более чем. Вызвать улыбку на устах, подобных вашим, – достаточная награда, сударыня.

Удовольствие отразилось на ее лице, и она откинулась на спинку своего трона, гибкая, как охотничья кошка, однако ничего не сказала.

– Не откажете ли мне в удовольствии узнать ваше имя, сударыня? И я хотел бы лично поздравить короля с рождением сына, если позволите.

При этих словах радость аристократки, похоже, исчезла, и Арун испугался, что сплоховал.

– Какой ты учтивый для пирата, – молвила она, вставая, чтобы пересечь комнату. – Но мне надоел этот фарс, бывший брат чинга. О да, я прекрасно знаю, кто ты. Уразумей же вот что: я – принцесса Кикай, сестра короля, и отныне я твой повелитель. Я – всё, что стоит между тобой и смертью. Скоро ты познакомишься с моим братом, и возможно, твоя любезность спасет тебя. Когда будешь восхвалять имя новорожденного принца, можешь называть его Ратама Кейл Алаку.

ГЛАВА 11

МЕЗАНСКИЕ ХОЛМЫ. МАЛВЕЙ – ГОЛУБОЙ ГОРОД.

1580 ГОД П. П. НАСТОЯЩЕЕ

Оско, третий сын Харкаса и Посвященный воин Мезанских холмов, придерживался «техники десяти тычков». Исполнять супружеский долг, конечно, было важно, но хотя секс требовался для здоровья и рождения детей, Оско старался не слишком-то им наслаждаться.

И все-таки… он не мог удержаться от того, чтобы не смотреть на сильные, рельефные черты лица и плеч своей жены или ощущать ее гибкое тело под своим. Он отсутствовал так долго, что знал: если посмотрит в ее темные глаза или поцелует ее, то пропадет.

Лига исправно стонала. Она выполняла свой долг, чтобы оберегать честь мужа, как делал и он сам. Это она предложила им быстренько спариться, потому что за Оско должен был вскоре прислать его отец, и он мог умереть, прежде чем они встретятся снова. Она всегда была мудрой и практичной. Идеальная жена, не считая ее красоты.

– Ты в порядке?

Оско вздрогнул от ее вопроса, но тут заметил, что у него идет кровь из небольшой раны на ноге и пачкает простыни.

– Ерунда.

Он снова посмотрел на стену. По правде говоря, он был изнурен и изранен после многодневного трудного марша, и Лига прилагала незаметные старания, чтобы подмахивать и помогать с «тычками». Она всегда точно знала, что нужно.

Большинство знатных девушек Мезана выходили замуж в четырнадцать, но Лига была восемнадцатилетней и почти жрицей, когда к ней посватался Оско. Ее семейство – Хиртри – пришло в восторг, не ожидая, что кому-либо хватит смелости или, возможно, дерзости взять ее в жены. И это правда, что ее красота вызывала у Оско похоть – по крайней мере за то короткое время, что он провел с ней в Малвее. Но в действительности его по-настоящему возбуждали ее дисциплина и преданность. Чем меньше она пыталась его соблазнить, тем больше он ее уважал; а чем больше он уважал ее, тем труднее было ее покидать.

Но для Оско из Магды, сына Харкаса, трудностей не существовало. Он молча закончил, встал с их маленькой жесткой кровати, которую так редко делил, и оделся в штатское.

– Принеси жертву этим вечером и помолись о рождении дочери. Нашему народу понадобится больше детей.

– Да, супруг. Все подготовлено.

Он остановился и обернулся к ней, думая: Ну еще бы.

Дом также был безупречен – слуги ожидали, чтобы приветствовать Кейла и отца Оско; на кухне все было готово к застолью; у Лиги имелись резервные планы на случай, если встреча состоится в другом флигеле, а также воины, готовые убить гостей Оско, если потребуется, и средства для десятка других вариантов.

– Ты умница, жена, как и всегда.

– Я исполняю мой долг, супруг.

Она произнесла это без спеси, без фальшивой скромности. Оско позволил себе улыбнуться. Он подавил соблазн протянуть руку и прикоснуться к ее прекрасному лицу или коротким черным волосам, и видел то же вожделение в ее глазах. Но она не потянулась к нему.

Идеальная жена.

– Если я умру, – сказал он, надеясь, что его слова передают глубину его уважения, – моя семья найдет тебе нового мужа и ты получишь из моего имущества столько, сколько я смогу тебе дать.

Она поклонилась в точности как подобает, с естественной стыдливостью прикрыв рукой грудь. Больше слов не требовалось.

* * *

– Добро пожаловать, принц Ратама.

Кейл улыбнулся и поклонился отцу своего друга в манере Пью. Асна изобразил свой нелепый реверанс.

Как только их поприветствовал господин Харкас Магда – Градоначальник в этом году, – Оско отправился «навестить свою жену».

Кейла не удивило, что его друг не упоминал о ней во время их пребывания в Нандзу, Имперской Академии Нарана, и все-таки он питал недоверие к своему зачастую двуличному соратнику, поэтому отправил собственный дух вслед за сыном, пока его тело улыбалось отцу.

Асна меж тем изогнулся в нелепом поклоне; его рука вскинулась вверх, затем снова легла на бедро. Брови генерала приподнялись.

– Мы нечасто видим кондотийцев тут, в холмах. По крайней мере, со времен войны.

Под этим господин Харкас подразумевал войну с Наранской империей – войну, в которой наемники вроде соплеменников Асны помогали разорять посевы Мезана и грабить мезанских торговцев, пока весь народ едва не умер с голоду и в конце концов не сдался.

– Если как говорил мой дедуля, о сильный лорд, их часто не видно во время войны. Это была проблема, да?

Кейл затаил дыхание, а Харкас пялился в упор. Он оказался точной копией Оско, и мимикой обладал почти столь же скупой.

– Мы приготовили угощение, принц Ратама. Прошу. – Он простер длань в сторону невзрачного каменного зала позади.

Кейл с гораздо большей охотой развернулся бы и немедленно ушел. Его народу и семье нельзя было терять времени, но он знал: такая грубость нанесет оскорбление, а он нуждался в этом человеке и его солдатах.

– Благодарю вас, господин, – поклонился он снова, – конечно, я останусь.

Кейл был весьма рад кланяться, ибо это позволило ему скрыть свое удивление. Дух его проследовал за Оско вверх по лестнице в спальню, и обменявшись примерно пятью вежливыми словами, Оско и его жена – очевидно, и впрямь настоящая – разделись и залезли на кровать.

Когда начались прикосновения, дух Кейла убежал оттуда, но принц почувствовал румянец на щеках и поборол ухмылку. Никак скучал по ней, друг, вон как тебе невтерпеж – не такой уж ты и сдержанный, как думаешь.

Харкас и его свита из молчаливых гвардейцев, стуча тяжелыми ботинками по серым коридорам, привели Кейла и Асну в большую квадратную комнату, заставленную простыми деревянными столами и скамьями. Около пятидесяти мужчин и мальчиков нескольких поколений заполняли сиденья, держа спины прямыми, как замковые стены, и тихо разговаривая. Они мгновенно умолкли и встали, вытянув руки по швам, устремив глаза на голый камень стен.

– Садитесь.

Харкас первым подчинился собственной команде, заняв свободное место на скамье без спинки за столом, ничем не отличавшимся от остальных, и жестом велел Кейлу сделать то же самое.

– Мы здесь все равны, – объяснил он, – но я первый среди равных.

К «более равным» Кейл уже вполне привык с тех пор, как попал на континент. Ему была неприятна подобная фальшь, ведь каждый присутствующий и так сознавал иерархию. На островах люди были гораздо прямолинейными со своей «табелью о рангах».

За столом завязалась учтивая беседа, и дух Кейла прислушивался. На своем родном языке мужчины обсуждали свои дома, детей и боевую подготовку; никто не обмолвился об их гостях или о «чуде», которое Кейл сотворил снаружи.

– Козлятину любишь?

Кейл моргнул и вежливо улыбнулся хозяину дома. Слуги принесли круглые металлические подносы с простым коричневым рисом, чечевичным супом и мясом без подливы.

– Никогда ее не пробовал, генерал – уверен, мне понравится.

Мужчины сами клали еду на тарелки, и Кейл поступил так же. Он съел пару кусочков под пристальным взглядом хозяина. Мясо было сухим, как песок, и по вкусу напоминало древесный уголь.

– Очень вкусно, спасибо.

Мужчина небрежно улыбнулся.

– Наши повара избегают избытка приправ – тем самым чувствуешь вкусовые качества мяса и процесс готовки.

– Мм, да. – Кейл добавил немного воды в свой пересохший рот.

– Итак, скажи мне, – заерзал Харкас, до сих пор не притронувшийся к еде. – Смогут мои люди сокрушить Наран твоими чудесами, принц Ратама?

Кейл проглотил очередной кусок, умудрившись не поперхнуться. После стольких месяцев наранского занудства и нескончаемого пустозвонства он был не готов к такой прямоте. Но она была, можно сказать, глотком свежего воздуха.

– Возможно.

Король, или генерал, или «Градоначальник» даже бровью не повел.

– И ты можешь нас научить? Сколько потребуется времени?

Кейл снова сглотнул и ощутил неподобающий позыв ко рвоте.

– Да, могу. Но сколько времени это займет, я не знаю.

– Тогда просто навскидку, пожалуйста. Несколько месяцев? Год?

Продолжая жевать, Кейл осознал, насколько он голоден. Он нашел применение флотским привычкам – набивал рот едой и разжевывал, не замечая вкуса. К тому времени, когда принц готов был как следует поговорить, вошел Оско и занял пустое место, с другой стороны от него.

– Каждая стезя индивидуальна, господин, – объяснил наконец Кейл. – Не могу точно сказать, но успех должен проявиться через месяцы, не годы.

Харкас кивнул, хотя и остался непроницаем. Видимо, он нашел такой срок удовлетворительным, подумал Кейл, но кто их разберет, этих людей из камня.

– Как ты быстро, – прошептал Кейл и приветствовал друга улыбкой. Трудно было сказать наверняка, но генеральский сын казался весьма собой довольным. – Это был не комплимент.

Кейл ухмыльнулся, увидев, как дернулась бровь его друга, но его самодовольство вскоре улетучилось, когда он почувствовал, что его тело потеет в районе желудка. Он мужественно не спасовал, игнорируя жар на лбу, и съел еще несколько кусочков. Он попробовал суп, но почувствовал только соль, а вдобавок тот оказался столь густым, что нисколечко не прогнал сухость во рту.

– Мне кажется, меня сейчас стошнит, – сказал он тихо.

Брови Оско в тревоге приподнялись.

– Неблагоразумно и чрезвычайно постыдно. Пересиль.

Кейл вздохнул, постаравшись не закатить глаза и не выругаться. Он поглядел на Асну, который смотрел на собственную еду с нескрываемым презрением и до сих пор не притронулся к ней. Он покачал головой, когда заметил свирепый взгляд Кейла.

Гребаный народ холмов, подумал он, и гребаные кондотийцы. И гребаные козы. Это ужасно.

Он сразу же раскаялся, что подумал о козах. Проведя ладонью по лицу, он обнаружил, что вспотел больше, чем предполагал. Он потряс головой и заметил, что перед глазами повело, а затем начало расплываться, пока ему не стало трудно сидеть выпрямившись.

– Ты в порядке?

Голос Харкаса. Теперь в нем что-то слышалось, какое-то притворство. Или это был страх?

– Воды. Еще воды.

Кейл почти не ощущал свой рот, словно тот онемел. Моргая затуманенными глазами, он взглянул на хозяина дома, и его нутро похолодело. На ум пришли слова отца.

«Королевские особы никогда не должны доверять слишком поспешно, – сотню раз говорил тот своим сыновьям. – А если возможно, не доверять совсем. Особенно друзьям и союзникам, особенно когда те кажутся безвредными».

Кейл рассмеялся бы, кабы его не тошнило. Это отрава! Его пытаются убить. Такая мысль даже не пришла ему в голову.

Он полюбопытствовал, что сказал бы Фарахи, если бы узрел его сейчас. Он вообразил себе квадратное суровое лицо, поджатые в презрении губы. «Ты считал меня жестоким параноиком, а теперь посмотри на себя. Доверчивый дурак. Ходячий труп».

Кейл вскочил на ноги, раскидывая еду и тарелки; глиняная миска супа вдребезги разбилась об пол. Его конечности ослабли, дыхание стало затрудненным. Другие мужчины кричали, но эти звуки внезапно почудились далекими и слитыми воедино. Они не имели значения. Значение имела лишь отрава.

Как она убивает? Да ты же слышал столько раз! Треклятые скучные гувернеры, глупая растраченная юность!

По-видимому, он проглотил этот неведомый яд, и его язык онемел, но не распух; горло не горело, хотя и оно тоже казалось онемевшим. Кейл знал, что иногда можно ослабить воздействие яда и выжить; можно извлечь его из раны; можно пустить кровь или принять противоядие.

Он сжег свои мысли и наблюдал за собой глазами своего духа, задыхаясь и покачиваясь на ногах. Он понял: что бы это ни было, оно действует слишком быстро. Оно уже убивало его. Он ожидал, что вскоре яд парализует ему сердце и легкие, как уже произошло с его ртом, и его дыхание остановится, кровь застынет и свернется, как жижа в канаве. И тогда он умрет.

Только вот умереть он не мог. Не сейчас. В нем нуждались люди. Нуждалась Лани.

Он распахнул окна в своем «доме духа» – воображаемом месте, которое олицетворяло контроль Кейла над собственным разумом. Он создавал чистый холст ночи на тихом белом пляже, пока весь мир не превратился лишь в текущее мгновение, и неподвижный воздух вокруг Кейла, и ощущение его ступней на камне.

Важно, почему я это делаю.

Этот урок хорошо преподал ему в одном Батонском монастыре один гнусный старый монах. Кейл закрыл глаза, зная, что кроме него самого никто не спасет Пью. Кроме него самого никто не станет использовать Божьи чудеса, чтобы сделать мир лучше.

И да: он может и опоздать; может и потерпеть неудачу. Но не сегодня. Не раньше, чем он сделает хоть что-то и поможет хоть кому-то.

Он потянулся со всех сторон к нитям энергии, из которых состоял мир. Одни мерцали в воздухе, другие вращались вокруг мужчин за столом, еще больше их скапливалось под землей или высоко над нею – более труднодоступные, но почти безграничные по силе. У Кейла не было времени, он должен был поторопиться.

Он ухватился за воздушные нити и потянул за каждую чашку, за каждую миску, за каждый стакан, высасывая жидкость в воздух и притягивая ее к своему телу. Вода парила и текла, подобно речушкам, которые, достигнув Кейла, вливались ему в рот, глаза и нос, чтоб затопить распространявшуюся порчу.

Тарелки и мужчины разлетелись в стороны, когда воздух замерцал от потоков жара, а вскоре Кейл увидел, как дыхание людей туманится в холодном воздухе.

Он смотрел, как его глаза и уши начали кровоточить, и кровь текла наружу одновременно с тем, как вода вливалась внутрь. Его тело, корчась в агонии, содрогалось, раз за разом пытаясь исторгнуть скверну. Люди вокруг него попятились – все, кроме Асны, который подошел ближе и обнажил свой меч.

Кейл не знал, намерен ли тот защитить или убить, но ничего не мог поделать.

Онемение, что овладевало его телом, начало слабеть, сменяясь огнем. Когда это ему надоело, Кейл высвободил жидкость, и его тело принялось блевать, извергая воду вперемешку с козлятиной, чечевицей и кровью.

Он подался вперед, водрузив руки на стол и опершись лбом на ладони, делая глубокие вдохи, готовый хоть сейчас разорвать своим духом на части всех и всё, что посмеет приблизиться. Наконец, он поднял голову и посмотрел собственными глазами.

Мужчины прислонились спинами к стенам, некоторые разинули от ужаса рты. Асна застыл в боевой стойке, готовый убивать, но его глаза и меч были обращены к людям холмов.

Кейл резко опустился на свое сиденье. Он посмотрел на собственную кровь, стекающую на пол, и ощутил, что она размазалась по его лицу. Он сглотнул боль, пронзавшую его нутро и саднящее горло.

– Позвольте сказать откровенно. – Его голос звучал слабо и хрипло, поэтому Кейл усилил его и донес до слуха каждого мужчины, как это было во дворе Нандзу, возможно, сделав его немного более угрожающим, чем намеревался. – Эта ваша козлятина – такая гадость.

ГЛАВА 12

Происшествие было странным – возможно, гротескным, – но ярость Оско взяла верх.

– О чем ты думал, отец?

Разум затопили воспоминания о том, как его отчитывали в детстве – когда Оско сидел в кресле, уставившись себе под ноги, а отец мерил шагами пол.

Теперь они были одни в боковой комнате рядом с залом, в которой обычно ели слуги и ждали, пока отобедает семья. Харкас выглядел как-то уж слишком беззаботно с учетом случившегося, и отсутствие у него страха или хотя бы растерянности взбесило Оско еще сильнее.

– Я думал о том, что не хочу, чтобы мой народ был уничтожен. Я думал о том, что не доверяю твоему «чудотворцу». А если б даже и доверял – он может умереть прежде, чем станет полезен. Или, возможно, не способен обучить нас так, как утверждает.

– Так почему бы просто не прогнать его? Зачем пытаться его убить?

Харкас не выказал ни малейших признаков стыда или сожаления.

– Император разослал птиц в каждый город на сто миль вокруг – за этого юнца, живьем или за его труп, назначена огромная награда. Я планировал первое, во всяком случае, до его небольшого представления. И я решил, что такого парня схватить невозможно.

Как можно спокойнее Оско указал пальцем в сторону зала, где вместе с их семьей ждал Кейл.

– Схватить его? Убить его? Тебе повезло, что он просто не укокошил нас всех до единого. Он все еще может. На его месте я бы именно это и сделал.

Лицо его отца, по крайней мере, подтвердило эти слова. Но тот пожал плечами.

– Откуда мне было знать, что он устойчив к яду? Я использовал «росу десяти вдохов», и притом в большом количестве. Это должно было убить вола.

– Проклятие, да ведь он чудотворец! Тебе не следовало так рисковать. – Оско чувствовал тошноту, отвращение. Он хотел сказать: «А уж если ты решил это сделать, как ты мог облажаться?» Но предыдущие слова отца затмили все остальное, и Оско сжал челюсти, прежде чем заговорить.

– Ну а теперь скажи мне: с каких пор мы зовем этого тирана «императором», отец?

Мужчина закатил глаза, как будто это не имело значения. Оско словно ударили в сердце кинжалом.

– Да какая разница. Скажи своему «другу», чтобы он сделал то, что намерен сделать, и ушел. Ему здесь не рады. Я по-прежнему твой отец и господин этого дома.

Оско всматривался и пытался найти хоть какой-нибудь след человека, которого когда-то знал. Неужели он правда отсутствовал дома так долго? Неужели мир совершил оборот вокруг него и переменился, а сам он пребывал в неведении?

Его отец выглядел нынче поседевшим и потучневшим, но в остальном почти таким же. Могло ли все, что Оско знал, на что надеялся и о чем мечтал, быть уничтожено всего за пару недолгих лет? Могла ли чья-то вера быть сломлена так быстро, так незаметно?

Ранее в то утро он бы сказал «нет». Но правда есть правда, и вот он здесь.

– Нет, это не так. Больше нет.

Старик, что когда-то был отцом Оско, презрительно фыркнул.

– Ты не мой наследник. И даже будь это так, ты не можешь просто отнять у меня власть.

Оско глумливо усмехнулся. Он заговорил безо всякой тени уважения, ибо оного больше не осталось.

– Я могу делать все, что позволено властью, как меня учили. Я пойду и скажу моему владеющему чудесами союзнику, что ты и все мои братья по-прежнему собираетесь причинить ему вред. Он разорвет вас на куски, а я стану господином.

Теперь старший мужчина пристально смотрел на него, неподвижный и спокойный.

– Блеф.

Оско моргнул. Он в толк взять не мог: как воспитавший его человек вообще верит этим словам?

– Ты передашь все семейные полномочия мне. А сам удалишься в провинцию и никогда не вернешься в Малвей. Сделай это, или умрешь.

Он изгнал образ и воспоминание об отце в своем сознании и вышел из комнаты, а затем велел своему дяде отыскать надлежащие документы.

Мужчина заколебался.

Оско швырнул через весь зал миску, разбив тишину сотней осколков летящей глины. Он шагнул вперед и вынул из чехла нож.

– Я вижу, наранское золото размягчило всем вам хребты. Но изволь мне поверить: оно не размягчило мой. А теперь ступай, дядя, или увидишь, как умрут твои сыны и братья.

Старый, возможно, даже мудрый и добрый писака поспешил удалиться, а остальные не шелохнулись.

Кейл все еще выглядел ужасно. С бледным лицом и кровопотеками он смахивал на ходячий труп. Его глаза налились кровью, но когда они посмотрели на Оско, в них не было злости. Он заговорил тем же мягким, вежливым голосом, приятным даже с хрипотой:

– Я бы хотел уйти прямо сейчас. Я пойму, если твои солдаты не могут пойти со мной.

Казалось, Оско не мог сообразить, что ему думать об этом странном островном принце. Он уважал его могущество, иногда его мудрость, и все же тому недоставало беспощадности, необходимой, чтобы играть в политические игры и, возможно, выживать в них.

– Они обязались. Присягой Магды, присягой Посвященного. – Он сказал это ради блага своей семьи. – Они пойдут с тобой.

Кейл молча кивнул. Все вместе они прождали, как им казалось, несколько часов – люди, которые научили Оско быть мужчиной, застыли в стыде или гневе. Его дядя вернулся с фамильной печатью, документами, передающими полномочия Магды новому наследнику, и стеклянным рожком красных чернил. Харкас последний раз посмотрел в глаза Оско и на спокойное лицо Кейла. Он поставил свою подпись.

– Я отбываю с принцем Ратамой, как было задумано, – объяснил Оско. – Моя жена выберет регента, который будет исполнять обязанности главы семьи до моего возвращения. – Он старался, чтобы голос звучал как ни в чем не бывало, но в действительности его разум кружился от страха.

Он попросил Асну отвести Кейла обратно из крепости вниз, к солдатам – которые уже согласились воевать в Пью, ничего не зная об измене – а после вернулся к своей жене, надеясь, что она еще не ушла в храм.

– Я отнял власть у моего отца, – сообщил он ей без предисловий. – Теперь я глава клана Магда. Ты будешь управлять всеми семейными делами от моего имени, пока я не вернусь, и после «размышлений» выберешь моего кузена Дуви регентом.

На лице Лиги отразилось удивление, но в остальном оно осталось прилежно-безучастным.

– Как скажешь, супруг. Но ведь ему всего шесть лет.

– Фактически ты будешь править вместо меня. – Тут он помолчал, не уверенный, как высказать все, что должно быть сказано – как должным образом предостеречь ее насчет предательства, насилия и смерти и объяснить, как далеко ей, возможно, придется зайти. – Моя семья… они этого не примут. Они могут попытаться убить тебя, или уничтожить документы, или что угодно еще. Я даю тебе полную власть делать то, что необходимо для сохранения контроля. Поговори со своей семьей, сообщи им, что они скоро добьются превосходства и что клан Магда пал. Используй все богатства нашего дома, убей любого, кого должна. Это будет нелегко.

Он знал, что произнес нечто безумное, ошеломляющее, невозможное. Лига встала из-за стола, отвлекшись от документов, которые строчила.

– Я понимаю, супруг. Я поговорю с моим отцом и братьями. Мы защитим Мезан. Изволишь ли что-то еще?

Оско моргнул. «Изволишь ли что-то еще»!

– Нет… нет. Ничего. Да хранят тебя боги.

– И тебя, супруг.

Он обнаружил, что лишился дара речи. Оско был неподготовлен к тому, чтобы воздать честь такой женщине. Он шагнул вперед и обнял ее, что казалось приемлемым, учитывая обстоятельства. Он собрал всю свою волю в кулак, чтобы сдержать слезы гордости.

– Нет лучшей жены во всем Мезане, – прошептал он. – Ты стыдишь меня. Стыдишь мою семью.

Ее руки обхватили его как полагается, удерживая, но не цепляясь и не дрожа.

– Твою семью – возможно, супруг, но не тебя. Никогда.

Он разрешил ей эту похвалу, не упрекнув, но только сегодня. А затем прогнал все эгоистичные соображения и отступил на длину вытянутой руки.

– Мы освободим наш город, Лига, во что бы то ни стало.

Она улыбнулась, на ее лице и в глазах были написаны поддержка и утешение. Оско провел большим пальцем по ее гладкой, сухой щеке.

Идеальная жена.

Оско вышел из ее покоев – как он ожидал, в последний раз. Он обратил свои мысли к иностранному принцу, долгой и трудной дороге через вражескую империю, чужому морю и чужой стране. Он сильно сомневался, что снова увидит Лигу, по крайней мере, не в этой жизни. Но втайне – и да, не без эгоизма – питал надежду, что это все-таки случится.

* * *

– Я не смог бы их убить, – признался Кейл, когда друзья чуть ли не на руках вынесли его за городские ворота.

– Не смог бы или не стал бы?

Кейл взглянул на своего «друга» и ощутил неуверенность.

– Допустим, и так, и этак.

Он кашлянул, затем обдумал тот факт, что люди, которых они обсуждают на предмет смерти посредством чуда, были семьей Оско в полном составе.

– А ты бы попросил меня об этом?

Он думал, что знает ответ, но все равно хотел его услышать. Брови Оско нахмурились, и тот отвел взгляд.

Кейл знал, что это означает «да», но не понимал, что делать с этим знанием, и ощущал себя слишком паршиво, чтобы об этом раздумывать.

По сути дела, он в жизни не чувствовал себя настолько слабым. Внутри себя он мог удерживать лишь воду, а от ее питья у него кружилась голова – в такт волнам озноба и желудочных болей. Он подозревал, что отрава ушла из тела не полностью, и ему придется помучиться с ее остатками.

Он сразу простил Харкаса Магду за покушение на свою жизнь. Это была ошибка – заявиться сюда и позволить другим взять на себя такой риск. Кейлу даже в голову не пришло, что император может покарать, а то и уничтожить мезанитов лишь за то, что они помогли ему. Из-за этого он чувствовал себя дураком. Он знал, что воины тоже испытывают страх, а особенно старые воины с беспощадным умом – ведь они знают, как поступили бы сами.

Он огляделся и увидел сотни вышколенных убийц вокруг себя. Он увидел наемника, который умерщвлял ради забавы и наживы и который ранее в тот же день вполне мог предать его, и это не стало бы сюрпризом. А еще он увидел молодого мужчину, готового истребить всю свою семью ради идеи.

Все его друзья были солдатами либо союзниками солдат. И все же как мог он победить жестокость, не применяя жестокость? Он не имел, да и не ожидал ответа. Он будет убивать, чтобы установить мир, и надеяться, что его довод важен.

Но разве не ту же самую логику использовал Наран, чтобы подчинить себе народ Оско? Действительно ли существует разница? И каковы пределы для такого идеала?

Кейл вздохнул. Он этого не знал.

Прежде чем они покинули Малвей, он снова отправил свой дух вслед за Оско, навестившим жену, и услышал их слова непреклонной приверженности, а после наблюдал, как она прячет официальные свидетельства измены. Он даже задержался и понаблюдал, как она в уединении плачет, обхватив руками грудь, а затем облекает свои эмоции в мезанский камень, прежде чем вызвать стражу и слуг.

Он также понаблюдал за реакцией родичей Оско, предоставленных самим себе. Они не желали Кейлу смерти. Но они верили, что император убьет их всех – что он убьет их жен, детей и соседей, а их город сравняет с землей.

Вероятно, император Нарана – самодур. Он, скорее всего, убил собственного дядюшку – друга Кейла – который был ему помехой, а его народ расширял свою власть над соседями и союзниками с тех пор, как люди вели записи о подобных вещах.

Однако сам Наран весьма впечатлял. Наранский народ получал наилучшее образование в мире; наранские женщины могли занимать видное положение в правительстве; наранский чиновник мог родиться крестьянином, а умереть аристократом, возвысившись одними лишь заслугами. Сам император мог быть смещен «законной революцией», что означало просто «успешную революцию», и таковая случилась два поколения тому назад, хотя, несомненно, унесла тысячи жизней.

Соплеменники Оско, напротив, делились на касты. Мезанит, родившийся простолюдином, таковым и умирал. И не важно, фермеры или торговцы, ремесленники или слуги – они были ничтожествами в глазах воинов и всех власть имущих. Голубым Городом безраздельно управляли пять семейств, и всякий, поднявший против них копье, лишался головы. Мезанские женщины были женами и матерями; они служили мужниным домам или вступали в храм, чтобы служить богу. Вот и весь выбор, что у них был.

Покидая город, Кейл телом и духом шагал среди них. Он видел неграмотных крестьян в окружении гор, пустынь и суровых законов. Он видел рабов, он видел нищету – он видел людей, которые страдали от голода во время засухи, которые терпели убытки, когда шли дожди, и лишались рук или жизней, если крали что-то, принадлежащее верхушке общества.

Это было не то место, где он хотел бы жить или которое выбрал бы своим детям. Что бы ни делало парня вроде Оско готовым убивать или умереть за свой народ и город, это не было их величие или справедливость – ибо у них, похоже, отсутствовало и то, и другое, за исключением качества их воинов. Но кто такой Кейл, чтоб выносить суждение? Разве его собственный народ куда как лучше? Да и что вообще «лучше»?

Мирная жизнь лучше, он должен в это верить. Его сородичи, по крайней мере, не воинственны. Их величайшие герои – не воины, а исследователи и духовные особы. И все же я здесь, иду отнимать людские жизни с помощью союзных солдат и чудес. Принц-чародей.

Его небольшая армия мезанитов как раз выстраивалась в шеренги за пределами их города. Каждый мужчина нес притороченный к плечам кожаный ранец, который провисал под своей тяжестью, а в полсотни телег запрягали ослов, ревущих, кричащих и лягающихся.

Этим солдатам предстояло пройти маршем полконтинента, через холмы и бог знает что еще, избегая дорог и встречных путников.

До конца похода им, несомненно, придется отправлять группы людей в малые городки за припасами либо совершать набеги на фермы или сельскую местность. Им понадобится разослать разведчиков, чтобы убить любого, кто их увидит, просто чтобы обезопасить себя от имперских шпионов. Да и то подобный расчет наверняка был безнадежным.

Провести через Наран пять сотен человек без предупреждения или сопротивления казалось маловероятным, а в случае успеха им все равно придется пересечь Нонг-Минг-Тонг, а после – договариваться о кораблях с королем, который мог предать, либо избежать встречи с ним и попытаться нанять пиратов. И все это – просто чтобы прибыть туда, где их могла ждать гибель.

Ибо неведомое чужеземное войско, захватившее Шри-Кон, чудесным образом одолело или обошло стороной величайший флот в мире. Отец Кейла располагал тысячей боевых кораблей, и двадцать тысяч морпехов патрулировали океан в рамках сложной системы командования, которая могла бы функционировать и без вмешательства короля.

Сам же островной город вмещал триста тысяч человек, а то и больше, и хотя армия была маленькой и неопытной, она могла призвать пару тысяч солдат менее чем за день.

Кейл верил, что войско, напавшее на его дом, было отборным, несмотря на малую численность, потому что любой другой вариант был невообразим. Каким-то образом эта горстка элитных воинов, должно быть, захватила дворец и королевскую семью, а нынче сеяла повсюду хаос, удерживая крепость. Он верил в такой расклад отчасти потому, что это означало, что его семья, возможно, до сих пор жива, и потому, что альтернатива была немыслима.

Чтобы завоевать Шри-Кон так быстро и с превосходящими силами, потребовались бы десятки тысяч человек. Для этого нужно было по меньшей мере несколько сотен кораблей, упорядоченных и хорошо снабженных, с искусными экипажами, осведомленными о водах Пью. Но во всем мире не было такой морской державы. Не было ни такого народа, ни людей, ни воинства. Их наверняка немного. Кейл закрыл глаза. Наверняка.

Очередная волна тошноты попыталась вывернуть его уже опустевший желудок, и он взмолился, чтобы его действия не навлекли в эту самую минуту смертный приговор народу Оско. Он подумал о Ли-йен, девушке из Нандзу, которая должна была стать кем-то большим, и о Лани, возлюбленной из его детства, а нынче жене его брата. Если мой брат еще жив, подумал он. И если жива Лани. Он старался не думать о своем крошке-сыне, рожденном Лани, которого он уже мысленно начал считать сыном Тейна, чтоб защитить свой собственный рассудок.

Приняв помощь одного из солдат, Кейл забрался в телегу и благодарно улыбнулся. Затем он сосредоточил свой разум и свое дыхание, представив костер, окутанный пологом ночи. Он отдыхал таким образом, пока окна дома его духа не открылись полностью – и сквозь них заструились воздух и солнечный свет, наполняя внутренний взор Кейла теплом и энергией. Он выполз наружу и за пределы себя самого, наблюдая, как его маленькая армия продвигается через холмы в идеальном порядке.

Да, грядущее и прошлое неподвластны его контролю, он это знал. Он обязан сделать то, что может сделать прямо сейчас, и не отвлекаться. Он знал: ему надлежит сделать то, что необходимо. Ему надлежит овладеть Божьими чудесами, постичь нити энергии-силы, правила и неровности мира.

Перво-наперво, подумал он, давай посмотрим, как далеко может странствовать разум.

Кейл устремил свой дух вперед, оставив земные атрибуты, и заскользил вдаль на Юг, к родине Лани и дворцу короля-землепашца.

Возможно, он сумеет указывать армии путь – возможно, сумеет направлять ветер и дождь по ее следам и насылать туман, чтобы скрыть ее прохождение. И быть может, если он проявит осторожность, то сумеет предотвратить больше безвинных смертей своей силой. Избавить ничего не подозревающих пастухов и фермеров от лазутчиков Оско и гнева императора и, по крайней мере, уменьшить вред, который он причинит.

Это уже что-то. Но и близко недостаточно.

ГЛАВА 13

КОРОЛЕВСКИЙ ДВОРЕЦ ШРИ-КОНА.

1561 ГОД П. П. 19 ЛЕТ НАЗАД

Кикай подула на суп, чем дала знак слуге заменить ее пиалу на менее горячую. Король и пират прихлебывали из собственных пиал, позвякивая серебряными ложками о фарфор. Дикарь таращился на них.

– Видимо, твой друг не голоден, Арун. Вероятно, я ошибалась насчет расходов на его кормежку.

Их гость наморщил весьма красивое лицо и улыбнулся, глядя на свой товар.

– Может, он следует обычаям, которые нам непонятны, сударыня. Возможно, ему не принято есть с женщиной.

Вполне ожидаемо король засмеялся над этим, и Кикай метнула на него сердитый взгляд.

– В таком случае он будет голодать. Пират, тебе нравится этот кокосовый суп?

– Как материнское молоко, сударыня.

Кикай ощутила, что хмурится еще сильнее, потому что ей не нравился этот человек. Ей не нравилось ни как он смотрит на нее, ни как он говорит, ни его непринужденный шарм и надменность, ни его потрясающая компетентность. Ей не доводилось слышать, чтобы кто-то еще из братьев чинга свернул с Пути, по которому прошел так далеко. И все же…

Ему также удалось похитить неуклюжего здоровяка из самых глубин тюрьмы Трунга – места, где Кикай потеряла немало искусных шпионов и ассасинов. А если он сумел пробраться однажды…

– Расскажи нам, – она подалась вперед, заметив, как он будто невзначай заглянул в разрез ее платья, – как тебе удалось освободить свой трофей и сбежать из Халина?

– У нас, пиратов, есть свои хитрости, сударыня. – Бывший монах пожал плечами. – Возможно, мы могли бы сначала обсудить размер моего вознаграждения?

– Всему свое время. Я спрашиваю только потому, что, насколько мне известно, ты первый вор, который сумел выбраться оттуда живым. Разве это не интересно?

По этому сигналу из-за скрытых стен вышли несколько гвардейцев с луками и копьями наготове. Король – или, скорее, один из его двойников – просто отодвинул свой стул и ушел прочь.

– Положи все свое оружие на стол, пират, и на твоем месте я бы сделала это медленно.

Арун поднял руку в сторону великана, словно призывая к спокойствию. Он улыбнулся и, достав из-под одежды несколько клинков, разложил их аккуратной линией.

– Пожалуйста, будьте очень осторожны, принцесса. Та королевская семья подвергла нашего друга истязаниям. Это оставило его… крайне встревоженным.

Кикай закатила глаза.

– Мне плевать, встревожен ли твой друг. Вели ему положить свой меч, или я нашпигую его стрелами.

– Охотно, сударыня. – На лице Аруна выступили капельки пота. – Но сдается мне, он предпочтет убить меня. Думаю, нам уже грозит насилие. Прошу, будьте весьма осторожны.

Кикай посмотрела на гротескное, уродливое лицо варвара. Она не смогла его прочесть, но внутренний голос велел ей поостеречься. Она сделала вдох, зная: Фарахи напомнил бы ей о терпении.

– Превосходно.

Она взмахнула рукой, и гвардейцы убрали свое оружие, но двинулись вперед, чтобы забрать ножи Аруна. От варвара они с тревогой держались подальше. Когда в зале стало тихо и Кикай кивнула, из своей смотровой комнаты наконец вышел настоящий Фарахи – спокойный, как батонский ветерок.

– Прошу простить мои меры предосторожности, – сказал он. – Ты либо человек великих дарований, либо приманка, посланная Трунгами, чтобы убить меня. – Король дал знак гвардейцам отойти в сторону и занял место, самое дальнее от варвара. – В любом случае ты человек, которого следует воспринимать серьезно, да?

Кикай испытала ту же самую тревогу, что и всегда, когда ее брату грозила опасность. Он носил несколько металлических пластин под своими шелками, но вероятно, этот монах достаточно искусно владел руками, чтоб дотянуться до него и свернуть ему шею, прежде чем умереть самому. Надо было их обоих связать или сковать цепями. Так в следующий раз и предложу.

Их опасный гость встал и поклонился, улыбаясь кроткими, живыми глазами.

– Я меньшего и не ожидал, великий король. Но прошу, будьте с варваром поосторожней, он – раненый тигр в чужой стране.

Фарахи кивнул – как всегда, не заинтересованный ни в светской болтовне, ни в чем другом, кроме своих целей.

– Я куплю варвара и справедливо тебе заплачу, но ты здесь не за этим.

Губы пирата изогнулись.

– Ты хочешь смерти Трунгов.

Кикай вздрогнула в своем кресле. Разумеется, он знал. Фарахи уже давно втихомолку сообщил каждому вору и пирату на островах, что будет скупать краденые товары из Трунгова замка. Но что ему действительно было нужно, так это доказательство, что есть человек, способный туда проникнуть.

Несомненно, пират устроил все это исключительно для того, чтобы зарекомендовать себя. Вызволение здоровенного дикаря из тюрем было самым впечатляющим подарком, какой только мог сделать человек. Теперь он запросит цену за гранью воображения.

– Я тоже хочу смерти его наследников, – сказал Фарахи, – по возможности всех.

Арун приподнял брови, очень медленно кивая.

– Это может быть непросто. Его сыновей охраняют, и они нечасто бывают все вместе. Но с его первым наследником может и выгореть, да.

Фарахи пожал плечами.

– Это приемлемо. Назови цену.

Кикай видела, как в глазах пирата вспыхнул жадный блеск, и снова решила, что он слишком умен и прожжен, чтобы быть полезным – слишком амбициозен, чтобы ему доверять. Фарахи, само собой, не прислушается. Он приобрел тот немыслимо-уверенный вид, тот напряженный и отсутствующий взгляд, которые сообщили ей, что брат уже вышел за рамки и принял решение, полностью устремленный к своей цели.

– Мне нужно время, чтобы подумать, – сказал пират, и Кикай едва не зашипела.

Как будто он не обдумывал это уже тысячу раз! Мелкий коварный шельмец небось грезил об этом дне месяцами, а то и годами. Мужчины такие предсказуемые. Они могли размахивать руками и отрицать свои амбиции или мотивы, но в действительности никогда не переубеждались.

Кикай посмотрела на брата и сделала глубокий вдох, представляя долгие часы бессмысленной полемики. Она допустила, что всегда может обратиться к Хали – королевской наложнице. Всякий раз, когда страсти мужчины создавали помехи здравому смыслу, опустошенный пенис был хорошим тоником.

Но в глазах короля она увидела то самое железо, что делало его иногда великим, хотя и уязвимым – признак человека, не боящегося принимать решения и нести ответственность.

В непринужденной улыбке Аруна Кикай разгадала усилие спрятать хрупкую гордость. С нужной маской и подходящей наградой она, возможно, смогла бы понять его мечты, изменить его амбициозные замыслы и подчинить его будущее своей воле. Но по большому счету скорпион есть скорпион, а она еще не удостоверилась, что за зверь такой этот пират.

При этой мысли стало невозможно не взглянуть еще раз на пятнистого гиганта, который угрюмо сидел и пялился в конце стола. В ответ он уставился на Кикай своими странными, яркими глазами. Она отвела взгляд.

– Можешь не торопиться, – сказал Фарахи. – А пока вы с варваром останетесь здесь, во дворце, как мои гости.

Пират улыбнулся, да и с чего бы ему не лыбиться? Теперь он в безопасности, уверенный, что богатейший человек в Пью готов принять его помощь. Вне всяких сомнений, он будет крепко спать, видя сны о богатстве.

– Разумеется. Очень великодушно, государь.

Кикай подумала, что как только Арун выполнит свое задание и если выживет, она, наверное, прикажет его убить. Одним ударом она бы и сэкономила кучу монет – или какое там нелепое вознаграждение хотел заполучить пират – и устранила бы угрозу.

Она сдержала улыбку, гадая, как именно ей поймать в капкан бывшего мастера чинга, но убежденная, что способ найдется. Есть и другие убийцы, другие низкородные люди с талантом, готовые сделать все необходимое, чтобы возвыситься. Эта мысль немного успокоила Кикай, и она откинулась в кресле, предвкушая гуся, о котором уже несколько дней хвалился главный повар. А затем подпрыгнула, когда великан наклонился вперед и подул на свой суп.

Арун и Фарахи умолкли, одинаково завороженные, а побледневший слуга заменил тарелку дикаря новой пиалой из разогретого на огне котелка.

Великан внимательно следил за этим действом, затем наконец поднял сей новый предмет посуды с кривой ухмылкой. Он отпил, несмотря на валящий оттуда пар, и большими глотками опустошил пиалу, впервые убрав свою ладонь с меча.

– Суп. Хорошо, – сказал он, почти правильно выговаривая звуки своим сильным, басовитым голосом. Услышав его, стоявший поблизости слуга уронил поднос с закусками, а великан улыбнулся. – Как молоко матери.

В наступившей тишине Кикай моргала и пыталась прийти в себя, поправляя салфетку на коленях. Еще через мгновение она вспомнила, что нужно закрыть рот.

ГЛАВА 14

Рока не был уверен, что именно он произнес. Он знал, что слова относились к вареву, но, учитывая реакцию матроны, мог с тем же успехом заявить, что на вкус оно как конская моча. Но это не имело большого значения. Суть была одинакова: я могу выучить ваши слова и догадаюсь, как их использовать. Сработало весьма неплохо.

После все присутствующие затараторили с ним, как будто при помощи той горстки слов он овладел их языком. Он ответил раз или два, но больше отделывался пожатием плечами да игнором. Затем его на время оставили в покое, и он съел череду новых необыкновенных кушаний, поданных местной прислугой.

Теперь он сидел на краю роскошной кровати – похожей на ту, что нашел в доме богатого фермера у побережья Аскома. Непривычно набитый желудок весьма неприятно урчал, отнимая у Роки силы и заставляя его клевать носом.

Он провел пальцем по деревянным перекладинам кровати, а затем резным, плоским, прямоугольным кромкам и столбикам в углах. Довольно долго он лежал на ней, свесив ноги с края, пока не победило любопытство, и тогда он взрезал огромную подушку, покрывавшую все основание. Он хотел узнать, что делает ее такой мягкой. Ответом были перья, пуховые перья, как у новорожденных птенцов. Он подивился такой вещи.

Ему выделили собственную комнату, в которой, помимо кровати, также имелись «стенной шкаф», глубокое отхожее ведро на полу, гладкий стол с водой и фруктами в глиняных чашах и большое, незарешеченное окно. Ему даже оставили Орунов меч, а один из слуг вручил погремушку, жестами показав, что если позвонить в нее, он тут же прибежит. Рока почти заставил Букаяга его выгнать.

После «откровения» за ужином, что Рока умеет говорить, «Ки-кай» и «Фара-хи» – бывшие Длинношеяя и Головастый – устроили ему словесную атаку. Мертвецы в его Роще лихорадочно искали значения и звуки в списках слов, и хотя время текло медленней в мире живых, работенка выдалась трудной. Он растолковал этим двоим свое имя. Они представились в ответ. Знаний для чего-то большего ему пока не хватало.

Также стало ясно, что этот Орун пытался продать его – или уже продал. Почему именно эти люди должны платить деньги, Рока не знал, но эта порода владельцев казалась лучше, и если они будут кормить его и дадут ему время освоиться, этого более чем достаточно.

Он и заговорил-то изначально потому, что ему пришлось не по нраву, как его игнорируют – как отзываются о нем тоном, подразумевающим нечто несущественное, поглядывая на него, как на грубого гостя, опасливо, но не испуганно. Быть может, в их глазах он так и остался просто животным, но теперь, по крайней мере, он говорящее животное, и это наверняка что-то меняет.

В уме он снова и снова прокручивал все, что увидел и услышал за последние несколько дней. Потребуется время, чтобы все это понять. Но похоже, как минимум сейчас время у него имелось.

Спи, брат, нам будет спокойно в этом военном форте. Здесь не так, как в предыдущем.

– Мне тут не спокойно. Это место – тюрьма.

Но, брат, здесь ни цепей, ни решеток.

– Тюрьмы бывают разные. Уж тебе ли не знать.

Рока фыркнул, так как предполагал, что это правда. Он воспользовался тонким сложенным на кровати покрывалом, чтоб вытереть пот, затем выпил всю воду из своей миски. Он заметил, что в здешней воде совсем нет осадка, ни даже малейшего намека на грязь. Он понятия не имел, как местным это удается, но намеревался узнать.

Провалявшись достаточно долго, чтобы утратить терпение, он встал и потянулся к маленькой и единственной двери, вынудив Букаяга оставить их меч.

– Да она все равно заперта, – проворчал брат.

Повернув гладкую, закругленную ручку, Рока ухмыльнулся и вышел, но обнаружил двух гвардейцев с копьями в руках. Они застыли, увидев его, и какое-то мгновение он просто смотрел на мир, освещенный кусочком луны.

В залах были те же пахнущие рыбой свечи из прозрачного стекла, что и в предыдущем форте. Рока поднял руки и медленно двинулся по залу, изображая жестами, что вышел прогуляться, предполагая, что стражи примутся тыкать в него копьями, пока он не обернется.

Вместо этого они поклонились и двинулись следом за ним, глазея на его рваные, запачканные штаны и голую грудь в следах рубцов.

– Видимость свободы, – шепнул Букаяг, – не будь глупцом.

Рока представил, как стражники обменялись взглядами при его чужеземных словах, но не оглянулся.

Взамен он сосредоточился на ветерке, обдувающем его кожу, все еще скользкую от пота, и на боли, вспыхивающей в каждом порезе и синяке, оставленном палками. Он ступал босыми ногами по холодному камню, чувствуя, как саднят пальцы, лишенные ногтей.

Он припомнил выражения лиц терзателей, когда те увидели его ступни. По этим взглядам он угадал: они никогда не видели ни последствий обморожения, ни, вероятно, загрубелых твердых мозолей того, кто полжизни прожил изгоем на открытой равнине.

По пути он составлял в уме карту дворцовых залов, а также местности за их пределами. Ландшафт усеивали высокие здания, чьи наклонные крыши изгибались диковинной остроконечной резьбой. Огромная река змеилась в направлении моря, и ее мощное течение было слышно даже из крепости.

Рока делал глубокие вдохи – ночью это, похоже, давалось легче – и ходьба освежила его. Хотя мысли его разбрелись, он не прекращал запоминать, обдумывая все то, чему мог бы научиться у этих маленьких смуглых Северян – этих счастливых обитателей рая. Мы должны увидеть их большие корабли, решил он, и их карты, если таковые здесь есть.

Но это была лишь одна из тысячи вещей, которые он хотел знать. Ему каким-то образом придется изыскать слова и людей для обсуждения погоды и смены сезонов. И фермерства, и орошения; и каменотесов, артистов, кузнецов, жрецов, строителей и рыбаков!

По встревоженному пыхтению своих конвоиров Рока осознал, что почти перешел на бег.

Его сердце колотилось, но не от напряжения. Но вот он застыл возле балкона, с которого открывался вид на город, и невероятный свет снаружи привлек Року к ограде. Его стражи привалились к ней, отставив копья и упершись ладонями в колени. Рока ухмыльнулся им.

Он смотрел наружу с неприкрытым восторгом – такое новое и неописуемое чувство, пожалуй, больше всего напоминающее тепло костра на замерзшей спине. Надежда, подумал он, удивленный, силясь ощутить какое-то ее подобие из своего детства. Возможно, это чувство – надежда.

Ветер у его головы загудел, и Рока на миг счел это пустяком – возможно, просто насекомое. Затем один из его стражей упал навзничь с застрявшим в горле тонким черным деревянным стержнем.

Ночь наполнилась жужжанием и стуком дерева по камню. Рока отпрянул, волоча одной рукой уцелевшего стража. Рядом с ними упали маленькие стрелы, затем раздался металлический звон, когда крючковатые, вроде якорей, орудия вцепились в парапет балкона.

Рока и его страж поднялись на ноги. Они отступили достаточно далеко, чтобы избежать стрел или чего бы там ни было, но с таким количеством крюков было ясно: неведомых врагов изрядно больше. Букаяг словно очнулся ото сна, сжав кулаки и гортанно рыча. Он хотел драться.

Мы безоружны, брат, а это не преступники с ножами. Нам надо убегать.

– Мне уже так надоело бегать.

Расширенными от паники глазами юный стражник уставился на соратника, булькающего кровью в предсмертной агонии. Он вздрагивал, собранный и напряженный, словно каждую секунду подумывал удрать, но тут же отвергал эту мысль.

Рока порылся в своей словесной куче и неуверенно рискнул.

– Где король? – попытался он спросить. Пацан вытаращил глаза еще сильней, если такое вообще было возможно. Он промямлил что-то непонятное Роке, затем пожал плечами.

Но слова большой роли не играли. Времени не было. Каким-то образом незваные гости уже взобрались наверх.

Из-за балкона возникли черные капюшоны и длинные палки, и еще больше жужжащих и шипящих звуков наполнило воздух, когда Рока побежал вглубь зала, подталкивая стражника ладонью в спину.

Новые звуки раздались впереди – еще больше крюков цеплялось за балконы вдоль внешней стены.

Коридоры были слишком длинными и узкими, а до земли слишком далеко, чтобы можно было сигануть со стены. К тому же Рока знал: его застрелят прежде, чем он успеет выбежать за пределы досягаемости. Но ему не пробежать мимо них достаточно быстро. Он в полной ловушке.

В своей Роще он встал на учебной площадке напротив дюжины мертвецов с луками в руках и попробовал выдержать их обстрел.

Нет, подумал Рока; стрелы вонзались ему в тело, как бы он ни пытался увернуться. Нам понадобится заслон.

– Да что ты на хрен говоришь.

Поверни обратно. Этот зал тянется бесконечно, и спрятаться негде.

Букаяг схватил конвоира за шею, развернул его и помчался, надеясь, что удастся проскочить мимо нескольких атакующих позади него и завернуть за угол. Но Рока знал, что уже слишком поздно. Как минимум пять маленьких призраков наподобие Оруна перелезли через ограждение и собрались у стены с духовыми трубками наготове.

Тут слишком высоко, чтобы куда-то спрыгнуть, и отсутствует ров.

– Можем использовать стражника вместо щита.

Рока уже обдумал это. Но пацан был худой и бездоспешный, вертлявый и напуганный. Он не прикроет их с Букаягом как следует. К тому же он будет драться, а если выживет, возненавидит их и наговорит невесть что королю.

Призраки надвигались, и бежать было некуда.

– Мы не можем умереть, – прорычал или, может, проскулил Букаяг. – Так много еще надо сделать.

Призраки двигались вперед, стреляя из трубок. Мертвецы на тренировочном поле метали стрелы из луков.

Рока достал из арсенала в своей Роще огромный квадратный щит – более толстый, чем ему нужно, созданный, чтобы отражать мечи и топоры и, возможно, образовывать стену вместе с щитами соратников. Но, разумеется, воображаемый.

Рока потрудился над его краями, умбоном, рукоятью, а когда закончил, аккуратно нарисовал руны – но здесь, в мире, где это имело значение, все это было сугубо в его голове.

Казалось, Букаягу хоть бы хны. Он воздел пустую руку – словно воображаемая сталь Рощи из страны мертвых могла защитить его не хуже настоящей, словно вымысел работал так же, как реальность.

А почему бы и нет, подумал вдохновленно Рока. Разве Рока уже не совершил невозможное? Разве он не осилил дрему, не пересек непреодолимое море и не отдохнул подобно растениям и зверям? Если Рока смог добиться этого, разве не может существовать мир, где воля человека становится истиной? И когда воображаешь такой мир, не делает ли его реальностью сама эта мысль?

Возьми его, брат. Он твой. Научи меня.

Рока закрыл глаза и пожелал этого своей волей, затем застыл с нескрываемым трепетом, когда щит замерцал и растаял в его руке. Воображение наоборот.

Он кряхтел, когда стрелы ходячих трупов попадали в цель и затупленные наконечники колотили его по груди. Но в истинном мире – в стране живых – он услышал звук сродни звону меча, вынимаемого из ножен.

Брызнули искры и осветили узкий коридор. Обрело форму расплавленное железо, словно извлеченное из горна и откованное молотом кузнеца. Языки пламени выгибались и шипели в воздухе, а облик атакующих Року теней скрылся за стеной из тьмы.

Рока едва замечал, как дротики начали отскакивать, стучать и падать прочь. Он уставился на изогнутый прямоугольный щит из страны мертвых – щит, вырезанный, откованный и надписанный рунами его собственной рукой в воображаемой кузнице.

И это, брат, прошептал он, все так же с трепетом.

Рока взял из своего арсенала короткий колющий меч, и Букаяг протянул другую руку. Его глаза остекленели, когда страх сменился жаждой крови. Он ухватился за меч, как будто делал так всегда, отводя руку назад, пока ничто не превратилось в нечто – два фута закаленного железа с шипением и искрами возникли из воздушных ножен.

Свет и звук теперь усилились, омывая зал подобно сверкающей молнии; каждый дюйм клинка царапал воздух, словно прорубая путь к существованию.

Букаяг опустил щит ровно настолько, чтобы узреть своих врагов. Маленькие человечки-тени стояли в зале и таращились, моментально забыв о своих трубках.

– Лучше вырой несколько могил, брат, – оскалился Букаяг.

Рока согласился, но это могло подождать. В тот момент, когда его брат схватил меч, он жестом велел мертвецам разжечь горн, раскладывая свои инструменты на ближайшей лавке. Сделаю-ка я доспехи, подумал он. Но каковы пределы? Что еще я могу воплотить?

Руки Букаяга дернулись, когда он сосредоточился на своей первой мишени – мужчине, зажатом впереди собственных товарищей в узком проходе.

Рока взглянул на брата и предложил ему проколоть и пробить себе дорогу к перилам и обрубить этим хитрым крючочкам веревки. Букаяг счел этот план действий приемлемым. Вместе они бросились в атаку.

ГЛАВА 15

– Опиши мне в точности, что ты видел.

Тон Фарахи был спокойным и фамильярным, как если бы он говорил с другом. В принципе он даже не выглядел расстроенным, что напомнило Кикай, почему они так хорошо работают в команде. Она была готова к экзекуциям. Возможно, ко многим.

– Людей… в черных шелках, государь, они использовали крючья, чтоб забраться по Западным балконам в гостевое крыло.

Кикай обмахивалась веером. Ее не волновало, что увидел этот мужчина, как он себя чувствует или что хочет сказать кто-либо еще из причастных, но Фарахи был настойчив. По крайней мере, налет вроде бы пресекли. Охрана и солдаты кишели во дворце, как мухи, а по всей крепости складывали кучами тела.

Теперь король с принцессой восседали в одной из «надежных комнат» Фарахи. Как и все прочие, она была маленькой и неуютной, всего-то с несколькими простыми столами и стульями в окружении толстых каменных стен. Кикай ощущала себя стесненной и подавленной, как в западне.

– Хорошо, – сказал король, по-прежнему спокойно и терпеливо. – А теперь поведай мне о том варваре, Тоги.

Сам он никогда бы не вспомнил, как зовут этого человека, но Кикай прошептала его имя, когда его привели. С красной кожи остолопа лился пот.

– Он… он вышел из своей комнаты на прогулку, сударь.

– С оружием?

– Нет, сударь. На нем была только его грязная дикарская одежда. Мы последовали за ним, как было приказано. – Король молча кивнул, поэтому парень продолжил: – Его ноги… он очень быстрый, сударь. Таффа… то бишь другой дежурный охранник… сказал, что надо его остановить, потому что мы едва могли за ним угнаться. Но тот подождал нас у балкона, и мы встали рядом с ним.

– Хорошо. Поведай мне, что было в коридоре.

Красная кожа Тоги медленно бледнела, и он судорожно сглотнул.

– Он… мы попытались убежать, но оказались в ловушке… ассасинов, сударь.

– А потом?

– Этот… он… – Парень оглянулся на своего старшего офицера, который с таким же бледным лицом стоял у двери. – Он применил колдовство, государь. Мне очень жаль, я не могу объяснить это как следует.

Кикай закатила глаза, но брат ее – нет. Он просто ждал, как обычно терпеливый и заинтересованный, с одинаковым выражением лица, что бы ни обсуждал: урожай риса, войну, погоду или «колдовство».

– Расскажи мне, что ты видел, Тоги. Тебя не накажут.

– Он… создал оружие посредством огня, сударь. Из ничего. Я видел это собственными глазами.

– А что потом?

Мужчина заморгал, как будто ждал уточняющий вопрос другого рода.

– Он… ну, он убил их, сударь. Он убил их всех.

Это было неправдой, хотя, видимо, стражник в это верил. Десятки наемных убийц проникли в другие зоны, а не только в гостевое крыло. Многие сразу же по прибытии направились куда-то еще, так что дикарь сразился лишь с горсткой врагов на балконе.

– Скажи мне, каким образом, – велел король.

– Я… едва мог видеть, сударь. Было темно. Все произошло так быстро.

– Просто расскажи мне, что ты видел и что ты слышал, Тоги.

Офицер, ожидавший у двери, выглядел так, будто вот-вот заорет от ярости или, может, хлопнется в обморок.

– Он… он смеялся. Я думаю, он многих убил своим щитом. Он… сбивал их с балкона, или… размазывал их о стену, или просто рубил краями щита, как топором.

– Хорошо, а что потом?

– Мы, ну… мы убегали, сударь, до самых опочивален.

– Он получил свои раны там, на балконе, или позже?

– Думаю, и то, и другое. Государь.

Кикай было в общем-то наплевать, где этот варвар получил травмы. Будь ее воля, она бы просто убила всех – и раненого дикаря, и стражников, и пирата – и дело с концом.

Вообще-то она принялась действовать в тот момент, когда началось нападение. Аруна уже заключили под стражу, и принцесса велела своему личному терзателю все подготовить. Дворцовая элита прочесывала прилегающую территорию, а половина армии теперь патрулировала Шри-Кон. По указанию Кикай они путем подкупа, угроз или убийств найдут заговорщиков, и еще до завтрашнего рассвета она выяснит, каким образом столько людей пробралось в город, не подняв тревоги. В противном же случае будет еще больше смертей.

– Государь, простите, я чуть не забыл… прежде чем варвар… прежде чем он атаковал, он спросил меня, очень грубо, но на нашем языке: «Где король?»

Тоги выглядел на грани слёз оттого, что его монарх долго и молчаливо смотрел на него. Кикай уставилась на брата широко раскрытыми глазами, но тот не обернулся. Наконец он заговорил.

– Что ты ему ответил, Тоги?

– Я… я сказал, что не знаю, сударь, потому что я, само собой, не знал. Но если бы и знал, то не сказал бы ему, сударь.

Фарахи кивнул, его мимолетное удивление вновь исчезло за каменной маской.

– Спасибо, солдат, ты свободен.

Юноша поклонился и отступил; у двери его перехватил командир, и они удалились.

Фарахи взмахнул рукой телохранителям, что означало «покиньте комнату». Он подождал, пока они с Кикай не остались одни в своих креслах.

– Полагаю, ты думаешь, мне следовало подвергнуть их пыткам.

– В лучшем случае они некомпетентны, – отрезала Кикай. И, предвосхищая его следующие вопросы: – Их семьи безвластны. Я никогда не выбираю дворцовых стражников из мало-мальски богатых или влиятельных семей, в частности потому, что большинство хотят твоей смерти.

– Проблема в том, – вздохнул Фарахи, – что я ему верю.

– Ты веришь всем.

Король повел глазами, встал и начал расхаживать по комнате, заложив руки за спину. Кикай, пока что оставшись на месте, смягчила тон.

– На этот раз они подобрались слишком близко, Фара-че, мы должны наказать весь дежурный отряд в пример другим.

Она, конечно, знала, что он этого не сделает, но высказаться стоило.

– Я не думаю, что они знали, как близко подобрались. Они атаковали полдворца. Дикий, отчаянный налет. Предательство гнездилось в городе, как и всегда.

– Не всегда, – еще более мягко сказала Кикай. Сколько раз островные царьки уже пытались убить Фарахи – больше, чем она могла сосчитать… Но желудочные боли и рвота, шрамы и множество ночных кошмаров ее брата – этого хватало для напоминаний. Теплый тон ее слов подействовал на него, и он подошел к ней, приложив ладонь к ее щеке.

– Я в порядке, сестра. Мои жены еще спят. Мои дети не потревожены. Отчаянная атака Трунга и его союзников провалилась. – Его лицо посуровело. – Ты думаешь, это было совпадение?

Кикай не верила в совпадения. А также не верила в удачу, в колдовство и в милосердие.

– Я думаю, этот варвар более чем опасен. Намеревался ли он тебя убить или защитить, убил ли он этих людей просто ради забавы, а может, потому что хочет твоего доверия – как по мне, мы должны его усыпить.

Фарахи отошел и вздохнул, снова принявшись расхаживать. Кикай предположила, что нежелание убивать своего спасителя вполне естественно.

Откровенно говоря, наемные убийцы почти преуспели. Слуги все еще убирали небольшую груду тел из зала, примыкающего к комнате, которую ее брат делил со своей наложницей. Ассасины проверили каждую комнату, и по всей видимости, они не знали, где находился Фарахи. Но если бы кто-то еще из них выжил и добрался до того коридора…

Фарахи с наложницей каждую ночь меняли комнаты, но этой ночью они выбрали гостевое крыло. Не подними варвар тот ужасный шум, размазывая трупы ассасинов по всем залам, королевская чета могла бы ничего не услышать и не убежать вглубь дворца. Гвардейцы Фарахи могли бы умереть слишком быстро, слишком тихо, а король островов наверняка стал бы трупом, как многие и хотели.

– Каким-то образом ему удалось пронести щит и меч, – напомнила брату Кикай. Фарахи лишь пожал плечами, но в его глазах ясно читалось беспокойство.

– Может быть, Арун устроил это, чтобы дать ему чувство безопасности. А может быть, они друзья и каким-то способом общаются. Возможно, эта его «поимка» была подставой с самого начала.

Кикай подняла брови и, встав с кресла, прошла в другой конец комнаты, где покоилось на столе вооружение варвара. Чтобы поднять его меч, понадобились обе руки.

– И где же именно, по-твоему, Арун достал это?

Фарахи поглядел на толстый, но бритвенно-острый клинок, металл слегка поблескивал голубым в свете факела. После окаянной атаки монарх тотчас привел кузнеца взглянуть на это творение, чем рассердил Кикай – поскольку, видимо, счел это более важным, чем покушение на собственную жизнь.

– Вот почему я не убью его, сестра. Возможно, ему есть чему нас научить.

Кикай испустила вздох, злясь на эту логику и на никчемного кузнеца за то, что тот поднял клинок, аки монах на молитве, и не смог дать объяснение.

– Нам не нужны сверкающие новенькие голубые мечи – или заморочки. Ты уже располагаешь самой мощной военной силой в Пью. Мы не требуем и не хотим перемен.

Фарахи улыбнулся.

– Но перемены грядут, сестра. Чего мы хотим, несущественно. – Фарахи подошел и поднял щит – такой массивный, что возвышался над ним, даже соприкасаясь с полом. От усилия король стиснул зубы.

– Если есть и другие мужчины, как этот дикарь, разве не мудро нам будет с ними подружиться?

Кикай положила металл странного цвета обратно на стол и покачала головой.

– Ты слышал гвардейца. Этот «мужчина» убивал, смеясь – девять ассасинов, Фарахи! Даже полумертвый от ран, он продолжал драться. Разве так ведет себя тот, кто ищет союзников? Кто ищет мира?

– Посмотрим. – Ее брат опустил щит, постаравшись не раздавить себе пальцы ног. Кикай заметила на заостренной кромке запекшуюся кровь и пару зубов.

– Самое меньшее – посади этого дикаря за решетку. Запри его рядом с Аруном, чтобы он мог слышать крики, когда мы будем пытать его, и тем самым научился нас бояться.

Фарахи, заложив руки за спину, отошел.

– Если он выживет, – сказал он наконец, кивнув.

– Если он выживет, – согласилась Кикай.

Удаляясь через свой потайной ход, король произнес через плечо:

– Я бы не хотел быть твоим врагом, сестра. Сообщи мне, что узнаешь от монаха.

* * *

Очевидно, Арун был дураком, и он умрет в диких криках.

Он сидел прикованный к железным прутьям, со связанными над головой руками, и понимал, что ему нечем крыть и некуда бежать. Следовало знать, что Трунг был готов убить Фарахи, что у него имеются союзники среди всех этих мелких царьков, ненавидящих семью Алаку, и шпионы на каждом острове…

Похоже, они надеялись, что дворцовая охрана отвлечется на двух гостей – что она будет занята внутри, а не снаружи – и поэтому нанесли мощный удар. И даже если бы этот заговор провалился, король Халина непременно знал бы, что стряслось с Аруном. План был жестоким, расточительным, но эффективным. Иными словами, классический план Трунга.

Ну а я – кретин и идиот.

Королевская стража схватила его посреди ночи. Полупьяный от дворцового вина, он дрых крепким и комфортным сном, полагая, что опасность миновала и сделка состоялась.

Теперь его руки были задраны над головой с помощью веревок, одежда сорвана, ноги прикованы к полу. Большой, коренастый палач молча точил свой инвентарь.

Арун едва не рассмеялся. Да уж, король пиратов! Не сумел довольствоваться парочкой лодок, о нет, не сумел удовлетвориться свободой и богатством и жизнью по своим понятиям в открытом море с мерзавцами да шлюхами. Как всегда, он захотел большего, и поэтому был вынужден рискнуть. И теперь его уж точно запытают до смерти. Не имело никакого значения, что он не участвовал в атаке или что он откроет им правду. Он был слишком опасен и, может статься, причастен, и точка.

Решительность и беспощадность короля Фарахи были притчей во языцех. Этот парень, вполне вероятно, замочил всю свою семью только лишь ради власти. Что значил еще один безымянный пират в этом списке?

Его узилище и застенок выглядели совершенно не так, как у Трунга. Здесь не было ни «наблюдателей», ни ржавых орудий, ни подобострастных рабов, удовлетворяющих дилетантские капризы тирана. Здесь были хорошее освещение, чистые инструменты и вымытый каменный пол.

Коренастый быкоподобный мужик преспокойно встал за единственный стол. Он поднес к ближайшему светильнику клинок, затем, сдув крупинку металлической пыли, положил его обратно к точильному камню. Удовлетворившись, он пододвинул к Аруну свой стол, колесики которого даже не скрипели при движении.

– Я полагаю, о взятке не может быть и речи?

Арун старался говорить легким тоном, контролируя свой страх. Он встретился взглядом с палачом и в тот же миг увидел рептилию, лишенную жалости или сдержанности. Увидел лишь настоящего мастера жестокости, которого просто нанимали на работу и хорошо вознаграждали за талант.

– Я пыточный мастер короля Фарахи. – Его голос не выражал ни эмоций, ни гордыни. По спине Аруна пробежала дрожь.

– А я-то подумал, что ты садовник.

Мясник не моргнул и не улыбнулся. Он говорил так, словно читал по бумажке.

– Когда я удовлетворюсь, что ты дал честные ответы на вопросы моего господина, процедура прекратится.

Процедура.

Арун предположил, это звучало лучше, нежели «кровавое, мучительное нанесение увечий».

– Кто-нибудь из тех, кто удовлетворил тебя, остался в живых, пыточный мастер?

– Тебе понятно?

Арун вздохнул.

– Мне понятно.

Зрачки мясника стреляли туда-сюда, безостановочно, ни разу даже не задев лицо Аруна. Взамен он оглядел его с ног до головы, как будто рассматривал кусок свинины.

– Ты был или остаешься каким-либо образом замешанным в каком-либо заговоре против короля или его семьи?

– Нет, – выдохнул Арун, зная, что его ответы ничего не изменят.

Терзатель поднял бритву с изогнутой ручкой.

– Ты был или остаешься вовлеченным в какой-либо акт обмана, касающийся твоих сделок с королем?

Арун сделал еще один глубокий вдох и попытался обрести спокойствие. Он много лет был монахом в Бато – адептом Просветленного, обученным владеть своими телом и разумом, дабы игнорировать материальный мир. Конечно, он никогда не был особенно хорошим монахом.

– Нет, – сказал он, пытаясь унестись как можно дальше. Но все-таки подпрыгнул, когда бритва коснулась его.

Она не проткнула кожу. Терзатель начал брить его, почти нежно, от шеи до колен, терпеливо и аккуратно. После этого он обмыл кожу Аруна прохладной, чистой водой и протер спиртом, который сильно жег. Все это он проделывал медленно, осторожно и молча.

– Есть ли что-то, в чем ты желаешь мне сознаться, прежде чем я начну?

– Мне не в чем сознаваться. И я все равно убью Трунга для твоего хозяина, если он пожелает. Передай ему.

Палач наконец встретился взглядом с Аруном.

– Моему хозяину ты теперь бесполезен. – Он отступил, положил руки на деревянное колесо, почти как у мельницы, и крутанул.

Наверху со скрежетом разошелся металл, и с низкого потолка опустились четыре железные стержня. К ним крепились решетчатые, как в тюремной клетке, крыша и боковины, которые вскоре накрыли Аруна железом. Только его руки над головой торчали наружу. Мучитель схватил их и отвязал веревку, просунув руки Аруна в две прорези, прежде чем тоже сковать их железом.

Арун мог худо-бедно шевелить руками, но кандалы не давали ему просунуть их через решетку, и его тело было в полной западне. Колесо также отодвинуло панель в крыше, и внутрь хлынул солнечный свет, окутав Аруна утренним теплом.

Терзатель вышел из комнаты и вернулся с чем-то похожим на бамбуковый побег в большом горшке.

Он поместил его на пол – так, что кончик растения оказался в нескольких дюймах от Арунова паха – затем повозился и повернул его под нужным углом, добавляя воду, поглаживая кору и шепча, словно гордый отец.

– Этот сорт способен за один день вырастать на фут или больше. Растение войдет в твое тело и будет прорастать сквозь твою плоть, как сквозь почву. Ты будешь умирать медленно. Если попробуешь сдвинуться или помешать его росту, я удалю твои кисти рук, ступни и глаза, в таком порядке. А после буду удерживать тебя на месте скобами. Завтра я снова задам тебе вопросы моего господина. Уразумел?

Мое тело – ничто. Арун посмотрел вверх, на солнечный свет, чувствуя его тепло, и закрыл глаза, представляя тихую храмовую жизнь. Есть только дух. Он вызвал в памяти уроки своего бывшего учителя. Жаль только, что Арун в них больше не верил.

– Уразумел.

Мордоворот кивнул. Он сел на свое кресло в другом конце комнаты. Вместе они наблюдали за ростом побега.

* * *

Бамбуковый стебель коснулся кожи аккурат за причиндалами Аруна, и он чуть не сдвинулся с места. – Задайте мне ваш вопрос еще раз, мастер пыток. – Он ощутил, как пот стекает по его шее и подмышкам. – Я скажу вам правду.

Мясник сидел совершенно неподвижно, если не считать его зрачков, которые двигались так, будто жили своей жизнью. С начала экзекуции тот не проронил ни слова и, видимо, не собирался этого делать.

Арун сделал еще один глубокий, успокаивающий вдох. Не то чтобы он боялся смерти. Но жизнь была такой великолепной азартной игрой, и ему бы хотелось увидеть, что будет дальше.

Медленная, мучительная смерть от бамбука, вот что дальше.

Он подумал о непредсказуемом безумии всего этого и, не удержавшись, рассмеялся.

– Знаешь, а вообще-то мне всегда везло. – Он знал, что терзатель проигнорирует его, но плевать. Раз ему суждено умереть, он попрощается с миром. – Мне будет не хватать женщин, – вздохнул он. – Особенно шлюх. Тебе когда-нибудь лгала красивая женщина, друг? Ее темно-карие глаза широко раскрыты и смотрят в твои, без намека на стыд… Нет. Полагаю, нет. А еще мне будет не хватать рисовой водки и тростникового сахара. Я всегда любил еду, любую еду.

Он закрыл глаза и вспомнил старого Учителя Ло – их с братом первого наставника в монастыре. Будет ли прок от всех изящных слов этого старого ублюдка, задумался Арун, если сквозь мои внутренности прорастет бамбук?

– Держу пари, мой брат в утренней песне приветствует солнце, – прошептал он. – Или разминает конечности, чтобы станцевать для своих учеников. – Он улыбнулся и пожалел, что не может видеть его сейчас – пожалел, что они не расстались по-хорошему и что он не попрощался. Но теперь в глазах своего брата он в лучшем случае неудачник. А в худшем – еретик.

Эта мысль привела Аруна в такое уныние, которое он не мог выразить словами, почти высосав последние остатки его благодушия. Он так потерялся в своих мыслях, наслаждаясь каждым последним свободным от боли мгновением, вспоминая свое прошлое, что не заметил обутые в туфельки ножки на холодных мраморных ступенях.

– Все еще жив, пират?

Арун заморгал, когда мрачный, зловещий застенок наполнила красота. Он увидел синяки от сна под глазами Кикай, ее волосы растрепались, хлопковый пеньюар был второпях накинут поверх шелковой сорочки. Она скрестила руки на груди, словно от холода, а ее голос звучал мягко. Арун улыбнулся без намека на притворство.

– Ненадолго, принцесса.

Она улыбнулась в ответ, но отвела взгляд.

– Я не верю, что ты виновен, Арун. Я знаю, ты умен – думаю, знай ты о нападении, уже сбежал бы или принял в нем участие.

– Тогда отпусти меня.

Ее длинные распущенные волосы рассыпались по плечам, когда она мотнула головой.

– Моему брату все равно. Он хочет показать наглядный пример.

– Я могу быть гораздо полезней, чем просто примером. Вздерните одного из ассасинов.

Терзатель встрепенулся, как будто учуял гниль.

– Пожалуйста, поговорите с королем или не вмешивайтесь… сударыня. – Он поклонился так же искренне, как зачитывал Аруну свою роль.

Кикай проигнорировала его.

– Он не поверит ни единому твоему слову. И он не доверит тебе сделать то, что ты обещаешь.

Бамбук теперь уже не просто покалывал плоть. С каждой секундой он ощущался все более твердым «упором». Арун закрыл глаза, не видя выхода.

– Я сделаю все, что потребует король, чтобы доказать мою верность. У меня нет причины лгать, нет повода, я наемник, моя жизнь – это…

– Да плевать мне! – гневно перебила она, как будто обдумывала это всю ночь.

Милая девушка, подумал Арун, наконец-то видя ее сквозь маску – видя просто испуганную молодую женщину, делающую то, что должна. Не представляю себе, каково это – жить здесь взаперти с Королем-Убийцей Родни.

Несомненно, ранее проявленная ею твердость была показной отвагой для гостей, покуда братец использовал ее в роли приманки. Арун смотрел на ее хрупкую красоту и напоминал себе, что ей не больше двадцати трех, ее муж мертв, а вся ее семья погибла, за исключением брата, который убил всех ее членов каких-то пару лет назад.

Конечно, ей приходится изображать верность, но она, может статься, его ненавидит.

– Ты неудавшийся монах – ты предал Просветленного. – Кикай вздохнула. – Он никогда тебе не доверится.

Мысли Аруна взъерошились, и он напрягся в своих оковах, когда в мозгу щелкнуло.

– Да, я неудавшийся монах. Скажите ему, чтобы он отправил меня обратно в Бато пленником. Я повторно пройду испытания, я сделаю все, что они попросят, чтобы доказать мою честность. Пускай монахи решат, жить мне или нет.

Принцесса династии Алаку всмотрелась ему в глаза, затем снова отвела взгляд, но проговорила как минимум с долей надежды:

– Наверное. Да, наверное. Он уважает монахов.

– Довольно. – Пыточный мастер встал и воззрился на Кикай. – Покуда сам король не скажет мне иначе, вам запрещено говорить с этим узником. Я тут хозяин, моя госпожа, именем короля. Оставьте нас.

Арун заморгал, шокированный таким тоном. Кикай увяла.

– Извиняюсь, я поговорю с королем. – Она слегка поклонилась и развернулась.

– Поспешите! – крикнул Арун как можно спокойнее, подмечая, что упрямая настойчивость бамбука с каждой минутой нарастает. Спаси меня, подумал он, и, возможно, позже я убью твоего брата за тебя.

Она бросила взгляд на бамбучину, затем на его глаза, и побежала к лестнице.

Арун почти обмяк от облегчения. Он сознавал, что вполне может стать бесполезным для женщин к тому времени, как вернется принцесса, но ничего не мог с собой поделать: пока она бежала, он созерцал ее округлости, а при каждом выдохе держал в сознании ее улыбку, словно молитву.

Когда пришла пора, он вновь сосредоточился на своей плоти, готовясь закалить себя, как делал тысячу раз, ломая доски и сгибая железо на тренировках. Виртуозы чинга умели ладонями и ступнями разбивать камень, а шеями гнуть железо.

Но никогда и ничего – яйцами.

Он сдержал смех над безумством жизни и чистым, прекрасным хаосом всего происходящего. Что ж, предположил он, контролируя свое дыхание, все когда-нибудь бывает в первый раз.

Его палач стоял, скрестив руки на груди и свирепо смотрел плавающими зрачками.

* * *

Арун чувствовал, как стебель давит на его плоть, толкается, исследует, затвердевает при встрече с ней. Затем он очутился на берегу озера Ланкона, а Старина Ло лил ему в глаза соленую воду.

– Держи глаза открытыми, малец.

– Мне больно, – всхлипнул он.

– А что есть боль? Боится ли камень воды? Или соли? – Н-нет, учитель.

– Скажи мне, почему.

– Потому что камень не чувствует боли, Учитель.

– Может, и чувствует, а ты просто не слышишь его криков. Будь камнем, шкет. Не шевелись.

Арун пытался изо всех сил. Ржавая лейка в руке Ло применялась как для полива растений, так и для обрызгивания маленьких мальчиков, ее деревянная рукоять была гладкой и выцветшей от использования. Аруну вспомнилось, как он гадал, кто старше – мужчина или механизм, но никогда не возражал. Он всегда был почтительным и вежливым – и прежде чем сбежать, ни словом не обмолвился об этом, даже своему брату.

Ублюдочные мальчишки постоянно убегали. Никто бы не всполошился, не будь Арун выбран для занятий чингом и так близок к тому, чтобы стать истинным монахом. Впрочем, его бегство случилось позже, гораздо позже, после сотни жестоких испытаний и бестолковых упражнений. За столько лет он натерпелся от этого мужика. – Не шевелись!

Теперь голос принадлежал мяснику. На стороне Ло были его высокомерие, жестокость его испытаний и природная гнусность, но по сравнению с тем, что жило в сердце этого палача, старый монах казался вполне безобидным.

– Очисти свои мысли, – вновь прошептал голос Ло в тайниках сознания Аруна. – Будь спокоен. Позволь воде омывать тебя, придавать тебе форму, но не противься. Ты – плоский камень в реке.

Хрен тебе, старый плут.

Разум Аруна ни разу не «очищался». Большую часть времени он думал о том, чтобы взять лейку и забить ею своего учителя до смерти; иногда он думал о том, чтобы украсть лодку и уплыть далеко-далеко – в место, где столько еды, сколько он может съесть, и мягкие постели, и возможно, мать с отцом, которые будут укладывать его спать. Он держал глаза открытыми только усилием воли.

– Очень хорошо. А теперь не моргай.

Он не моргал. Но не потому, что «успокоил разум» или «стал подобен камню», а потому, что был так зол и до того устал быть слабым, что сказал себе: «Я хозяин моих глаз, а не этот старик, не эта боль. Мои глаза не закроются».

– Да, малец, опустоши мысли, успокой разум.

За все те годы Арун так и не врубился, что это значило. А позднее он переплывал то гребаное озеро с открытыми глазами и беспокойным умом, и с таким же точно умом он ходил по горячим углям, ломал деревянные балки и танцевал чинг. Точно с таким же он сидел на утренней, послеполуденной и вечерней молитве, размышляя о голых девицах и о том, как утопит Старину Ло водой из его оросилки.

И вот он здесь. А вообще что такое этот треклятый бамбук? Ничего. Деревяшка, глупое растение, низшая мелкая форма жизни, лишенная духов и Богов, бессильная остановить один-единственный взмах одного-единственного мачете. Это намеревалось убить его? Это намеревалось вторгнуться в то единственное, что Арун мог назвать домом? Что ж, подумал он, давай просто поглядим, кто кого.

Он напряг все мышцы от груди до пальцев ног, подергивая каждой по отдельности, как мучительно учился делать более десятка лет. Он знал, что бамбучина острая, в том-то и опасность. Его кожа должна затвердеть, и настолько, чтоб кончик наткнулся на препятствие и заставил стебель изогнуться. Он выдохнул и приподнял свое туловище на долю дюйма. Он вскрикнул от полнейшего, несусветного, скованного гнева и усилия.

– Шевельнешься снова, узник, и я тебе руки оторву.

Арун открыл глаза ровно настолько, чтоб зыркнуть. О, с каким наслаждением он убьет этого типа, когда придет время! И, поклявшись всеми духами и богами, он пообещал, что время придет, ведь судьба никогда никого не щадила, особенно таких, как этот палач – тех, кто этого заслуживал, в конечном итоге.

Экс-монах отыскал мышцы в своем животе и вокруг пениса и напряг их, затем – очень медленно и очень осторожно – уперся в растение. Он следил за глазами палача, которые сосредоточились на остром, твердом, округлом кончике растения, давящем на кожу его узника.

«Гнись, но не ломайся, – вообразил себе Арун речь старикана, – будь как бамбук!»

Хрен тебе, и бамбуку, и этому трусливому жирному монстру.

Арун дышал. Жизнь превратилась в череду отдельных мгновений, а возможно, так было всегда, просто Арун этого никогда не замечал. Даже сейчас его разум блуждал, думая обо всех тех, кого он убил, потому что удача была капризна или потому что они были слабыми существами в мире, который испытывал на прочность силу.

Каждое мгновение он чувствовал, будто надвигается крах – будто справедливость и судьба давят на него сквозь жесткий стебель растения, и что его кожа разорвана, его тело уже пронзено, и кровь стекает по его ноге и скапливается на залитом солнцем полу. Но размышлять было ни к чему. У него лишь одна задача, одна цель, и это было очевидно. Жизни уже никогда не стать более ясной и прекрасной.

– А ну прекрати.

Руки мастера пыток напряглись, а лоб выглядел вспотевшим.

– Прекратить что, друг мой?

Говоря это, Арун выдохнул. Он улыбнулся великолепному выражению глаз монстра – ни дать ни взять запертый в клетке голодный хищник, чьи злые происки терпят фиаско.

Бамбук медленно начинал гнуться. А вместе с ним как будто искривлялось и лицо мясника, который неотрывно таращился, а зрачки плавали в его глазах, словно тот накурился опиума. Сжатые кулаки побелели от напряжения, пока он стоял и наблюдал, его дыхание становилось все тяжелее.

Не сказав больше ни слова, мастер пыток развернулся и направился к своему поддону. Он поднял сделанную из ножей штуковину, похожую на клешню, окунул ее в кисло пахнущую жидкость и вернулся к клетке. Он помедлил ровно настолько, чтобы снова зыркнуть на свой бамбук, затем ловко полоснул «клешней» по груди Аруна между прутьями.

Арун закричал и затрясся скорее от ярости, чем от боли. Он дышал, стараясь не расслаблять свое тело, вопя снова и снова, когда волны боли прокатывались по его плоти. Порезы казались неглубокими, но вопил он потому, что застрял, потому что был в тисках безумца, а что-то живое пыталось прорасти сквозь его пах.

Он почувствовал, как его мускулы неуловимо дрожат, затем ощутил порыв прихлопнуть боль, как комара, и озноб на своей коже, словно ветер, шевелящий волосы на загривке. Он снова закричал от ярости, от предательства собственного тела. Наконец он содрогнулся. Не настолько, чтобы утратить контроль над своими мышцами, но достаточно.

– Ты пошевелился. – Детина вспотел не меньше Аруна, как наркоша, слишком долго не куривший свою трубку, а его лицо теперь заволокло дымкой азарта. Он положил клешню, вернулся к своему поддону и очень медленно, очень нарочито поднял мясницкий нож.

– Сейчас я отрежу тебе руки, – почти простонал он. – Но ты должен вынуть культи из браслетов, чтоб я их перевязал, иначе умрешь от потери крови. Тебе понятно?

Сердце Аруна колотилось. Его желудок в ужасе сжался, потому что он знал: еще слишком рано. Кикай еще не успела бы найти короля и убедить его, и уж тем паче вернуться, а она была единственным, что стояло на пути.

Он собирается это сделать. Он собирается оттяпать мои гребаные руки. Просветленный, помоги мне.

Энергичными, но нетвердыми шагами палач двинулся к клетке. Арун знал, что монстр смаковал его страх, что он жил ради этого, каким-то образом нуждался в этом. Но это не имело значения. Арун не мог унять водянистую дрожь своих кишок и скованность, пронизывающую мускулы. Он давал этому жуткому типу именно то, что тот хотел, и все добрые духи свидетели, он не горел желанием терять свои руки, пожалуйста, нет. Он снова закричал от гнева, пытаясь выплеснуть застрявший, бессильный ужас вместе с тем единственным из того, чем обладал, что могло вырваться за железные прутья.

Мясник наконец улыбнулся. Он провел потными пальцами по закованным в кандалы рукам Аруна и воздел тесак. Арун снова вскрикнул – но в этот раз не от ужаса, а от чистой, безрассудной надежды. За плечом мясника он увидел тень.

Огромный силуэт шагнул во мрак с лестницы, шаркая мозолистыми ногами по камням подвала. Мясник моргнул, затем развернулся.

– Лоа, пират, – произнес голос, низкий и звучный. Арун чуть не заплакал и засмеялся, аки псих.

– Лоа, Рока.

Яркие глаза дикаря, наполовину обмотанного белокрасными бинтами, были полузакрыты, как будто его накачали веществами.

О Боги, заполнила разум Аруна ужасная, безнадежная мысль, возможно, он пришел только посмотреть. Возможно, он меня ненавидит, возможно, думает, что я предал короля и его освобождение было всего лишь уловкой. А затем: Или, может, ему нравятся пытки – кто знает, о чем он думает, он же проклятый дикарь!

Рока прислонился к стене, словно устал или испытывал боль. Он был без оружия. Похоже, глубокая рана у него на боку вновь открылась всего лишь от спуска с лестницы.

Терзатель сжал свой нож, и его массивная грудь вздымалась. Он указал на лестницу:

– Иди. Иди обратно в свою комнату! Иди, живо! Понял? Иди!

Он снова ткнул рукой и помахал клинком, говоря так, словно обращался к дикому псу.

Глаза великана слегка приоткрылись и заблестели на свету. Он оглядел Аруна, клетку, бамбук и маленький поддон с чистыми металлическими ножами. Внезапно он усмехнулся и выпрямился во весь рост, как будто вся та боль, которую он испытывал, просто исчезла.

– Нет.

Он шагнул вперед, не сводя взора с глаз мясника. Двое гигантов подобрались, аки охотничьи коты. Их лица застыли от сосредоточенности, в их конечностях притаилась агрессия.

Арун попытался справиться с дрожью в каждой мышце – с волнами боли от чего-то пахнущего лимонным соком, стекающего по порезам на груди, и с желанием заорать оттого, что он по-прежнему так основательно и абсолютно в западне. Он испытывал странную радость надежды и спасения и в то же время страх, что обманулся.

Рока приблизился на дрожащих ногах, подняв руки ладонями кверху, с настороженным взглядом. Он минимум на фут или больше превосходил ростом врага. Его мускулы были тугими, жилистыми и устрашающими, а экс-монах знал, какой жуткой силой полнилось тело этого парня. Но он серьезно ранен и безоружен.

Мясник был толще и, несмотря на слой жира, двигался как борец. Он шагал и кружил, как человек, привыкший к насилию. Воздев тесак, он взмахнул раз, другой, но не атаковал. Он изобразил выпад, затем рывок в сторону, и отступил. Наконец он метнулся вперед.

Он почти подпрыгнул и закричал, вскинув одну руку, явно просто затем, чтобы отвлечь. Он взмахнул тесаком, и Рока отшатнулся в сторону, но казалось, был слишком слаб, чтобы отступить. С лезвия брызнула кровь.

На пол шлепнулся кусок плоти. Рока взревел и бросился в атаку, его окровавленные руки сомкнулись на толстой шее и предплечье мясника. Два гиганта замолотили, завертелись и рухнули на пол. Они хрюкали и рычали, как звери, нанося друг другу удары локтями и коленями, и каждый одной рукой хватался за тесак, держа тот в воздухе, словно какое-то хрупкое сокровище.

Сердце Аруна, казалось, вот-вот лопнет. Он натянул свои оковы, зная: ничто из того, что он делает, не имеет значения, и его судьба лежит в чужих руках. Он проклинал себя за то, что был дураком, втянутым в игру королей, ненавидя свою алчность и осознание того, что если он переживет этот момент, то экстаз триумфа порадует его точно так же, как его собственный ужас питал мясника.

Так он и ждал; под его пахом торчало растение, а какой-то варвар, которого он собирался продать, не жалея сил дрался за свою жизнь. Какой странный, чокнутый мир, подумал Арун, какой прекрасный и ужасный.

Мясник заорал.

Челюсти Роки смыкались и размыкались на лице мясника, пока он жевал, разрывая плоть, как животное. Тесак выпал, и Рока швырнул его через всю комнату. Он бил своими огромными окровавленными кулаками снова и снова, пока его враг не обмяк под его ударами. Затем он схватил толстую шею и сдавил.

Это была самая долгая смерть в жизни Аруна. Он дрожал, ожидая последних булькающих звуков умирающего. Наконец Рока встал, не проронив ни слова. Он встряхнулся как новорожденный теленок, после чего побрел к клетке; его тело покрывала кровь, на левой руке не хватало мизинца. Он опустился на колени и, взявшись за бамбук, давящий на тело Аруна, выгнул стебель вниз и в сторону. Затем полностью вытащил тот из горшка, проковылял обратно через комнату и вонзил в брюхо терзателя.

Не оглядываясь, он взобрался по лестнице, звучно проглатывая куски лица убитого, которые все еще держал во рту. Арун остался один, но невредимый, и плакал в темноте, вконец лишившись дара речи.

ГЛАВА 16

Рока проснулся на широкой, но недостаточно длинной кровати, так что его ноги громоздились на столе. Кто-то перевязал его раны (точней, перевязал их заново), как и свежетравмированную руку.

Девять пальцев на руках и девять на ногах, подумал он. Теперь я хоть в чем-то симметричен.

У двери ждал какой-то полуголый мальчуган. Увидев, что Рока открыл глаза, он выскочил вон, а вскоре вернулся с пожилым мужчиной, который нес тарабарщину. Они заменили Роке бинты и облили его раны водой, предложив Роке сладко пахнущий алкоголь, который он, впрочем, проигнорировал. Перепуганный малец делал вид, будто удерживал Року на месте, пока старик шил.

– Все еще жив, брат, – сказал наконец Букаяг, проснувшись и ощутив боль.

Рока улыбнулся. Все еще жив. Пока что.

Старик заметил его благодушие и начал потеть. Его глаза подергивались всякий раз, когда брат Роки ухмылялся каждому стежку на их общей плоти, словно подталкивал иглу вперед.

– Если за нами придут, – прошипел он, когда все было сделано, – дай мне меч. Я буду биться насмерть.

Рока лишь кивнул, хотя знал, что попытка будет бессмысленной. Братец боялся, что новый король накажет его за нападение, или за палача, или просто потому, что считал его угрозой. Это была очень долгая ночь.

Сперва они прорубились и пробились сквозь тени в обличье людей, получив дюжину ран от дротиков, маленьких ножей на веревках и метательных клинков. Затем – после того, как они вместе затащились в свою комнату, после знахарей и непонятных ему вопросов – он услышал стоны и крики Оруна.

Рока встал с постели и прокрался мимо полусонных, никудышных стражей, думавших, будто он при смерти. А пройдя в направлении звуков, он обнаружил еще одну комнату для пыток и разочарованно стиснул зубы.

Под всем этим камнем цивилизованности, под темными пещерами рая многое оставалось неизменным. Толстые безоружные островитяне сидели на своих белых песчаных пляжах в кольце убийц с точеными ножами.

Глядя на устройства для причинения боли, он снова подумал об Эгиле и ночи криков и невольно почувствовал стыд. Но этот лисенок-пират его спас, и неважно, по каким причинам. Рока перед ним в долгу.

Но надо было мне призвать оружие, подумал он, злясь на себя и на притупившие сознание лекарства, которыми его накачали.

Он недооценил коренастого мелкого убийцу. Впредь, сознавал он, ему следует постараться не судить обо всех туземцах по их меньшим братьям, и быть осторожнее. У него не так уж много пальцев.

Но Рока выжил. Он приполз обратно к своей комнате, и бывшие в панике стражи вызвали подмогу, чтоб его поднять.

И все это время, несмотря ни на что, он трудился в своей Роще.

Вокруг его кузни валялось множество неудачных деталей брони. Начал он с металлических пластин, окруженных рифленой кольчугой, и все это в теории располагалось поверх кожаной подкладки. Он придавал им форму, осознавая, что доспехи должны внушать страх, и используя в оформлении звериные мотивы, а забрало своего шлема сделал открытым и заостренным, дабы оно напоминало медвежью голову. А затем он изобразил на них руны, как в старых легендах.

Все необходимое собирали мертвецы, принося ему инструменты, руду и воду; они охотились на зверей в лесу и снимали с них шкуры, которые солили, поливали водой и смазывали маслом. Они рубили дрова, добывали уголь и железо из пещер для выплавки, расширяли поляну, чтобы начать строить новые здания.

Теперь, когда Рока объединил миры живых и мертвых, возможности были безграничны. Мог ли он воплотить нечто более крупное? Телегу? Корабль? Каковы были правила? Каковы пределы?

В истинном мире тот мальчуган кормил Року фруктами и белым зерном, а затем курятиной, и его руки все больше дрожали, а глаза выпучивались, когда Рока жестами требовал еще и еще. Ушел он лишь после того, как Рока уснул.

* * *

Это продолжалось три дня. Три дня риса и воды, осмотра ран и смены повязок. Затем, наконец, пришли мужчины с копьями.

Туфли маленьких островитян дружно прошлепали по камню коридора, и дверь рывком открылась.

Букаяг твердо намеревался схватить меч и прорубить путь к свободе, но Рока удержал его. Они бы не лечили нас и не кормили, если б хотели только убить нас, брат. Спокойствие.

Копьеносцы вошли внутрь, а за ними еще один старик в изящной шелковой мантии. Позади него – сам король.

– Лоа, король Фара-хи.

Рока поклонился, насколько мог, со своей кровати, и квадратноголовый монарх тонко улыбнулся.

– Лоа, Рока.

В одной руке король держал широкий плоский диск, похожий на глиняный, а в другой – гладкий белый камушек. Ни то, ни другое не смахивало на оружие.

Фара-хи вежливо улыбнулся и сел в подставленное гвардейцами кресло, держа глиняную табличку на коленях. Он потер о нее белый камень, и на поверхности остался след или некого рода символ, который не был руной. Фара-хи подался вперед, издал звук, похожий на «А», и стал ждать.

Рока посмотрел на воинов, затем на старика, но все они таращились с пустыми лицами. Он пожал плечами и воспроизвел этот звук.

Монарх кивнул, как будто довольный, затем нарисовал другой символ.

– Э, – произнес он в этот раз, и Рока повторил за ним. Король кивнул и нарисовал еще один.

Так продолжалось какое-то время. Когда табличка заполнилась, король протер ее тряпицей, смоченной в воде, и начал сызнова.

В совокупности он нарисовал семьдесят два символа, семьдесят два различных звука, и все они заканчивались одним из пяти «базовых» звуков. Затем Фара-хи заново нарисовал первый символ и стал ждать.

Рока решил, что надо изобразить хоть какую-то ценность, а кроме того – ему было скучно. Он потянулся к табличке, и хотя гвардейцы заворчали и ткнули своими копьями, король, как видно, понял и положил ее на кровать.

Рока взял белый камешек и начертил свое имя правильными звуками, затем проговорил их. Он начертил правильное написание Фа-ра-хи, Ки-кай и Оруна, которого исправил на «А-Ру-Нэ» с тремя символами, поскольку «н», судя по всему, являлось отдельным звуком.

Затем он записал по буквам Ло-а, и тхи-са-ка, и дюжину других слов и звуков, которые хранил как достоверные в своей Роще и отныне имел для них символы.

И увлекшись, он позабыл, пускай лишь на текущий момент, что сидит раненый перед королем в этой чужой стране, рисуя иноземные символы… Он мысленно вернулся в страну пепла, где изучал руны при свете костра.

Он был закутан в старые тонкие меха, голодный и дрожащий. Его мать сидела перед ним с посиневшими губами и читала из Книги Гальдры. Изумленная, она всплеснула своими белыми руками.

«Я так горжусь тобой, Рока. – Даже сейчас ее слова и взгляд наполнили его теплом. – Ты очень особенный мальчик. Ты это знаешь? Ты должен знать и помнить, какой ты особенный».

О да, подумал он, очень особенный. Обезображенный и проклятый. Меченый и одинокий. Все остальные в мире – чтобы напоминать ему об этом.

Фарахи улыбался и кивал в ответ на старания Роки, его широко раскрытые глаза и теплота – бледное отражение реакции Бэйлы.

Этот король чего-то хотел, совсем как и первый. Спору нет, он будет вести собственные игры и дергать за незримую цепь Роки, как и опасался Букаяг. Но похоже было, что он терпелив, умен и готов учить.

А если он вознамерился научить своим словам, то может статься, он принесет и книги. Рока увидел тут много книг, помещенных в большие деревянные короба, стоящие рядами, как домашний скот. Возможно, здесь – несмотря на то, что он мужчина, одинокий, проклятый и отверженный – он сможет ознакомиться с их содержанием. В Аскоме этому препятствовала только богиня законов, а здесь ее не существует.

Он знал, что должен сосредоточиться на текущей задаче, но, казалось, не в силах был держать мысли ровно, даже пока рисовал Северные руны. Плотину его памяти прорвало – и сквозь нее хлынул поток нескончаемых образов из детства.

Первым – воспоминание об отце, непостижимом для глаз ребенка, а теперь невзрачном, жалком и противном. Он вспомнил косые взгляды, молчание и стыд – ясный образ мужчины, который в глубине души знал, что правильно, и все же не имел смелости так поступать.

Рока сморгнул слезы. Мальчиком он считал виноватым себя. Он верил, что боль и одиночество его матери стали следствием его проклятия. Но возмужав, Рока узнал: ни одна жрица, ни один закон, ни одна сила на земле, кроме смерти, не могут помешать ему делать то, что он считает правильным. Он не испытывал никакого сочувствия к отцу.

Да и как человек может простить, размышлял он, если память о его ранах так же свежа, как и в тот день, когда они возникли?

Он подумал, а вдруг это и было его истинным проклятием – помнить? Другие люди никогда в сущности не прощали, думал он, – они лишь забывали подробности, чувства, неудачи. Но этот путь был для него закрыт.

В истинном мире Фарахи отрекомендовал старика, который поклонился и начал произносить то, что, должно быть, было вопросами в виде набора слов и звуков. Рока старательно слушал.

Он удивленно осознал, что многие из этих слов были совершенно непохожи на те, другие – что эти звуки не похожи ни на один из тех, которым обучил его Фарахи, и что они, должно быть, из какого-то другого языка. Он с некоторым восторгом понял: они пытаются найти звуки, которые будут понятны ему.

А если существует собиратель таких слов, то наверняка есть много разных народов, много разных способов говорить. Мир, должно быть, еще обширнее, чем он предполагал.

Конечно, ничего из услышанного Рока не понимал. Некоторые звуки он распознал как принадлежащие пиратам, а это значило, что даже на соседних островах слова неодинаковы. Он качал головой в ответ на бесплодные попытки, а когда старик исчерпал словеса, то развернул плоский пергамент, покрытый контурами и символами. Рока сразу же понял, что это такое.

Он сам начал делать нечто весьма похожее в своей Роще – карту Аскома с нанесенными побережьями, горами и лесами. Однако в сравнении с этим чудом из разноцветных красок и замысловатых деталей его собственная работа казалась грубой и детской.

Король указал на небольшую группу того, что, должно быть, было островами, и сказал: «Па-йу», или «Пью». Затем указал на самый крупный из них и сказал: «Сриконь», что, вероятно, писалось как «Шри Ко-Н». Затем провел рукой над пергаментом и стал ждать.

Это Роке тоже было ясно.

«Покажи на карте, – имел в виду король, – скажи нам, откуда ты».

На одну из немногих секунд в своей жизни Рока засомневался. Дело было не в том, что его разум не поведал ему о вероятностях, о рисках и перспективах, ибо уже начал составлять перечень. Дело было в том, что он не мог решить один очень простой вопрос: Должен ли я быть верен моему народу?

Король пристально посмотрел Роке в глаза, видимо, теряя терпение. Чтобы выиграть время, Рока посмотрел на старика, затем на дверь, после чего встретился взглядом с королем.

Спокойное лицо Фарахи слегка дрогнуло, словно это его позабавило, но он кивнул и что-то сказал. Старик поклонился и ушел, и даже копейщики встали чуть дальше.

Рока решил, что какими бы ни были его чувства, его сомнения или привязанности, он должен доверять этому королю. Он не видел никакой причины для того, чтобы эти люди отправились на Юг, никакой реальной угрозы стране мерзлой тундры и суровых людей от изнеженных сыновей рая.

Поэтому он указал на край их мира. Он провел пальцем вдоль Южного моря, минуя все острова, пока его рука не переместилась с дубленой карты на постель. Он не мог оценить расстояние, но попробовал угадать.

– Аскоми, – произнес он, жалея, что не имеет слов, чтобы сказать больше.

Король моргнул и откинулся на спинку кресла. С застывшим лицом он отвел взгляд, уставившись на стену, словно пытаясь вырвать некий ответ из камня. На взгляд Роки он казался утомленным или, возможно, смирившимся. Наконец, он кивнул.

– Аскоми, – повторил король, испуская выдох.

Рока не сводил с него глаз, прельщенный этой странной реакцией – как будто монарх знал или по крайней мере подозревал. Они взглянули друг на друга, и Фарахи тоже казался завороженным.

Наконец он встал и, указав на кровать, сказал слова, которые могли означать «ешь и отдыхай».

Рока не знал, как его благодарить, и поэтому ничего не сказал. Король оставил его, забрав рисовальные камни и слуг, которые до наступления ночи принесли Роке бумагу и чернила, книги, чистые свитки и одежду.

Он дивился всему этому, сбитый с толку тем, как его мир вращается, растет и перестраивается, породив острова, новые моря и огромный континент, столь гигантский, что казался в несколько раз больше Аскома.

Наутро вернулся старик, и Рока отточил свой разум, обратив его к словам, безделушкам и книгам; все мысли о прошлом, реванше или ненависти исчезли, сменившись на текущую минуту тем, чего ему недоставало после смерти Кунлы: новой целью.

Рока наконец-то нашел дело, достойное его талантов. Он изучит этот мир и всё, когда-либо постигнутое людьми, потому что только тогда сможет решить, что с этим делать. Он покажет этим запуганным и недостойным ничтожествам, на что способен человек, а затем схватит их мир за горло. Что он будет делать после, он еще не знал, жалея только, что у него нет Бэйлы, которая могла бы дать совет.

Но на четырнадцатый день его пребывания в раю, после долгой и бессонной жаркой ночи, обучение Роки началось по-настоящему.

ГЛАВА 17

Рока выучил островной язык за неделю, но притворился, что за две. Он не знал, сколько времени занимало это у других людей, но, судя по реакции его наставников, предположил, что значительно дольше.

Само собой, звуки он произносил ужасно. И он еще не знал очень многих слов и не понимал странной формулировки многих правил и исключений. Но этого хватало, а остальное само приложится.

С каждым днем его главный наставник, «Мастер» Алеки, все заметнее щурил глаза. Много раз, когда Рока понимал или формировал слова, он едва не шипел и требовательно восклицал: «Где ты этому научился?». Судя по выражению его лица, ответам он не верил.

Таков удел посредственных умишек, решил Рока. Его вопросы тоже начали истощать терпение Алеки.

– Насколько велик мир? – спросил он, и «Мастер» вгляделся в него.

– Наши мореходы сказывают, известный мир простирается от Самны до Нарана, от гор к горам на Западе и Севере.

– А дальше?

– Ничего. Только море.

– А за морем? Мир есть кольцо? Сфера?

– Возможно, он плоский, – отрезал мужчина, хотя и с сомнением в голосе.

Рока отмел его ответ. Он сам ясно видел изгиб и то, как горы медленно скрывались за горизонтом по мере того, как росло расстояние. Мир округлый, это было очевидно – либо кольцо, либо сфера. Сфера казалась более вероятной, а иначе люди нашли бы способ сойти с кромки.

– Что создало мир? Боги? Что такое солнце, луна и звезды? Почему море движется и как? Что такое болезнь и что определяет сезоны?

Сперва «Мастер» пытался отвечать на подобные вопросы, но вскоре обнаружил, что Рока ожидает четких деталей. Он не станет довольствоваться метафорой, имитацией или гипотезой: он хотел ответов, объяснений.

Несмотря на все имеющиеся богатства и знания, Рока вскоре понял: этим «Пью» недоставало их точно так же, как и людям пепла. Старик нес галиматью о богах, духах и легендах, что в некотором роде заинтересовало Року, но тоже было по преимуществу чепухой – древней мудростью для любопытных или, возможно, боязливых умов, но в основном несостоятельной.

По вечерам ему оставляли книги об истории и мифах Пью, хотя на самом деле он желал разобраться в местных зданиях, кораблях и городах. Он знал, что должен иметь терпение. Он прочитывал все слова, какие мог, а остальные запоминал, чтобы спросить у своего наставника, каждое утро предоставляя перечень изумленному старику.

– Ночью положено спать, – журил тот Року, словно ребенка. – Ты гость короля. От тебя ждут, чтобы ты отдыхал и поддерживал свое здоровье, иначе он будет огорчен.

Рока лишь пожимал плечами и продолжал в том же духе. Он делал даже больше, чем казалось, так как работал в своей Роще даже во время учебы, расширяя поляну для множества новых здании, которые планировал построить.

Иногда по ночам он гулял, потому что дни были удушающе жаркими, и солнце опаляло кожу. Его конвоиры следовали за ним, но не пытались остановить, и он осматривал территорию дворца, особенно сады.

Такие обширные и разветвленные, размером с нивы Аскома. Слуги здесь ухаживали за кустами и цветами, лианами и деревьями. Казалось, в Шри-Коне имеются мужчины, чей единственный долг в жизни – поддерживать красоту. Весьма благородная профессия, на взгляд Роки.

Возможно, эгоистичная в мире, где другие голодали, но все же – случись Роке найти животное, которое пожертвует собой ради красоты, он был бы счастлив. Казалось, это и есть причина, по которой человечеству надлежит выжить.

Были и другие подобные люди – мужчины и женщины, которые посвятили свои жизни музыке либо искусству, сродни скальдам Аскома. Но здесь они встречались гораздо чаще, что по мнению Роки было признаком богатства. Большинство островитян не воспринимали жизнь как борьбу. Они не вели себя так, будто от голода и страданий их отделяет всего один сезон.

В лоске бессмертия, который, казалось, покрывал здесь всё, Рока осознал, как человек мог раствориться в этом спектакле – забыть о засухе, змеях и болезнях, которые всегда подстерегали его, и отвести взгляд от смерти повсюду вокруг.

Каждый день Рока хотел увидеть, как живут люди за пределами дворца, но не мог его покинуть и неизменно возвращался к себе в комнату.

* * *

По прошествии первой огромной луны Рока был приглашен посидеть с королем.

Его раны практически затянулись, и теперь он в основном носил мягкий, гладкий «шелк» островитян, свободно обернутый вокруг тела, как показали ему слуги. Это помогало справляться с жарой, но не особо.

Рока в значительной мере выучил территорию дворца, но вассалы короля не отвели гостя в главный зал. Взамен его провели вверх по нескольким лестничным пролетам, к одной из внешних стен и возвышающейся над ней башне. – Лоа, Рока. Подойди и сядь со мной.

В одном из двух кресел, обращенных к Востоку над городом, восседал король. Он был одет в роскошные синие шелка, которые почти совпадали по цвету с морем на горизонте. Лучи еще не взошедшего солнца освещали прохладный легкий туман.

Рока поклонился, как это делали островитяне, и сел. Король оценивающе взглянул на него.

– Мне сказали, что ты очень быстро изучаешь наш язык и что ты очень хороший ученик.

– Спасибо. Да. Хороший учитель. Много книг. Фарахи улыбнулся.

– Ты уже умеешь читать книги?

– Да, король, немного.

– В твоем Аскоми много книг?

– Нет. Несколько. Мало. – Рока пожал плечами, не уверенный, как объяснить Книгу Гальдры и что о других книгах он не знает, даже если они существуют.

Фарахи вежливо улыбнулся и указал на столик.

– Я решил, мы с тобой сыграем в игру и полюбуемся восходом солнца. В основном это испытание в математике. Ты знаешь это слово?

Рока пожал плечами, так как читал о ней, но не совсем понял. Он отлично умел считать и оперировать числами в уме, но это казалось довольно простым и не требующим стольких книг.

Король, однако, пояснил, что математика может быть очень сложной, и любопытство Роки сразу разгорелось. Улыбка монарха стала шире, когда варвар наклонился ближе к столику.

Фарахи объяснял правила игры жестами, показывая расстановку фигур на доске и терпеливо разъясняя, как изменялись правила по мере введения новых фигур, а неодинаковая разметка игорной доски добавляла сложности.

– Они перемножаются, видишь? И те, что по краям, ценятся выше. Они приобретают ценность очень быстро. Вот эти фигуры стоят двух таких, а эти – двух таких. Фигуры, размещенные в самом конце, – вот что действительно важно.

Рока полагал, что понимает. Он подсчитал фигуры и клетки, в том числе «преградные», которые наверняка потребуют стратегии. Это напомнило ему поле боя.

Король сделал ход первым, и когда Рока последовал примеру, Фарахи взглянул на его четырехпалую руку.

– Извини за твой палец. – Он сделал еще один ход. – Это не было моим намерением. И я не сержусь из-за… мертвого слуги. Понимаешь?

«Мертвый слуга».

Эти короли, как выяснил Рока, не особенно ценят своих приверженцев. На мгновение он вспомнил, как боролся с мясником в яме, скользкий от крови, а боль пронзала раненую руку. Он кивнул и сделал свой ход.

– У тебя много мозолей, – заметил король. – Чем ты занимался у себя на родине? Был моряком? Фермером? У тебя грубые ладони. Понимаешь?

Рока согнул пальцы, затем расслабил их. По правде, он не знал, что и сказать. Его руки и даже его тело не отражали реальность должным образом.

С годами он постепенно стал принимать свое тело, мало-помалу формируемое трудом в его Роще. Это сделало его сильнее, тело закалилось и заматерело в результате труда. Он сомневался, что у него есть слова для описания «шамана» либо «изгоя».

– Охотник, – сказал он и пожал плечами. – Воин.

Король кивнул, затем посмотрел на собственные руки.

– А мои мягкие, – вздохнул он. – Руки богача. Возможно, мне следует гордиться этим. Но мужчине полагается быть грубым, а?

Рока уловил не каждое слово, но смысл постиг.

– Человека учат либо книги, либо руки. Книги берегут ему пальцы.

Фарахи встретился взглядом с Рокой, и широкая улыбка расплылась по его лицу. Он сделал следующий ход.

– И чему бы ты хотел научиться, Рока? Что тебя интересует?

– Всё, король. Всё, что могут знать люди.

Фарахи улыбнулся и откинулся назад.

– А с чего бы мне тебя учить? Мой народ – торговцы. Что ты предложишь для торга?

Рока не задумывался об этом и толком не имел ответа. Эти люди так богаты и могущественны. Он мало что мог предложить им, только себя в роли воина. Но ясное дело, пользы от одного человека немного.

– Научи меня секретам твоего голубого металла, – сказал, помолчав, король. – Твоего меча и щита. В обмен на это знание я научу тебя всему, чему пожелаешь, всему, что в моих силах.

Рока почувствовал, как приподнялись брови. Он повидал здесь много дрянного оружия, но предполагал, что дело скорее в сознательном выборе – дешевое вооружение для народа, непривычного к битвам. Но если у них есть железо, пускай и неважнецкое, то вдруг здесь есть и место для усовершенствований? А если Рока будет знать то, что знают местные, вдруг все это покажется более достижимым?

Рока взглянул на этого островного короля и решил, что он другой породы, нежели тот первый. Он умный и сложный для понимания и однозначно опасный. Но Рока не боялся опасных людей и не осуждал их. Вообще-то как раз наоборот.

– Согласен. Торгуем?

Фарахи улыбнулся и небрежно передвинул фигуру, перекрыв стратегию Роки. Ход показался странным, так как мешал отдаленному плану. Рока нахмурился.

– Хорошо, – сказал король, сверкнув глазами. – Знай, что ты мой гость, Рока. Мои слуги должны уважать тебя и обращаться с тобой хорошо. Понимаешь слово «гость»? Ты не мой узник. Если тебя кто-нибудь обидит, просто сообщи мне.

Рока кивнул, потому что понял. В Аскоме «хорошо обращались» с ценными лошадьми.

– Сегодня я отправлю тебя к моим ремесленникам, – сказал король, откидываясь в кресле и отвлекшись на ободок желтого солнца, встающего из-за моря.

Рока рассеянно кивнул. Мысли его метались по игровой доске, рождая новую стратегию. Он увидел несколько вариантов и сразу принял решение.

Король улыбнулся его выбору. Он сказал негромко, будто ради забавы:

– Посмотрим, кто кого научит.

* * *

Верный слову, король в тот же день отправил Року вместе с отрядом за пределы дворца. Одни из воинов нервничали, потея, другие с плохо скрываемым недовольством несли книги.

Когда они покинули пределы дворца и зашагали среди суетливых, изредка глазеющих горожан, Рока изо всех сил пытался сдерживать волнение.

Он впитывал каждую деталь, какую мог, подмечая лица и наряды, и оформление улиц, кибиток и зданий. Он увидел, как с той стороны, куда они направлялись, валит дым, и с каждым шагом шум и активность нарастали, пока не сложилось впечатление, что каждое строение – улей с болтливыми работящими туземцами.

Сопровождающие привели Року в полуоткрытый ряд огромных палаток со множеством столов, заваленных отбракованными кусочками глины и древесной стружкой. А еще Рока увидел стопки почти идеально плоских или круглых, прозрачных камней и с изумлением поднял один, увидев, как по лицам работников пробежало беспокойство.

– Оно очень хрупкое, Рока, – сказал ему Алеки. – Легко ломается. Будь осторожен.

– Что это? – Рока повертел «камень» в руке, ощущая невероятную гладкость.

Кое-кто из стариков ухмыльнулся или закатил глаза, а наставник прочистил горло.

– Стекло. Его делают из плавленого песка. Мы используем его для украшения, драгоценностей, чашек, тарелок, бус и так далее.

Плавленый песок? Невероятно!

– А это? – Рока поднял странную деревянную стойку, полную круглых камешков. И снова старик вздрогнул.

– Это… счетная доска. Камешки обозначают числ…

– Понятно.

Рока поставил ее на место и прошел мимо столов к чему-то похожему на горны и печи, а также к наковальням и нескольким корытам с водой. Во многих отношениях это напоминало его собственную кузницу, хотя, само собой, та была значительно меньше.

– Это ремесленники, нанятые королем, – сказал Алеки. – Сперва пройдем сюда, и мы увидим… Рока… где…

Рока направился прямо к огромным круглым горнам, извергающим волны жара из открытых стенок. Крепкие потные мужчины, покрытые слоем сажи, вытаращились, когда он приблизился; их руки в рукавицах внезапно обвисли.

– Почему открыты? – указал он. – Как управлять теплом? Какое топливо?

Мужчины переглянулись. Один вытер со лба сажу и пот и, прочистив горло, бросил взгляд на группу людей из дворца.

– Дерево, – крякнул он. Несколько человек усмехнулись.

– А воздух, как управлять воздухом?

Когда работники уставились на Року, он изобразил, будто раздувает мехи. Когда мужчины все равно не поняли, он как следует надул щеки и выдохнул в сторону горна.

– Важно только тепло, Рока, – сказал Алеки, слегка покраснев, и глянул на остальных.

Рока посмотрел вокруг – на островитян с их пристальными взглядами, на огромные горны, постоянно загружаемые дровами, которые, как он теперь видел, были сложены позади. Он посмотрел на обожженную глину, на громоздкую форму, на открытые участки. И он рассмеялся. Впервые с той минуты, как он высадился в Пью, Рока ощутил, пускай лишь на мгновение, что обрел под ногами твердую почву.

Он хмыкнул и пренебрежительно махнул закутанным в мантии старикам-белоручкам, вряд ли когда-либо прикасавшимся к молоту или кузнечной печи.

– Я делать правильно железо. У вас есть… – Он понятия не имел, как тут называют уголь. – Черный камень, для обжига?

Кузнец кивнул:

– Немного. – Его лицо выражало хоть и слабый, но все же интерес. – Железо дорого и сложно применять. У нас его нехватка. – Он взглянул на наставников. – Тут мы в основном делаем бронзу.

Алеки прочистил горло.

– Да. Бронза будет даже лучше, Рока, и гораздо полезней усовершенствовать ее, поскольку она…

Бронза!

Рока чуть не выкатил глаза. Если железо тут редкость, то, возможно, у Аскома больше товаров для обмена, чем он думал. Там имелось несколько месторождений – гораздо больше, чем его народ мог использовать.

– Король сказать «железо». Рока сделать железо. Неси большой кусок. И опахала. И веди гончара. Мы закроем горн. И нужна чистая вода. – Он с отвращением ткнул в сторону грязных корыт.

Рока предусмотрел, что эти люди подчинятся, и теперь не обращал на них внимания. Он собирался было принести клещи, молоты и мехи из своей Рощи, но передумал. Лучше оставить место для усовершенствований в будущем. Появление инструментов из ниоткуда бросит тень на его нынешние усилия.

Он подумал, что бы такое изготовить, и решил, что меч – это слишком трудно и слишком долго. К тому же казалось, почти никто из островитян их не использует. Пожалуй… Хороший, толстый стальной прут мог послужить его цели. Рока улыбнулся образу, возникшему в его сознании, затем заметил, что мужчины так и не сдвинулись с места.

– Гость короля, – сказал он, словно раздраженный. Затем громче, отчетливо произнося оба слова: – Гость короля.

Алеки вежливо улыбнулся одними губами, а Рока сверлил взглядом любого из тех, кто осмеливался встретить этот взгляд.

– Черный горючий камень, – повторил он. – Руда. Опахала. Гончары. Вода. Живо.

Алеки плотно сжал челюсти, но жестом указал на кузнецов. Те поклонились и бросились выполнять поручение.

* * *

Артель островных кузнецов с гончарами выполнила требования Роки с поразительной скоростью. Тележки, полные угля, древесины, инструментов и плавленого металла, привезли в его распоряжение спустя мгновения. Многие из мужчин поблизости пришли понаблюдать, и раз или два Рока заметил, как вожди либо надсмотрщики раскраснелись и кричат, но позднее и сами пришли поглазеть.

Сперва Рока и гончары полностью закрыли горн. Они отсоединили решетку и прикрепили металлический ухват, чтоб держать ее открытой, когда потребуется. Для правильной закалки железа требовался жар такой силы, что мог даже прожечь или расплавить дно глиняной печи островитян, но уже вскорости они об этом узнают.

Затем они поставили двух опахальщиков, но Рока также послал людей за винными бурдюками и кожей. Он подумал, что, возможно, приложив немного усилий, сумеет изготовить мехи, поскольку воздух от опахал не так-то легко доставал до огня.

Вообще-то он не знал, почему именно необходим воздух. Все, что он знал – проведя много, очень много опытов – это что без воздуха металл станет ломким. Чем больше воздуха во время нагрева металла, тем этот металл более податливый и вместе с тем более прочный.

Для этой попытки ему нужен был некий баланс между тем и другим, но так как Рока замыслил всего лишь прут, пригодный для битья, он хотел сделать тот достаточно мягким, дабы крушить все, что он ударит, не сломавшись. Невелика разница, если появятся зазубрины, поэтому можно сделать так, чтоб его было практически невозможно сломать.

Островитяне загрузили в свой горн уголь и немного дров, а затем принялись ждать. Рока разложил собственные инструменты на столе так же, как делал в своей Роще. Он выскоблил дерево, соскреб с молотков, клещей и напильников каждое пятнышко грязи или осадка, затем сменил воду в каждой лохани. Какими бы ни были точные ритуалы, он знал: не ошибется тот, у кого все под контролем.

По мере того как жар от горна усиливался, Рока снял каждый слой обернутого шелка, оставшись наконец в одном исподнем.

Люди уставились на его тело широко раскрытыми глазами, но Року это больше не смущало. Кузнецы наконец принесли ему огромный кусок руды, который он погрузил в самые горячие уголья жаркого пламени и стал ждать, считая капли воды в своей Роще. Многое можно узнать «на глаз», но у Роки была приблизительная оценка времени для каждого отдельного этапа – от нагрева до поддува, от охлаждения до ковки. А у каждого этапа была цель.

Он щелкнул пальцами, и кузнецы подпрыгнули и встретились с ним глазами.

– Вы помогать ковать. – Он повел плечами, нагнулся и, крякнув, поднял наковальню, водрузив ее в центре расчищенного пространства. Он выпустил дыхание, встал и увидел, что мужчины глазеют с открытыми ртами. А наковальня-то и впрямь была тяжелой.

Отсчитав достаточно капель воды, он проверил цвет железа, вынул его клещами и положил на наковальню.

– Длинный и тонкий, вроде копья, – сказал он и начал ковать. Приблизившись, кузнецы заняли свои места, поначалу неловко, но вскоре обрели нужный ритм. Один человек держал металл клещами и время от времени поворачивал его без нужды в инструкциях, и было ясно: все эти люди очень искусны.

Работая, они вскоре начали что-то напевать и ухмыльнулись, когда Рока присоединился к ним. Они нагрели железо и начали вновь. Затем нагрели снова и ковали.

По правде, жара едва хватало, и процесс затянулся. Кузнецы обливались потом от своих усилий и раскаленной печи, а тем временем люди в мантиях сидели на ящиках или штабелях дров и болтали между собой.

Когда, наконец, руда приобрела смутную форму, Рока предупредил, что теперь они должны быть осторожны. Поддув больше воздуха своими самодельными мехами, он погрузил железо в воду, прежде чем снова нагреть его. Кузнецы молча наблюдали за ним быстрыми и любопытными взглядами, забыв о саже и поте на своих лицах.

Рока, насколько умел, проверил прочность. Похоже, используемая местными руда слегка отличалась от привычной ему, и он заметил небольшие различия в цвете пламени, в реакции на тепло и даже в звуках ударов молотом по металлу. Результат оказался более несовершенным, чем надеялся Рока, и потребуется хорошенько испытать изделие, чтобы это понять. К тому же оно было темнее, чем хотелось бы – а значит, более ломкое, почти без единого следа податливой голубизны его аскомской стали. Но оно сослужит свою службу.

Наконец он шагнул к дубовому столу и положил на него гладкий, трехфутовой длины прут из каленого островного железа. Кузнецы завороженно воззрились.

– Годно, – хмыкнул Рока, переворачивая и рассматривая изделие вместе с ними. – Очень годно. – Он кивнул мужчинам, которые ухмыльнулись в ответ. Он видел их довольство и краткую минуту просто стоял и наслаждался этим совместно достигнутым успехом, чувствуя странность пребывания так далеко от дома и в компании чужаков, но в то же время ощущая силу стаи.

– Солнце почти зашло. – Алеки взглянул на прут и встал со своего места. – Похоже, Рока, это весьма долгий и затратный процесс ради создания одной-единственной железной… дубинки, которая бесполезна, и в любом случае мы никогда бы не сделали такое. Что нам действительно нужно, так это более качественные гвозди и хомуты для кораблей и зданий. Возможно, завтра…

– «Бесполезна»? – Рока поднял стальной прут, рассерженный тем, что хрупкое чувство единства, которое он разделил, исчезло. Он подошел к стойке с оружием и взял один из бронзовых клинков.

Крякнув, он рубанул вниз и выгнул хлипкую штуковину об пол. Новый удар – и тонкий, значительно уступающий по качеству металл треснул.

– «Бесполезна»? – прорычал он, затем шагнул к груде горной породы и новым ударом выбил из нее кусок, расколов камень и руду. Разбил ближайшие копья и столы. Воздел прут, на котором даже не появилось царапин, и перемежая ворчание тяжелыми вдохами, заявил:

– Воин бесполезен. Если не будет войны. – Он протянул изделие. – Возьми. Подарок. Королю.

Он не пожалел времени, чтобы откланяться кузнецам, затем указал полузаснувшим стражникам в направлении дворца и вышел в ночь.

ГЛАВА 18

После визита к ремесленникам Рока на протяжении еще одной луны учился у Алеки и его книжников.

Он улучшал словарный запас и понимание правил и тонкостей речи островитян. Он читал о древних богах и духах, о расе людей-мореходов, которые плавали по миру, пока не прибыли на острова Пью, ведомые кем-то вроде пророка, которого называли «Просветленным».

У этих людей тоже были свои герои, как у аскоми – Хаки Смелый. Однако герои Пью не были воинами. Часто эти люди весьма напоминали жриц, либо исследователей, а величайшим из них был пройдоха по имени Рупи.

Роке было интересно, но во многом казалось ему такой же чепухой, какую изобретал его народ, чтобы объяснять себе мир. Вероятно, погребенная в таких историях и мифах, существовала истина, обернутая некой действенной смесью обмана и реальности – идеальной пищей для человеческого ума. Но что действительно заинтриговало его, так это исчисление времени.

По подсчетам островитян, они обитали в Пью уже две тысячи лет. Откуда именно они пришли, было неясно.

Ученые знали, что континент на Севере гораздо древнее и был заселен с незапамятных времен. Их книги описывали дюжину рас и королевств, городов-государств и вождеств – даже «империю», или короля королей.

Рока задал Алеки много других вопросов, на которые тот не мог или не хотел отвечать.

– Сколько людей живет в Пью? Сколько в Наране? А сколько в мире?

При каждом вопросе старик ерзал.

– Мы этого не знаем. Последняя перепись была во времена деда короля, и новой пока не проводилось. Что до Нарана или всего мира… не знает никто.

– А ты попробуй угадай.

– Я стараюсь не гадать.

Рока молча уставился, думая: Гадаешь ты всегда и обо всем, болван.

Алеки прочистил горло.

– Наран очень большой. Возможно, три миллиона человек, хотя предполагаю, эта цифра мало что значит для тебя. А весь мир… – Он пожал плечами и фыркнул. – Пожалуй… втрое больше. Да какая разница? Он огромный.

Рока вылупил глаза, так как подозревал, что истинное число даже больше, чем полагал Алеки. Та же гордость, которую разделяли его сородичи, бесспорно раздувала в этом типе ощущение собственной значимости. При его ответном вопросе Рока сдержал рефлекторную колкость.

От Алеки была польза, но, как и многие другие островитяне, он верил, будто знает о мире практически всё, а пара-тройка деталей не так уж важна. Рока знал: они страшно заблуждаются.

Он знал: страх и гордыня мешают людям увидеть, сколь они невежественны и как на самом деле мало знает любое существо об окружающем его могучем мире – о вещах, которые нельзя увидеть, потрогать или услышать. Рока предполагал, что есть еще много неизведанных морей, много тайн настолько сложных, что ему не под силу даже начать задавать верные вопросы – возможно, гораздо более сложных, чем он в силах постичь. Но Рока был намерен попытаться.

Ночами, пока островитяне спали, Рока сидел на том же балконе, где ранее схлестнулся с ассасинами. Его конвоиры сонно опирались на свои копья, а он читал при лунном свете.

Фарахи владел обширной библиотекой, наполненной тысячами книг, и он сделал их доступными без ограничений. Рока намеревался прочесть их все.

Начал он с математики, поглощая знания с широко раскрытыми глазами, как ребенок, узнающий истории о далекой стране. Он читал о фигурах и символах, представляющих числа настолько огромные, что даже не мог их себе вообразить. Насчет этого Алеки не соврал.

Народ Пью имел «формулы» для расчета фигур в реальном мире, для определения веса и прочности дерева либо камня, или правильного угла их возведения, и умел использовать все это для планировки зданий или кораблей. Очевидно, формулы идеально работали каждый раз, когда их использовали, и могли быть рассчитаны без особых усилий. Это знание распахнуло окно в разуме Роки, и он не знал, смеяться ему или плакать над собственным невежеством.

В своей Роще он начал проверять всё на практике. Он должен был знать, можно ли внести улучшения, используя более прочные материалы, и предполагал, что это реально.

Его старик-наставник был прав насчет гвоздей и хомутов. Вероятно, получив железо Роки, туземцы смогут строить так, как раньше и вообразить не могли – и вероятно, будущее сможет измениться как для них, так и для Аскома.

Торговля с Фарахи казалась возможной. Вероятно, люди пепла могли бы привезти свои железо и соль, или древесину из огромных и диких лесов. А пожалуй, могли бы и служить соседям-островитянам в роли воинов или с их санкции покорять слабейших. Возможности казались безграничными.

Рока был предоставлен сам себе и волен бродить по дворцу сколько захочет. Слуги приносили ему столько еды и воды, сколько он желал. Все это время Букаяг хранил молчание, ослепленный сложностью за рамками его интереса или разумения – цивилизацией и будущим, выкованными скорее миром, нежели кровопролитием.

Рока многому учился, но ему все еще хотелось побольше узнать о мире и тем паче об островах.

Он знал, что рано или поздно должен будет собрать все, чему научился, и как-то упорядочить этот новый хаос, но пока еще не утолил свою жажду знаний. Он читал о зодчестве и мореходстве, астрономии и географии, военном деле и земляных работах.

В глубине сознания он уже задавался вопросом, стоит ли ему возвращаться к своим людям. Обязан ли он им чем-нибудь, и не предпочел бы взамен остаться в этом новом мире и связать себя с этим королем. Рока не знал, и пока что ему было плевать.

Когда снова настала «Матохи» – так островитяне именовали полную луну – за ним пришли гвардейцы, и Рока встал, ожидая новой встречи с королем, предвкушая обсуждение всего, что узнал.

* * *

– Лоа, Кана и Хоило.

Юные гвардейцы, ухмыльнувшись, с вежливым поклоном указали вглубь коридора.

Казалось, простое произнесение островных слов по-прежнему развлекает слуг. То, что Рока помнит и умеет выговаривать их имена, казалось бесконечно чарующим. Он предположил, что любой был бы в восторге, научись его питомец говорить.

В этот раз его отвели выше на Север в обход дворца – к другому крылу, где он не был во время предыдущих визитов, рядом с самой крепостью. Фарахи опять восседал за маленьким столиком, уставленным знакомыми Роке игровыми фигурами, и что-то царапал на бумаге поверх деревянной доски. Рока не удивился, что и отсюда ясно виден горизонт.

– Лоа, Рока. Садись рядом.

Рока подчинился, устраиваясь в более просторном кресле. Как обычно, по лицу Фарахи нельзя было определить его настроение. Он указал на доску, словно игру должен был начать Рока.

– Я видел твое железо, – сказал он после серии ходов. – Оно весьма впечатляет. Но Алеки мне сообщил, что ты бываешь весьма непочтительным.

Рока пожал плечами. Да, таким он и был, и не претендовал на иное.

– Я не люблю гордецов.

– Ты хочешь сказать, других гордецов, – промолвил король, и Рока прищурился.

Вне всяких сомнений, даже такой благородный король, как Фарахи, ждал от своих слуг забитости и послушания. Рока предположил, что ему следует ссутулиться. Склонить голову в страхе и покорности и прикинуться настоящим вассальчиком. Но не сделал этого.

– Умение – не то же самое, что надменность, король Фарахи.

Рока сделал еще один ход; король наблюдал за ним. В уголках его глаз пролегли морщинки, а в каменной маске – трещины.

– Здесь, на этих островах, любят обмениваться легкими любезностями, прежде чем перейти к сути беседы. Например, я мог бы спросить о твоем здоровье или поинтересоваться, как тебе спалось. У твоего народа так же?

– Да. – Рока поместил еще одну фигуру. – Я это не люблю.

Король улыбнулся.

– Я тоже. – Он откинулся на спинку кресла. – Очень хорошо. Буду говорить ясно. Теперь, когда ты освоил нашу речь, я желаю знать о тебе больше. Расскажи мне о твоей родине. Расскажи мне об этом «Аскоме» за морем.

Рока посмотрел вдаль, на синеву моря, уже озаренную красным восходящим солнцем. Он представил бескрайнее белое поле и поразился тому, что такие непохожие местности существуют в одном и том же мире.

– Ты когда-нибудь видел снег, король?

– Однажды, – кивнул островитянин. – В горах Нонг-Минг-Тонга.

Рока выдохнул, в мельчайших подробностях вспомнив зиму, увидев мысленно время, когда был вне закона. Свой первый сезон он провел, зажатый между лесами близ Хальброна и горами близ Алвереля. Он жил в страхе перед путниками и волками, боясь, что каждая трапеза станет для него последней, если только ему не удастся украсть или поохотиться и каким-то образом избежать последствий.

– Представь, что это море белое, как горная вершина, и скрыто за пределами видимости во всех направлениях. Представь, что над ним бушует ветер столь холодный, а вьюги порой столь опасные, что человек может заблудиться, ослепнуть и замерзнуть менее чем в сотне шагов от своего дома. – Он помолчал, ощущая озноб, несмотря на тепло. – Никогда не хватает ни еды, ни топлива. Смерть безмолвна и вездесуща. Детям не дают имен, пока им не исполнится два года, и часто бедные матери отдают все свое внимание самым крепким. Мужчины дерутся и умирают из-за славы, из-за бесчестья, из-за обиды, или азарта, или мести, или ненависти, или из любопытства, потому что не слишком дорожат своими жизнями. Да и с чего бы? Они не могут прокормить собственных детей, не могут изменить жестокую реальность своего существования. – Он ощутил горечь в своем голосе и, посмотрев на короля, увидел то, чего никак не ожидал. Возможно, жалость или как минимум сочувствие. Он не знал, что с этим делать, и умолк.

– А ты, Рока, как ты жил в этой местности?

Голос короля стал более мягким, словно ему был известен ответ. В тот же миг Рока вновь ощутил вкус мертвой плоти мальчика, которого убил. Вновь заколол насмерть пацанов с фермы, разорвал Кунлу на части голыми руками, удавил законовещателя, прикончил воинов близ Алвереля и пытал Эгиля ночью криков.

– Я был изгоем, – сказал он, с трудом подбирая слова. – Затем шаманом… нечто вроде жреца, и воином. Моя мать… У меня была только мать, и она умерла. Я одинок.

Он был не уверен, подобает ли ему такая честность, но не ощущал никаких причин лгать. Он взглянул на короля, который вздохнул и передвинул еще одну фигуру.

– Я тоже потерял родителей. Короли знают, что такое быть одиноким. – Он вежливо улыбнулся. – Нередко я чувствую себя изгоем.

Какое-то время они продолжали игру в тишине, и Рока испытывал медленно надвигавшееся чувство, что его хитростью влекут к неизбежному проигрышу. То и дело ему казалось, что этот странный островной король просто ждет его ходов – как будто уже знал, что произойдет, хотя и не выказывал нетерпения. За всю свою жизнь Рока никогда еще не встречал другого существа, равного ему в простых проявлениях силы ума. Но в этой сложной игре с этим человеком, что бы он ни делал, он не мог победить.

«Что ему нужно от меня? – недоумевал Рока. – Что он задумал?»

Казалось, его интересует железо, хотя, возможно, меньше, чем следовало бы. Неужели он проводит время с Рокой просто из любопытства? Королю рая скучно, и он ищет развлечений?

– Итак, – сказал наконец Фарахи, – ты сбежал из своего дома в неизвестное море. Ты ожидал смерти. Вместо этого ты нашел новый мир. А теперь чего ты хочешь, Рока? Желаешь вернуться?

Проницательные глаза короля впились в глаза Роки, как будто ему и впрямь было интересно – как будто ответ имел значение.

Рока моргал, потому что его мысли метались в тысяче направлений. По-прежнему шли кругом от хаоса мира, увеличившегося в сотни раз, по-прежнему ошеломленные таким количеством новизны и возможностей.

Чего хотел Рока? Он хотел всего. А иногда – ничего. Он хотел выбраться из снежных гор, под которыми был погребен. И все же казалось, что с каждым клочком земли, преодоленным Рокой, с каждой новой опорой для рук, вырывающей его из мерзлой тундры, горизонт лишь становился шире. Новые проблемы и хаос возникали во всех направлениях.

«Будь свободен, – сказала ему Бэйла, – поведай собственную историю. И ни этим подлым мужчинам, ни этим перепуганным женщинам не остановить тебя, твой разум и твоих старых богов».

В прошлом это напутствие верно служило ему. Но теперь казалось недостаточным. Звери обладали свободой, но ни один зверь не возводил городов и не ковал железных когтей. Ни один зверь не мог жить одновременно в пепле и песке.

Рока не знал, сумеет ли он простить свой народ или быть прощенным – сумеет ли преодолеть свое прошлое, когда не может забыть ни единого мгновения.

Он встал в своей Роще, наблюдая за мертвецами, и вскоре они бросили свои дела и столпились вместе, пялясь на него в ответ. Он почувствовал стыд, глядя на их раны. Как ему вообще стать свободным от них? Да и должен ли он?

«Искупи наши страдания, – хотел он услышать их просьбу. – Искупи нас и себя самого».

Но мертвые не умели говорить. Рока лишь хотел как-то оправдать все, что натворил – уравновесить чаши весов своей тьмы величием и действием. Вероятно, пророчица была права на сей счет. Вероятно, лишь поступки человека по-настоящему важны.

– Мои сородичи, – сказал он осторожно, – их жизни… тяжелые. Они очень бедны. Каждый день и каждый сезон – это борьба за выживание. Это совсем другой мир, нежели этот. – Он махнул рукой в сторону города и огромной каменной крепости, не зная, как толком объяснить. Фарахи кивнул.

– Мы еще поговорим о твоих сородичах, Рока. Я желаю узнать, понять и, возможно, даже помочь. – Он выждал мгновение, подчеркивая эти слова, затем отвел взгляд, словно решая, как продолжить. – До сего момента ты формально был моим рабом, моей собственностью. Ты это понимаешь?

Рока кивнул: он предполагал именно это, даже не зная такого слова. Он читал о рабах Пью и ощетинился, хотя и не был удивлен. Какой бы чудовищной ни казалась эта идея, рабы, очевидно, были повсюду в мире, кроме Аскома.

Фарахи взглянул в глаза Роке.

– Теперь я освобождаю тебя. – Он подвинул бумагу, на которой что-то строчил, через стол. – Ты вольный человек островов и можешь идти, куда пожелаешь. Но я предлагаю тебе один путь, если хочешь – служить при моем дворе, моей семье. Ты будешь получать жалованье и обитать во дворце как мой гость, если только не захочешь жить в другом месте. Ты сможешь читать все что хочешь, и все наставники моих сыновей будут в твоем распоряжении. – Он улыбнулся. – И мы с тобой продолжим играть в чахэн. Это тебя устроит?

Рока смотрел на него, лишившись дара речи. Он чувствовал недоверие Букаяга и знал: даже за щедростью и, возможно, добротой Фарахи скрываются манипуляция и желание сделать Року своим вассалом.

Но в глазах короля он увидел и кое-что еще: надежду на то, что этот странный иноземец перед ним скажет «да» – и не потому, что король рассчитывал на некий выигрыш или воплощение какого-то замысла, а потому, что он одинок. Возможно, он не играет в чахэн и не созерцает восход солнца с другими, потому что в некотором смысле он действительно изгой. Рока был тронут этой мыслью.

– Это меня устроит. Я согласен.

Монарх кивнул, как будто не удивленный и лишь слегка обрадованный. Но Рока уловил, как дернулись его плечи, как почти встрепенулась его рука.

Он с первого взгляда распознавал страх – даже в этом человеке из камня. Но причину страха не понимал, ведь их с королем окружала охрана, и если начистоту, Рока не собирался причинять ему вреда.

– Хорошо. Теперь вопрос только в том, чем именно ты займешься. Алеки сказал мне, у тебя было много практических вопросов о нашей архитектуре и строительстве. Если не возражаешь, пожалуй, сейчас я отправлю тебя к моему Королевскому Главному Строителю. Он научит тебя всему, что пожелаешь знать, и даст тебе некоторый практический опыт. Это приемлемо?

Рока потряс головой при этом слове. Он был не в состоянии выразить свою благодарность.

Да, им бесспорно манипулируют, само собой так и есть. Этот король предъявляет свои требования, как всякий другой вождь, и ничего не станет делать только из щедрости. Но даже в адской яме Трунга нашелся порядочный человек. Наверное, так было и с королями. Возможно, Фарахи Алаку облагораживал свой мир – достойный вождь, который видит правду и заслугу и вознаграждает их. Наверное, даже изгой мог бы служить ему с гордостью.

– Это приемлемо. – Рока поставил на доску еще одну фигуру и отвел взгляд, чтобы скрыть свои эмоции. Он не забудет ни Бэйлу, ни Букаяга, ни того, что мир пожирал слабость и выплевывал ее. Но мир изменился, и, возможно, к лучшему. Со временем, подумал Рока, у него даже может быть повод надеяться. Он промолчал и сморгнул подступившую к глазам влагу, потому что люди пепла не плакали, а старые традиции умирали медленно.

ГЛАВА 19

1580 ГОД П. П.

ГДЕ-ТО В НАРАНЕ

Кейл смотрел с высоты, как его львов окружила тысяча шакалов. Вопреки всему – вопреки всем хитростям Оско и смертям фермеров, лазутчиков и невинных путников, что попадались на пути его солдатам – император нашел их.

Они бросили свои кибитки с неделю назад. На марше они даже забивали и ели своих умирающих ослов, готовя в медных котелках, которые держали над факелами. Кейл пытался не отставать, пытался делить это бремя с людьми, которые служили его делу, но даже не будь он до сих пор слабым от яда и неспособным есть почти ничего, кроме супа и риса, все равно бы не справился.

Кейл был единственным, что до сих пор несли мезаниты помимо своих ранцев и снаряжения. Это дало ему время и энергию помогать другими способами, витая над густыми зелеными кронами, что расстилались, как мех по спинам непроходимых гор-зверей. Он летел над землей, которая то поднималась, то опускалась, никогда не выравниваясь и нигде не заканчиваясь.

Он видел огромные, древние деревья возле пологих нив или озер с мутной, ледяной водой, которая, по словам его спутников, не нагревалась. Он никогда не видел снега до того, как покинул Пью, но здесь тот венчал вершины гор даже летом, и Кейл тянулся, чтобы ощущать его прохладу своим духом, паря в вышине вместе с птицами.

При взгляде с одного такого пика он оцепенел, чувствуя себя одновременно крошечным и богоподобным, ничем и всем одновременно. Наран имел города столь огромные, что в них проживало больше людей, чем во всем Пью, но также и горный край, где правили волки с медведями, равнины, где царили львы, и джунгли, где правителей не было вовсе. Даже предельно растянув свой дух и взирая с высочайшей вершины, он видел лишь малую часть.

– Так много всего, – прошептал он, сдерживая слезы. Слишком много. Возможно, таким огромным миром никогда не смог бы править один человек, или один народ, или даже один Бог.

Рядом с его плотским телом вышагивал Оско, и его брови выражали беспокойство.

– Нам перегородили мост на Восток?

Кейл моргнул и подлетел ближе. Да, именно так. Каждый из мостов превратился в место сбора, и со всех сторон к ним тянулись, подобно насекомым, усталые, разношерстные группы лазутчиков.

Враги уже атаковали. Из темноты в мезанский лагерь полетели стрелы, а некоторые попытались меж тем стащить припасы, прежде чем удрать и, может, перерезать по пути чью-нибудь глотку. Основная часть воинов Оско не остановилась и не бросилась в погоню, но его «зачинщики» убийствами проложили себе путь через всю империю. И они понесли потери.

Точно сказать было трудно – эти парни всегда где-то пропадали, а Оско не заморачивался ведением отчетов. Кейл думал, что как минимум тридцать из его людей мертвы. Большинство из них просто «исчезли», но эти солдаты были не из тех, кто подаются в бега.

Другие погибли во время вылазок или случайных атак, а многие были ранены. Эти последние, с перевязанными ранами от стрел и без единого звука жалобы, продолжали марш. Кое-кто из солдат заболел – вероятно, из-за источников воды, отравленных имперцами, а может, просто из-за невезения. Люди холмов именовали это «диареей», а народ Кейла – «бурой лихорадкой», так как это значило дристать, пока не выздоровеешь или не умрешь.

Оско постоянно расспрашивал Кейла о численности войск, о ширине и течениях рек, а также об окружающем покрове из деревьев или холмов. Едва узнав, что Кейл умеет вести разведку «силой мысли», он стал ненасытно вожделеть подробностей. Он спрашивал, как долго Кейл может «странствовать», сколько времени нужно на отдых, как далеко он может попасть и как много увидеть, и может ли он теперь научить это делать других? Оско принял отрицательный ответ на последний вопрос, но его тон и брови выдавали опасение.

– Мы в западне, – объявил сын генерала и теперь, возможно, тоже генерал. Он поднял руку и остановил свою армию. – Мы отдохнем здесь минутку, чтобы восстановить силы и составить план, а затем атакуем тот мост. – Прищурившись, он посмотрел назад, за спины солдат, затем расправил плечи. – Если тебе нужен отдых, островняк, воспользуйся им. Что ты можешь сделать, чтобы помочь нам?

Своим духом Кейл наблюдал, как несколько сотен имперских солдат возводят передвижные стены. Теперь слежка таким образом отнимала совсем немного сил, и, несмотря на слабость в его теле, окна Кейла были распахнуты настежь.

– Я много чего могу. Что бы ты предпочел?

Брови Оско поднялись.

– Я бы предпочел, чтоб ты уничтожил всех наших врагов летающими сосульками или сжег их насмерть молнией.

Кейл поглядел на него и украдкой вздохнул. Он не хотел никого убивать.

Но в любом случае – будь то от мечей, стрел или нитей силы, которых человек не может видеть и в которые вряд ли верит – смерть есть смерть. И никуда не деться.

– Пересеките мост. Делайте, что должны, а затем продолжайте двигаться на Юг. Я сделаю, что смогу.

Оско не выглядел довольным, но кивнул. Кейл посмотрел на небо.

Там было мало облаков, а воздух был сухим и прохладным. Тела людей обладали энергией, так же как и деревья, сама земля и река. Но, по сравнению с Нандзу, эта местность обладала лишь малой частью той силы, которую однажды использовал Кейл.

Пряди толщиной с канаты вели к далеким горам, гудя от энергии столь мощной и необузданной, что Кейлу страшно было даже просто чувствовать ее. Но осмелится ли он потянуть?

Выше, на милях ветровых дорог, по которым странствовали птицы, он ощущал нечто столь же безграничное, столь же формирующее мир. Но вправе ли человек даже просто знать такие вещи? Менять их?

Вправе ли я, Боже? Это моя тропа? Это мой Путь?

* * *

Остальное закончилось довольно быстро.

Кейл распарывал свои мысли, доколе не стал чувствовать лишь расшитый бисером коврик, воздух в собственных легких и слабый ветер. Затем Оско сообщил: «Пора», и воины принялись выстраиваться в шеренги с щитами, отстегивая оружие и перешучиваясь.

Большинство мезанитов выглядели всего на пару лет старше юнг королевского флота, что казалось невозможным, а сравнивать их было нелепо. На родине Кейла подростков, сыновей торговцев и рыбаков, учили владеть собой и управлять кораблями на войне – учили юных гражданских следовать приказам, гонять пиратов и оставаться в живых.

Мезаниты превращали мальчишек в бесстрашных убийц. Они оттаскивали детей от материнских юбок, швыряя на манеж со словами: «Дерись либо умри». И это, видимо, было только началом.

Все эти парни были поголовно солдаты. Сыновья и праправнуки солдат. Их «сверхсемьи» обеспечивали этих ребят женами и доходом, а их боги воздавали им честь после смерти. Их единственными заботами были верность и слава, и Кейл своим духом слышал их разговоры во время похода – они надеялись геройски умереть бок о бок с «принцем-чародеем»; надеялись, что их имена войдут в легенду и будут распеваться их детьми со слезами гордости. Они наслаждались редкой привилегией убивать незнакомцев на чужой земле – даже во имя цели, что не была их собственной. От всего этого слабый желудок Кейла сводило.

Дорога к мосту была короткой, а наранские разведчики не успели подготовиться как следует. Они срубили деревья и разложили связками поперек широкого каменного перехода; набрали камней и раскидали вокруг, но пока что негусто. Возможно, эти люди привыкли устраивать засады и ловушки, но право сражаться они предоставляли другим.

Силой мысли Кейл перенесся через мост. Предводители пары сотен имперцев спорили – никто не знал толком, кто из них главный.

«Мы не можем их сдержать, нас слишком мало», – шептал кто-то; «Император велел нам защищать мосты!» – последовал ответ; и наконец: «Это же мезаниты!»; «Мы должны отступить и собрать больше воинов».

Все они были вооружены луками и, похоже, пришли к соглашению, что им следует хотя бы израсходовать стрелы. У подножия моста они сложили сухостой, но стена эта получилась так себе.

– Щиты! – крикнул Оско, когда его парни вошли в зону досягаемости стрел, и то же построение в квадрат, которое они выполнили у стен Малвея, образовалось теперь на берегу. Это заняло считаные мгновения, а затем строй пришел в движение: каждый солдат шаркал вперед размеренной поступью и шумно выдыхал со звуком «хо» всякий раз, когда опускал правую ногу.

Кейл оказался зажат внутри строя, ослеплен плотью и железом. Чтобы видеть, он задействовал свой дух. Он наблюдал за первой волной стрел, затем съежился от звука, похожего на ливень, барабанящий по жестяной крыше. Он знал, что мог бы протянуть руку и сломать стрелы, но решил, что в этом нет нужды. Мезаниты восприняли обстрел без всякой тревоги; ни один не упал и даже не сбился с шага, пока стрелы попадали в цель и отскакивали от мезанских щитов.

Они выдержали несколько залпов и вскоре достигли моста. Поваленные деревья они сталкивали в воду, а нагромождения камней обходили или перешагивали, без труда корректируя строй. Враги продолжали стрелять, но теперь воины Оско преодолели наспех сооруженные баррикады и ответили из своих малых луков.

Кейл защищал их, как мог, от ответных выстрелов, переламывая вражеские стрелы или направляя их в почву.

Вскоре часть имперцев кинулась к деревьям. Большинство бежали поодиночке или небольшими группами по трое-четверо под окрик «трусы!» от своих товарищей. Другие отступили, двигаясь по дороге на ту сторону реки и перестраиваясь.

Небольшой отряд остался в конце моста, охраняя последнюю «стену», способную по крайней мере замедлить мезанитов.

Передняя шеренга Оско расступилась, и его бойцы метнули копья. Многие пронзили туловища имперцев, прежде чем протаранить сухостой, сразу же повалив его большую часть.

Враги в панике орали, разбегались или умирали. Казалось, на этом «битва» закончена.

Кейл, однако, уловил опасность, как это было в Нандзу аккурат перед тем, как его попыталась убить дюжина наемников. Простерев свой дух, он не ощутил и не увидел никаких сигналов тревоги. Но земля, осознал он, имела странный запах. И она была липкой и темной.

Воздух затрещал, и остатки сухостоя разлетелись вокруг ног мезанитов. Повсюду вокруг солдат вспыхнуло пламя.

Кейл запаниковал. Со всех сторон произрастали нити жара, и он взмахнул сквозь них рукой своего духа, хватаясь за все, к чему мог прикоснуться, и отшвыривая это прочь.

Последовал рев, напоминающий ветер в туннеле, и Кейл почувствовал, как люди вокруг него наклоняются и спотыкаются от силы огня, тоже испуганные пожаром, разрастающимся вокруг, но слишком дисциплинированные, чтобы нарушить строй.

С оглушительным свистом воздуха все горящее взлетело.

Некоторым из врагов за мостом удалось закричать. Красно-оранжевое пламя в пятнах летящей смолы широким конусом рванулось в воздух. Люди на его пути словно испарились. Огонь с ревом пронесся мимо них, над ними и к деревьям позади. Сухая, нагретая летней жарой древесина, теперь забрызганная дегтем и усеянная насыщенными горючим иголками, тут же вспыхнула.

Кейл, пораженный не меньше всех остальных, смотрел, как разгорался лес. Он ведь даже не потянулся к горам, или к сильным ветрам наверху, или к реке. «Окна» Кейла почти не открылись. Его энергия оставалась пространной и готовой искать больше света, больше энергии, больше смерти. Перед ним валил дым, а его мезаниты убивали в дрожащей тени, пока мир вокруг Кейла пылал.

– Горе врагам Мезана! – прокричал Оско вслед убегающим врагам, и остальные подхватили возглас. Бойцы в заляпанных дегтем сапогах – опаленные, но невредимые – переступали через умирающих и, обходя их, пронзали копьями или рубили заостренными нижними кромками щитов.

Кейл шел вперед в потрясении и ужасе не только от того, что натворил, но и от того факта, что его союзники используют подобные щиты, просто чтоб добивать раненых.

Асна похлопывал его по руке; клинки кондотийца так и остались в ножнах. Оско хлопнул Кейла по спине, шевеля бровями в знак одобрения.

– Уже на полпути, островняк, – сказал он, затем мотнул головой в сторону пламени. – «Делаю, что могу», он говорит.

Асна засмеялся и присоединился к хлопкам по спине, а мезаниты громко затянули походную песню, уже почти забыв про битву.

Кейл осмотрелся и сделал вывод, что они не потеряли ни одного бойца. Он смотрел, как распространяется огонь, и гадал, как далеко тот продвинется, сколько людей лишится крова или умрет, и сколько животных, и сколько столетних и тысячелетних деревьев погибнет.

Он ненадолго задумался, могут ли деревья тоже испытывать страдание и важно ли это. Но разве Бог не сжигает их сам лучами солнца? Разве не он создал нити, и топливо, и мезанитов, и все остальное?

В тот момент Кейлу отчаянно не хватало Амита – наряду с Ли-йен, Тейном и Лани, Тхетмой и Фаутаве. Ему лишь хотелось поговорить с кем-то, кто не считал убийство легким и славным делом – с кем-то, кто мог бы обнять его и сказать, что все хорошо, и он не виноват. Но только это неправда.

Он подумал, что, наверное, смог бы остановить огонь, но уничтожать было куда проще, чем защищать. Такая попытка лишила бы его сил, в которых он отчаянно нуждался, чтобы выжить.

Перед ним лежала долгая дорога, полная врагов, которых уже собиралось все больше – вероятно, даже целая армия у границ Нонг-Минг-Тонга. И одному Богу известно, что лежит за пределами.

– Мне жаль, – прошептал он, мысленно повторяя «важно, зачем это я делаю», как сакральную молитву. Но в глубине души он знал, что может все равно ошибаться.

ГЛАВА 20

У РЕКИ КУБИ.

1562 ГОД П. П.

ШЕСТОЙ МЕСЯЦ ВОЛИ

Рока взмахнул пальцем, указывая на Восточный берег реки.

– Нет, сделаем ее наклонной, вот так.

Кровь прилила к его лицу – в такую жару это было проще простого. Он знал, что голос у него слишком громкий, а тон слишком резкий.

Главный строитель Хеми прищурился, а королевские строители в сотый раз с начала утра взглянули украдкой, не сдвинувшись со своих параллельных позиций на берегах Куби.

– Она должна пролегать диагонально к потоку, чтобы максимально увеличить длину гребня, – объяснил Рока, – видишь?

Главный строитель Хеми таращился, не мигая. Рока сдержал вздох.

На мгновение он вспомнил свою прошлую встречу с королем и проклял его. Как и обещал Фарахи, раз в луну они любовались восходом солнца за игрой в чахэн. Они обсуждали течение своих жизней, или множество вещей, которым научился Рока у наставников, или хлопоты с Главным строителем Хеми. И всякий раз, что бы ни делал Рока, он проигрывал. Любую выбранную им стратегию, безотносительно ее дерзости либо осторожности, Фарахи как будто всегда предугадывал и противодействовал ему, все время давая «советы». Этот парень бесил.

«Иногда ты должен идти к своим целям окольным путем, Рока. Учись влиять на Хеми – договариваться с ним, идти на компромисс. Ты должен сохранить… лицо островитянина, его честь, а? Пока он будет делать, как ты просишь».

Рока стиснул кулаки и чуть не швырнул одну из фигурок с балкона.

«Зачем вы позволяете реке разливаться?»

Фарахи моргнул и улыбнулся, хотя Рока спросил вовсе не в шутку.

«Мы ей не позволяем. Так бывает. Мы мало что можем сделать».

«Вы не пробуете, так откуда вам знать».

Они поспорили, и Рока объяснил свои соображения о том, как обуздать течение и укрепить берега реки, вдохновленный наблюдением за фонтанами Пью, что разозлило его еще больше. В конце концов монарх пожал плечами.

«Даже если ты прав, это грандиозный проект».

Рока промолчал – да, так и есть, и что с того?

«Для начала убеди Хеми, и мы сможем это обсудить».

«Хеми – трус, чей ранг превосходит интеллект. Как его убедить?»

Король засмеялся – его смех всегда был кратким и резким, как внезапная боль. Не дождавшись от Роки ответа, монарх покачал головой.

«Ты не слушал. Говори с людьми терпеливо, как ты можешь. Давай им то, что они хотят, когда это выгодно тебе или обходится тебе недорого. Начни с этого».

Рока и не подозревал, что может быть «терпеливым».

Ушло четыре дня только на то, чтобы убедить Хеми вместе посмотреть на реку, и каждый вечер он, скрежеща зубами, выполнял сотню работ в своей Роще, считая живых ленивыми паскудами, недостойными своих предков.

От слов и предложений короля у Роки вяли уши. В Аскоме вождю не требовалось ни о чем «убеждать» своих вассалов. Он приказывал, и ему подчинялись. Слова да интриги были уделом женщин, так как в их кругу насилие было запрещено. Для мужчин ставки были гораздо выше, и в любом случае мужчины управляли фермами, деревнями и шахтами, а потому не имели времени на такую чепуху. Ну а для Роки все это было трусливой Северной херней, выдумкой слабых, порочных мелких…

– И как именно мы построим такое сооружение прямо в текущей реке?

Рока моргнул и воззрился на пузатого коротышку – «вождя» строителей. Он попытался сделать хотя бы один нормальный вдох полной грудью и стерпеть жаркое послеполуденное солнце Шри-Кона без желания придушить ближайшего из вонючих, потеющих островитян, до кого сможет дотянуться. В конце концов он вздохнул и попробовал сделать, как предложил Фарахи. Нагнувшись, он показал Хеми, что имел в виду, с помощью палочек на песке, используя свой лучший «терпеливый голос».

Конечно, этот тип оказался не таким уж тупым, как думал Рока вначале, и заслужил свой ранг не совсем безосновательно. Чинуша средних лет, он имел трех жен, живущих в трех домах, заполненных его детьми. Он был «оранг-кайя», то бишь землевладельцем с правом голоса, и имел деловых партнеров и друзей по всему Пью. Он был толстым заносчивым созданием, чей статус и манеры превосходили знания и ум. Но полным бездарем он не был.

Сплюнув на землю черную табачную массу, Хеми с пустым лицом и полуприкрытыми глазами разглядывал палочки Роки.

– Она не выдержит, – заявил он, – а если и выдержит, будет мешать рыболовству, и я по-прежнему не вижу смысла.

От гнева Роки наконец проснулся Букаяг и на их родном языке прошептал:

– Довольно. Я утоплю его в реке.

Рока одернул своего брата. Он дышал и наблюдал за птицами, пока не успокоился, затем повернулся обратно к своему «мастеру».

– Тебе незачем это видеть, Хеми.

В его Роще артель мертвецов уже вырубила каменные «ступени», которым предстояло стать основанием постройки. Они подготовили почву и обожгли огромную глиняную облицовку, что будет возвышаться над берегом реки подобно полузамкнутой трубе.

– Скупи недвижимость вдоль реки, – сказал он, встретившись взглядом с Хеми. – Скажи своим людям, что я дурак, если хочешь. Король заплатит тебе, а ты – им. Сделай, как я говорю, и к следующему году затопления прекратятся. Еще через пару лет, когда недвижимость останется невредимой, цены вдоль реки взлетят. Требуй признания своих заслуг во всеуслышание. Скажи, что каким-то образом тебе это удалось вопреки моему вмешательству, и ты станешь героем, который укротил воды Куби. – Тут он повел плечами. – Если мы облажаемся, продай снова по цене покупки и свали всё на меня.

Он знал, что его тон и выражение лица неправильны – что он бросил вызов гордости этого мужчины и подзадорил его отказаться без надобности. Но они были наедине, и он рассчитывал, что люди вроде Хеми практичны.

– Единственное, что меня волнует, – это рабочие и люди, которые зависят от реки. – Главный Строитель сплюнул и покачал головой, скрестив руки на груди. – Но если так изволит король, хоть это и неблагоразумно, пускай никто не говорит, что я отказался. – Он встал и махнул дряблой рукой.

Рока заверил его, что у него на родине уже есть подобные сооружения, и что король желает построить одно такое здесь. Конечно, и то, и другое было ложью.

У него дома ничего подобного не было. В Аскоме реки разливались не часто. Рока видел, как у островитян вода, равномерно и управляемо текущая по круглым трубам или через V-образные выемки, поступает в фонтаны и бассейны даже вопреки нараставшему сзади давлению. Какое-то время он недоумевал, почему народ Пью не делает того же с реками, но предположил, что ответ есть, и это был просто еще один вопрос среди многих, пока сезон дождей не вызвал наводнение.

И тогда, вместе со всеми остальными, Рока смотрел, как дома, причалы и жизни людей уносило прочь, а Фарахи лишь пожал плечами и сказал, что такое случается часто. В этих разрушениях туземцы винили своих богов, а сами ничего не предпринимали, так что их доводы не имели значения.

Когда потоп истощился, Рока взял длинные деревянные палки и прогулялся вдоль Куби. Он измерил глубину, ширину, затем пустил вплавь листья и засек время. Он прошел с одной стороны Шри-Кона до другой, чтобы увидеть, насколько река может безопасно подняться вверх по течению, какова высота, глубина у моря, что произойдет, если вода сдвинется, можно ли приподнять берега, сколько людей, зданий и животных потребуется переместить. Затем Рока составил план.

Теперь он оторвался от созерцания палок и выпрямился, возвышаясь над островитянином рядом с ним.

– Верни своих работников, Хеми. Отметки вполне точные.

Хеми закатил глаза.

– И зачем я привел рабочих, если мы их не используем? Мы могли бы и сами вбить твои проклятые колья.

Теперь, глядя на противоположный берег, Рока почувствовал, как его настроение улучшается. Он знал, что получил согласие, в котором нуждался, и уже видел всю конструкцию у себя в голове.

– Они понадобятся нам все, и даже больше. – Он вручил Хеми записку, которую подготовил вместе со всеми необходимыми предметами: камнями, деревом и инструментами. – Нам понадобится больше людей, ведь сезон близится. – Он повернулся и посмотрел на Хеми, зная, какой эффект произведут его слова. – Первое, что мы сделаем, архитектор, – повернем эту реку.

Челюсть Хеми отвисла, и Рока понял, что надо было провернуть все это иначе, более осторожно, и ни в коем случае не смаковать шок. Но был не в состоянии удержаться. Хитрость – удел слабаков.

* * *

– Ну, расскажи нам, как прошел твой день.

Рока взглянул на Кикай – из ее глаз сочилось отвращение.

Его пригласили отобедать с королевской семьей, и теперь он сидел за огромным прямоугольным столом в одном из множества обеденных залов дворца. Король расположился рядом с Хали, своей наложницей (что отличалось от жены, хотя Рока не совсем понимал, в каком смысле). Его малолетние сыновья сидели со своими няньками, кроме самого младшего, который хихикал и улыбался на руках у отца.

Кикай, разумеется, уже поговорила с Хеми либо со своими шпионами. Вне сомнения, перед трапезой она предупредила брата о «безумстве» Роки.

– Плодотворно, принцесса. – Рока ловко насадил кусок посыпанной травами и солью курятины на шпажку, затем аккуратно поднес его ложкой ко рту. В гробовом молчании он прожевал и проглотил. – План сработает. Но нам нужно будет сдвинуть реку. Временно.

Даже Хали округлила глаза. Кикай посмотрела на брата, но тот, не обращая внимания на их беседу, корчил рожи своему сынишке.

– И как… – лицо Кикай приобрело приятный розовый оттенок, – куда именно вы ее направите?

Рока пожал плечами.

– Недалеко, и не всю ее – ровно столько, чтобы построить дамбу.

Принцесса и, возможно, великая матрона Шри-Кона заерзала на сиденье.

– И ты уже делал это раньше? Успешно?

– Само собой. На моей родине. Много раз.

Кикай не сводила с него глаз, и Рока понял: она ему не верит.

Фарахи поднял младшего сына и, поставив его ножками на стол, вынул у него изо рта облизанную ложку.

– Я и не подозревал о твоем интересе к ирригации, сестра.

Розовый оттенок сменился красным, и руки принцессы крепко сжали нож и салфетку.

– Ты намерен вот так запросто это позволить? Сдвинуть Куби?

– А почему бы и нет? – Придерживая мальчика, Фарахи подтолкнул его вперед.

– Потому, что это разрушительно и рискованно, и, духи правые, есть более важные дела.

– Более важные, чем здравие и безопасность моего народа?

Кикай качнула головой и отвела взгляд.

– Король Трунг плюет на твои законы, а ты бездействуешь. Сонм твоих врагов собирается вокруг тебя, а ты бездействуешь.

– Что мне, по-твоему, делать, сестра? Они хотят меня убить, их удовлетворит лишь моя смерть. – Фарахи не повысил и не изменил голос вопреки ярости сестры. Он улыбнулся малышу и его матери. Кикай встала.

– Направь флот, армию и убей его! Завтра же! Чего ты ждешь, проклятье?

Разномастные слуги, рассредоточенные по залу, со звоном и шарканьем замерли, вдруг сильно заинтересовавшись гобеленами, напольной плиткой и окнами.

– Думаешь, Трунг этого не учел, сестра?

– Он слишком самоуверен. Он верит в мифы собственной семьи и считает своих союзников храбрее, чем они есть. Но его флот в два раза меньше нашего.

– Да, он кажется слабым, и все же провоцирует нас. Ты считаешь короля Трунга дураком, сестра? – Фарахи пощекотал ухо сынишки, и тот засмеялся.

– Нет, не дураком. Но он высокомерен из-за своих друзей и своего имени.

– А может, высокомерна ты.

Веки принцессы распахнулись. Она швырнула свой нож через весь зал и направила палец с накрашенным ногтем прямо на Року.

– Мне надоел твой богом клятый питомец. Мне надоели его проекты, его уродство, его помехи. Он ненормальный. Он знает слишком много и учится слишком быстро, и он околдовал тебя, Фарахи. Почему ты не хочешь меня выслушать?

Особенный, подумал Рока. Да, всегда особенный. Проклятый Носсом. Меченый. Демон.

– Довольно, сестра.

Наконец в голосе короля послышались какие-то эмоции. Кикай усмехнулась.

– Зачем все эти новые охранники, брат? Думаешь, я не заметила? Ты его боишься, вот почему, и это правильно.

Рока задумался, пытаясь определить, встречалось ли ему больше охраны с тех пор, как он прибыл. Да, возможно, но не когда они с королем сидели за игрой. Наверняка это значило, что король не испытывал страха? И все же подобная мысль раздражала.

– Какая тебе разница? – почти услышал он рык Букаяга. Но правда была проста: он не хотел, чтобы Фарахи боялся его.

– У меня больше охраны, потому что мои собственные вельможи, судя по всему, снова пытаются убить меня, сестра. – Король встал с малышом на руках. – Как в отношении всего нового и трудного, ты даже не пытаешься понять. – Фарахи посмотрел на Року. – Скажи моей сестре, сколько языков ты выучил?

Рока испытывал неловкость, оказавшись в ловушке между ними, но, похоже, здесь – как и в Аскоме – король правил единолично. Если ему предстоит выбрать, кому присягнуть, то выбор казался предельно ясным.

После того, как он выучил разговорный язык Пью, Фарахи предложил ему попробовать освоить и другие. Это удалось так же легко; слова теперь были собраны и упорядочены в разных комнатах рунного зала Рощи, отсортированные и соответствующие тому, что, по его мнению, было родственными группами.

Рока положил нож и ложку на стол и сел навытяжку в попытке смотреться хотя бы как прирученный зверь.

– Семь, Фарахи.

Король фыркнул.

– Семь языков за шесть месяцев. И чья была идея нагревать наше железо исключительно на древесном угле, видоизменить кузницы, добавить воздух, чтобы получить то, что мои кузнецы зовут величайшим металлом в мире?

– Моя, Фарахи.

– И скажи моей сестре, твой народ действительно перемещал крупные реки и строил «дамбы», как ты предлагаешь, или это тоже твоя идея?

Тут он замялся, но ненадолго.

– Нет, король, но я уверяю тебя: это сработает.

Фарахи пересек зал с сынишкой на руках и остановился рядом с креслом Роки.

– Возьми его. – Он посмотрел на охранников. – Оставьте нас.

Хали дернулась было к ребенку, но замерла.

Рока вспомнил, когда в последний раз прикасался к другому человеческому существу не затем, чтобы убить, и осознал: много лет назад. Он никогда не держал ребенка, но встал и протянул руки – так, как это делали другие.

Мальчик, Кейл, оказался довольно милым. Он не плакал и не капризничал на руках у незнакомца, даже такого странного, как Рока. Он был мягкий, такой маленький, что его можно раздавить в ладони, и показался Роке похожим на девочку.

Дети в Пью – и, очевидно, везде кроме Аскома – обычно рождались поодиночке. Но это не делало их отклонениями от нормы. Ребенок улыбнулся и потянулся, как будто хотел пососать оставшийся у Роки мизинец. В Аскоме у него бы еще не было имени.

– Я доверяю ему, сестра. – При этих словах король смотрел на Року. – Он не бешеный зверь и не бессердечный монстр. Он всего лишь человек. Блестящий, достойный человек. И он мой друг.

Рока ошарашенно смотрел в ответ. В груди внезапно защемило, когда его назвали этим туземным словом «друг». Это означало неформальную преданность и, наверное, имело смысл в стране, где ты родился под началом вождя, которого не выбирал; в мире, где родство – это еще не всё.

Он подумал о Трунге, собачонках и девушке в яме, затем – о своей матери.

«Мир темен, холоден и жесток, сын мой. Схвати его за горло и удуши».

Когда-то это был дельный совет, нужный. Но в данный момент Рока не хотел ему следовать.

Кикай взирала на него с ненавистью в глазах, а мать мальчонки вспотела от страха. Но отец Кейла, великий король и мудрый человек, смотрел на Року добрыми глазами, улыбаясь.

В тот момент Рока подумал: вероятно, мир в самом деле мог бы измениться при помощи слов, и вероятно, путем постройки плотин, более совершенных кораблей и кузниц великие умы, объединенные дружбой, могли созидать, а не разрушать.

«Мир пожирает и выплевывает слабость», – сказала Бэйла. Затем умерла в поле.

Рока знал, что это тоже правда, как знал, что Букаяг улыбается теми же губами, что и Рока. Он помнил вкус человечины, даже покачивая малыша у себя на коленях. И в своей Роще – растерянный, полный надежды и ужаса – Рока вытер слезы.

* * *

– Виноват.

Фарахи вздохнул над книгой. Они с Хали наконец остались наедине, и он слышал, как она слишком усердно расчесывает волосы, но в остальном ведет себя чересчур смирно.

– Я знал, что он не причинит ему вреда. Я бы не стал этого делать, имейся хоть малейший шанс. – Фарахи водил глазами по странице в своей книге, не читая. Кейл сейчас был со своей нянькой, а его братья в другой комнате – и все наверняка спали под охраной преданных людей.

– Я тебе верю.

– Тогда что не так?

Обычно, когда она злилась, то говорила «ничего», и ему приходилось давить, и лишь гораздо позже он узнавал правду.

– Ты и Кикай. – Она произнесла через плечо: – Тебе надо это исправить.

Фарахи отложил книгу и вздохнул. Как обычно, Хали удивила его, и хотя в данный момент это его раздражало, прямолинейность была одной из причин его любви к ней. И, конечно же, она была права.

– Я постараюсь.

Наконец она посмотрела на его отражение в зеркале и улыбнулась. Причесываясь, она сбросила бретельки с плеч, так что ее тонкая сорочка соскользнула вниз. Фарахи следил за ней взглядом.

– Завтра я возьму ее в плавание, – добавил он, – только нас двоих.

Сорочка продолжала сползать, и Хали, выгнув спину, отложила щетку, встряхивая своими длинными волосами.

– И?

– И я извинюсь за то, что сказал сегодня вечером.

Она встала; сорочка упала на пол. Затем нагая Хали поползла к нему по простыням, будто кошка.

– И?

– И я ненавижу эту игру. – Он отбросил книгу и стал ждать, зная, что совсем неубедителен.

– Ты любишь побеждать в ней. И? – Она остановилась, и в зеркале позади он увидел отражение ее округлостей.

– И я расскажу ей все о моих планах насчет Трунга.

Уж какие есть, подумал он, и я не сказал когда.

Она улыбнулась и придвинулась ближе, скользя вверх по его ногам, пока не легла ему на грудь, целуя в шею.

– Ты победил, – вздохнула она, словно смирившись, и с опущенными ресницами воззрилась ему в глаза.

Фарахи никогда не требовалось говорить ей, чего он хочет или как. Она читала его так же, как он читал свои книги, мгновенно откликаясь на каждое его прикосновение, как будто они были мужем и женой всю свою жизнь.

Они занимались любовью, пока не погасли свечи, давно забыв об игре, и спали как убитые.

Фарахи явились его безумные сны о смерти и разрухе. Проснувшись, как всегда, еще до пробуждения города, он покинул постель так, чтобы не потревожить любимую. Позже он сидел в одиночестве за одной из множества конторок в комнате, выходящей на восток, и записывал то, что увидел.

Разумеется, он снова умер. На этот раз он был старше, но еще далеко не стар, и по-прежнему правил островами. Над Северным морем разыгрался великий шторм со стороны Нонг-Минг-Тонга, невозможный и неестественный. Фарахи видел корабли, похожие на его собственные; друзей, ставших врагами, а врагов – союзниками. Но это было нечто зыбкое, невнятное и, пожалуй, невозможное. Наверняка всего лишь сон.

Просыпаясь после таких снов, он первым делом всегда думал о Хали и ее сыне. Он знал, что слишком сильно печется о них. Он дал ей слишком большое влияние, благоволил ее отцу гораздо больше, чем тот заслуживает, игнорировал своих жен и даже почти не спал с ними с тех пор, как появилась Хали. Несомненно, они шептались со своими семьями или слугами, и о его симпатиях знали все его враги. Ну и что?

В действительности его королевский статус был под защитой. У Фарахи две влиятельных жены, а у них – молодые, здоровые сыновья. Его флот вышколен и наконец-то с подобающим жалованьем и менее коррумпирован, чем когда-либо при его отце. В Шри-Коне осталось мало тех, кто осмеливался противостоять королю открыто, и ни один из островов не осмеливался бросить вызов Шри-Кону. И все же Фарахи мало что мог сделать, кроме как держаться за власть, а многочисленные проблемы островов продолжали обостряться.

Наглость Трунга о многом говорила. Старик терял разум – либо и правда самонадеянный, как думала Кикай, либо располагающий друзьями и планом. Не секрет, что многие вельможи Шри-Кона ненавидели сыновей Алаку и их столетнее правление. Возможно, местные царьки взбунтуются, если Фарахи начнет войну, хотя он планировал это и у него хватило бы людей, чтобы сражаться на оба фронта. Он едва мог поверить, как сильно они его ненавидят, хотя и знал, что на самом деле не он объект их ненависти. Он – последний из Алаку, и они подобрались так близко. Он – постоянное напоминание об их провале и существующем положении дел. Но они глупцы, если думают, что, убив его, станут жить лучше. Только один мог быть королем.

– Мой господин?

Фарахи узнал голос одного из своих телохранителей, поэтому продолжил смотреть, как золотые и красные лучи пронзили облака и тьму, повиснув на миг в утреннем совершенстве – когда свет и жизнь одержали победу над бесконечной ночью.

Он представил, как в его спину вонзается нож, стоит ему отвернуться, и подумал, что это, по крайней мере, был бы хороший способ умереть.

– В чем дело?

– Варвар, мой господин… он снаружи. Он хочет вас видеть.

Фарахи никогда не отчитывал своих слуг за то, что они звали Року «варваром». Несмотря на все его таланты, это оставалось точной характеристикой и в любом случае не беспокоило парня.

Король решил не выказывать, что удивлен этим незваным приходом. Он еще не приводил Року играть в чахэн сюда, но к нынешнему времени ожидал от своего новоявленного слуги что угодно.

– Впусти его.

Солдат, зашаркав сандалиями, подчинился, и шаги Роки отдались эхом от ворот бастиона. Как обычно, ему пришлось нагнуться, чтобы войти: его огромный рост создавал неудобства в большинстве зданий Пью.

Он отвесил свой легчайший поклон, больше похожий на кивок, и неловко уселся рядом с Фарахи в слишком тесное для своих габаритов кресло. Он был босой и блестел от пота; на его груди и конечностях торчали жесткие темные волосы, больше напоминающие мех.

– Все никак не привыкнешь к жаре, мой друг?

– Ага. – Рока поморщился, когда закончил втискивать свое тело в деревянный каркас, явно ожидая, что тот сейчас треснет.

– Как ты меня нашел?

Великан прищурил глаза, словно ему неуютно при свете.

– Магией белого демона.

Фарахи улыбнулся, но сдержал смех – возможно, потому что устал.

– Ты ждешь от меня какого-то чуда. – Рока повел обожженными солнцем плечами. – Здесь самый лучший и безопасный вид на Восток в этом флигеле, вот и все. Ты не так уж и непредсказуем, Фарахи. Только за игрой.

Король кивнул, и вместе они молча наблюдали восход солнца. На самом деле слова иноземца встревожили Фарахи, ведь он тратил немало усилий и времени, стараясь быть непредсказуемым. Однако Рока был существом с развитой логикой и наблюдательностью, и если он предсказал это, значит, Фарахи допустил ошибку.

Должен ли я ради защиты будущего тоже отринуть красоту?

Он посмотрел на этого странного парня, который мог быть его другом, и подумал о еще более странных месяцах – которые тот провел с недоверчивыми кузнецами, репетиторами по языкам, историками и академиками всех мастей.

«Он лжет, мой король, – сказал мастер Алеки на второй неделе. – Он знал все это раньше и теперь делает вид, будто учится. Ни один человек не может научиться так многому и так быстро».

Фарахи почти согласился, но призвал к терпению. Он больше не верил, что дикарь лжет.

Рока мог теперь нарисовать обширную карту известного мира – в мельчайших деталях, с реками и городами, лесами и горами, точно и без заминок. Он знал огромный лабиринт дворца лучше, чем слуги. Он расспрашивал обо всем – как островитяне строят свои корабли, как очищают воду, как справляются с отходами, наводнениями, сильными волнами и засухами, и где выращивают еду. Иногда его расспросы преследовали Фарахи во сне.

Он сделал глубокий вдох и нарушил молчание.

– Почему ты здесь, Рока?

Казалось нелишним поинтересоваться у гиганта – как сейчас, так и, возможно, в более широком смысле, но этот главный вопрос мог подождать.

Сначала важно было установить доверие. Не в пример чахэну, оно не состояло из математики. Доверие не имело ни клеток, ни фигур; оно было глубоким, темным колодцем, и человеку нужно было пробовать сто раз, прежде чем ему повезет в сто первый.

Рока шевельнулся, и его кресло скрипнуло. Если уж на то пошло, он прибавил в весе с тех пор, как здесь поселился, но его рельефные угловатые мускулы никуда не делись, хотя он вроде бы не выполнял никаких упражнений.

– Я велел Главному строителю Хеми приобрести недвижимость вдоль Куби, – сказал он, как будто это причиняло ему боль. – Он может это сделать и может рассказать своим друзьям. Я подумал, тебе следует знать.

Фарахи фыркнул. Он понял, не спрашивая причину, и его это не очень волновало. Во всех своих снах он видел, как этот проект увенчался успехом.

– Расскажи мне, как живется на твоей родине сегодня. В этот момент.

Его «гость» не подал никаких признаков того, что сперва задумался, как сделал бы любой другой. Слова, казалось, пришли сами собой, будто мгновенно выхваченные из его сознания.

– Там зима, и очень холодная, король. Озера и реки замерзли настолько, что тысяча воинов одновременно могла бы их пересечь, кроме горной реки, которую люди зовут Слезами Брэй. Она расположена дальше всего на Севере и, я полагаю, нагревается под землей.

Фарахи покачал головой. Он с трудом мог представить себе Аском, хотя все в нем завораживало его. Рока часто говорил о его климате, богах, народе, и Фарахи сомневался в самом существовании места, столь нетронутого миром.

– Как же твои сородичи ее переживают? На самом деле? Они такие же, как мы, или совершенно другая раса людей?

Рока помолчал, как будто серьезно обдумывая это.

– Они другие, но в чем-то похожие. Чтобы выжить, они запасают соленое мясо и хлеб, давая им замерзнуть на холоде, а затем, когда нужно, разогревая на огне. На крайнем Юге жизнь еще труднее. Охотники странствуют и строят дома изо льда, передвигаются по снегу в широких деревянных башмаках или в повозках, запряженных собаками, выслеживая зверей или прорубая лунки во льду, чтобы ловить рыбу всю зиму.

Фарахи закрыл глаза, вспоминая свое единственное путешествие на континент в детстве. Уже тогда он считал мир таким огромным, таким сложным, что ему никогда его не понять. Но теперь он увеличился в размерах, и если новые земли могут существовать на Юге, то почему бы не где-то еще? Возможно, еще предстояло открыть целые новые континенты, новые народы с новыми идеями.

Как все это таинственно и чудесно, подумал король. Но также и насколько опасно.

– Теперь, когда я могу с ним поговорить, я хотел бы увидеть пирата, – сказал наконец великан.

Фарахи сохранял бесстрастное выражение лица, чтобы скрыть изумление. Рока ни разу не спрашивал об этом типе с той ночи, когда разделался с наемным палачом Кикай, и король с неохотой признал, что заинтригован.

– Арун все еще с монахами. Бато – священный остров. Иноземцам там не рады.

– Но возможно, слуга короля – другое дело. Я сделаю все, что потребуется.

Дерзость Роки не переставала удивлять. Но человек, понимающий себе цену, не докучал Фарахи.

– Я постараюсь это устроить. – Он помолчал, будто задумавшись, хотя уже давно спланировал подобный разговор. – Взамен ты возьмешь с собой Кикай. Ради нас обоих я жду, что ты сделаешь все возможное, чтобы с ней подружиться.

Великан дернул янтарным глазом, и долгие секунды молчания Фарахи боролся с улыбкой.

– Я не нравлюсь твоей сестре. Это чувство взаимно.

Фарахи прочистил горло, чтобы не засмеяться.

– Ей все не нравятся. Но она умна, преданна и опасна. Она могла бы уже приказать убить тебя, мой друг, или еще чего похуже. Научись работать даже с теми, кто тебе не нравится, иначе всю жизнь будешь бороться с врагами.

Какое-то время они смотрели на угасающую половинку луны; солнечные лучи расстилались внизу, как дамский веер.

– Я постараюсь.

Фарахи кивнул, вспомнив, как ночью сказал то же самое Хали. Он встал и похлопал Року по плечу.

– Лучше преуспеть.

Его гвардейцы поклонились и последовали за ним, когда он, встретив новый день, покинул бастион. Мысли его теперь обратились на двор и на то, как лучше всего изолировать Трунга от его союзников без применения силы, и как начать первые шаги к альянсу с королем Капуле, и на тысячу других вещей.

Завтра, надеялся он, у него по-прежнему будет сестра, а также странный, но блестящий иноземный друг, который прибыл с бескрайнего моря. И возможно, если ему повезет, даже полумонах-убийца с именем Трунга на устах.

Но Фарахи знал: король должен быть готов потерять любого, и особенно тех, кого он любит. Это стоило того, чтобы рискнуть ради будущего, о котором он мечтал, будущего, которого заслуживал его народ. И двое из трех – не так уж и плохо.

ГЛАВА 21

Кикай разбудили рано утром и поместили в одну лодку с убийцей.

До дня рождения ее покойного сына оставались сутки; у нее пошла кровь раньше срока, а ее лицо распухло от слез. Ей предстояло успокоить, запугать и подкупить сотню купцов, поскольку островные царьки продолжали нападать на корабли и заявлять, что виной тому «пираты».

У меня нет ни времени, ни терпения на эту ерунду.

Но Фарахи был настойчив, и он король. Ни то, ни другое не означало, что эта миссия должна ей нравиться.

Она глянула на Року: тот, словно ребенок, перегнулся через носовую часть, едва не хихикая в тронутых солнцем брызгах и прыгающей на волнах лодке. Утро по меньшей мере было чудесное, но этот дикарь портил его одним своим присутствием.

Ее особенно злило то, что Фарахи даже не соизволил попросить лично, а отправил посыльного с одной из своих треклятых записок:

«Пожалуйста, сестра, попробуй разглядеть его ценность. Лоцман глухой, так что ты вольна говорить о чем угодно. Я не прошу тебя доверять Роке. Изучи его склонности, его слабости, пойми его. Сделай это для меня, и я послушаюсь твоего совета».

Кикай скомкала записку и бросила в море, к Роа. Высокомерный говнюк. Фарахи имел приводящую в бешенство привычку быть правым, которую Кикай уважала и любила, но иногда и ненавидела, поскольку из-за этого он всегда думал, будто знает всё лучше всех – даже то, что выходит за рамки его понимания.

Кикай вдохнула соленый морской воздух и поправила свою подушку. День был теплый, ветреный и все более безоблачный. Она надела широкую шляпу и держала зонтик для защиты от палящего солнца – солнца, которое, надеялась она, поджаривало варвара будто яичницу.

Проигнорируй они волю Фарахи и проведи это короткое плавание в тишине, пока Кикай работала, такой расклад ее бы полностью устроил. Но нет, варвар испортил и это.

– Принцесса Алаку. – Он сел напротив с изяществом упавшего камня. – Я не стану оскорблять вас, прикидываясь дружелюбным. Вы мало значите для меня.

Она встретила его обескураживающий взор и покачала головой.

– Я расстроена, дикарь. Я-то прям души в тебе не чаю.

Он оставил ее тон без внимания.

– Нам не обязательно быть врагами. Возможно, мы сумеем поучиться друг у друга.

Она сделала глубокий вдох и выдох.

– Ну ладно. Вот твой первый урок: я способна раздавить тебя, и неважно, что говорит или желает мой брат. Итак, давай начнем с нескольких советов. Не разговаривай со мной и не стой у меня на пути, и раз на то пошло, скажи моему брату, чтобы не тратил мое время на твою чепуху.

Варвар сощурился, и Кикай почти ухмыльнулась, довольная, что смогла его позлить.

– Вам нужно лишь отбросить вашу предвзятость, принцесса. Я могу быть полезен, вам и вашему брату. Намерен быть.

Кикай усмехнулась. И она-то считала высокомерным Фарахи.

– Если ты сможешь подержать мой зонтик, дикарь, это будет очень полезно.

С этими словами она выкинула Року из головы и вернулась к своей учетной книге и списку имен купцов, отмечая, как она будет разбираться с каждым из них, и подсчитывая ожидаемые затраты.

Ветер трепал бумаги и мешал держать зонт, но Кикай справлялась, погруженная в свои мысли. Может ли она начать расставлять ловушки для всевозможных «пиратов»? Может ли настроить суд против Трунга «доказательствами» преступлений? Она предпочла бы отправить весь флот и разгромить негодяя, но Фарахи был категоричен. Да, это повлекло бы потери и риск, но что с того? У них слишком много кораблей и морпехов, и потеря части из них сократила бы расходы.

Солнце померкло, и принцесса вздрогнула от неожиданности. Кулак Роки сомкнулся на ручке ее зонтика прежде, чем Кикай уловила движение, и она отдернулась. Ее журнал упал с колен и чуть не свалился за борт; несколько бумаг улетели в море.

– Проклятие!

Она вцепилась обеими руками в то, что осталось, и потеряла свою шляпу, стоило ремешку соскользнуть с подбородка. Она уставилась на варвара, взглянувшего на бумаги, возможно, с некоторой долей огорчения.

– Простите, я хотел…

– Напугать меня? Что я тебе велела? Что я только что сказала?

Он был так близко, что она обоняла густой запах его чужацкого пота.

– Я не намеревался, я хотел подержать это, выказать… сделать, как вы просили…

– Посмотри на себя! – Кикай встала, едва не заорав. – Ты омерзителен! Такой уродливый, что твоя собственная мать наверняка пришла в ужас при виде тебя! Естественно, я подскочила! Ты так и не научился манерам с этой твоей огромной, умной башкой? – Она схватила зонтик в его руке. Но дикарь совершенно застыл, будто парализованный, и не отпускал.

Кикай взглянула в странные глаза варвара и увидела обиду. Он вдруг стал похож на ребенка, готового забиться в угол и разрыдаться. Ее гнев улетучился, как бывало всегда, сменившись сожалением по поводу своей вспышки и, возможно, некоторым презрением к мягкости Роки.

– Хорошо, я… – Она хотела сказать «извиняюсь», но утратила дар речи.

Рока резко выпустил зонт. Он потянулся к ней и застыл, словно в агонии, затем нетвердым шагом пересек суденышко, закачавшееся так, что Кикай пришлось схватиться за что-то, чтоб не упасть.

С диким криком он выхватил из-за пояса длинный нож, схватил за волосы лоцмана и одним свирепым ударом наполовину перерубил тому шею. Кровь забрызгала дерево, парус и руль.

Рока вопил и колол умирающего ножом снова и снова, после чего полностью оторвал ему голову с ужасающим звуком раздираемой плоти. Обезумевший ни с того ни с сего дикарь взревел, швыряя куски бедняги за борт, как наживку. Все это время Кикай не шелохнулась.

Ее желудок судорожно трепетал от шока при этом зрелище. Ее ноги подкосились: она тотчас же поняла, что оказалась в ловушке на море с безумцем.

Рока бормотал себе под нос – бессмысленные звуки, а может, что-то на своем языке. Зубы его были оскалены, голова моталась взад-вперед, рычание и шипение то замолкали, то возобновлялись.

Разум Кикай словно заклинило. Она чувствовала себя беспомощной, запертой в клетке с диким, больным животным. Она могла только смотреть на лужу крови, еще недавно наполнявшую человека.

Рока приложил красные ладони к своему пятнистому лицу. Взгляд его медленно, но верно поднимался, пока не встретился с ее глазами.

– Это должна была быть ты, дура. – Его грудь вздымалась, острые зубы обнажились. – Наша мать любила нас, – прошипел он с глубокой горечью, подчеркнуто, словно подначивая Кикай возразить. Его трясло, а в голосе вдруг появился акцент.

– Я… уверена, что любила. Я погорячилась.

Он сказал «нас»?

Великан двинулся вперед, с трудом делая каждый шаг. Кикай отступила так далеко, как только смогла, и подумала, не прыгнуть ли ей в воду, но слишком замешкалась.

Огромные руки отмели ее протесты и обвились вокруг ее шеи прежде, чем Кикай успела закричать. Губы варвара искривились, как у пса, и он выгнул женщину назад, так что она повисла над водой.

– Бэйла была доброй и смелой, хорошей и любящей. Совсем не похожей на тебя, принцесса, или на меня. Я знаю, тот палач служил тебе, о да. Я знаю, ты прикидываешься дурой, но слуги живут в страхе перед тобой – как и, несомненно, весь Шри-Кон. Я знаю о твоих играх и обманах и о том, что прячется под этой маской. Чудовищам не скрыться от чудовищ.

Он дышал так, словно боролся с желанием свернуть ей шею; его мышцы напрягались, но сила его хватки не менялась.

– Никогда. Не заикайся. О моей матери. Никогда, никогда, никогда, никогда! – Его грудь ходила ходуном. – А не то я преподам тебе урок страданий. Ты поняла, холеная принцесса?

Кикай кивнула, потому что не могла говорить. Она ощущала только склизкую влагу на пальцах Роки, а теперь и на своем лице и волосах, близость его лица и его гадкое дыхание, вторящее ее собственному.

Внезапно он отпустил ее и попятился. Его лицо сморщилось, будто в замешательстве, руки были по-прежнему вытянуты и полуобвиты вокруг невидимой шеи. Он посмотрел на забрызганную кровью лодку; его глаза выражали сожаление.

– Я… я приберусь… тут и отвезу нас в Бато, – сказал он, и его голос звучал теперь отдаленно, как будто во сне, вновь с безупречным акцентом Пью. – Лоцман, – его рот открывался и закрывался, и он выглядел, наверно, пристыженным, – он умер от внезапной хвори. – Дикарь, начерпав ведерком воду, обтер себя, а затем смыл лужу крови.

Кикай нагнулась и набрала в ладони морскую воду, чтобы ополоснуть кожу. Она закрыла глаза и попыталась унять дрожь. Она знала, что не должна выказывать страх перед диким животным.

– Я заметила, что он выглядел бледным, – сказала она, когда удостоверилась, что ее голос не дрогнет. – Потом он стал трястись и кашлять кровью, а через несколько минут свалился и умер. Я… не хотела плыть вместе с трупом, поэтому ты выбросил его за борт, для моего удобства. Спасибо.

Гигант промолчал, бросая остатки тела лоцмана в воду.

– Теперь я прочту молитву, – сказала Кикай, все еще силясь прийти в себя. Ее ум, по крайней мере, снова начал работать, и она сознавала, что придется выплатить семье лоцмана компенсацию. – Ты знал его имя?

Рока покачал головой. Закончив приводить себя в порядок, он приступил к управлению судном, повернувшись к ней спиной.

Кикай попросила добрых духов спрятать труп от морских богов, чтобы те не воскресили лоцмана в обличье глубинного монстра. И еще попросила их защитить ее от этого безумца и позволить ей дожить до того, чтобы снова увидеть сушу.

Молясь, она дала себе и духам сакральный обет, что пойдет на всё, если придется: она пообещала, что если доживет до того, чтобы увидеть берега своего города, Рока однажды умрет в криках.

Она понимала: Фарахи был обманут – возможно, даже подвергся влиянию какой-то чужацкой магии – и каждое мгновение, проведенное в присутствии этой твари, подвергало его опасности. Ее брат великий человек и великий король – король, в котором нуждается и которого заслуживает Пью. Но ему нужна защита – от самого себя, от своих врагов и от своего «друга». Как всегда, Кикай намеревалась ее предоставить.

* * *

Арун сидел на пляже, скрестив ноги. Он боролся со своим нетерпением, думая о настоящем – птицах, смеющихся, когда прилив приносил их ужин, сильном теплом бризе и танцующей сени пальмовых листьев наверху.

Но вопреки всем попыткам успокоиться он ощутил трепет робкого удовольствия, когда увидел лодку Роки.

Ранее прибыл гонец от короля с просьбой к монахам разрешить этот визит. Старый Мастер Ло плевался, пускал пену и обрушил гнев на нескольких старших иноков, но в конце концов им пришлось согласиться.

Арун гадал, много ли слов научился произносить великан. А еще – будет ли тот зол из-за ночи пыток и потери пальца ради спасения жизни Аруна.

За последние месяцы рефлексии у него было вдосталь времени, чтобы подумать о своем прошлом. Он анализировал свои решения и поступки, успехи и неудачи.

Монахи казались вовсе не такими ненавистными, как в дни его юности. Вместо дремучих тиранов и жестоких стариков он увидел простых людей в окружении природной красоты, по разным причинам выбравших жизнь в дисциплине и молитве.

Поначалу это его устыдило. Арун воспринял их учения и обратил их в свою собственную пользу, не имея никакой другой цели, никакого высшего смысла, кроме бегства. И бегства от чего? Он по-прежнему не знал. Он причинял боль и смерть, а когда все это утекло сквозь пальцы, у него под конец ничего не осталось.

Но кое-что у него есть, понял он в итоге: каков бы ни был его мотив, он спас Року от пыток и смерти, а затем был спасен им в ответ. Это виделось неким буквальным балансом судьбы и справедливости в однобокой жизни – то, что уважали даже монахи. Каждый день этот единственный поступок уютно согревал нутро Аруна, как съеденный завтрак.

Так что он уселся на каменистом пляже Бато, пытаясь успокоить свой ум, а не только тело. Большую часть утра он созерцал горизонт, много раз теряя терпение в ожидании. Ну хоть что-то для начала.

Теперь он рассматривал судно – гражданский аутригер, гладкий и узкий, с поплавками и единственным парусом. Он легко рассекал волны на сильном ветру, и Арун с изумлением понял, что за штурвалом Рока. На корме лодки сидела женщина в цветных шелках.

Ум и сердце Аруна встрепенулись. Это, должно быть, Кикай.

После событий в застенке она вернулась, как и обещала, и нашла Аруна возле трупа мясника. Пират был в западне и окровавлен, а его мучитель – мертв и распластан рядом. Она молчала и не паниковала. Она приложила мягкие, нежные ладони к его щекам и заглянула ему в глаза. Потом она повозилась с лебедкой, но справилась. И как только Арун освободился – мышцы ныли от неудобного положения тела и усилий – она шепнула ему на ухо:

– Все в порядке, – она коснулась его кожи, – тебе ничего не грозит. Не грозит.

Они поговорили еще только раз, прежде чем Фарахи отослал его в Бато. Кикай прокралась в его комнату; ее страх был очевиден. Она умоляла Аруна преуспеть.

– Прошу, не облажайся из-за гордости. Ты должен впечатлить монахов, чтобы втереться в доверие к Фарахи. Мне нужна твоя помощь. Пожалуйста. Я здесь так одинока.

Она не выдержала и поведала ему о «колдовстве» и безумии своего брата, его беспощадности и властолюбии. Арун обнял ее и заверил, что сделает то, что должен. Он сказал, что вернется и поможет ей, и в то время ему казалось, что его слова простая ложь – очередное надувательство для очередной богатой дамы, на этот раз чтобы спасти свою шкуру… Теперь он уже не был так уверен.

Он смотрел, как Рока направил посудину к маленьким пирсам и привязал канат почти так же быстро и надежно, как любой моряк. Дикарь ступил на гальку и мокрый песок обутыми в сандалии ногами – с розовой, но довольно загорелой кожей, в шортах и рубашке из тонкой ткани, словно какой-то гигантский, чудовищный островитянин.

– Лоа, пират.

Арун поклонился, чтобы скрыть улыбку.

– Лоа, Попутчик. Ты уже выучил несколько наших слов?

– Да. Большинство. А ты стал жрецом?

С ничего не выражающим лицом Арун встал. Его поразило то, как Рока говорил: даже звучание слов казалось почти идеальным.

– Мы, монахи, не проповедуем, если ты это имеешь в виду, особенно варварам.

Гигант кивнул и пошел вперед, воздев левую руку и растопырив четыре пальца.

– Ты задолжал мне палец. Я хотел бы посмотреть остров.

Следом за ним с лодки сошла Кикай. Одной рукой она приподняла юбки, в другой держала зонтик и легко ступила на покачивающийся пирс. Ее длинные волосы развевались на ветерке, глаза сияли на солнце.

Словно под воздействием силы притяжения, Арун прошел мимо Роки, чтобы помочь ей пересечь пирс.

– Лоа, принцесса. – Он поклонился еще ниже, чем прежде. А она улыбнулась и кивнула, но казалась нездоровой, бледной. – У вас все хорошо?

– Я в порядке, спасибо. Это просто качка. Рада снова тебя видеть.

Арун увидел страх, растекающийся от ее глаз мешками и морщинками – слишком ранними для ее возраста, неуместными на таком совершенстве. Он почувствовал гнев, изумивший его самого, когда задался вопросом, что же Фарахи с ней сделал.

– Наш общий друг хочет на экскурсию. – Он улыбнулся и попробовал ее раскрепостить. – Вас это устроит?

Маска ее фальшивой храбрости тут же слетела, и появилась молодая женщина с блестящими глазами.

– Более чем.

Арун – быть может, слишком охотно – взял ее за руку.

– Вам ничего не грозит, – прошептал он, осознав, что говорит правду. Она вцепилась в его предплечье, как в спасательный плот.

Рока, не дожидаясь их, зашагал вперед по узкой тропинке, ведущей между скал к воде и красотам.

Конечно, ему было невдомек, что ни один чужак из дальней страны еще никогда так не делал. Хотя возможно, парень вроде Роки не стал бы заморачиваться.

На мгновение Арун вспомнил гиганта со статуей в руках, сокрушающего людей во тьме. Он увидел мертвого принца, задушенного в коридоре, и мясника, чье лицо стало фаршем в челюстях Роки.

И однако этот самый парень рискнул своей жизнью и спас жизнь Аруну, а теперь привез с собой прекраснейший цветок на островах.

Жизнь была такой странной и удивительной, и на мгновение Арун просто порадовался, что жив и может ею наслаждаться.

* * *

– Добро пожаловать в наш скромный монастырь.

Без сомнения, Старина Ло адресовал это приветствие не Роке, а Кикай – женщина в данном случае была меньшим из двух зол.

Старшие монахи уставились на иноземца с плохо скрытыми удивлением и презрением.

– Благодарю, Учитель, рада видеть вас вновь, – сказала принцесса Шри-Кона.

Арун растерянно заморгал, когда она произнесла это «вновь», а от теплоты в ее словах по его спине промчалась волна ревности. Она всего лишь проявляет любезность; Ло – старый наставник короля, напомнил он себе.

– А это… это, должно быть, Рока.

Старик мельком возвел глаза кверху; его лицо и тон источали недовольство. Наедине он прозвал Року «Грязным барбосом» и поначалу заявлял, что ученики должны будут ходить за ним с водой и солью, дабы очищать каждую частичку земли, которой тот коснется.

Теперь «Грязный барбос» сгорбился внутри храма, но все равно намного возвышался над батонцами. Его кошачьи глаза почти светились в тускло освещенном вестибюле, прищуренные и стеклянные, обхватывающие всё.

– Я хотел бы осмотреть все этажи и комнаты, – сказал он, и его безупречный пьюский выговор отразился от стен галереи, потревожив нескольких монахов за утренней молитвой.

Арун сдержал смех, а Ло болезненно поморщился.

– Здесь мы представляемся старшим, дабы не показаться грубыми.

Рока опустил голову, переводя взгляд с мозолистых ступней Ло на его морщинистую лысину. Затем он заговорил снова, в этот раз по-батонски:

– На моей родине старики умирают прежде, чем становятся обузой.

Арун постигал эту фразу так же медленно, как и все остальные. Он сосредоточился на неподвижной воде и клубах пара, чтобы не завыть от удовольствия.

Ло кипел от злости в оцепенелой тишине, и Кикай положила руку ему на плечо, хотя сама наверняка не поняла, что было сказано.

– Рока еще не привык к нашим обычаям и словам, Учитель. Пожалуйста, простите любое ненамеренное оскорбление.

Ненамеренное! Арун чуть не захохотал.

Старик посмотрел на нее и моргнул, возвращаясь к реальности.

– Чем можем быть вам полезны, принцесса Алаку? – спросил он сдержанно.

Кикай с почтительным кивком улыбнулась, и Арун поневоле воззрился на ее губы. Она открыла рот, чтобы заговорить, но тут Рока – которому, видимо, наскучил этот разговор – хмыкнул и направился к лестнице.

Ло посмотрел на Кикай, а затем на всех подряд, словно кто-то из них мог дать разъяснение.

– Стой! Некоторые комнаты под запретом! – крикнул он наконец и подался вперед, опираясь на трость. – Стой! Остановись! Немедленно стой!

Рока не остановился. Вместо этого он в каких-то несколько шагов пересек зал, затем поднялся по винтовой лестнице, перепрыгивая через две-три ступеньки за раз, в то время как монахи с округленными глазами разбегались кто куда.

– А ну остановись сейчас же!

Ло бросился в погоню, вскинув тонкие руки, словно хотел оттащить ими гиганта назад. Арун и Кикай последовали за ним с парой старших монахов, завлеченные этим спектаклем, да и что еще им было делать?

Под стук и скольжение сандалий Рока поднимался вверх, не замедляя шага, и Арун с остальными, достигнув вершины лестницы, обнаружили его стоящим в зале испытаний – месте, куда юнцы и мастера приходили черпать мудрость своих предков. Он остановился и теперь глазел вперед, сжав кулаки.

Путь ему преградил высокий монах в одеянии адепта. Арун увидел, кто это, и его захлестнула мешанина эмоций.

– Очень жаль, но тебе надо вернуться.

Голос Тамо был спокоен; лицо его постарело, но стало еще более невозмутимым, чем помнил Арун. Выглядел он здоровее и мощнее в конечностях.

«Где же ты был все эти месяцы? – удивился Арун. – Почему я тебя не видел, брат?»

На том же языке, который ему не полагалось знать, Рока ответил, как будто довольный тем, что ему бросили вызов:

– Если можешь остановить меня, жрец, ты этого достоин. – Не тратя больше слов, он двинулся вперед, подняв лапищи с растопыренными пальцами.

– Тамо, не надо!

Арун не собирался говорить. А уже спустя секунду он рванулся вперед, протиснулся мимо Кикай и откинул назад свою рясу.

Его брат был шустрее. Тамо прыгнул на стену, затем изменил направление. Он схватил Року за предплечье и пронесся мимо него, мгновенно изогнув конечность и обвив ее сустав руками. Он перевернулся так, что его ступни оказались за головой Роки; все его тело напряглось и застыло в подобии лубка, пальцы ног уперлись громиле в плечо.

Мгновение Рока выглядел совершенно сбитым с толку; кряхтя, он опустился на колено, с вывернутой назад рукой волоча Тамо, как якорь.

– Не шевелись.

Бедра и плечи Тамо вздулись, натянув ткань рясы, и конечность великана изогнулась еще сильнее.

Мордоворот зарычал, аки зверь в капкане – не от боли или страха, а от ярости. Он встал и, несмотря на угол наклона и внушительный вес монаха, полностью оторвал Тамо от земли. А затем замахнулся им, как дубиной.

Арун метнулся вперед. Он рубанул по задней части колена Роки, словно хотел разбить кокосовый орех, и Тамо разжал свой захват, втянув голову прежде, чем та встретится с каменной стеной. В мгновение ока он перевернулся и атаковал.

Рока поймал его. После Арунова удара он снова припал на одну ногу, но все же сохранил равновесие, чтобы толкнуть монаха к стене.

Плоть врезалась в камень; Арун принялся снова и снова бить по всему, что мог, нанося удары, пока не залил кровью голову Роки и не порвал верхнюю часть его уха. Великан потянулся назад, и заглянув ему в глаза, Арун не увидел в них ни узнавания, ни даже намека на человеческую мысль.

Тамо все еще извивался в хватке Роки, пытаясь обхватить ногами его шею, в то время как Арун разбирался с другой рукой.

Гигант вскочил, крутанулся, увлекая обоих братьев за собой, и протаранил ближайшую дверь, сломав петли; все трое распластались внутри. Одна массивная лапища, словно удавка, сдавила шею Тамо, другая удерживала на расстоянии Аруна.

Но теперь монахи действовали сообща. Они боролись всю свою жизнь, в бытность детьми, а затем учениками. Тамо застыл и напряг шею – ту самую шею, которая сгибала железные прутья ради тренировки, – а Арун вывернул другую руку великана, перевернулся и лег плашмя на землю, удерживая ослабленный сустав на весу. С бешеной скоростью Тамо колотил по плечам Роки, отыскивая болевые точки. Он ударил снова, и еще раз.

Рока принимал удар за ударом, и какое-то мгновение Арун просто смотрел, ощущая беспомощность, как будто они сражались с медведем или по крайней мере с каким-то неудержимым нелюдем. Наконец великан охнул и выпустил братьев; со смесью боли и недоумения в лице он осел и лег на спину.

Теперь он оглядывал комнату так, словно драка уже позабылась. Его глаза блуждали по тысячам символов на стенах, которые использовали для испытаний памяти и терпения.

– Прекрасно, – вымолвил он хриплым голосом.

Арун вздохнул с облегчением, когда увидел, что из обличья зверя вновь появился человек и все следы гнева, похоже, улетучились.

– Думаю, теперь можешь расслабиться, – сказал его брат, прислоняясь спиной к стене, и за этим ужасающим спокойствием проступил намек на мальчишескую ухмылку. Арун ответил тем же.

В развороченном дверном проеме возникли Кикай и Ло. Старый монах изрыгал беззубыми ртом непристойности; молодая женщина вежливо прикрывала уста ладонью.

– Думаю, экскурсия окончена, Рока.

Арун обмяк, благодаря всех добрых духов за то, что дрался в помещении светлом и лишенном оружия – или статуй – понятия не имея, что только что произошло и почему. Но горячо надеялся, что ему никогда не придется испытать это снова.

ГЛАВА 22

Рока прогнал своего брата и уставился на стены. Мысленно он вновь и вновь пересматривал, как Букаяг борется против монахов. И драка, и комната завораживали. Меняли весь мир.

Похоже, тут ему есть чему поучиться даже в плане насилия, хотя такая близкая рукопашная мало что значила на войне или против людей с мечами и в доспехах.

И все же – два мелких Северянина загнали могучего Букаяга, избив до потери сознания, и если бы не боль, пронзающая его торс, плечо и несколько участков на голове, Рока мог бы рассмеяться.

Но эта стычка была незначительной помехой. Что имело значение, что поистине взметнуло медленно твердеющую землю под ногами Роки и закружило ее словно разгневанный бог, так это сама комната.

Стены перед ним напоминали колоссальный резной орнамент, как будто цельный кусок громадного камня был выдолблен изнутри и помещен сюда. Формы и символы были объемными, не врезанными как привычные руны, а словно высеченными из камня как статуи. Однако это были не просто скульптуры и не бессмысленное произведение искусства, созданное исключительно для красоты – это были символы и, вероятно, слова.

Батонцы знали руны.

Тысячи рун покрывали комнату от пола до потолка, идеально расположенные и согласованные. Здесь были все слова из языка аскоми и даже больше. Рока едва не тыкал пальцем, узнавая символы, и внутри него крепла радость.

Знак Эдды! И Зифа, и Брэй, и Носса!

Он не мог взять это в толк. Это было невозможно, и все же руны были здесь – точно как описывалось в одной-единственной книге из библиотеки Фарахи.

– А ну сейчас же уходи, экий ты… богохульник!

Старый, жалкого вида жрец, казалось, был готов лопнуть, но Рока проигнорировал его. Молодые жрецы или воины шелохнулись, но остались внизу, округлив от удивления глаза – возможно, потому, что Рока встал так быстро.

Рока едва не посмеялся над ними – как будто эта мелкая потасовка могла принести ему настоящие боль и страдание – как будто нескольких ударов ладонью хватило бы, чтоб отвлечь кого-то вроде Роки от его цели.

Хотя, пришлось ему признать, было и впрямь больно.

Он повел плечами и поморщился, потому что Букаяг дулся как ребенок и оставил Року ощупывать раны и ушибы, которые сам заработал в этом зале. Но боль не имела значения, легкие раны не имели значения. Он пришел сюда вот за этим.

Перед ним лежал батонский «испытательный» зал. Его упоминала единственная в коллекции Фарахи книга по «Древним Религиям». Сперва она казалась лишь одной из многих книг, которые штудировал Рока, заучивая наизусть и добавляя к растущей библиотеке в своей Роще. А затем он распознал руны и чуть не выдал своего изумления перед Алеки.

Они как раз изучали религию, старую и новую, с континента и островов – большей частью слова «Просветленного», своего рода древнего пророка Пью. Помимо прочих странностей, островитяне верили, что человек способен победить смерть, достаточно размышляя или, по крайней мере, размышляя правильно.

С континента они переняли точку зрения, что мир и небеса пребывают в совершенной гармонии – что действие влечет противодействие, добро приносит зло. Но как и у аскоми, у них имелись древние, ужасные боги. Взбиватели океанов и пожиратели детей, несовершенные существа, которые ненавидели, любили и боялись как люди, отличаясь только размахом и мощью, жестокостью и величием.

Все старые истории были написаны на каком-то варианте островного языка и ничем особенным не выделялись – то есть все, кроме одной.

«Витязь» Рупи, который обманом добыл у богов огонь, сражался со зверями-солнцами и совершил сотню невозможных подвигов – его история была впервые записана на языке, который островитяне именовали «старобатонским».

Что имело значение, так это символы. Теперь у всех островитян они были одни и те же, но в «старобатонском» языке имелась тысяча символов для разных слов. И впервые увидев их, Рока поперхнулся слюной.

Большинство этих символов имели дополнительные петли и косые черты, изгибы или углы, но все же – их нельзя было спутать ни с чем. Это были руны. Он засыпал своего наставника всевозможными вопросами: Насколько стар этот язык? Откуда он взялся? Каким людям принадлежит? И откуда взялись они?

Но проку от Алеки было мало. Он казался не только незаинтересованным, но, видимо, и раздраженным вопросами о старом, лишенном смысла мертвом языке. У Роки тотчас же сложился план все разузнать самостоятельно.

– Прошу, Рока, сделай, как он сказал.

Арун поднялся на ноги, согнув колени и изготовившись в боевом полуприседе.

Как ни странно, Рока не мог прочесть на стенах ничего осмысленного. Он знал эти символы, но они не были расположены в каком-либо порядке, из которого складывались понятные слова. Быть может, рисунки со временем изменились, понял Рока, или может быть, это какой-то шифр, или же те, кто нарисовал эти символы, вообще ничего не хотели сказать. Он испытал разочарование.

Здесь есть ответы, подумал Рока, или, возможно, пути к более хорошим вопросам.

Но ему нужно время.

– Будь я твоим учеником, – сказал Рока, не отводя взгляда от стен, – ты мог бы меня наказать. Ты мог бы хорошенько меня обучить. – Он встретился глазами с Ло и выждал, затем наконец опустился на колени и поклонился, головой об пол; время тихо струилось по комнате.

Он понадеялся, его прежних высокомерия и грубости было достаточно, чтобы побудить этого типа согласиться на такое наказание для Роки.

Давай людям то, что они хотят, когда это выгодно тебе.

Рока ухмыльнулся в пол, думая: Так и быть, Фарахи, я постараюсь научиться.

– Ты желаешь искать Просветления? – Сдавленный тон старика повысился в знак вопроса.

– Да.

Рока держал голову опущенной и пытался унять тревогу. Он не знал, как поступить, если старик ответит отказом. Он считал капли своих водяных часов и старался хранить терпение, старался игнорировать почти осязаемое недоверие островитян.

– Ты клянешься подчиняться мне во всем? – осведомился после долгой паузы Ло.

Кикай шагнула вперед и чуть не топнула ногой.

– Учитель, пожалуйста, это…

– Не женского ума дело, – огрызнулся Ло. – Так ты клянешься?

– Я клянусь.

– Тогда я принимаю тебя. Снимай одежду и ложись на спину.

Рока едва не фыркнул. Он ждал боли, а возможно, задания настолько самоубийственного, что ему пришлось бы отказаться. Но унижение имело смысл. Это было оружие слабых.

Он подчинился и осторожно, чтоб не задеть поврежденное ухо, снял тканевую рубашку, сложив ее в углу вместе с шортами. Он порадовался, что его брат еще спит.

Все островитяне уставились на него, и он вспомнил то чувство, когда впервые стал «Букаягом» – нежеланным объектом взглядов горожан после того, как годами одиноко прятался в холмах.

– Ты будешь лежать, пока я не велю тебе иного, и отныне будешь звать меня «мастер».

– Да, мастер, – немедленно ответил Рока, высекая каждую новую руну на камне в своей Роще, а взгляд его скользил по потолку.

Затем Ло сообщил принцессе, что «дикарь» останется здесь, покуда монахи не скажут иначе, и что король может забрать его, когда он потерпит неудачу или сдастся, и не раньше. Кикай возмущенно тыкала пальцем, хотя Рока предположил, что она наверняка в восторге.

А затем все ушли. Рока лежал почти голый на прохладном пыльном полу и таращился на чуждые символы – древние и заморские, но его собственный народ использовал их для обозначения слов.

Почему, думал он, почему, почему, почему и как, и когда и неужели мы пришли из рая, или они пришли из пепла? Мы были врагами? Друзьями? Когда-то одним целым? Ваш мир прогнал нас прочь, или это мы прогнали вас сюда?

Он увидел свою мать мертвой и замерзшей, оттаявшей и сгнившей с приходом весны, обглоданную до костей червями и волками. Он увидел сломленный, голодающий народ, очерствевший и ожесточившийся от стужи.

А затем, наконец – вопрос, который действительно был важен. Вопрос, который он задавал сотнями способов сотни раз, но так и не получил ответа. Вопрос, вертевшийся у него на языке даже раньше, чем он научился говорить, а может, и на языке любого из его сородичей.

Кто во всем виноват?

* * *

Жрецы зашили Роке ухо и кожу головы, после чего оставили морить голодом в какой-то комнатенке с одним зарешеченным окном. Два дня он пролежал на полу рядом с крохотной кроватью, слишком маленькой, чтобы он мог на ней поместиться. Когда внутрь попробовал прокрасться Ло, Букаяг встал и воззрился на него.

Старик встретился с ним взглядом. Он пытался это скрыть, и вероятно, дело было в осознании того, что теперь они стояли вдвоем в очень маленькой комнате, но Рока увидел его страх.

– Почему ты здесь? – вопросил тот, оставаясь в дверях.

Рока, сдерживая братнину злобу, подумал: Я мог бы спросить всех вас о том же.

– Я здесь, чтобы учиться.

Казалось, Ло какое-то время обдумывал это, затем нахмурился.

– Что ты умеешь делать?

– Все, что умеют делать люди, мастер.

Старик показал свою беззубую пасть – возможно, то была улыбка.

– Ты высокомерен и груб и, разумеется, неправ.

Рока пожал плечами, так как предположил, что, может быть, это и правда. Не сказав больше ни слова, старик развернулся и заковылял прочь, а Рока вздохнул и вновь уложил свое тело отдыхать, пока он будет работать в своей Роще.

С момента, когда Рока впервые увидел крепость Пью, которую люди называли «дворцом», он принялся за собственный великий проект. Мертвецы уже начали складывать стены из блоков, вырубленных у себя в каменоломне, поднимая их веревками и перекатывая на стволах деревьев – так же, как строители Пью.

Другие артели мертвецов расчищали лес или копали почву, чтобы освободить место для подземных этажей. Рока поначалу считал ров чем-то декоративным, пустой тратой усилий, но прочитал, что большинство осад заканчивались, когда захватчики рыли под землей туннели, и подумал, что глубокий ров затруднит это. Следующим излюбленным оружием были голод и болезни, поэтому он использует реку, выкопает колодцы и наполнит припасами сотню подвалов. Мертвые, конечно, не болели и не ели, но это будет хорошая практика для реальности.

А еще он стал создавать скульптуры в стиле Пью – начав с изваяний своей матери, Эгиля и Айдэна. Он намеревался однажды сделать статуи всех своих людей, особенно тех, кто погиб из-за него, но не был убит непосредственно им. Казалось, это будет хоть какой-то способ их почтить.

Он также построит дамбу, увеличит свой арсенал, соорудит новые кузницы и конюшни, стекольный и кирпичный заводы. Грандиозность задачи вызвала у него бесстрашную улыбку, хотя ему никогда не хватало ни времени, ни рабочих рук, а его планы всегда превосходили его средства.

Букаяг воспротивился их позыву ко сну. Они не говорили о монахах в зале, хотя Рока чувствовал порыв своего брата их убить, даже если это означало пробраться в их комнаты с холодным оружием.

Он бы никогда не допустил такого и питал только презрение к этой мысли. Он уважал храбрость монахов, их победу и мастерство. Арун спас братьев от Трунга и его бойцовых ям, и хотя, возможно, мотивы его были шкурными, сам поступок значил много.

– Мы должны приносить больше из нашей Рощи в мир, – проворчал Букаяг. – Мы должны выходить за пределы и увеличивать нашу мощь, а не зря тратить время в этой дыре.

Рока улыбнулся при мысли, что теперь, когда его брат снова в деле, он стал жутко словоохотливым.

Всему свое время и место, брат. Нам еще многому предстоит научиться.

– Мне надоело учиться. У нас есть всё, что нам нужно. Давай вернемся и завоюем Аском.

Услышав эти слова, Рока моргнул, возможно, удивленный тем, как они произносятся вслух. По правде, он уже обдумывал это.

Да, теперь у него есть знание и мощь, благодаря которым наверняка можно вооружить огромную орду изгоев и ничтожеств изделиями кузниц мертвых. Он мог бы принести весть об этом новом мире, привлекая великих людей на свою сторону для нового похода. У него есть больше, чем когда-либо мог представить себе Имлер, а Орден уже ослабел.

У меня есть всё, подумал он, закрывая глаза. Всё, кроме повода.

* * *

– Хватит разлеживаться, идем. – Ло снова явился, когда взошло солнце, и жестом велел следовать за ним.

Рока сморгнул забытую было усталость и со стоном поднялся. Ныряя в череду дверных проемов, он спускался по лестничным колодцам, пока вместе с Ло не зашагал по свежескошенной траве, кольцом опоясавшей озеро.

Вид отсюда соперничал с тем потрясающим пейзажем, что открывался с тропинки, ведущей от скал. Батонское озеро казалось почти идеальным кругом в обрамлении маленьких, извергающих огонь гор, похожих на Тургэн Сар – гору всего сущего.

«Неужели это еще одна связь между этим народом и детьми пепла? – задумался Рока. – Или просто совпадение?»

Перед ними в траве сидел мальчик, держа в руках грушевидный инструмент, очень похожий на лиру Эгиля. Он поклонился Ло и ущипнул правой рукой четыре струны, а пальцы левой опустил повыше. Звук был странный, но приятный, и они сидели и слушали, глядя, как от воды поднимался пар, а солнце опускалось за свои горные валы.

Когда игра прекратилась, Ло улыбнулся и встретился взглядом с Рокой.

– Раз ты умеешь делать что угодно, иноземец, вот – сыграй-ка на пипе.

Мальчик поклонился и протянул инструмент.

Рока посмотрел на него и на своего «мастера», затем взглянул на мальчика. Он следил за его руками во время игры и знал многие движения, способный точно их воспроизвести, если потребуется. Но это было бы все равно что говорить на чужом языке. Попытка выйдет неуклюжей, неумелой и бесполезной.

Вероятно, то было воздействие пейзажа, или тепла, или приятной музыки, но Рока указал на инструмент и рассмеялся. На самом это не был вопрос умения.

У него слишком толстые и слишком негибкие пальцы, а один вообще отсутствует. Даже приложив усилия, Рока никогда не сможет играть так, как этот мальчик.

– Я не могу, – сказал он, качая головой. – Твой урок усвоен.

Жрец зыркнул на него так, словно думал иначе.

– И что это за урок? – парировал он.

– Скромность, – сказал Рока, ощущая скорее веселье, чем стыд.

Старик ему улыбнулся, его беззубый рот казался зияющим провалом во тьму.

– О нет, мой бедный, невежественный ученик. Этот урок только что начался.

Ло устроил Роке экскурсию по острову, где тот на каждом углу оказывался превзойден маленькими смуглыми жрецами с приятными улыбками.

Одни умели идеально балансировать на деревянных балках. Другие прыгали по воздуху, удерживая свой вес пальцами ног или рук; третьи плавали как рыбы или задерживали дыхание долго еще после того, как Рока всплывал, отплевываясь.

Здесь были жрецы, умеющие петь как птицы или ловить осетров голыми руками, а еще такие, которые умели гнуть бронзу собственной плотью или лазать по деревьям, словно белки.

Старик глумился после каждой неудачи Роки, но по правде, тот и сам начал наслаждаться собственными поражениями и мастерством, которое проявляют монахи. Его радость, очевидно, злила его мастера.

– Лыбишься как болван, который ты и есть. Такой сильный и могучий, но тебя переплюнул мальчуган, что до сих пор ссытся в постель.

Рока засмеялся, потому что это было правдой и звучало весьма забавно, а лицо Ло исказилось, когда он обиженно фыркнул. Он подвел Року к группе деревьев с грубой корой и указал вверх, на переплетение крон.

– Поймай руками вон ту мартышку, – сказал он, затем уселся на камень и принялся ковырять во рту, словно рассерженный тем, что устроил такую проверку.

Рока уже видел этих существ на Шри-Коне и счел их очаровательными. Они казались очень игривыми и умными и изводили торговцев с острова Фарахи, воруя и устраивая пакости повсюду, от рыночных площадей до солдатских казарм. Он восхищался их интеллектом, ловкостью, любопытством и отвагой. Во многих отношениях они напоминали ему людей.

Он понаблюдал за обезьянками, снова и снова практикуя метание ножа в своей Роще. Изготовившись, Рока вытащил спрятанный клинок из своей несуразной «ученической рясы» и прицелился.

Вращаясь, клинок стремительно преодолел расстояние и пригвоздил одну мартышку к толстой ветви. Зверек с пронзенной грудью обвис, даже не издав удивленный взвизг.

Ло выпучил глаза и, беззвучно шевеля губами, указал на клинок:

– Я сказал тебе поймать ее! Руками!

Подойдя к зверушке, Рока свернул ей шею, прервав ее страдания, и поднял трупик на обозрение.

– Я метнул клинок руками, мастер. И, кажется, я ее ловко поймал.

Со все еще разинутым ртом Ло моргнул. Он наклонился вперед, словно чтобы сплюнуть или сблевать, и положил свои старые морщинистые руки на колени. Он прислонился к ближайшему камню и взвыл.

– Это правда, – выдавил он, смахивая слезу. – Это правда, так ты и сделал.

Рока улыбнулся ему, питая к старому жрецу гораздо больше симпатии, чем ожидал.

– Мясо есть мясо, – изрек он. – Жертва не должна быть напрасной. Сегодня вечером я сварю тебе мартышку, мастер.

Старик поднял глаза и тряхнул головой; глазея на Року, он успокаивался. Наконец, он с ухмылкой кивнул.

* * *

Еще два дня Роке давали задания наряду с учениками вполовину младше него. Вместе они мыли ночные горшки, нарезали и чистили овощи и драили храм до тех пор, пока не ободрали себе коленки. Всем этим Рока безмерно наслаждался и не подозревал, что это задумывалось как рутина для испытания воли, пока мальчишки не начали роптать.

Он лишь пожал плечами и продолжил, делая уборку даже ночью, пока работал в своей Роще. Когда на рассвете к нему наконец подошел старший монах и велел: «Хватит так громко скрести щеткой, иди спать, дурень», казалось, что испытание окончено.

На третий день Ло пришел снова.

– Сегодня, Рока, ты танцуешь чинг.

У людей пепла не было слова «танец», но это означало просто ритмичное движение.

– Да, мастер.

– Тебя будет учить брат Тамо. Делай, что он говорит.

Букаяг сжал их общую челюсть, но Рока проигнорировал это и поклонился. На этот раз его спокойно привели в зал рун.

Тамо стоял на коленях у окна, глядя на восход солнца. Когда они вошли, он повернулся и поклонился с безмятежным и дружелюбным лицом – ни следа гнева на Року, ни попытки избежать его взгляда.

– Как только Тамо будет доволен твоим выступлением, ты увидишь меня снова. До того момента – никакой еды.

– Да, мастер.

Рока снова оглядел комнату и обнаружил, что ничего не изменилось. Он с восторгом задумался, поможет ли ему эта проверка обрести понимание или когда она закончится, чтобы он смог исследовать остров и узнать больше самостоятельно…

Тамо встал и пришел в движение.

Он был неспешен и целеустремлен, а его стойка – твердой и сбалансированной, как у воина. После нескольких выпадов, разворотов и шагов он остановился и стал ждать, а Рока старательно попытался их воспроизвести. Затем Тамо начал снова, добавив еще одно движение.

Так повторялось раз за разом. Тамо выполнил в общей сложности сорок девять движений или серий движений, и за это время утекли тысячи капель воды, а более изящные шаги несколько затруднялись, так как у Роки не хватало пальца на ногах. Он делал, что мог.

Когда солнце за окнами достигло зенита и мелькающие тени двух мужчин, движущихся по скрипучим половицам, укоротились, муштре настал конец. Тамо снова поклонился и жестом велел Роке отойти назад. А затем яростно рванулся вперед, поочередно задействуя все элементы чинга на полной скорости.

Даже пока его тело училось, Рока отрабатывал каждое движение в своей Роще. В царстве мертвых время текло медленнее, и он уже выполнил весь комплекс несколько раз. Его тело устало и вспотело, хотя скорее от жары, чем от изнеможения. Его рост и габариты означали, что ему никогда толком не удастся подражать молодому, гибкому жрецу; мускулы Роки были сформированы за счет работы молотом и поднятия грузов, махания мечом и ношения щита – не удержания его собственного веса под неудобными углами.

И все же он зачарованно следил, а в своей Роще пробовал.

Когда монах закончил кружиться и присел на корточки, Рока тотчас шагнул вперед. Он заметил удивление мужчины, чья безмятежность и учтивость всего на миг исчезла, пока тот обдумывал, что делать. Но Тамо поклонился и шагнул в сторону.

От него не ждут, что он попробует это сделать, понял Рока и предположил, что другие люди вряд ли способны запомнить столько движений сразу.

У себя в Роще он имел по десять пальцев на руках и ногах и тренировался на своем учебном поле. Он взял свое тело под контроль, вновь мысленно следя за Тамо. Мертвецы следили за ним и молчали.

Он разрешил Букаягу помочь ему двигаться в этом зале солнца и древних рун. Ощущалось это как-то по-другому, чем метание ножей, лазание по стенам, ковка стали или убийство. Это было проще, более естественно, хоть и слегка нереально.

В этот момент Рока ощутил необычайную близость к брату, словно во многих отношениях они вовсе и не были отдельными людьми. Ощущение весьма напоминало то, которое он испытал во дворце Фарахи, когда впервые взял щит и меч: нечто из ничего, реальность из идеи… Он задумался: вдруг его Роща не такая уж иная и обособленная, как он когда-то верил, а просто еще одна истина, существующая параллельно – как жизнь и смерть, противоположные и сопряженные, не имеющие смысла кроме друг друга?

Несколько мгновений Рока двигался в ритме чинга просто потому, что мог, и потому, что получал удовольствие. И хотя было трудно, для этого не требовалась цель.

Он видел красоту в свете и в напряжении, думая, как невероятно быть здесь, в этом уютном и странном вместилище тайн. Он размышлял о своей судьбе, и о богах, и о сотворении мира. Но возможно, на краткое время это не имело значения. Рока ощущал в чинге своего рода умиротворение, зная, что это чувство исчезнет, а быть может, и не существует вовсе, как не существуют на самом деле радость и, вероятно, любовь – и все же они есть, хотя их нельзя увидеть. Затем он вздохнул и замер, потому что внезапно танец прекратился.

Тамо глазел на него, как мертвецы в его Роще. Лицо монаха вновь стало очень спокойным; он поклонился и жестом велел оставаться на месте. Он вышел из комнаты и через некоторое время вернулся с мастером Ло.

Лицо старика ничего не выражало, как у Эгиля, когда тот хотел обмануть. Мутные стариковские глаза изучали лицо Роки так же, как это делал Тамо.

– Осталось лишь одно испытание, ученик. Ты готов?

Рока был с детства готов ко всему. Он подумал о своей матери, умершей в поле, и о том, как он стоял на камне закона и как ютился под парусиной в открытом море. Он готов был умереть. Он определенно был готов к испытанию какого-то жреца.

– Да, – вздохнул он, глядя на резкий свет опускающегося солнца.

– Запомни эти символы, – сказал старый монах. Затем он объяснил, как их следует изобразить точно наоборот в соответствующей комнате рядом.

Рока кивнул, затем прошел в это новое место. Полы и стены состояли из пустых квадратных блоков – зеркальное отражение зала испытаний. Рока недоуменно подумал, как может любой обычный человек надеяться выполнить такое задание, но решил, что это не суть важно.

Он взял кусок мела и приступил, стараясь лишь контролировать свои дрожащие конечности, пока изрисовывал полы и стены, заполняя пустоту содержанием и пробелы смыслом, а Тамо и Ло следили за ним в тишине.

«Не доводи до конца!» – одернул его голос Эгиля, как в тот раз, когда он впервые нарисовал руну – бедный, наивный глупец, боявшийся бога лжепророчицы. Рока почувствовал, как на глаза навернулась влага.

– Важен… важен мотив. – Ло говорил как будто заученно, его голос дрожал.

Да, подумал Рока, почему, и как, и когда, и где – все это важно.

Бешеное сердцебиение отдавалось в его ушах, и теперь он работал быстрее. Он царапал строчку за строчкой так быстро, что качество ухудшалось, линии получались волнистые и слабые, а его темп все ускорялся. Его руки затряслись, и он начал рисовать эти же символы в своей Роще, выводя их на все новых и новых табличках, с которыми подбегали к нему мертвецы.

Он спешил, потому что – наконец-то – понял. В правильном порядке и с верного направления эти руны образовывали слова.

Казалось, земля ушла у него из-под ног, как будто его захлестнули волны – как будто звездный бог Тэгрин взбаламутил моря своим железным жезлом. Рока обругал себя за глупость и кинулся читать слова и фразы древнего народа, сделанные тысячи лет назад. Он узрел это лишь сейчас.

Закончив, он отступил назад и оглядел красоту зала, простоту испытания. Все осталось прежним, и однако все изменилось – Рока узнал историю своего народа.

Он прочел последние слова островных людей, заключительный эпос народа, который называл себя Ви-ша-н. Символы, написанные Рокой, теперь были зеркальным отражением первых, и этот измененный порядок придал рунам смысл.

По-видимому, слова Аскома на самом деле – древний язык, возможно, утерянный этими «туземцами». Он остался у арктических колонистов – сохранялся, словно во льдах, целую человеческую эпоху.

Читались эти слова, как и в книгах Фарахи, вверх и вниз, а не слева направо, и задом наперед. Но при верном прочтении в них сплеталась история, как в Книге Гальдры.

«Мы – Вишан, – начиналась она. – Мы – божественная кровь, дети богов. Мы – всё, что осталось от уничтоженного народа. Мы, немногие – те, кто переплывают море. Это наша история».

Рока не мог прочесть каждое слово и значение. Некоторые руны он даже никогда раньше не видел, а возможно, они изменились до неузнаваемости. Но понял он достаточно.

Эта история повествовала о народе убиенном и гонимом, разгромленном и растерзанном каким-то иноземным захватчиком. Символы рассказывали о великой войне неба и земли, горьком поражении и финальной попытке пересечь непреодолимое море во имя спасения.

Вишан бежали от страданий и смерти. Это были мужчины и женщины рая, спасавшиеся от узурпаторов, спасавшиеся от мясника. Странника. Просветленного.

Но они выжили.

На сердце у Роки было тяжело, но оно полнилось гордостью. Его предки пали, но им хватило отваги выйти в море, рискнуть всем ради своих детей и потомков. Теперь – возможно, тысячи лет спустя – один из них стоял здесь.

«Помните нас», – говорили Вишан в своих заключительных словах. Только это: «Помните нас».

Рока поклялся в этом так же, как поклялся когда-то умирающей женщине в промерзлой степи. Он запомнит каждый символ, каждую строчку. Как если бы его заставили это сделать.

И в стране живых, и в стране мертвых он упал на колени, впервые испытав чувство, которое мог бы испытывать верующий – возможно, благоговение перед тем, что он любит, но к чему не может прикоснуться.

Они как будто написали это послание специально для него, как будто неким образом знали и ждали, пока древний народ ваял Року из пепла и глины на протяжении более двух тысяч лет. Это была любовное письмо, безмолвная мольба, последние слова перед самоубийством.

Я запомню, вновь пообещал он, чувствуя себя в ловушке сил, намного его превосходящих, словно рыба, пойманная океанским течением. Он сжал один кулак, а Букаяг – другой, видя, как формируется правосудие на каком-то далеком берегу и наконец выбирается из сурового и бескрайнего моря.

Мать не зря спасла его. Он не был ошибкой.

Больше не чувствуя стыда, он встал в своей Роще и посмотрел в лица мертвым. Он не демон, обреченный скитаться по земле. У его тьмы есть цель, его дарования – это орудия для неоконченной задачи, создававшиеся две тысячи лет. Его поступки можно искупить.

Бэйла носила в своем чреве древнюю жажду возмездия. Она была святой, матриархом раненого племени, последней волчицей, загнанной в степь. Великий огонь пепла в ее груди никогда не угасал. Она любила опасного ребенка и поплатилась за это. Она отдала свою жизнь за свой народ.

Но мы выжили, подумал Рока, чувствуя, как его гордость распространяется на мужчин и женщин пепла – вопреки их суровым законам, ошибкам и черствости. Они тоже выжили. Они терпели убожество Аскома, растя детей в долгом и непрерывном роду, чтобы создать Бэйлу так же, как она создала Року. Они почтили мертвых и были достойны. В конечном счете, они победили.

Рока почувствовал, как облекается в целеустремленность, как в броню, неуязвимый и сильный. Сперва он жил только ради выживания, затем ради реванша и, наконец, ради знаний. Все это было неполноценным. Как ближайшая ветка рядом с ослепшим существом, хватающимся за все, что под рукой.

Впервые он обрел что-то, имеющее смысл.

Чего бы это ни стоило, как долго и насколько сильно ему ни придется жертвовать или страдать – Рока знал, что конечная цель его жизни искупит его вину, искупит мертвых, и прошлое, и замерзшие слезы десяти тысяч матерей, плачущих на могилах своих младенцев.

Рока вернет народ своей матери домой.

ГЛАВА 23

1580 ГОД П. П.

НА ГРАНИЦЕ НОНГ-МИНГ-ТОНГА

Глазами своего духа Кейл наблюдал за полководцем короля Капуле. Тонгская армия из десяти тысяч откормленных воинов была развернута на равнинах в полном строю и щетинилась бронзой и железом.

– Что в сообщении, сударь?

Тонгский генерал сидел в тени навеса, прихлебывая воду и обмахиваясь веером. Он пожал плечами.

– У короля договор о ненападении с Нараном. Мы его соблюдаем. Больше ничего.

– Понял, сударь. А если мезаниты попробуют пересечь границу?

Генерал улыбнулся.

– В моих приказах ничего больше нет, капитан. Полная конкретика, я бы сказал.

Младший мужчина улыбнулся в ответ:

– Есть, генерал.

Кейл облегченно вздохнул и вернулся чувствами обратно в тело. Оско и его люди уже почти достигли границ Нонг-Минг-Тонга. Несколько невысоких холмов защищали их от посторонних глаз, но за редким исключением они стояли на открытой равнине с травой и сельхозугодьями.

Не меньше двух тысяч наранийцев преграждали им путь.

– Тонги нас не остановят. – Кейл устало поморгал и вытер ладонью лоснящееся от пота лицо. – Нам нужно только протиснуться сквозь имперцев.

Брови Оско приподнялись.

– «Протиснуться»? Это не джунгли, островняк. Это хренова куча солдат.

– Да, я знаю. Я назвал тебе их численность. – Кейл попытался подавить досаду. Победит он или проиграет, будет еще больше ненужных смертей – подобно Амиту, подобно горящему лесу, павшим горцам, фермерам, торговцам и разведчикам. «Просто дай мне уйти!» – хотелось ему крикнуть в лицо императору. Но с монархами все не так просто. И вряд ли когда-то было.

– А вы не можете просто… выстроиться в каре и двигаться дальше? Пересечем границу, и они оторвутся от нас.

Оско повел плечами.

– Пожалуй. Они легковооруженные, усталые…

– И они мужебабы, – добавил Асна, сияя улыбкой теперь, когда казалось, что они могут преуспеть.

– Да. Ладно. Мы либо выстроимся в «каре», как ты говоришь, и они могут в нас пострелять, но разбегутся. Или же они выстоят, и нам придется убить почти всех. Либо мы атакуем в надежде их сломить. Но если они задержат и окружат нас, это может быть… неприятно. – Он посмотрел на Кейла, как бы говоря: «Ты можешь как-то решить этот вопрос?»

– Я сделаю, что смогу.

Брови Оско нахмурились, и Кейл выдохнул. Он отвел взгляд, готовясь к очередному полету духа.

«Время у нас есть», – подумал принц. Враг выжидал, и прибывали новые подкрепления, но они еще были неблизко. Кейл полетел к наранской позиции, выискивая их командиров.

Он пересек смесь высохшей топи и равнин, о которых знал, что они простирались до самого моря. Он потянулся своим разумом и не ощутил ничего, кроме ветра и покалывания, исходившего от шерстяных одеял. Небо выглядело ясным, хотя вдалеке таилось что-то, сулившее потоп. В полете Кейл попытался заглянуть ниже, просеивая вытянутыми руками землю, чтобы коснуться нитей, скрывающихся в почве. Он не нашел ничего – лишь огромные, затверделые комья земли, подобные сжатым в кулак пальцам. Они казались твердыми, сцепленными; сдвинуть их было не проще, чем гору лопатой.

Он пролетел над беспорядочной шеренгой вражеских лазутчиков и обнаружил, что позади них препирается группа мужчин.

– А я вам говорю, они и вполовину не такие бойцы, какими вы их считаете! – Молодой краснолицый парень указал пальцем на остальных. – Я видел мезанских принцев собственными глазами в Нандзу. Они стреляли мимо целей. Они проигрывали на турнирах, завершали учения и состязания с наименьшими баллами. Говорю вам, они раскисли!

Кейл недоуменно поморгал, затем вспомнил, каким был его друг в военном училище – Оско никогда не достигал ни в чем высоких результатов. По факту, стрелял он все время хреново. Тогда Кейл думал, что это просто нервы или, может, злость…

Но вероятно, так поступала вся мезанская знать и с тех пор стала «вассалами». Возможен ли столь глубокий и постоянный обман? Других объяснений Кейл не видел. На миг его разум заглушило искренним благоговением.

– Они в доспехах и с широкими щитами, – сказал мужчина постарше. – А что у нас? Ножи да копья?

Парень и его сторонники выглядели непреклонными.

– При всем уважении, капитан Тода, это не мезаниты времен вашей юности. И да, у них есть броня и щиты, но им пришлось тащить их через пол-Нарана. Посмотрите на них! Им едва хватает силенок все это держать!

Кейл едва не фыркнул.

– И что скажет Император, если мы дадим им перейти границу, а? Вы предстанете перед ним ради нас, капитан? В Зале Смерти? Скажете ли вы: «Да, мы вчетверо превосходили врага числом, Император, но мы были плохо вооружены и устали!»

На лицах остальных мужчин Кейл видел достаточно стыда, чтобы угадать их ответ. Он закрыл глаза и вернулся обратно в тело, зная, что враг будет драться и что каждый человек на этом поле заплатит дорогую цену – включая Кейла.

Какую бы энергию он ни использовал здесь, это будет непросто. Существовали правила. Любая сила, которую он будет черпать, поступит в основном из воздуха или из тел этих людей. Она вспыхнет ярко и быстро и принесет страдания и смерть – кровь закипит и лопнет под собственным напором, сдавленная силой одновременно малой и бесконечной и еще неизвестно, чьей именно. Кейл подумал, что смело сможет ломать стрелы, выкручивать копья и разбивать кости, но не более того.

– Вам нужно будет сформировать ваше каре, – сказал он своему союзнику. – Нам придется вступить с ними в бой и надеяться их разбить.

Брови Оско не внушали оптимизма.

Если вы смотрите, Кейл поднял взгляд к неведомым небесам – возможно, обиталищу Жу, или могучих духов, или злых, ехидных Богов, с восторгом наблюдающих за этим конфликтом, прошу, защитите этих людей – и друзей, и врагов. Защитите их и просто дайте нам пройти.

* * *

С момента отправки в поход Асна впервые надел свой доспех. Это были всего лишь кожаные накладки, относительно легкие по сравнению с мезанским сочетанием железных и бронзовых пластин и кольчуги. Он пристегнул к левой руке небольшой круглый щит, к спине – утеплитель, а предплечья и ноги увешал ножами.

В ножнах у него на поясе болтались два хороших меча, и он сплюнул, когда мезаниты предложили ему лук. Дураки, подумал он, атаковать лучников на треклятой равнине! Немудрено, что они так и не поймали дедушку.

На самом деле их враги были не пехотой, а застрельщиками. Оско и его люди будут шляться вокруг, пока их обстреливают к такой-то матери, атакуют, когда враг побежит, а затем для полного счастья еще разок угодят под обстрел. По-любому ни один здравый человек не выстоит под натиском тяжелой мезанской пехоты, и плевать, сколько их там. Так что да, конечно, разведчики побегут.

И однако все они здесь, и каждый построился так, будто дело обстоит наоборот. Да, отлично, прям впечатляюще, вы все храбрецы.

Имперцы стояли неровной шеренгой, люди холмов – идеальным прямоугольником. Между людьми воцарилось молчание, напряженное и тревожное, когда инфантерия вошла в пределы досягаемости лучников.

– Тууууии!

Оско выкрикнул на своем мерзком козлином языке, и ответом были возгласы и топот сотен шагающих бойцов.

Проклятый ад. Треклятый козами засранный ад. Почему я здесь? Как это со мной стряслось?

Асна маршировал, потому что не имел выбора. Он спрятался за щитами своих «союзников» и бросил взгляд на Кейла возле себя, надеясь, что островняк прочтет его недовольство. Лучше утопи меня в золоте и рыботелках, маленький принц, а не то я… я… ты на фиг что, тупой болван? Теперь ты связан с ним. Важно то, что ты везде преступник.

Асна, сын Фетнала, сына еще какого-то ублюдка и далее по списку, отбросил свой природный порыв к бегству, который дергал его за уши, прям как тетушки, охранявшие свою малину или девственность его кузин. Он глубоко задышал.

Он оказался здесь по прихоти судьбы и потому, что сделал то, чего всю жизнь пытались избегать его сородичи – он доверился.

Стук и звяканье заставили его вздрогнуть, когда первые стрелы ударились о тонкий металл щита. Люди холмов не ускорились, не замедлились, даже не стали восклицать или ворчать, как поступили бы другие мужчины, чтоб набраться храбрости.

В мире Асны остались лишь хруст-хруст-хруст сапог на чахлой траве, металлический скрежет ударов и трения щитов друг о друга, глухие удары и свист наконечников стрел, врезающихся в заслоны пехоты.

Скоро раздадутся вопли, заостренные кромки начнут рубку костей, и Асна угодит в настоящую, открытую битву впервые с тех пор, как был мальчишкой. Если они не побегут, подумал наемник, а они побегут.

– А не то мою мать отымеет козел! – проорал он. Но никто из наступающих не услышал, да и не понял бы его. Асна пошевелил пальцами и вытер лоб.

По мере продвижения мезанитов обстрел замедлился. Асна прикинул, что враг отступает и меняет позиции, наверняка окружая каре, чтобы пускать свои стрелы, пока не пойдет кровь из пальцев и не опустеют колчаны. Вздохнув, Асна рискнул подпрыгнуть, чтобы взглянуть поверх голов и щитов людей вокруг него. И хотя взгляд его был мимолетным, Асна не мог поверить в увиденное.

Застрельщики устояли. Они держали свои копья в три ряда, и бойцы в передней шеренге нацелили их в мезанитов, отбросив свои луки.

Думаете, это спасет вас, мужебабы? Он с трудом сдержал смех. Возможно, это подвох, как те пропитанные горючим дрова на мосту. Возможно, сухое поле перед ними вспыхнет пламенем. Но островняк защитит нас, да? Да. Волноваться нам нечего.

И все равно его руки дрожали, а сердце скакало, но не от бега – ибо даже «натиск» его союзников был вязким, как стекающий с дерева сок. В этот последний момент Асна посмаковал тень щитов и сильных рук, чистый воздух и чистую одежду, зная, что уже скоро все это будет отравлено и испоганено смертями.

И опять, без единого слова, мезаниты замедлились до черепашьего шага. Почти в унисон их щиты опустились, и каждый мезанит в зоне досягаемости как по команде метнул свой дротик в ожидающих врагов.

Наранийцы были без щитов. Они не носили броню, только накладки из кожи и ткани да еще несколько бесполезных жестянок в придачу. Их стена из копий распалась быстрее, чем ветхая ткань.

Мужчины закричали от удивления и ужаса, когда смертоносные дротики начали пронзать их тела. Затем люди холмов атаковали.

Их щиты прокладывали путь, разбивая и сотрясая вражеские копья, сметая их, как паутину. С каждой брешью, с каждым неудачным уколом врага люди холмов шагали вперед, чтобы вскрыть наранские кишки своими колющими мечами, затем отступали в строй.

Тяжелая пехота не издавала ни криков, ни призывов. Бойцы сражались в тишине, мрачной и наводящей ужас, если не считать их рычания и хрипов. Они рубили и кололи, отступали и наступали, сминая своего врага подобно кузнецам, кующим бронзу, шаг за шагом продвигаясь по кровавому полю с отточенной легкостью.

Асна впечатлился и, да, немного испугался, но вдруг до жути заскучал.

Он расправил плечи, уронив свой круглый щит. Он обнажил оба клинка на поясе и с парочкой кондотийских ругательств протолкнулся из укрытия своих товарищей, чтоб выскользнуть с фланга.

Он знал, что стороны мезанского каре – единственные места, где у мужебаб имелся шанс. Если у них есть хоть какой-то здравый смысл, они пробьются сюда и попытаются хотя бы замедлить бойню настолько, чтобы остановить наступление. Авось там драка будет яростной и хаотичной. Авось там будет слава.

Если ты смотришь из ада, папаша, пора тебе увидеть, как дерется настоящий мужик.

– Я Асна Фетнал! – крикнул он сквозь шум, с великим удовольствием наблюдая, что застрельщики начали окружать каре, как он и предвидел.

Он отбил прочь древко копья какого-то шкета и отсек ему кисть.

– Все падут предо мной, начиная с тебя! – Асна указал изогнутым клинком куда-то в сумбур застрельщиков, на случайного типа, до которого не мог дотянуться, да и по-любому не собирался это делать. Он развернулся в другую сторону и бросился в атаку.

* * *

Кейл чувствовал, как люди вокруг него умирают. Их тепло вытекало из тел, остывая и смешиваясь с лежалой и утоптанной грязью, придавая ей красный оттенок. Он еще никогда не видел войны, и эта была мелкой, но тем не менее ужасной. А там, куда держит путь его армия, будет еще хуже.

– Пожалуйста, хватит, – прошептал он.

Его пустой желудок скрутило от запаха, шума и движения, и он поднес к лицу ладонь. Он вообразил, как сидит под своей смоковницей в Нандзу вместе со студентами, и сосредоточился на своем дыхании.

Если бы только был ветер, или облака, или что-то еще, что угодно, из чего можно устроить спектакль – какой-нибудь способ сокрушить этих людей и обратить их в бегство…

Кейл снова потянулся, чтобы нащупать искомое, и потерпел неудачу. Он воспарил своими чувствами, чтобы посмотреть сверху вниз на идеальное каре вокруг себя, огороженное копьями, будто стая волков, которую клевали куры. Пока что он не видел ни одного мертвого мезанита.

И тут он увидел Асну.

Кондотиец в одиночку выбежал из строя. Уже наполовину окруженный, он перерубал копья и руки врагов своими кривыми мечами, едва избежав смерти от пущенной стрелы.

«Отступай, дурак», – прошептал Кейл своим духом.

Кондотиец дернулся, сбитый с толку, и едва он отвлекся, смерть устремилась к нему сбоку. Кейл переломил копье пополам прежде, чем оно вонзилось.

– Островняк! Самое время! – Наемник попятился, и взметнулось еще полдюжины копий, чтобы его пронзить. Он указал мечом и посмотрел в небо, затем рассмеялся. – Бог со мной!

Прежде чем Кейл успел среагировать, кондотиец бросился в атаку.

Древки с железными наконечниками ткнулись вверх, но тот, словно не замечая, огибал их ради убийства без всякой мысли о безопасности.

Кейл еле отвел наконечники в сторону, чтобы спасти ему жизнь, и Асна вскрыл кому-то горло. Кровь брызнула на имперцев, слишком шокированных, чтобы отступить.

– Я – смерть!

Асна вовсе забыл про оборону, даже не вздрагивая от наранских тычков.

Кейл не знал, что делать. Он то в панике отдергивал оружие, то поднимал прямо в воздух, то втыкал наконечники копий в грязь и сумел поймать две стрелы прежде, чем те нашли цель. С каждым ударом Асна убивал.

Он бросился вперед, мчась по земле и рассекая лица и грудные клетки, двигаясь непредсказуемо, но эффективно, его клинки идеально справлялись с задачей.

– Стой, – шепнул Кейл, слишком отвлеченный, чтобы это прокричать.

Взором духа он смотрел, как один человек противостоит полусотне, крутясь туда-сюда, смеясь и умерщвляя всех, до кого доставал. Принц ломал оружие противника в воздухе, выбивал из рук или отводил в сторону – только чтоб защитить своего друга, но и делая бездоспешных врагов уязвимыми.

Асна затянул песню на родном языке, который Кейл понимал своим духом. Звуки были плавными, лиричными, даже прекрасными. Слова были чудовищными.

«Утопите весь город в огне, плюйте им в морды, плюйте им в морды. Выше факелы, надежда во мне, плюйте им в морды, плюйте им в морды…»

Прорычав конец строки, он отсек врагу конечность. «Плюйте им в морды». Затем крутнулся, начал заново и снес другому полголовы.

– Это Помазанник! – крикнул один из имперцев. – Он творит свою магию!

На небольшой поляне с мезанского фланга залитые кровью имперцы улепетывали, тыча пальцами и крича. Лучники попытались свалить Асну, когда вокруг него расчистилось пространство, но Кейл поймал их стрелы.

Асна вложил один меч в ножны, метнул несколько ножей, затем развернулся и помчался вдоль шеренги врагов, наседающих на мезанитов.

Эти люди стояли в строю, лицом к лицу с пехотой; внимание их было поглощено тычками по щитам и всему уязвимому в отчаянной попытке замедлить натиск и защитить самих себя от ответных ударов.

Асна действовал свободно, незаметно и беспрепятственно. Он рубил спины и бока, поджилки и шеи. Копейщики без щитов и доспехов были прижаты к каре. Каждый взмах меча наемника убивал или калечил. Когда, наконец, ему вроде как надоело кромсать людей в клочья, он просто сменил оружие и перешел с бега на шаг, дабы поберечь силы, неся смерть вдоль шеренги и распевая «плюйте им в морды», «город в огне» в такт рубке.

Некоторые развернулись к нему и были срезаны людьми Оско. Тех, что устояли, встречал ятаган Асны.

Повернув головы, имперцы услышали пение, увидели, как умирают их товарищи. Они не заметили ни поддержки, ни подкреплений; они смотрели, как колонна тяжелой пехоты продолжает наступать, что бы они ни делали. Многие развернулись и бросились наутек, и вскоре весь фланг распался.

Мезаниты наконец разделились и пустились в погоню, вновь исполняясь сил, едва стоило замаячить победе. Они развернулись вдоль «внешнего» квадрата все еще державшихся лазутчиков, пробивая дыры и колотя по врагу своими щитами так же часто, как и мечами. Все закончилось быстро.

Кейл вскоре слышал только стоны, плач, мольбы. Стоял ужасный запах, как на скотобойне или в гавани. Он смотрел на целое поле, усеянное кусками людей, чья кровь питала почву. Солдаты Оско двигались по этому полю, добивая раненых, глухие к их мольбам.

Кейл впал в оцепенение. Он тщился вспомнить тот момент, когда обратил свои чудеса на врага, и обнаружил, что не может. Он хотел только помочь, защитить; он откликнулся, потому что его друг и союзник был в опасности, а что еще он мог сделать?

Действие пришло без раздумий – подобно тому, как он танцевал «чинг» с мастером Тамо в комнате символов и солнечного света, как младенец задерживает дыхание под водой. Но я должен принять вину, подумал Кейл. Вне всякого сомнения, он уничтожил тех людей так же точно, как и Асна.

«Окна» в его доме духа были плотно закрыты, и поэтому он бежал обратно к собственным чувствам. Он посмотрел на своего окровавленного друга – друга, который дважды спас его от ассасинов и который только что убил или ранил, быть может, сотню человек собственными руками, распевая и смеясь.

Изогнутый клинок Асны был воздет кверху, разбрызгивая кровь. Одежда парня казалась выкрашенной в красный, с его оборок и шелков капало во все стороны. Мезаниты трясли его за плечи и смеялись, похлопывая по спине, вскидывая свои мечи вместе с ним и скандируя на своем наречии.

Кейл порадовался, что не наблюдает глазами духа, так как не хотел знать, что они говорят. Он вспомнил пляж – флотскую жизнь и драки с Тхетмой под ободряющие выкрики юнг.

«Неужели ничего никогда не меняется?» – задумался он. Но ответ был известен ему. Ничего никогда не менялось, за исключением ставок.

Воспоминание о Тхетме не принесло радости, ведь он, скорее всего, тоже мертв, утонул под волнами моря Алаку. Сержант Квал, недруг Кейла на флоте, мертв. Экзарх и его слуга мертвы. Студенты боевых искусств, ассасины, Амит и, без сомнения, Лани с Кикай, его братья с отцом…

Пока его люди торжествующе ревели, Кейл оплакивал погибших. На поле с засохшей травой он видел, наверное, полторы тысячи павших имперцев, и только пятьсот из них спаслись бегством, чтоб выжить и поведать о случившемся.

Многие мезаниты получили раны от копий и стрел или переломы от столкновений щитов и тел, дерева и железа. Но не было ни одного погибшего.

Кейл мало что знал о сражениях и войнах, но знал, что это само по себе было чудом. Кондотиец и Принц-Чародей, подумал он. Легенда, написанная кровью. Возможно, в ее пересказах никто не упомянет слезы принца.

ГЛАВА 24

Разбив неприятеля и позаботившись о раненых, Кейл и его союзники пересекли границу Нонг-Минг-Тонга. Половина тонгской армии следовала за ними, наблюдая, но держась на расстоянии, отправив лишь одного гонца сообщить о своем «сопровождении».

Кейл шел к своей кибитке, чтобы помедитировать, и пусть его везут другие. Ему не хотелось ни разговаривать, ни даже смотреть на кого-либо, поэтому он сосредоточился на окрестностях, излучавших летнюю жару.

С каждым шагом земля казалась суше и бесплоднее: русла ручьев были усеяны острыми камнями, пустые и мертвые; трава торчала как солома, цепляясь за почву пожелтевшими корнями. Воздух дрожал от зноя. Губы людей потрескались, и даже Оско не снимал свой шлем.

По пути они миновали выжженные дотла сельхозугодья и торговцев с тусклыми глазами, разгоняющих пыль верхом на тощих, как палки, ослах. Народ Кейла именовал эту страну «Рисовой житницей мира», но здесь он не видел никаких признаков этого – и подумал, что хорошая земля должна быть дальше к побережью.

– Хочу сказать спасибо, друг. – Асна подошел к нему поздно вечером того же дня, держась чуть опасливо. – Что мы сделали вместе. – Он посмотрел вдаль, на горизонт. – Славно, да? Славно.

Они оба знали, что Кейл огорчен и что он был невольным участником.

– Ты, похоже, не сомневался, что я могу спасти тебя и так и сделаю.

Кондотиец улыбнулся.

– Нет. Но вера, да? – Он вытянул руку и положил ему на плечо. По лбу Асны текли струйки пота, и не только от жары.

Хорошо, подумал Кейл, ты знаешь, что вынудил меня и что я мог бы содрать тебе кожу с костей, и думаешь, что, возможно, я мог бы. Он встретился взглядом с наемником.

– Я бы не стал пробовать это снова.

– Нет, нет, конечно. Отдыхай, мой друг. – Асна отвесил свой нелепый поклон и, сделав пируэт, удалился на придворный манер. Минуя Оско, он пожал плечами, но тот проигнорировал их обоих.

Кейл снова погрузился в молчание, обводя взглядом перекати-кусты и тонкие деревья, похожие на голодающих крестьян. Один солдат принес ему воду и дважды запеченный хлеб, протягивая их как священное подношение.

«Я всего лишь человек», – хотел сказать Кейл, но не умел говорить на их сложном языке. Он с улыбкой взял предложенное, но думал о тысячах трупов, ставших едой коршунам и червям, и ему больше хотелось не есть, а блевать. Но он был жив. Он должен питаться для поддержания сил, ведь ему еще многое предстояло сделать.

Он сбавил в весе – еще больше, так как у него пропал аппетит: желудок все еще был ослаблен ядом. Его твердые мускулы, приобретенные на флоте, начали округляться и размягчаться, грудь стала более худой и лишенной жира, и теперь из-под кожи слегка выпирали ребра.

– Как далеко до города короля?

Голос Оско прервал мысли Кейла.

Сын генерала был теперь вдали от дома. Он знал, что происходит в других местах, но скорее всего никогда не бывал в этих землях.

– Несколько дней, – сказал Кейл, но без особой уверенности.

Он уже проделал этот путь в обратном направлении вместе с Амитом: сперва из Шри-Кона в Тонг на отцовских кораблях, затем с эскортом короля Капуле от побережья пешком. Тогда он все еще страдал после драки с гвардейцами отца и от насильственной разлуки с Лани. Путешествие реально показалось очень долгим.

Но теперь он улыбнулся, подумав об Амите – старом кривоногом ученом, который делал каждый шаг вместе с Кейлом. Он заставлял их двигаться, усталый телом, но никогда – духом.

«Если это могу сделать я, то несомненно можешь и ты», – говорил он голосом, в котором неумолимо смешивались презрение и юмор.

«Ты не был ранен», – проскулил Кейл.

Амит остановился, широко раскрыв глаза и назидательно воздев палец.

«Мальчик, однажды я шел целую неделю, опухший и полуслепой от укуса змеи, обезумевший от голода и раненый, прямиком через болото. А теперь вставай».

Теперь Кейл засмеялся при этом воспоминании, хотя в то время ему было не до смеха. Тогда он дулся и пинал камни, жалея себя, как ребенок.

А что ты делаешь прямо сейчас?

Он глубоко вздохнул и сжег свои мысли.

Отворять окна в его доме духа становилось все легче – «мышца» его умения оттачивалась, укреплялась, даже вопреки увяданию тела. Он вдохнул и взмыл наружу, вверх, вместе с пеплом, затем помчался по дороге, отслеживая всё. Он осязал, что великий потоп еще ждет вдалеке, затаившись в темных тучах, сдерживаемых ветром, словно скованных самим Богом. Но сейчас это не было заботой Кейла.

«Как далеко я могу унестись? – полюбопытствовал он. – И сколько нитей могу собрать?»

Теперь он часто размышлял о словах Андо – батонского «мальчика», который научил его медитировать. Нишад, назвал он Кейла – «те, кто остаются». Остаются где? Да и куда тут уйти?

На самом деле он боялся учиться. Мысль о том, что он может оказаться в ловушке, когда его окна закроются, все еще сотрясала ему грудь и сжимала горло. Но он знал, что должен по крайней мере раздвинуть границы для роста.

Он поднял руки и воспарил над собой, все выше и выше, пока люди внизу не превратились в рой муравьев на пыльной равнине. Он посмотрел в идеально голубое небо и пожалел, что не может ощутить ветер своим телом, но как ни крути, зрелище было невероятным – освобождающее и пугающее чувство, словно прыжок со скалы в море.

Он вознесся быстрее, чем ожидал. Его дух рос, удлинялся, ускорялся. Он проносился мимо птиц в полете, радостно вопя от стремительной скорости, но радуясь тому, что бесплотен и невесом и не мешает маленьким созданиям.

На многие мили во всех направлениях он видел сельскую местность, молящую о дожде. Он обнаруживал поселения, которые тянулись как большие города, редкие и сонные, с улицами, усеянными стражниками да убогими лавчонками.

Дальше он обнаружил еще больше полей – бесконечных полей с различными злаками; казалось, некоторые не уступали площадью Шри-Кону. Но принц летел дальше. Он летел, покуда нивы не превратились в гравий и брусчатку, кирпич и дерево, ухоженные стези людей. Казалось, все дороги вели одним и тем же путем – тысяча рек, вливающих человечество в огромное море. Второй раз в своей жизни – и впервые сверху – Кейл увидел Кецру, столицу короля-фермера.

Говорили, она вмещает миллион жизней, и теперь, глядя на нее сверху, Кейл в это верил. Пестрый полог домов из глины и грязи, песчаника и кирпича расчерчивал каждый клочок земли. Между ними вились узкие улочки, заполненные людьми и животными, тентами и базарами. Стираное белье свисало с веревок между этажами и окнами, что делало город похожим на паутину, сотканную из крашеной ткани и пригодных для жилья земляных валов. На его Южном краю было море, манящее Кейла и шепчущее о свободе, о доме и тысяче идей, которые он вытеснил из головы. Вместо этого он полетел вниз, чтобы обследовать королевский чертог.

Тот выглядел очень похоже на дворец Фарахи, хотя был соединен с городом и гораздо менее защищен. Ворота были распахнуты настежь, а низкие стены построены кое-как; внутренние дворы кишели народом и торговцами, животными и звуками. Здесь не было ни рва, ни вторичных или третичных стен, ни скругленных углов, ни лабиринта внутренней крепости, ни даже толпы копейщиков или латников.

Самым многочисленным скопищем оказалась вереница женщин с корзинками и детьми, стоявших у огромной глиняной башни высотою в сам дворец. Они держали мешки в ожидании корзин или ковшей с зерном, которые раздавали потные, улыбчивые стражники. Выглядело это упорядоченным, но каким-то напряженным.

Кейл пронесся внутрь через открытый вход спереди. Двор, может, и казался уютным, но собственно дворец был сложен из толстых каменных глыб, укрепленных широкой наружной черепицей, и увенчан крепкими оштукатуренными крышами для предотвращения пожаров на случай осады. Он был прямоугольным и незатейливым, но крепким с виду.

Кейл пролетел дальше внутрь, к группе мужчин, выглядевших опрятнее, одетых в тонкий лен и шелк. Эти стояли вольно, сгрудившись у двери, охраняемой воинами с мечами по бокам.

Снаружи он увидел безделушки с побрякушками, живопись, скульптуры и оружие, развешанные по мраморной резьбе – все те же фамильные ценности, что использовала его собственная семья, дабы выставить напоказ свои богатство, происхождение и власть.

Больше никаких доказательств не требовалось: он знал, что нашел короля Тонгов. И просочился прямо сквозь дверь.

* * *

Поведай мне, – сказал король Нонг-Минг-Тонга, восседавший на троне, настолько изобилующем серебром и подушками, что смахивал на луну в облаках.

– Знаки туманны, государь.

Кейл парил в центре комнаты и смотрел, как мужчина в черной, усыпанной самоцветами мантии склонился над окровавленным столом.

С пристальным вниманием этот человек перебирал куриные потроха, словно выискивая золото, взвешивая и ощупывая мясистые кусочки, прежде чем положить их обратно.

Король улыбнулся, по-видимому, непринужденно. На нем, подобно мундиру, красовался слой здорового жирка; сам он был закутан от щиколоток до шеи в несколько слоев того, что Кейлу показалось женскими шелками, а еще больше укутывало голову, так что виднелось лишь его лицо.

– Знаешь, почему я послал за тобой, ясновидец? – спросил король со вздохом, как будто утратил интерес.

– Государь волнуется за свой народ. – Старший мужчина говорил спокойно, но его шея пылала так же ярко, как и нос.

– Разумеется. Я имею в виду конкретно тебя. Если честно, всегда терпеть не мог твои куриные кишки. Они грязные и воняют. Но как ты видишь, я убил всех остальных. Они внизу, среди собак.

Капля пота выступила на лбу ясновидца, но держался он с поразительным самообладанием.

– Разумеется, государь волен меня убить, если желает, но это не принесет дождей.

Глаза короля мгновенно округлились, но тут же снова сузились.

– Ха! Вот сейчас я верю. Но это им и не помешает, а мне будет намного приятней.

Он взмахнул рукой, и стражи взяли ясновидца под мышки и поволокли прочь под скрип его дорогих кожаных туфель по плиточному полу.

Кейл наблюдал и оценивал.

Он пролетел сквозь пол в поисках собак, грызущих человеческие кости, или тюремных клеток, заполненных немытыми провидцами. Но дворец был велик, и он не нашел ни того, ни другого, поэтому вернулся и понаблюдал еще.

Король Капуле общался с дюжиной визитеров, обсуждая торговлю. Он обрабатывал их искусно, с извиняющимся видом, давая каждому лишь посулы и обаяние. После очередной беседы он выглядывал из окон и вздыхал, а когда собирался с силами, махал рукой своим гвардейцам, и те вели нового гостя.

Кейл знал, что Капуле не младше пятидесяти, и прожитые годы не красили его. Под выпученными глазами в сетке красных прожилок темнели мешки, заботы избороздили по-младенчески круглое лицо морщинами.

По наитию Кейл прошептал своим телом, пытаясь передать слова через огромное расстояние и заставить короля услышать. Тот даже не вздрогнул.

Он еще не пробовал по-настоящему говорить своим духом, но сейчас предпринял такую попытку. Ощущение было странным и тяжелым, как носить туфли после сезона сандалий. Но это сработало.

– Я принесу тебе дождь, Король-Фермер, – прохрипел он, – потому что твой народ страдает. Я скоро буду.

Монарх от неожиданности дернулся, и в его пухлой руке возник нож из складок халата.

– Вы в порядке, сударь?

Из-за двери возник, словно из ничего, телохранитель. Он двигался будто гадюка, стерегущая своих детенышей.

– Да. Да… Все нормально. – Король тряхнул головой и похлопал слугу по плечу, словно делал так часто. – Но мне было бы лучше, если б шел дождь.

– Да, сударь. – Охранник, не улыбнувшись, прошествовал по комнате, рявкая приказы невидимым гвардейцам прочесать дворец на предмет опасности. – Разоружите всех, – прошипел он.

Капуле поднял руку словно в знак протеста, затем, видимо, передумал и снова устроился в своей горе из подушек.

– Никого не убивайте, – вздохнул он смиренно, как будто на самом деле ему было плевать.

Кейл вернулся к себе в тело, не уверенный в собственных чувствах.

* * *

Армия маршировала. Ее запас воды иссяк еще до конца недели, хотя солдаты останавливались у каждого колодца по пути. Сухие губы потрескались и кровоточили, языки распухли, а скудная моча людей приобрела оттенок солнечного света. Не жаловался никто, кроме Асны.

– Что толку от золота, если я сдохну в адской дыре? Кейл охотно разделял это мнение, но делать было нечего: только идти вперед.

Поначалу местные жители боялись их маленькой армии, когда она проходила мимо, но мезаниты соблюдали порядок и держали руки при себе, так что вскоре к ним стали подбегать и хватать за ноги полуголые детишки. Одни попрошайничали, другие глазели, третьи просто шли молча следом, опустив с несчастным видом чумазые лица, но их подобные прутикам ножки не выдерживали больше мили.

Мезаниты шагали по дороге, уже виденной Кейлом с неба. На высоте он этого не разглядел, но теперь обнаружил на ее обочинах мужчин в деревянных ошейниках на кольях, воткнутых в красную грязь. Сотни, а возможно, тысячи таких людей повисли над пустыми бочками или откинулись на землю.

Большинство выглядели мертвыми – видимо, от обезвоживания и воздействия солнца – другие стонали, плакали или причитали. Неподалеку, в тени палаток, пили воду конвоиры. Некоторые сдерживали родственников, которые подходили слишком близко к своим умирающим сыновьям, мужьям и отцам.

– Кто эти люди?

Со своими солдатами за спиной Кейл шагнул к охранникам, чувствуя внезапную ярость. Он умел говорить по-тонгски, но не особенно хорошо.

– Воры, – сказал стеклянноглазый копейщик в офицерской шапке. Он посмотрел на сбившихся в группу мезанитов с гораздо меньшим страхом, чем казалось благоразумным, и пожал плечами. – Они все украли еду.

От небрежного тона этого типа Кейл ощутил тягу к насилию. Порыв сжечь свои мысли и свободно воспарить, потянуть за небо и разорвать этих людей на куски был таким же сильным, как и его жажда.

Но Кейл попытался сохранять спокойствие. Он стоял, пристально глядя, чувствуя руку Оско на своем предплечье, словно пытавшуюся успокоить его, и ощутил истину и ужас происходящего. Он уже видел сельскую местность и засуху. Здесь просто слишком много ртов приходится кормить, и люди неизбежно голодают и дерутся, и что бы кто ни делал, этому не положить конец. В такой суровой реальности ему не под силу дать ни справедливость, ни ответы.

Подобное чувство он испытывал, когда узнал, что его братья по флоту не умели читать, или когда огромная волна затопила побережье Шри-Кона, и пока умирали рыбаки, аристократы веселились.

Но по крайней мере, не его отец. Злой колдун Фарахи никогда не бездействовал, если его народ страдал. Он пытался спасти тех, кого мог – даже в ту роковую ночь, когда Кейл переспал с Лани и тем навлек на себя изгнание.

Кейл отвернулся от жуткого зрелища и пошел дальше, мимо умирающих и мертвых, не сводя глаз с дороги. За ним наблюдали, за ним следовала целая армия – нельзя, чтоб его первым же действием в Тонге стало убийство солдат его союзника.

Еще до захода солнца они вошли в Кецру, оказавшись на главной дороге, ведущей ко дворцу. От устья до истока на ней теснились люди, выплескиваясь на боковые улицы, создавая заторы и там.

Оско посмотрел вглубь города и вздохнул; его зоркий взгляд наверняка видел детали, варианты и планы, которые Кейл не мог даже начать формировать.

– Если поведем наших людей в это безумие, много местных пострадает, – сказал мезанит без выражения.

Кейл вздохнул, зная, что воин не предлагал им это предотвратить. Он просто констатировал факт.

– Мы оставим их здесь, – сказал Кейл и начал пологий спуск в направлении главных ворот.

Мысленным взором он видел привязанных и умирающих людей, обреченных «ясновидцев», гадюку-стража рядом с королем.

Он сглотнул и ощутил, как текущий по венам яд снова жжет ему внутренности в зале Харкаса Магды. Кейл начал понимать страхи своего отца, его паранойю, его ужас перед игрой королей.

– Мы оставим их здесь, – повторил он более твердо, шагая навстречу «союзнику» отца. Тут ему пришло в голову, что он переспал с дочерью Капуле без его согласия, и, возможно, король уже слышал молву. Он сделал глубокий вдох.

– Асна, внутри держись ко мне поближе.

Наемник ухмыльнулся и шагнул вперед, проверяя ремни, удерживающие ножи на его теле, и свободно ли висят мечи на поясе. Кейл представил себе, как он поет и его клинок рубит людей в смертельном ритме агрессии, и постарался не испытывать стыда.

ГЛАВА 25

Рока, позволь познакомить тебя кое с кем. Старый монах впервые постучался и больше не пытался застать Року врасплох по утрам. Рока моргнул в тусклом свете и вернулся в реальность, отложив свою работу в Роще, чтобы сосредоточиться.

После недавнего испытания ему дали столько еды, сколько он пожелал, но в остальном эти монахи на него забили. Он понятия не имел, почему или что они задумали, но не ощущал достаточной опасности.

– Да, мастер.

Ло кивнул и повел Року вниз по каменным ступеням и коридорам, по зеленой храмовой лужайке и дорожкам без признаков пыли, наконец остановившись под пальмами у озера Ланкона.

– Жди здесь, – сказал он и удалился, оставив Року смотреть, как поднимается пар, и вдыхать запах соли.

Жара все еще донимала его, а влажность воздуха казалась гнетущей, но было здесь почти ошеломляюще красиво.

– Краденая красота, – прорычал Букаяг.

Рока знал: в каком-то смысле это правда, но одновременно ложь. Разве принадлежит вообще природа людям?

Однако подобные вопросы были недоступны его брату. Они стояли вместе на песке, ощущая легкий ветерок, и долго ждали в тишине. Солнце поднялось над вершинами вулканов и вскоре выглянуло из-за невысоких гор, омыв пейзаж в блеклые краски того, что люди пепла называли осенью, но эти островитяне звали «сухим сезоном».

Коротая время, Рока трудился в своей Роще. Иногда он задавался вопросом, чем занимаются другие люди, чтобы отвлечься от банальностей жизни, но предполагал, что им хватает своих фантазий или способов бегства, а может, для них память служит инструментом, требующим постоянного ухода.

Сейчас он почти закончил сооружать сухой док на месте, которое однажды станет рекой. Мертвецы закрепляли дубовые доски, выгнутые дугой и уложенные внахлест – соединяли их, конопатили и прикручивали стальными заклепками. Он построит новые, более совершенные корабли, сочетающие в своем облике традиции Пью и Аскома. Их элегантные, но внушительные корпуса будут рассекать море, при необходимости давать задний ход и с достаточно малой осадкой, чтоб выходить на отмели – вмещая при этом по сотне человек.

– Ты очень терпелив, – произнес ломаный мальчишеский голос, потревожив звуки живности и плеск воды о берег.

Рока обернулся и увидел высокого худенького подростка в рясе и с угревой сыпью на бледно-коричневом лице.

– Нет, – сказал он, – не совсем так. Я был занят.

Губы его шевелились как-то странно; Рока поморщился и облизал их. Он не собирался говорить это вслух.

Мальчик улыбнулся, затем указал на тропинку, огибающую озеро.

– Прогуляемся? Мое имя Андо. А твое?

И вновь Рока обнаружил, что его язык шевелится прежде, чем разум успел принять решение.

– Мое имя Рока, сын Бэйлы.

Глаза мальчика прищурились.

– Странное имя, во всяком случае на этих островах. Скажи мне, как ты прошел испытание стены, Рока?

Глаза мальчика отчего-то казались теперь более яркими и зловещими. Рока ощутил, как волоски на шее встали дыбом, как будто за ним следила голодная стая хищников. Он ощутил шевеление своих губ и попытался это прекратить.

– Я… – Он кашлянул и зарычал, но безуспешно. – Я запомнил символы.

Воздух, казалось, дрожал в поле зрения Роки, и с каждым шагом он чувствовал себя все более грузным. Паренек рядом с ним будто бы увеличился в размерах, и вся его робость исчезла, словно была лишь иллюзией.

– Это настоящий дар, – теперь его голос был более громким и низким. – Откуда ты, Рока, сын Бэйлы?

Вопрос хлестнул его, как удар плетью. Воздух был гусым и вязким, и Рока чувствовал, как его тело потеет.

В своей Роще он побежал к материнскому дому, желая лишь одного – безопасного места, чтобы укрыться. Он захлопнул дверь и, прижавшись лбом к дереву, вызвал в памяти местную карту мира. Он ослабил свой контроль.

Говори за нас, брат, здесь что-то неладно. Здесь или от этого мальчика исходит сила, нечто, управляющее мной. Я не могу это побороть.

Букаяг проснулся и заморгал.

– Остров, – почти выплюнул он, как будто его не беспокоила сила мальчика. – Далеко к Северу. За пределами Нарана.

Глаза Андо сузились, затем вспыхнули. Его тело замерцало, как жаркий воздух над костром, а голос перешел в глубокий бас и отдался эхом даже в Роще, распугивая птиц и отрывая мертвецов от их труда.

– Откуда ты? – повторил «мальчик».

Рока упал на колени на деревянном полу. «Аском! – простонал он. – Страна пепла, за морем!» Слова как будто извергались из его бурлящего нутра подобно рвоте.

– Север, – сказал Букаяг, – местечко под названием Тинай. Я ушел, потому что не хотел рыбачить.

Мальчик, что не был мальчиком, неотрывно смотрел, будто готовый выхватить клинок и вонзить его глубоко в живот Роки. Наконец он улыбнулся, вновь спокойный. Букаяг поступил так же.

– Мне любопытно, потому что ты напоминаешь мне кое-кого, – сказал он, как будто это все объясняло. – Но мир очень велик.

Букаяг кивнул, и они вместе шагали вдоль озера, пока Андо не заговорил вновь.

– Скажи мне, Рока, зачем ты прибыл в поисках Просветления?

Рока сидел в своей Роще и дрожал, но по крайней мере, голос мальчика больше не ощущался тяжким бременем.

– Всё не так, – ответил Букаяг. – Я прибыл навестить друга, но как только увидел Бато, мне захотелось остаться подольше.

Улыбка Андо не коснулась его глаз.

– Это очень красивый остров, я тебя не виню. Ладно. Был очень рад знакомству, Рока, сын Бэйлы, из Тиная. Возможно, ты навестишь меня снова.

– Да, возможно.

Букаяг ответил на поклон мальчика едва заметным движением и отвернулся. Пот стекал по их с Рокой подмышкам и мелким бисером выступил на их шее, а братья почти удирали, без остановок и без оглядки, пока не достигли дальнего берега озера.

Когда Рока убедился, что они одни – рядом с каменистым внешним пляжем и обрывистыми утесами над водой – он наконец-то расслабился.

– Клянусь горой, что это было, брат?

Даже голос Букаяга был напряжен от искреннего страха. У Роки не было ответа. Кто такой Андо – человек, обладающий такими же способностями, как Рока? Или он Бог?

Его сородичи утверждали, что «за пределами мирового кольца лежит царство, недоступное кругозору смертных». Они верили в богов, полубогов и звездных царей, но Рока никогда не видел каких-либо доказательств. Кроме страны мертвых и моих собственных странных умений.

Возможно, Андо был доказательством обратного… При этой мысли Рокой завладели сомнение и страх, напомнив ему о его собственном невежестве. Но пока он шагал, это чувство слегка ослабло.

По крайней мере, он не смог заставить тебя говорить. Вместе мы, верно, были сильнее.

Букаяг схватил камень и зашвырнул в воду.

– Едва ли.

Вместе они сели на краю озера в поисках спокойствия. Рока знал: братец прав насчет его Рощи. Больше, чем когда-либо, он понимал, что ему следует нарушить правила и продвигаться дальше. Возможно, есть и другие Андо. Возможно, есть другие люди или Боги, обладающие великой силой, и однажды они могут прийти не только из любопытства…

Он покинул материнский дом и вернулся в сухой док, где положил руку на нос корпуса своего первого боевого судна. Тот удерживался вертикально скобами и клиньями, но вскоре будет плавать на воде, взятой из колодцев.

На мгновение он позволил себе ощутить изнеможение и усталость. Ему еще так много нужно сделать.

Перед его мысленным взором сотня боевых кораблей уже кружила у берегов Аскома. Это были как истребители, так и транспорты – суда с достаточно малой осадкой, чтобы плыть вниз по реке Брэй, но достаточно большие, чтобы вместить его слуг, припасы и лошадей. С достаточным количеством воинов он сможет контролировать Плодородное Кольцо, вплоть до самой Долины Закона.

Фарахи правил своим миром, господствуя на море, и Рока мог делать то же самое. Для этого только и нужно, что необходимые материалы и рабочая сила – и то, и другое он имел в своей Роще. Почему бы ему не создать что-то покрупнее меча или доспеха? Почему бы не владеть неиссякаемым военным запасом и купить преданность каждого из береговых вождей? Почему бы не построить армаду из пепла?

– Рока!

Голос Аруна разнесся над водой. Рока увидел, как пират (или монах?), придерживая свою рясу, огибая камни и тропинки, бежит по прямой к берегу. На лбу у него блестел пот. Его глаза были распахнуты, и когда он приблизился, стали ясно видны толстые жилы на шее.

– Дворец… – Арун поправил свою рясу и сглотнул. – Прибыл гонец. Там восстание. Фарахи… дворец короля в осаде. Мы должны плыть к нему.

Рока смотрел и ничего не говорил, потому что на самом деле не понимал. Теперь он многое знал об архитектуре, кораблях и многом другом, но не разбирался в играх королей. Неужели так бывает повсеместно?

– Ты что, меня не слышал? Мы должны отправляться прямо сейчас, и забудь про монахов. Король – наше будущее.

Рока замер, обдумывая. Его разум силился увидеть, что будет в случае смерти Фарахи, отыскать путь домой без помощи короля. Это будет сложнее, намного труднее. А при содействии Фарахи, с помощью богатства и знаний Шри-Кона люди пепла, возможно, смогут вернуть себе принадлежащее им по праву без войны…

И еще он мой друг.

Эта последняя мысль явилась медленнее, холоднее и тише. Она ощущалась иначе, чем раньше – на расстоянии за рунами на древней стене, горько повествующими о завоевании, и возле моря между раем и нищетой.

– Что мы можем сделать? – пожал Рока плечами, зная, что на самом деле они, вероятно, могли бы сделать очень многое, но любопытствуя, что скажет этот парень.

Арун, похоже, распознал обман.

– Подумай о награде. – Глаза его сияли, как некогда у старины Эгиля от шанса разбогатеть.

Рока улыбнулся, зная, что в действительности нужно этому парню. Или, скорее, кто.

– Мне нет дела до богатства, пират. Но я поплыву с тобой, если просишь. Ты будешь мне должен. Гораздо больше, чем палец. Поклянись в этом своим богом.

Монах сузил глаза, и Рока вспомнил вождя Каро в зале Хусавика. «Поклянись помочь моей матери», – велел Рока тому, поднеся свой нож к их драгоценной жрице. И пусть даже Арун убийца и вор, если он даст слово, Рока поверит.

– Я клянусь, – сказал монах. – Иная жизнь, вот что я задолжаю тебе.

Рока на манер аскоми протянул руку. Туземец приподнял брови, но пожал ее отчасти правильно.

– Слово мужчины – это его честь, пират. Всё, что у него есть в этой жизни.

Рока направился к арсеналу в своей Роще. Войдя туда, он натянул на торс и предплечья стеганую кожу и стоял с вытянутыми руками, пока мертвецы облекали его в кольчугу и покрытые рунами латы. Опустив на голову шлем, он посмотрел наружу сквозь стальную маску с забралом, сделанную в виде морды пещерного медведя, чьи «клыки» пересекали тонкие зазубренные прутья.

– Возьми это, – сказал он Пацану-из-конюшни-в-Алвереле, который поднял копию низкосортной железяки, откованной в Пью.

Рока рубанул собственным новехоньким мечом – более легким, ведь островитяне не носили металлических доспехов. Даже при меньшем весе грубый металл врага быстро согнулся и вскоре треснул, и Пацан ухмыльнулся одними глазами. Затем он прикрепил стальной рунный щит, сделанный широким и тонким, к запястью и локтю Роки.

– Тебе оружие нужно? – спросил пират. Он уже выталкивал их лодку на пляж и доставал из свертка грязной парусины убогие ножи и копья. Рока ответил пристальным взглядом и затянувшимся молчанием, и Арун прочистил горло. – Хорошо, дай мне знать, если что.

Рока шагнул в лодку, закачавшуюся под его весом, и сел. Ветра почти не было, поэтому он взял два весла и преодолевал прилив, а Арун возился с парусом. Рукоятки приятно ощущались в ладонях: прочные, как свежеотлитые эфесы мечей, и с каждым ударом он разрубал Северное железо в своей Роще, оставляя за собой лом и погибель – совсем как Букаяг с каждым гребком рассекал волны.

– Тебе разрешено уйти снова, монах? Разве это не против правил?

Человек, умеющий становиться тенью, улыбнулся, хотя выглядел грустным.

– Правила можно нарушать.

Рока кивнул, подумав, до чего верно. Это пробудило воспоминания о мертвой жрице, о птицах, что реют над бескрайним морем, о людях, что спят как растения, двигают реки и делают сотню других «невозможных» вещей.

Я помогу тебе, Фарахи, подумал он, а затем ты отправишь меня домой. И возможно, вместе мы увидим, сколько правил можно сокрушить.

ГЛАВА 26

– Я говорил тебе. Я говорил тебе, Кикай. Фарахи вцепился в парапет своего крепостного бастиона и попытался выровнять дыхание. Вопреки всем снам и предчувствиям отсылка судов для зачистки маршрутов к Халину была ошибкой; сестрица таки уломала его.

Он полагал, что если на худой конец потопит нескольких «пиратов» Трунга и заодно парочки других царьков, это может заставить старого тирана призадуматься. Он знал, что его суда выследят, наверняка заманят в ловушку, и потому отправил едва ли не весь свой флот – почти неудержимую силу – двумя группами.

Как и ожидалось, это вправду была западня. Только не для его кораблей.

«Восстание» началось через день после отплытия флота. Некоторые из бунтарей явно были местные, другие – наемники. Один разве что Просветленный мог сказать, где они все это время прятали столько оружия.

Они ворвались во дворы, сея хаос факелами в ходе масштабной, согласованной атаки. Они просто-напросто прошли через открытые ворота внешних стен и, убивая без разбора стражей и слуг, бешено неслись вперед.

Фарахи не был совсем уж застигнут врасплох. Сразу же после отправки флотилии он вызвал свои личные войска во дворец. Внутреннюю крепость окружили плотным кольцом, несколько сотен его людей удерживали ров и внутренние стены, и «повстанцы» оказались не с той стороны последних ворот.

Теперь им потребуются дни, а то и недели, чтобы прорыть ход под землей – если они вообще это умеют. Крепость Фарахи располагала собственным колодцем и большим количеством припасов, а в его личную гвардию входили саперы, которые проложат встречные ходы и саботируют усилия врага. У этих «осаждающих» не было ни таранов, ни башен. А если даже у них получится соорудить несколько штук, им наверняка все равно не хватит людей для штурма стен.

Итак, Фарахи оставалось только ждать возвращения своей флотилии. Когда это произойдет, двадцать тысяч разъяренных морпехов окружат этих горе-разбойников и быстренько их перебьют.

– Мы были беспечны, и теперь я похож на того, кто не может защитить собственный город. – Он вздохнул. – Выпьешь еще?

Кикай вздрогнула и вышла на балкон, глядя вниз на осаждающих, пока Фарахи смешивал ей в бокале апельсиновый сок и бектханский ром.

– Мы накажем их в пример другим, – сказала она. – И можем заставить некоторых признаться в заговоре Трунга перед судом. Пускай эта орда насилует и убивает неблагодарных собак там, внизу. Может, хоть так они вспомнят, зачем ты им нужен.

Она взяла напиток и проглотила почти весь одним махом. По выражению ее лица Фарахи понял: сестра больше всего злится на саму себя, но, видимо, ее пренебрежение к людям было искренним.

Кикай могла бушевать или причитать, словно актриса, затем прийти в себя и вкушать завтрак с невозмутимостью батонских монахов. На самом деле она презирала простонародье Шри-Кона. Однако для Фарахи это не было новостью, и свою мысль он донес.

– Расскажи мне, что случилось с Рокой.

У принцессы дернулся глаз. Им не выдалось времени обсудить ту поездку – Кикай лишь сказала, что Рока остался в монастыре и что всякий шанс на теплые отношения потерпел неудачу. Фарахи тут же отправил шпиона, боясь, что она велела убить дикаря.

– Ничего. Он выставил себя ослом, а затем попросился остаться в Бато.

– Вы беседовали?

– Нет, мы не беседовали. – Она повернулась к Фарахи лицом. – Брат, вопреки твоей наивной вере в обратное, некоторым людям никогда не поладить. Я говорила тебе, что твой ручной скорпион тебя ужалит, и он это сделает. Возможно, не сегодня, и не завтра, и даже не через год, но он тебя ужалит, потому что именно так поступает скорпион. Делай вид, что это неправда, если хочешь, но я не стану. – Она выплеснула остатки своего напитка через парапет. – Теперь мне нужно подготовить сотню посланий к тому времени, когда будет снята эта осада. Так что, если ты закончил досаждать мне насчет…

Он взмахом руки отпустил ее, размышляя: Осада не просто будет «снята», сестра. Мы перебьем этих мятежников. Среди них много наших собственных людей, настроенных против меня, потому что мы плохо с ними обошлись, или потому что им заплатили их глупые корыстные царьки, а они слишком бедны, чтобы бояться смерти должным образом.

Хаос внизу был теперь лишь вопросом времени. Как и сам король, «повстанцы» придут к пониманию, что у них нет никакой надежды овладеть замком. Они увидят, что их ждут пытки и казнь и что покинуть Шри-Кон бегством невозможно. В ярости они переключат свое внимание на обывателей. Они будут насиловать, убивать и напиваться до беспамятства, дабы подавить свой страх.

А что толкового может сделать Фарахи?

«Величайший король Пью» застрял тут, за своими стенами, беспомощный и бесполезный аки дитя, пока районы его города охватывал огонь.

Он полагал, что может отправить своих солдат драться на улицы. Но вероятно, Трунг именно на это и рассчитывал. Вероятно, где-то затаилась флотилия ассасинов, а все это насилие – просто обманный маневр для создания лазейки, единственного момента роковой внезапности.

Должен ли я претерпеть и это ради защиты будущего? Фарахи сжал пальцы в кулак. Стать трусом, прячущимся взаперти от всех опасностей, ради защиты детей моего народа?

Он застыл у парапета, наблюдая, обдумывая. Не в силах более ждать, он вызвал своего сержанта и попросил совета. Они просмотрели карты города и узловые точки, обсуждая, что будут делать горожане теперь, когда дворец в ловушке – спрячутся ли они в своих домах или убегут на окраины.

Фарахи подумал о рыбаках, тонущих в огромных волнах и смеющихся, когда темнело небо и бросались врассыпную все торговцы. Он знал: эти люди не убегут. Островитяне не боялись смерти и беды у себя на пороге, ибо и то и другое всегда было рядом.

Они вернутся к работе, откроют свои лавки на городской площади и продолжат сбывать свои товары – даже вражеским солдатам. Они будут жить своей обычной жизнью, с надеждой и спокойствием вопреки опасности, до самого конца.

Фарахи закрыл глаза и поблагодарил солдата, велев тому быть готовым, если поступит приказ.

Глядя на заходящее солнце, король стоял неподвижно, пока свет сгущался до тускло-красного и на Шри-Коне наступал вечер. Он стоял неподвижно и безмолвно как статуя, выжидающе, и вдруг кольцо людей вокруг его замка поредело и раздались крики.

* * *

Арун вел его за собой так же, как и в подземельях Трунга, хотя Рока знал каждую улицу Шри-Кона. Теперь, когда началась заварушка, в бесшумности не было нужды, но монах все равно крался и скользил по переулкам, жестикулируя без слов и перерезав две глотки, не успел великан вскинуть руки для боя.

«Возьми оружие», – сказал Арун, когда они выбрались на берег, но Рока двинулся вперед безоружным.

«Спасай свою принцессочку, пират, а о себе я и сам позабочусь».

Он заметил удивление в лице Аруна и едва не покачал головой. Люди считали себя такими умными, такими непредсказуемыми, но хотелось им в жизни немногого.

Они пробирались по городу и видели множество горящих домов. На улицах кое-где валялись трупы, а вскоре Арун и Рока уже проходили мимо лежащих грудами мертвых мужчин и мальчиков. Рядом с некоторыми были тела женщин и девочек – их явно приволокли сюда.

– Изнасилованы, – понял Рока, думая, что для такого действия не должно существовать слова. Но со словом или нет, суть была одна и та же. Он решил, что люди, которые сотворили это, уничтожили само предназначение своей цивилизации. Они осквернили то самое, что дало им всем жизнь, и утратили право быть мужчинами. Они заслуживали смерти, которая последует.

Арун молча вел Року мимо гор из трупов, но настроение изменилось. Они пересекли реку и подобрались ближе к храму, все время соблюдая осторожность, ибо не могли знать, сколько поблизости людей. Казалось, цель налетчиков состоит лишь в бесчинствах и погромах, а не в грабеже – у них не было ни корзин, ни подвод: некуда складывать и не на чем везти добычу.

Казалось также, что они атаковали преимущественно богатые дома, как будто хорошо знали город. Рока подумал, что это, должно быть, простолюдины, восставшие против своих богатых соседей. Но ни жалости, ни сочувствия к местной «бедноте» он не питал.

Король и храм занимались бесплатной раздачей еды, и даже самые нищие жители островов хоть чем-то наполняли желудки. Солнце само по себе давало им достаточно тепла; они пили хорошую чистую воду из великой реки либо многочисленных колодцев. И уж если у этих людей есть право на насилие, то бедняки Аскома и подавно могут залить кровью весь мир.

Они прокрались в темный угол на площади Шри-Кона – открытой улицы в окружении лавок и телег у подножия внешних дворцовых ворот. Не меньше полусотни воинов несли караул; на их одежде отсутствовали цвета династии Алаку – синий и серебристый.

– Дерьмо. – Арун прислонился к стене из песчаника и закрыл глаза. – Если у них есть охрана, значит, они контролируют дворец уже какое-то время. Наверно, мы опоздали.

Рока в этом сильно сомневался. Он мало что знал об игре королей, но ожидал, что Фарахи с его сестрой в этой игре – мастера.

– Есть и другие ворота, пират. Расправь плечи.

Арун оживился и с прищуром воззрился на него.

– Я пролезу во дворец. Полагаю, ты за мной не последуешь. – Рока смотрел на стены и молчал. – В таком случае нашей сделке конец, ты был совершенно бесполезен.

Рока таращился в ответ, пока не почуял беспокойство мужчины.

– Наша сделка в силе. Скоро увидимся внутри.

Арун фыркнул, пробурчав по-батонски «чокнутый дикарь», и прокрался за угол.

– На этот раз меня не будет рядом, чтобы спасти тебя, – заявил он.

– Ты слишком зазнаёшься, пират, – отозвался Рока. Он следил за людьми снаружи ворот и ждал.

Мертвецы в его Роще разложили сотню видов оружия на стойках в легкой досягаемости, разожгли на всякий случай огонь в кузнях, а затем расположились на его поле на разных расстояниях в качестве мишеней.

Он вздохнул и вызвал свои воспоминания – ощущение твердой, обтянутой кожей рукояти, вес металла и набивки доспеха, оттягивающий мышцы.

Рока улыбнулся при мысли о несбыточных вещах, которые задумал, и о своей вере в то, что они осуществимы.

В каком-то смысле он изобрел собственную религию в стране мертвых – веру в предметность, веру в возможное. Самую чистую веру из всех существующих. Поверь, что нечто реально, подумал он, и так оно и будет.

Его плоть вспыхнула влажным жаром, когда тело Букаяга завернулось в кожаную шкуру. Далее – искры и свет, затем вспышка и брызги пара, когда поверх легли грузом стальные латы и кольчуга. Он взял с собой щит, но не меч, затем сорвал единственный уличный фонарь с китовым жиром и вылил топливо на землю.

Окончив приготовления, он вышел из проулка на площадь. В своей Роще он вынул из деревянных пазов метательное копье – одно из многих ныне в пределах досягаемости, заточенное и утяжеленное, чтобы легко пробивать дерево и плоть.

Букаяг отвел руку назад, шагнул вперед вместе с Рокой, и его копье возникло из пламени в середине броска, сделанного мощью обоих.

Сталь полетела вперед, словно пущенная из лука. Рока схватил другое копье и метнул снова; оба мерцали в воздухе огнем, осветив темную ночь, а затем первое ударило в цель. Один мужчина обернулся посмотреть, но его прошило в грудь и сбило с ног.

Остальные в тревоге закричали. Они съежились и рассеялись, отыскивая и готовя луки. Некоторые выпустили стрелы в никуда или в любой темный холмик во мраке.

Как бы там ни было, Рока не боялся их стрел и метнул еще больше копий. Искры осветили его тело, и вскоре люди обнаружили его и стали целиться в нужную сторону. Тонкие стрелы отскочили от щита Роки, еще одна – от его наруча, но большинство со звоном упало мимо.

Он принялся убивать каждого, кого застал неподвижным. Другие обнажили клинки либо схватили копья и вразнобой неистово помчались через площадь, не видя толком, кто их враг.

Одним броском Рока пронзил первых двух атакующих. Третий все-таки добежал, и Рока вмазал краем щита ему по лицу, разбрызгав кровь, раздробив зубы и повалив его полумертвым на брусчатку.

В середине замаха рукой схватив рубящий меч, Рока перешиб им копье очередного врага и пробил тому плечо. Яростным пинком он отбросил парня из проулка назад, крутанулся и на обратном замахе рассек чью-то шею.

С каждым убийством он, размахивая мечом, пятился обратно в проулок, чувствуя, как бессильно стучат о его щит наконечники копий, пока не заткнул собою пространство. Теперь враги могли приблизиться лишь в одиночку или парой. Двое попытались, и Рока зарубил их.

Другие отступили, швыряя камни, копья и ножи, звучавшие градом о сталь Роки.

Пока враги пятились, он бросил свой меч и метнул еще несколько дротиков. Первый насквозь пробил живот одному из мужчин, пригвоздив того к земле. Букаяг увидел это и захохотал.

Он выхватил новый меч из воздушных ножен, с которых дождем посыпался огонь, и приготовился к большему. Голоса островитян кричали: «Демон! Демон!», и Рока закричал как Носс, чтобы это стало правдой. Он выскочил из проулка, охаживая всякого, недостаточно мудрого или быстрого, чтобы удрать.

Не меньше тридцати человек развернулись и с дикими глазами побежали в ночь.

ГЛАВА 27

Арун отстегнул привязанный к спине стенолазный набор. Он уже надел сандалии с шипами, но руки оставил свободными, ополоснув их спиртом, чтобы высушить и удалить въевшуюся грязь. Пальцы он намазал мелом, немного стер и помазал еще.

Огромные и отвесные стены дворца Фарахи по сути являли собой квадратные каменные блоки, вырезанные и уложенные в высоту, затем скрепленные раствором, беленые и оштукатуренные. Они были слишком высокими, чтобы забросить крюк.

Арун постоял немного на земле, высматривая зацепы и углубления, затем, определившись с маршрутом, начал взбираться.

Его заскорузлые пальцы хватались и цеплялись за углы и выемки, соскребали грязь и удерживали его вес, пока он орудовал конечностями. Даже среди насельников монастыря он слыл отменным верхолазом.

Вскоре все мысли исчезли – остались только стена, следующая опора, почти невидимая тропа наверх. Рука, затем нога, затем колено; вцепиться, затем оттолкнуться, подъем и упор плашмя.

Время утратило всякий смысл до тех пор, пока ладонь Аруна не коснулась плоского камня под нормальным углом. Затем он оперся обеими руками о верх и залез обратно в безопасный горизонтальный мир, где каждое движение не сулило вероятность смерти. Подтянувшись вверх всем телом, перемахнул через крепостной вал, не глядя назад. Не снимая шипов, спустился на цыпочках по безлюдному выступу и лестнице, через двор к следующей стене.

Во внешнем дворе сидело еще больше повстанцев-дозорных, напряженных и настороженных, с оружием в руках или под рукой. Арун сдержал ругательство.

Прокрасться вдоль вала и спрятаться в тенях было бы довольно просто, но кто знал, как далеко проникли повстанцы? А если они контролируют и другие ворота, то ему, возможно, придется взбираться и там.

Но у него не было выбора. Единственный путь вел вперед, к семье Алаку – и всем богатствам, которыми та могла щедро одарить своих верных защитников. С минуту Арун ждал и наблюдал, не появятся ли патрули. Он ничего не увидел, но вскоре услышал крики и шум драки с площади. На миг он не придал им значения, предположив какую-нибудь стычку с мирняком. А затем услышал крик, порожденный глубоко во тьме – знакомый голос, навсегда запертый в безднах разума Аруна. Безумец, осуждающий весь мир.

Он прокрался обратно к стенному ходу позади и выглянул из-за выступа, на мгновение увидев только смутные силуэты стражников и зданий.

Затем в ночи, как зажженный факел, вспыхнул огонь, и на площадь, облаченный в полированное серебро, вышел человек. Освещенный языками пламени, он принялся метать в повстанцев что-то вроде копий.

Арун осознал, что улица усеяна мертвыми и умирающими. Они напоминали куски мяса на шампурах на большом, квадратном сервировочном подносе. Может, десяток, а может, и больше. Люди убегали от одинокой фигуры, крича «Демон, демон!», к внутренним воротам и своим товарищам. Некоторые пытались скрыться в городе.

Рока – ибо это, вне всяких сомнений, был он – без спешки направился к открытому входу, теперь очищенному от повстанцев. Перешагивая через раненых и мертвых, он прошел мимо сине-зеленых Ног Странника, идеальной травы, кустов и деревьев к первому двору.

– Я служу королю Пью, – прорычал он резким и глубоким голосом новой, более многочисленной группе мужчин впереди. Он вытянул пустой металлический кулак, воздух наполнило пламя, и внезапно в его руке возник меч. – Бегите, – сказал он, – и уцелеете.

Ночь замерла, и Арун моргал, не веря в то, что видит – не веря даже своим собственным глазам и, пожалуй, своему разуму. Семьдесят, а то и восемьдесят человек стояли против одного, и этот один угрожал им смертью.

Казалось, на миг возникла вероятность, что они развернутся и убегут, словно их обуял тот же страх, что и Аруна, и гладиаторов, и зрителей боев. Но эти повстанцы выстояли.

Они переглянулись и стряхнули оцепенение, выстраиваясь в небрежные угловатые шеренги, а их собратья-бегуны спрятались далеко позади.

Рока рычал, топал ногами и бряцал мечом о свой щит, как будто довольный их решением.

– Тогда идите сюда и умрите. Кто первый?

Уж точно не беглецы. Эти мотали головами и пятились, меж тем как остальные двинулись вперед, сжимая трясущимися руками оружие, все ближе и ближе.

Увлеченный происходящим, Арун знал, что, должно быть, смотрит на безумную смерть Роки – что в единственно возможном исходе полсотни мятежников Трунга повалят гиганта на землю. И все же он почему-то в это не верил. Даже наблюдая, как они сокращают дистанцию, а великан все стоит, он был не в силах поверить.

Несколько бегунов сзади вскрикнули и, по-видимому, упали.

Глаза Аруна метались туда-сюда, пытаясь разглядеть, в то время как повстанцы в тревоге кричали.

С неба дождем посыпались черные стрелы; тем временем из ближайших ворот и бастионов, а также из потайных дверей и коридоров по сигналу рога выбегали новые люди. Это была Королевская гвардия – в серебряно-синих шелках Алаку и железной броне, они с дикими криками неслись в атаку по двору, топча листья и клумбы, занеся над собой мечи и рогатины.

Арун по-прежнему не двигался, даже когда повстанцы обернулись и запаниковали, а Рока бросился в атаку, как будто предвидел такой поворот или, возможно, ему было плевать.

Лишь осознание того, что где-то наверняка прячутся ассасины Трунга и что Кикай может быть в опасности, заставило мышцы Аруна среагировать. Он развернулся к внутреннему двору, силясь прогнать из мыслей безумие, свидетелем которого стал, и провел рукой по своим многочисленным ножам.

* * *

«Захватчики» разделились пополам, и Рока атаковал. Многие просто пытались пробежать мимо него, спасаясь от гвардейцев Фарахи. Рока разрубал хрупкие копья и клинки, зачастую одним и тем же ударом калеча их владельцев.

Другие попытались дать отпор, колотя Року по доспеху. Один удар копьем пришелся аккурат в звенья кольчуги у него под мышкой, и грудь пронзило болью.

Он с хрустом врезал краем своего щита в нос копейщика, затем переместился с открытого пространства, чтобы встать спиной к стене. Он знал: с таким численным перевесом всё, что им нужно сделать – это сообща схватить его и повалить на землю.

Но они были в замешательстве и панике. Необычность Роки, темень и засада ввергли этих людей в смертельный капкан. Им еще не приходилось видеть таких прочных доспехов и такого острого металла. Они тыкали в Року своими копьями, потому что это казалось безопаснее и проще, но даже обливаясь потом от жары и тяжести, он убивал всякого, кто дерзал.

В двух слоях брони было душно даже при относительной ночной прохладе. Он чувствовал себя поросенком, запекаемым в земле, и надеялся, что драка скоро закончится и он сможет отправить все это снаряжение обратно в свою Рощу. Если вообще сможет.

Но пока что была только битва – славная и сладкая битва для Букаяга, который одолевал врагов и забрызгивал их кровью равнодушные камни. Он кричал и смеялся и показывал этим людям свирепую цену невежества, жестокость силы, направленной против слабых.

Наконец он отошел от стены, переступив через кольцо трупов, и, тяжело дыша сквозь раздутые ноздри, приблизился к солдатам короля. Они таращились друг на друга, пока с их клинков капала кровь общих врагов, а несколько человек добивали умирающих.

– Ваш город в огне. Будете стоять в сторонке или предадите этих изменников и душегубов мечу?

Мужчины впились в него глазами и, возможно, в любую другую ночь испугались бы, но сейчас их обуяла жажда крови. Командиры подали знак, и мужчины рассыпались по обагренным улицам, а многие остались рядом с Рокой.

Он знал, что они чувствуют ненависть, и знал, почему. Это были граждане Шри-Кона, и они, должно быть, сидели за высокими стенами дворца своего короля, ругаясь в беспомощной ярости и опасаясь за друзей и соседей. Рока посмотрел на яркую смертоносную луну и понял: этой ночью пощады не будет.

Он возглавил тех, кто последовал за ним; его глаза отыскивали повстанцев даже в самой густой тьме. Они быстренько нашли самых громких и отвязных: упившихся вином, лишенных здравого смысла из-за страха и гнева, похоти и жадности.

Королевские воины впечатлили даже Букаяга. Они отрубали носы и губы, руки и гениталии – они пригвождали мужчин к земле и оставляли на милость их жертв.

– Они ваши, – говорили они юным сыновьям, потерявшим отцов или наблюдавшим, как насилуют сестер, и с каждой сценой все более холодеющим от ужаса.

– Я выдержу это, – прошептал Букаяг. – Когда все закончится, я тебя разбужу.

Рока закрыл глаза, хоть и знал, что не следует этого делать.

Но он устал от жары, боли, доспеха – от марша по чужому городу исключительно с целью убийства. Он ушел в свою Рощу и лег спать в доме матери, оставив брата играть роль мясника и держать спину прямо, как будто стальная броня в половину веса мужчины – ничто. Рока понимал: назавтра дадут о себе знать каждый синяк и каждая растянутая мышца.

Чувствуя себя виноватым, он какое-то время помогал мертвым сооружать могилы – теперь их было так много, что пришлось расширить забор. Поначалу Рока считал, что заниматься погребениями всегда должен он – уделять каждому мужчине и каждой женщине, которых он убил, все свое внимание. Но это чувство прошло. Казалось правильным, что мертвые должны заботиться о собственных пристанищах, как и живые люди, и он им не мешал.

Он отошел посмотреть, как другие обитатели Рощи достраивают корабль, укрепляют корму, вручную намазывают шпангоуты хорошей сосновой смолой для непроницаемости. Следующими – и очень сложными – элементами будут паруса и канаты, и вначале строителям понадобится помощь Роки.

Основание его дворца теперь тоже обретало форму; земля была выкопана, разровнена и углублена лучше, чем он считал возможным до прибытия в Пью.

Вскоре здесь выкопают рвы, которые будут перекрещиваться вокруг стен и уровней, препятствуя подкопам и осадам, как принято у «мезанитов» на материке. Рока читал об этих и других вещах в своих книгах – даже о гигантском плоском «луке», сконструированном для запуска стрел размером с мужскую руку на огромные расстояния, который использовался в битвах и осадах со смертоносным эффектом. Мир людей просто полнился изобретениями.

Наконец он вернулся в материнский дом. Там он разжег очаг, расстелил меха и лег с Книгой Гальдры, как делал столько раз в детстве, напевая одну из колыбельных матери. Он идеально воссоздал в памяти запах ее волос и ощущение ее рук, пока она его убаюкивала.

Он старался не смотреть, как Букаяг насаживает умоляющего о пощаде повстанца на древко пики.

* * *

Рока моргнул и почти зевнул, словно пробуждаясь ото сна. Его ноги болели и дрожали, руки и спина ныли от напряжения. Он в замешательстве уставился на пол из каменных плиток, затем осознал, что преклоняет колени у ног Фарахи. Рядом стоял на коленях Арун.

– Уже дважды ты пролил кровь за меня, Рока, будучи всего лишь скромным слугой в моем дворце. Как мне тебя вознаградить?

Рядом с королем, в коротком платье из пурпурного шелка, отрешенно сидела Кикай – в кресле из отшлифованного зеленого камня, подобно ступням «Просветленного». Больше в зале никого не наблюдалось. Это была просто еще одна обыкновенная комната со столами, стульями и знаменами, выбранная королем наугад.

Рока лихорадочно подыскивал, что бы такое сказать. Он чувствовал себя потерянным и сбитым с толку, гадая, сколько времени прошло и что именно совершил его брат. Но он знал, что должен приспособиться. Он смирился с происходящим, потому что не имел выбора, и остановился на том, чего действительно хотел.

– Я прошу тебя лишь помочь мне вернуться домой, король Фарахи.

Он чуть не рассмеялся, когда Кикай выпрямилась, явно обрадованная. Лицо короля, однако, поникло, хоть и едва заметно.

– Скромная просьба. Неужели мое гостеприимство настолько скудно?

– Нет, король, но мое место – с моим народом.

При разговоре у Роки болела челюсть. Он осознал, что его кисти рук покрыты волдырями, а предплечья и, несомненно, другие места усеивают синяки.

Фарахи вздохнул и отвел взгляд.

– Сперва дострой свою дамбу. Затем, если не передумаешь, я, конечно же, отправлю тебя домой.

Рока склонил голову, гадая, не ждет ли его по выполнении этого задания еще одно, а потом и еще, и всегда он будет слышать в ответ просто «немного больше времени» и «это последний проект».

Затем король посмотрел на Аруна.

– Моя сестра говорит, сегодня ночью ты взобрался на мои стены и убил двух ассасинов, мастер чинга.

Монах низко поклонился и промолчал.

– Это были осторожные, опасные люди, которые ждали, пока мои солдаты уйдут, но ты нашел и одолел их. Весьма впечатляюще. – Фарахи сделал паузу, и голос его стал не таким приятным. – Только, как я понимаю, монахи еще не отпустили тебя.

Арун по-прежнему молчал, не отрывая глаз от пола.

– Что же делать. – Король встал и, обогнув свое кресло, направился к столу, скрытому от посторонних глаз. Он поднял один из Рокиных дротиков, которые, по-видимому, были собраны и сложены позади, взвесил тот в ладонях и притронулся пальцем к острию. – Скажи мне, пират… Боишься ли ты умереть?

– Не больше, чем другие люди, – мигом ответил Арун.

Фарахи кивнул и приблизился. Он обошел их с Рокой по кругу, задев дротиком плечо Аруна. Наклонившись, король прошептал, и Рока тоже услышал это:

– А что насчет смерти моей сестры? – Он не двигался, пока проходили секунды. А затем рывком выпрямился, отвел руку назад – и с силой метнул копье в Кикай.

Монах разогнулся, вскинув ладонь. Он схватил стальной снаряд, как рыбу из озера своего народа, и развернулся к монарху, готовый убить.

Рока тут же встал, протянув руки, готовый схватить менее крупного мужчину и хотя бы удержать его. На мгновение он испытал страх при мысли о том, что может быть сражен собственным оружием. Как знать, сможет ли он вернуть его себе, или этот юркий монашек проткнет ему кишки его же творением?

Из дверей – настоящих и замаскированных – высыпала стража, и Рока почти вздохнул с облегчением.

– Убьешь меня, Арун, – сказал король, – и она умрет освежеванной в криках.

От страха Кикай застыла на своем троне, как готовая разбиться стеклянная статуя.

Рока наблюдал за ними всеми, запоминая каждое лицо и каждую деталь, чтобы изучить позднее. Каменную личину Фарахи, как обычно, было практически невозможно пробить. Но в принцессе Рока увидел обман. Однажды он видел ее охваченной настоящим страхом, и выглядела она совсем не так.

Уловка, понял он. Терпеливая, хитрая уловка. Его уважение к брату и сестре Алаку возросло.

Хватка Аруна, впрочем, дрогнула. Он не видел и не знал того же, что и Рока.

– Или служи мне, – сказал островной король, – и она останется цела и невредима. Как и ты.

Глаза монаха вспыхнули, затем погасли. Дротик со звоном упал на пол. Стражники подхватили его и хотели увести Аруна прочь, но король отстранил их рукой и вернулся на свое место.

– Ты не говорил мне, что создал целый арсенал, Рока.

Голос Фарахи был таким ровным, таким естественным, вопреки его сиюминутному заигрыванию со смертью. Рока восхитился этим человеком еще больше, хотя и не знал, что сказать.

Любой выживший повстанец побожится, что «демон» создал предметы оружия из огня, но Фарахи не станет слушать. Он предположит, будто Рока припас оружие и доспехи в городе – каким-то образом выковал их в кузнице на свои собственные спрятанные монеты или привез со своей родины и где-то припрятал. Он найдет какое-нибудь логичное объяснение, ограниченное реальностью, понятной ему.

– Я люблю быть готовым, король.

Фарахи растянул губы в безрадостной улыбке, кивая своей квадратной, симметричной головой.

– Думаю, на сегодня ажиотажа хватит. Спасибо вам обоим, а теперь возвращайтесь в свои комнаты. – Он встал и махнул своим телохранителям, затем вышел через дверь, выглядевшую как штора.

Его сестра помедлила, затем последовала за ним. Перед тем, как исчезнуть, она обернулась с храброй улыбкой и бросила напоследок долгий взгляд на Аруна.

Рока наблюдал и за этим – очень внимательно – и увидел застенчивый взмах ее глаз, выверенный наклон ее лица.

Его мать смотрела так на полезных мужчин – взгляд, суливший заинтересованность, смешанную с притворной слабостью. Это была смесь уязвимости с надеждой, невинности с лукавством. И хотя между обеими женщинами простиралось широкое море, этот взгляд казался одинаковым. Прекрасная, ужасная ложь умной королевы.

Монах улыбнулся в ответ и низко склонил голову. Он не видел того, что видел Рока, или, возможно, не хотел этого видеть. Он был мухой, угодившей в паутину, и пока что даже не пытался шевелиться.

Пинок в нужный момент, несомненно, мог освободить этого типа и сподвигнуть его на ярость и предательство. Но более удобное время еще придет. Рока мог подождать.

ГЛАВА 28

Три следующих месяца Рока строил свою дамбу. Сухой сезон сменился влажным; огромная луна возвестила островную версию весеннего праздника, и по всему Шри-Кону пиры и веселье нарушали рутину. На огромных кораблях с зерном прибывали целыми группами торгаши из Нонг-Минг-Тонга; их богатство, моряки и купцы заполоняли городскую площадь для иноземцев и приносили больше изобилия и радости, чем Рока мог себе представить в детстве. И все это время Хеми, начальник строителей, ныл.

«Не хватает времени», «не хватает людей», «слишком грязно, или дождливо, или жарко», – говорил тот на рассвете каждого нового дня. Рока был удивлен, что Букаяг не придушил этого типа. На самом деле после окончания мятежа его брат был странно тихим. Возможно, правильнее было сказать «сытым».

Невзирая на нытье, их великий проект осуществлялся, и Хеми оказался весьма полезным. Он даже стал довольно дружелюбным.

Каждый день его люди умело и быстро копали желобы и водоемы выше по течению. А вечерами, прежде чем разойтись по домам, они пили ром или пиво в общих залах, и как правило, Хеми шел с ними и никогда не упускал случая пригласить с собой Року.

«Для подъема боевого духа», – пояснил вождь строителей. А затем часами разглагольствовал после бокала чего-нибудь более крепкого, чем он сам, и жаловался на своих жен и детей, на торговлю и знать, обычно в таком порядке.

Он поведал Роке, что Фарахи отправлял бунтарей на виселицу – а перед этим заставлял их указывать сломанными пальцами на Трунга и других, обвиняя в измене. Он сказал, что торговля с Халином и любые поездки туда запрещены. Вельможи стучали кулаками и публично клялись в верности, а затем собирались вместе и канючили, потому что настал сезон игрищ и вин, которым славился Халин, а политика с войной – да кому они нужны?

Все они позабыли о правилах и устроили разборки. Молодые вельможи и принцы, прикинувшись пиратами, нападали на прибрежные суда, грабя купцов, путешествующих на Восток и Запад, и даже тех, кто направлялся на острова. Контрабандисты и так плавали в Халин, и все предполагали, что довольно скоро все вернется в нормальное русло.

Но Хеми, по-видимому, считал иначе. Короли Пью дрессируют своих моряков как фермерских псов, сказал он, хотя кто знает, на чьей стороне они будут, когда придет время.

– Грядет война на островах, – обещал он пустым стаканам. – Никто из ныне живущих не видел настоящей войны, друг мой. Да поможет нам всем Просветленный.

Сии мрачные заявления он неизменно завершал религиозным жестом – как сородичи Роки осеняли себя знаком Брэй – а затем качал головой, словно посмеиваясь над человеком и всей его глупостью.

Рока не выражал недовольство его страхом. Он тоже не застал настоящей войны, хотя его народ по крайней мере знавал жестокость и лишения, так что для него это не стало бы таким уж потрясением. Даже мягкобрюхим строителям в Аскоме никогда не нравилась война.

День за днем плотина обретала форму в хорошей влажной земле рядом с Куби. Работники привыкли к Роке или, по крайней мере, перестали пялиться, и когда он выкрикивал приказы, отвечали ему «ка» – так же, как ответили бы Хеми.

Все эти работяги были простолюдинами, но имели «жен», которых им разрешили выбрать. Имели детей, которых нужно кормить, хозяев, которым нужно платить, и родню, которую нужно содержать. Они были порядочными людьми со скромными домами и скромными пороками. И, к своему удивлению, Рока обнаружил, что они ему нравятся.

Многие были хорошими рассказчиками. Они практиковались каждый вечер, стараясь перещеголять друг друга россказнями о «легких» женщинах и азартных играх, глупых детях и тупых чинушах. Они не были хвастунами, как сородичи Роки, и никогда не травили байки, чтоб заработать себе имя. Публика ожидала от рассказчика скромности, легкой насмешки над собственными жизнью и поступками, а нарушителей данных правил основательно колотили, даже не удосужившись дослушать. Рока был поражен тем, как эти мужчины общались друг с другом. Смех и грубость они воспринимали как нечто само собой разумеющееся, завывая от удовольствия каждый раз, когда кто-нибудь находил новые и более резкие способы указать на огрехи другого. Людей пепла такие слова подтолкнули бы к насилию!

Однако, несмотря на преобладающее добродушие, настроение, бывало, портилось. Строители говорили о «Ночи Демонов» – так они называли восстание – о погибших племянниках, соседях или друзьях с беременными дочерьми, которых «опозорили» повстанцы. Рока знал, что «опозорили» переводится как «изнасиловали», и подумал, что усугубление страдания презрением смахивает на дурацкий трагизм.

Он внимательно слушал мужчин, когда те говорили о Фарахи. Они верили, что их король вызвал армию существ из преисподней, одетых в человеческие маски, дабы подавить обреченный мятеж. «Он страшный колдун», – сказал однажды кто-то, и похоже, с этим все согласились. «Ну, он хотя бы наш колдун», – поднял тост другой, и многие засмеялись. Никто не винил гвардейцев за свирепость, и никто не подозревал, что «Медведеглавый Царь Демонов», их возглавлявший, был не кто иной, как Рока.

Время шло, неуклонно и быстро.

Каждую ночь Рока плелся обратно во дворец и в свою комнату – с новыми «телохранителями» на буксире. С той Ночи Демонов за ним повсюду следовали бесшумные мужчины, которые сообщили ему, что работают на короля – чтобы следить за ним или защищать его, Рока понятия не имел. Так или иначе, они ему не досаждали, поэтому он оставлял их без внимания, работая и выпивая с Хеми и строителями и каждую ночь роняя свое изнуренное тело на пеструю дворцовую кровать.

Он встретился с королем только раз, да и то ненадолго. Фарахи сообщил ему, что будет очень занят в следующие нескольких месяцев и что они возобновят игру в чахэн, когда уляжется вся эта суета. Выражение его лица при этом было дружелюбным, почти извиняющимся, но глаза смотрели устало.

Во дворце Рока начал замечать едва уловимые перемены. В его комнате стали нормой юные служанки. Это были сплошь красотки в тонкой одежде на изящных телах, застенчиво смотревшие на него и отводившие глаза, когда он проходил мимо. Рока ощутил вожделение брата и понял – это было сродни собачонкам Трунга. Фарахи соблазнял «привилегией», которую можно заслужить покорностью. В свойственной ему манере он действовал очень тонко, очень умно.

«Приятная тюрьма все равно остается тюрьмой, – проворчал Букаяг, – раб удовольствия по-прежнему раб».

Рока хотел возразить, но не мог.

Он также несколько раз искал Аруна, но не сумел найти его и не видел с той ночи, когда они получили «награду». Слуги изображали удивление, затем недоумение, когда он спрашивал.

«Во дворце нет никого с таким именем, господин Рока», – говорили они, а затем убегали прочь, словно опасаясь подцепить от него какую-то болезнь.

Еду теперь всегда подавали ему в комнату. Он мог питаться и на кухне, но в его компании слуги лишь молча жевали, глядя на стены, и шаркали прочь с полупустыми тарелками. Девицы наполняли ванну Роки теплой водой по его просьбе; они каждый день подметали пол в его апартаментах, стирали его простыни и выносили его горшки. В остальном же они его игнорировали.

В те дни, когда Хеми с работниками отдыхали, Рока бродил по городу.

Когда изначальный шок от размеров и запутанности Шри-Кона прошел, Рока изумился тому, как мало тут грязи, и предположил, что это наверняка из-за дождей. Даже в «сухой» сезон лило здесь больше, чем в Аскоме, а с каждой осенью гораздо сильнее. Растения, презираемые как сорняки, полные соков и настойчивые, словно чертополох его родины, росли даже в тени возле зданий, хотя их все время топтали.

От причалов до площади люди таращились на Року – богатые и бедные, святые и грешные. Единственную передышку он обрел в храме Алхунан – нелепом сооружении, возведенном из мрамора и глины, поддерживаемом колоннами из дерева и камня, которым резчики придали облик гневных богов. Их украшал мягкий желтый металл, называемый «золото» и, казалось, покрывающий даже стены и черепицу на крыше. По двору и коридорам храма бродили жрецы в шелках и самоцветах, куда больше подходящих принцессе, и в сравнении с ними белая полотняная шаль Ордена Гальдры казалась простенькой и аскетичной.

Несмотря на свой пафос, эти люди без возражений и с улыбками приветствовали Року. Они разрешили ему прогуляться по своему храму и оставили его одного разглядывать огромные статуи толстых улыбающихся монахов во внутреннем круге. Некоторые из этих статуй тоже были золотые или как минимум покрыты позолотой. Рока полюбопытствовал, как выглядят священные залы Ордена Гальдры, ибо никогда не видел их оплоты власти, за исключением древних камней в Алвереле. При любом раскладе они не настолько величественны и не окружены такой роскошью, в этом Рока был уверен.

Иногда он даже преклонял колени вместе с монахами, когда те напевали под нос. Их глотки производили низкий урчащий гул, пока мужчины раскачивались вверх-вниз, соединив ладони в застывшем хлопке. Учения их проповедовали мир и мудрость, равновесие и порядок, своего рода бесконечный жребий, что вращался подобно колесу, сменяя удачу неудачей и наоборот. Останавливали это колесо только боги.

Однако боги островов были не великими творцами или мудрыми наставниками, а мелочными, вредными тварями, одновременно завистливыми и жестокими. Жрецы Пью винили во всех ужасных событиях высшие силы, а все благие поступки вменяли людям. Рока понимал такой взгляд на вещи, но с ним не соглашался.

Мы совершаем и то, и другое, а боги бездействуют, подумал он. Все вы напрасно тратите время.

Он счел крайним высокомерием хвалить самих себя за все свои успехи. На улицах и пляжах рая Рока повсюду обнаруживал халатность. Дороги были забиты слишком большим количеством пытавшихся разъехаться повозок; на улицах рядом с закусочными разлагались дохлые собаки; необычайные местные монеты изготавливали безалаберно, с разным весом и составом, подделывая их и закономерно отвергая. Уличные банды, принадлежащие торговцам, запугивали соседей или подкупали чиновников, и все-таки не истреблялись. Оранг-кайя оказывали покровительство или сговаривались управлять ценами, раздувая городские расходы и портя всем жизнь. Законы существовали, но соблюдались из рук вон плохо, и все это творилось средь бела дня, без опаски.

Рока знал: будь его сородичи такими же транжирами, как жители Шри-Кона, половина их умерла бы с голоду за один сезон.

Несмотря на их великую ученость и доступ к целому миру, туземцы все же не обходились без суеверий и чепухи, как и на родине Роки. Они верили в духов, амулеты и набожные обычаи, призванные отвратить беду или направить удачу. Безумцев и калек бросали на произвол судьбы как «проклятых», оставляя слоняться в переулках и попрошайничать или красть еду вместе с дворнягами.

Сами островитяне были мелкими, слабыми и более хилыми, чем население Аскома. Казалось, их постоянно изводят болезни, но эти люди умудрялись выживать. Их младенцев не забирали стихии, а защищали родня и законы. А их женщины – их женщины рожали сыновей-одиночек, а не двойни или тройни, за очень редким исключением.

С достаточным количеством еды и крова через несколько поколений люди пепла превзойдут островитян количеством.

Чего действительно хватало людям Пью, так это дождя и жары. У них были низкие и пологие пляжи, словно созданные для судоходства, и господство над важным морем. Все это было природным, «от богов» – которые, по словам туземцев, их ненавидели. Почти все, что у них имелось, проистекало из хороших погодных условий и плодородной земли, а эти люди были неблагодарны.

Вот о чем думал Рока вечером своего последнего дня отдыха – где-то за неделю до того, как они с Хеми собирались пустить воды Куби по «каменным ступеням» и навсегда изменить жизнь у реки.

Стиснув кулаки и погруженный в мысли, он мчался из города в свою комнату, чтобы поспать, когда с улицы послышался крик:

– Господин Рока! Сюда!

Юный краснолицый посыльный был вооружен длинным ножом и носил королевские цвета. Он вспотел, его голос охрип от бега.

– Король, – выдохнул он с расширенными зрачками. – Тебя вызывает король, прямо сейчас.

Рока взглянул на своих вездесущих телохранителей, затем на тревогу в глазах юнца, и на мгновение ощутил страх. На мгновение задумался, не сбежать ли ему, предположив, что монарх утратил терпение и теперь потребует от Роки вечной верности или предложит ему смерть.

А может, это делает свой ход Кикай. Она всегда не жаловала Року, и он знал: принцесса не забудет их прогулку в лодке и смерть кормчего, на месте которого могла быть она. Тогда Рока в ярости утратил контроль над своим братом, и ему было стыдно. Но теперь он ничего не мог поделать.

Он сделал глубокий вдох и принял решение. Если это Кикай, значит, таков его «жребий», и Рока его примет. Но он не уйдет втихаря. Он будет драться за свою жизнь, какой бы та ни была. Если он проиграет, значит, проиграет, ведь он знал, что однажды заплатит за все свои деяния. Возможно, это случится сейчас.

Он трусцой последовал за гвардейцем, в любом случае не уверенный, как доберется домой без королевского благословения. В своей Роще он встал посреди арсенала, и мертвецы облекли его в сталь.

ГЛАВА 29

Слуги в сопровождении взвинченных охранников провели Року через дворцовые ворота. Дворецкие и уборщики прятались в укромных местечках, и воздух звенел тишиной. Стояло «Хоту» – название для полулуния в календаре Пью – но уличных фонарей зажгли мало. Рока ощущал подвешенность, неподвижность момента, как прямо перед кровопролитием и угробленным будущим – обостренное чувство «сейчас».

– Сюда. – Тот самый гонец, который застал Року, бросился вверх по лестнице, перепрыгивая по две-три ступеньки зараз.

Рока последовал за ним, вспоминая, где тут выходы, и кто из стражей скорее всего на посту, и в какой руке они держат оружие. Он представил себе карту фальшивых комнат и туннелей Фарахи, чтобы использовать при необходимости, хотя и не видел их все лично. Он знал три вероятные смены караула этой ночью и помнил лицо каждого дежурного.

Вместе с посыльным он бежал трусцой по пустым залам Королевского Флигеля, невдалеке от места, где однажды прикончил наемных убийц. От Роки не ускользнуло осознание того, что уже несколько раз он чуть не погиб на этих островах, и он только гадал, будет ли этот раз последним.

Наконец его остановили у двери без опознавательных знаков с телохранителями по обеим сторонам. Рока спешил, так как это не означало, что Фарахи внутри – часто король оставлял своих гвардейцев охранять пустые помещения, и встреча с ним не обходилась без ухищрений и ложных следов. Но в этой комнате Рока услышал голоса.

Гонец постучал, затем попятился, словно испугавшись, а Рока схватил меч и щит в своей Роще.

Будь готов, брат. Внутри тесно, так что я дам тебе короткие кинжалы. Убивай быстро и не мешкай, нам нужно будет двигаться во время боя.

Дверь открылась, и Рока почти извлек нечто из ничего, приготовившись к ассасинам, предательству и смертельной схватке.

– Впусти его.

Голос Фарахи. Он прозвучал устало, и слова прозвучали невнятно.

Рока увидел, как над столом внутри комнаты сгрудились старые лекари в мантиях, перебирая стеклянные сосуды и негромко препираясь. В углу сидела, застыв, Кикай с аккуратно сложенной нетронутой стопкой бумаг на коленях и блуждающим, скорбным взглядом.

Фарахи опустился на колени рядом с кроватью в окружении ведер и флаконов. Он взял за руку свою наложницу, которая лежала неподвижно, закрыв глаза и учащенно дыша, с бледной и влажной кожей.

– Ее отравили, – сказал он, не сводя с нее глаз и гладя пальцами ее взмокшие волосы. – Мои целители говорят, что больше ничего нельзя сделать. – Его голос, звучащий в притихшей комнате словно эхо, был на удивление спокойным.

Уже без опаски Рока нырнул внутрь и встал на колени рядом с ними. В бледной коже Хали он увидел отражение своей матери, лежавшей на груде мехов. Он мягко спросил:

– Ты знаешь, как ее отравили?

Король покачал головой, улыбаясь, будто это смешно.

– Она была без чувств, когда я нашел ее. – Он махнул рукой в сторону пустого угла. – Там были разбитые тарелки. Должно быть, она уронила их, когда падала. – Он с некоторым усилием перевел взгляд на лицо Роки. – Хотел бы я, чтобы она выжила.

Рока ожидал чего-то близкого к угрозе, но взамен был поражен откровенным, нежным, даже смиренным взглядом. В глазах короля он увидел и нечто вроде безумия, ужас и ярость, скрытые под поверхностью, как магма, в ожидании, когда этот каменный человек даст трещину и высвободит свой огонь. Рока осознал, почему этот дворец похож на кладбище и почему на лицах у всех блестит пот.

– Моя мать была травницей, – сказал Рока, предвидя опасность ничуть не хуже трясущихся королевских врачей. – Но мне надо попытаться узнать способ действия этого яда, Фарахи. И обещать я ничего не могу.

Кикай почти прорычала:

– Твой питомец еще и целитель? Раз так, может статься, он и отравил ее, брат. Отошли его прочь.

Король наморщил свой широкий нос:

– Вон. Все вышли вон, кроме Роки.

Врачи мигом ретировались.

Кикай встала, разбросав бумаги; ее красивое лицо исказилось, крашенные в зеленый цвет ногти впились в ладони.

– Каждый должен за это заплатить. Все должны бояться нас больше, чем ненавидеть, больше всего на свете. Хали умирает, потому что мы были слишком мягкотелы. Сколько раз мне повторять это, брат? Сколько раз? Дай мне их наказать. Оранг-кайю. Наших вельмож. Острова. Всех.

Влажные глаза Фарахи моргнули.

– Не сейчас, Кикай.

– Не сейчас? Не сейчас? Если не сейчас, то когда, брат? Когда?

– Не сейчас! – Король вскочил на ноги, и Рока услышал, как за дверью бросились врассыпную слуги. – Так сильно ненавидишь наших подданных, сестра? Скольких трупов будет достаточно? Я думал, это прекратится. Тебе обязательно при каждом удобном случае сеять жестокость?

Ее глаза вспыхнули. Она приблизилась и встала перед королем, глядя снизу вверх ему в глаза. Она понизила голос, как сделал Рока, когда приставил нож к паху жрицы Кунлы:

– Возможно, их и ты возненавидишь, когда твоя драгоценная Хали умрет.

Зрачки короля полыхнули. Он стиснул пальцы в кулак, но тут же разжал. А затем хладнокровно нанес матроне Пью удар наотмашь.

Кикай едва вздрогнула.

– Да я бы умерла за тебя, брат. Что мне пара пощечин?

Выпрямив спину, она развернулась, пересекла комнату под стук сандалий по каменным плитам и закрыла за собой дверь.

В наступившей тишине Рока склонился над ложем Хали. Он пощупал пульс у нее на шее, затем приподнял ее веки, понюхал дыхание и заглянул ей в рот. Он не был толком уверен ни в том, что ей дали, ни в чем-то еще.

Она казалась очень похожей на старых воинов под воздействием «дурманной травки» – как будто неконтролируемо грезила, захваченная сновидением, пока ее тело увядало. Рока посмотрел на склянки, помеченные словами Пью – названиями чуждых растений и смесей, которые не знал и не понимал.

– Она беременна, – сказал отстраненно король, который снова сидел неподвижно, – если это имеет значение.

Рока сделал глубокий вдох. Он копался в материнском саду своей Рощи, а мертвецы приносили ступки, воду и стеклянную посуду, изготовленную за время его пребывания на островах. Он подозревал, что все это исчезнет, сгорит, если попадет в реальный мир. До сих пор он брал из Рощи только сталь и кожу – прочные вещи, сделанные из более крепкого материала, чем растения и зелья.

– Сейчас я попробую разбудить ее, Фарахи.

Он сказал это, потому что знал: у него нет иного выбора, кроме как попытаться. По мнению Роки, разбудить ее – это все, что можно было сделать с какой-либо вероятностью. На лице короля мелькнула надежда, когда он подался вперед.

– Она будет жить?

– Я не знаю. Но я открою ей глаза.

Мертвецы принялись за работу. Расположившись вокруг Роки они размалывали семена и коренья, предназначенные замедлять и облегчать смерть, успокаивать лихорадку и безумцев, а затем смешивали их с древесным углем.

Если Рока не ошибся, то, возможно, Хали удастся вернуть из неестественного сна. Ее сердцебиение замедлится, дыхание расслабится, и, вероятно, проснувшись, она сможет выпить воды, проблеваться и вывести токсин из своего нутра или крови. А возможно, ее сердце попросту остановится.

– Если спасешь ее, Рока, я дам тебе все, что захочешь. Все, что угодно. Клянусь.

Рока услышал дрожь в голосе монарха и сдержал усмешку брата. Он жалел, что не может избавиться от этого чувства, забыть слово «слабость» и всякое стремление злоупотребить ею. Только не с этим хорошим человеком, не с его другом.

– Я бы попытался в любом случае, – тихо сказал он, затем встал и подошел к столу врачей. Он делал вид, что смешивает зелья и нюхает растения, но в своей Роще он взял в руку готовую микстуру и закрыл глаза. Он представил, как она будет выглядеть в стране живых, каково будет ощущать ее в теплой ладони.

В его руке тотчас затрепетали жар и влага. В отличие от оружия и доспехов, флакон пролился в бытие, словно из дождя. Сначала росой, затем капельками, натекшими в ладонь, не расплескавшись и образовав стеклянный сосуд, который заполнился густой чернотой и закупорился тканью – именно так, как и представлял себе Рока.

Не отвлекаясь на раздумья об очередной невероятной вещи, он подошел к ложу Хали. Приподняв ее подбородок, он влил темную жидкость ей в рот и растирал ее горло, чтобы оно сжалось и сглотнуло.

Вместе король и Рока преклонили колени, словно в молитве, пока молодая женщина боролась за жизнь.

– Расскажи мне о своих детях, – попросил Рока, надеясь, что этот мужчина вспомнит, чем обладает.

Улыбка Фарахи коснулась его потускневших глаз.

– Славные мальчики. – Он посмотрел на живот Хали. – Тейну сейчас шесть. Он гоняется за своими наставниками с палкой. Выманивает у горничных все новые игрушки и учит своих братьев дурным привычкам.

Рока старательно изобразил улыбку. Он представил себе отцовство и братство – жизнь, где возможно что угодно «лишнее» и где сопротивление этому – доблесть.

– Рани и Ману серьезные и слишком похожи на отца. Они часами сидят и наблюдают за Тейном. – Фарахи подался вперед и взял Хали за руку. – Кейл… – Он засмеялся, и его глаза увлажнились. – Как его треклятая мать. Не хочет есть, не хочет спать. Он капризничает, пока не добьется своего, а это бывает всегда.

– Ухххм.

Голова Хали дернулась, глаза приоткрылись и заметались по комнате.

Рока моргнул и увидел свою мать, лежащую в мехах и зовущую его полузамерзшим ртом.

– Фара-че?

Король сжал ее руку, и его лицо преобразилось, как будто он и не испытывал все это время страх.

– Я здесь. Ты была отравлена, любовь моя. Нам нужно узнать, как.

Она повернула голову и застонала.

– Я не… Я выпила немного чая, наверно, я не знаю, Фара-че. Мой желудок.

При виде ее мучений лицо короля отвердело.

– Кто его принес, Хали? Где ты была?

– Приведи мне моего сына. – Ее глаза расширились, и она вцепилась в его руку.

На мгновение Фарахи застыл, затем его черствость испарилась. Он подскочил к двери и заорал, требуя Кейла и врачей.

Они принесли мальчика, закутанного и спящего, с волосенками длиннее, чем когда Рока видел его в прошлый раз. Младенческая пухлость пропала настолько, что стали заметны черты лица матери.

Пока врачи давали рвотные средства королевской наложнице, она порывалась обнять своего сына, который проснулся и заплакал, глядя на родителей. Улегшись отдохнуть, она позвала его по имени, взяла на руки и держала, временами мурлыча тихую, нежную песенку.

Король расхаживал туда-сюда, бушевал и торговался с духами и богами. Он грозил своим людям смертью, если они оплошают. Он был попеременно то властителем, то просто мужчиной, держа руку своей возлюбленной, или ее волосы, или ведра, когда ее рвало. Когда главный доктор сказал, что это не помогает – что «возможно, действия варвара сделали только хуже», Фарахи закричал.

Он швырнул мужчину на пол и стал избивать кулаками вопреки слабым протестам Хали. Казалось, это длилось вечно, и когда Фарахи повернулся обратно, на его содранных кулаках перемешалась и размазалась кровь. Он оставил избитого лежать без сознания. Взгляд Фарахи обещал худшее, гораздо худшее, словно эта вспышка насилия была всего лишь каплей в бескрайнем море.

– Кто это был? – вопросил он. И вновь Хали сказала, что не знает.

Кто в этом виноват? Рока сидел одиноко и молча в своем жалком сочувствии. Кто в этом виноват?

Вскоре Хали начало тошнить кровью, и король молил ее не умирать. Он велел унести ребенка, снова прогнал врачей и гладил ее волосы.

С момента начала Рока считал в уме капли воды, потому что знание было полезно, и возможно, в следующий раз он добьется большего.

Спустя еще менее сотни капель – вопреки мольбам и угрозам короля и заверениям Хали, что ей уже лучше – она снова заснула. И перестала дышать.

Возлюбленная короля умерла бледной и зловонной, в крови, поту и слезах. Всего несколько часов назад она была жива, молода и прекрасна. Это был факт, лишенный утешения, жалости или возможно, смысла. Но это было самым верным, что знал Рока.

Пошатываясь как пьяный, Фарахи отошел от кровати, а затем покинул комнату, не говоря ни слова.

Сидя в одиночестве, Рока смотрел на труп. Он подумал: Я мог бы убить ее и соорудить ей могилу. Она могла бы жить со мной в стране мертвых, и возможно, это лучше, чем ничего.

Но это решение он принимать был не вправе, и объяснению оно не поддавалось. Он запечатлел в своем разуме образ лица Хали, думая, что позже, наверное, воссоздаст ее красоту в изваянии, которое будет вечно стоять в стране мертвых. Он предвидел, что это не принесет покоя королю.

ГЛАВА 30

Слуги шарахались к дверям и стенам, уставившись в пол, когда мимо них мчалась Кикай.

У нее не было никакого плана, кроме смерти для первого, кто увидит расползающийся по ее щеке красный след от удара, будь то мужчина, женщина или ребенок. Ноги несли ее по пустым коридорам и лестницам, прочь от света, людей и особенно Фарахи.

Она спустилась в объятую ужасом тьму, где висели, потея, три невинные голые девушки.

– Растяни-ка их.

Ее новый мастер пыток подергал за веревки. Горничные Хали заплакали.

Кикай подняла железный прут с шипами. Она ударила самую младшую по ногам и собиралась нанести один удар, может быть два, но продолжала лупить. И вот раздались вопли и мольбы, и все три девчонки зарыдали так бессильно и жалобно.

– Заткнись. – Она схватила избиваемую девушку за густые, красивые волосы и сильно дернула вниз. – Хватит! – взвизгнула она и, отстранившись, продолжила наносить удары, перенеся их с длинных ног на стройные бока и руки, затем на плоский живот, еще не носивший ребенка, пока ступни девушки не окрасились кровью, а шипы не заблестели в свете факелов.

– Кто это сделал? – крикнула, тяжело дыша, Кикай. Ответить смогли только две девушки.

– Ради богов, ради богов, сударыня, мы не знаем. Мы не знаем! Мы любили госпожу Хали! Ради богов!

– И что вы делали, пока кто-то убивал вашу любимую хозяйку? – прошипела Кикай.

Они зарыдали, и она чуть не выбила им зубы. Самая старшая продолжила говорить:

– Она… должна была встретиться с королем. Мы грели ванну.

– А кто вам это велел?

– Она сама! Она велела нам!

Кикай зарычала и отшвырнула прут, зазвеневший на каменной плитке. Она вытерла руки о фартук палача и взяла зазубренный нож, предназначенный для распилки.

– Лучше придумай что-нибудь путное, да побыстрей. – Она приложила холодный металл плоской стороной к щеке и закрыла глаза. Открыв их снова, увидела, что лицо старшей девчонки исказилось какой-то смесью страха и сосредоточенности.

– Там был чайник, – тяжело выдохнула та, словно до нее только что дошло. – Мы не готовили чай, она не просила.

– Так откуда же он взялся? – Кикай подошла с клинком в руке и мягко опустила его на запястье девушки.

– Я не знаю. Ради богов, ради богов, я не знаю.

– Ты ничего толком не знаешь, так ведь?

– Нет, сударыня, ради богов. Не знаю.

Кикай убрала нож и бросила его обратно на безупречно чистый стол. Она вздохнула, обращаясь к палачу:

– Оставь их здесь. Может, я отпущу их, а может, прикончу и насажу их головы на колья. Посмотрим. – Она поднялась наверх из мрака, откуда ей вслед неслись мольбы о пощаде и новые жалкие всхлипы.

Очевидно, ответом был чайник. Она могла бы вернуться и рассказать докторам, но, несомненно, теперь это не имело значения. Как обычно, Кикай попыталась увидеть в трагедии позитив и сразу поняла, что смерть Хали была отчасти благом.

Да, от этой женщины была своя польза – она умела шептать нужные слова в те моменты, когда этого не могла сестра. Но она туманила суждения Фарахи и делала его слабым в тех аспектах, в каких ему надлежало быть сильным.

Кикай оглядела себя и увидела пятна засыхающей крови на платье и туфлях. В кои-то веки ей было плевать. Затененные стены и портреты королей Алаку проносились мимо нее в тусклом свете, пока ее ноги мчались сами собой, и ощущение ночного воздуха на коже вдохновляло ее двигаться, как ничто другое.

Надо ли ей начать убивать сегодня же ночью? Она не могла решить. Надо ли ей собрать слуг и стражу, разослав по городу длинные ножи для врагов семьи Алаку в их постелях?

Она могла бы убедить Фарахи завтра, как только достигнет результатов. Когда она заставит оранг-кайю рыдать и указывать пальцами на соседей и союзников, он, как обычно, согласится с ее методами.

Затем она остановилась у толстой потайной двери, сделанной в виде стеллажа. Отперев крашеный металлический замок, принцесса протиснулась внутрь, закрыла за собой дверь и в почти полной темноте двинулась дальше. Пахло застарелым потом.

– Лоа, Кикай.

Ей больше не нравилось, как ее любовник произносит ее имя – так фамильярно и бесстрашно.

Она избавилась от нижнего белья. Наощупь отыскала мужчину, толкнула на пол и, впиваясь губами в его уста, оседлала. Он был силен и опасен, и она знала, что может делать все это лишь потому, что ей позволяет он сам.

При этой мысли по ее спине пробежала дрожь. Кикай хотела, чтобы ее колени ободрались до крови о деревянный пол; хотела, чтобы ногти прокладывали дорожки в ее коже, а железные руки блуждали по ее плоти. Она сильно укусила его губу и запустила его руки себе под платье, потянувшись назад, чтобы схватить его за промежность. Она массировала, пока не довела его до готовности, затем приспустила ему штаны.

Она скакала на нем и царапала его лицо, удушающе хватала за шею и совала пальцы ему в рот, извиваясь и взбрыкивая. Достигнув наконец разрядки, она без единого слова встала и легла на маленькую койку у стены.

Он молча устроился рядом с ней. А уже в следующий момент раздвигал ей ноги, железной хваткой стискивая бедра.

Никогда раньше она не была с ним так агрессивна – так честна – ни разу не сняла маску беззащитной принцессы во время их встреч, которые были частыми и весьма приятными.

Вместо этого, завершая соблазнение, она была милой и нежной, лицедействуя больше для него, чем для себя. В прошлом она подчинялась его желаниям: двигалась так, как хотел он; смотрела ему в глаза, шептала и просила, чтобы он обнимал ее по ночам, как хотел он. Возможно, она «занималась любовью» на манер Хали с Фарахи.

Однако теперь Кикай стиснула зубы и схватила в охапку его волосы, повторяя в уме имена вельмож Пью, у которых она заберет детей.

Она заерзала и выгнулась в его объятиях, затем потянулась к полупустой бутылке вина, стоявшей, как она знала, на прикроватном столике, и, приложившись к горлышку, залпом отпила.

Ее шпионы знали распорядок, любимчиков, наставников и нянек. Всех детей нужно будет забрать сразу, пока не распространится молва и семьи не спрячут их. Но это осуществимо.

Без разницы, что Хали не представляла важности. Значение имело то, что она была частью семьи. Кикай поклялась всеми богами и духами, что каждый в Пью, невинный или виновный, мужчина и женщина, узнают, какова цена за смерть любого из Алаку.

Прошло время; принцесса дрожала, мокрая от пота. Она отстранила любовника, вконец обессиленная, и допила вино. Мысленно она перебирала всех своих агентов, прикидывая, сколько их потребуется и на скольких островах – ведь учитывая столь грандиозный план и риск, некоторые облажаются либо исчезнут, а другие дезертируют. Затраты для ее шпионской сети будут огромны.

Зажегся светильник, и Арун посмотрел ей в лицо сверху вниз.

– Что тебе нужно? – спросил он. Кикай увидела в нем некую помесь пирата с мастером чинга, любовника с защитником, жертвы с наркоманом.

– Я хочу, чтобы ты убил Року, – сказала она, опять обвиваясь вокруг него. И удивилась, увидев сопротивление в его глазах.

– Зачем тебе это нужно?

– Потому что он чудовище, и потому что он меня пугает.

Пират промолчал, пристальным взглядом изучая ее лицо. Затем его рука метнулась и схватила Кикай за волосы, потянув ее вниз, когда он снова взгромоздился на нее.

– Он должен тебя пугать. Как и я, принцесса.

Кикай почти вскрикнула, когда он овладел ею снова, резко, неистово, каждый толчок знаменовался шлепком плоти, отдающимся от каменных стен.

– Я знаю, кто ты есть, – сказал Арун много позже, смотря ей в глаза. – И все равно тебя хочу.

Она промолчала, но вновь изобразила нежность, водя кончиками пальцев по его длинной, худой, мускулистой спине, пока он отдыхал.

– Ты нужен мне, – сказала она позднее, в подходящий момент. – Больше я никому не могу доверять.

Арун улыбнулся и погладил пальцами ее щеку – мягко, словно ветерок Бато.

– Помни об этом, – прошептал он, стряхивая засохшую кровь с ее волос. Он достал из-под подушки незамеченный принцессой нож и бросил тот на пол.

Ее сердце забилось быстрее, и она поцеловала Аруна, более не уверенная, делает ли это ради него или ради себя. Если честно, ей было плевать.

Если этот опасный человек убьет Року – если он будет рыскать в тенях дворца и подчиняться ей, став ее глазами, ножом и железным кулаком, которые заставят людей исчезать и бояться, или будет умерщвлять детей по ее слову – что ж, она станет любой, какой он пожелает. Как ни крути, ей это нравилось.

ГЛАВА 31

Твердым шагом Фарахи вышел из спальни, зная, что позже велит запереть ее навсегда.

Так много будущего, подумал он, так много будущего исчезло в один миг.

Он чувствовал, что оно угасло как свеча при последнем вздохе остывшей наложницы, которой следовало стать женой, первой женой, быть рядом с ним в почете и уважении. Даясе в мыслях я не могу сказать «люблю». Спасибо за это тебе, отец.

Воспоминания об этой ночи уже преследовали его, словно каким-то образом им удалось затмить настоящее короля и восприятие им мира. Он еще никогда не видел столько крови, кроме своей собственной.

При этой мысли он развернулся и выплеснул содержимое желудка, но продолжил идти. Он захотел повидать сыновей, а потом осознал, что не может вспомнить, где они спят. Он засмеялся и вытер глаза.

– Что это за отец, неспособный найти своих детей в собственном доме? – обратился он к сумраку.

Дети Фарахи жили в той же опасности, что и он сам. Всю их короткую жизнь они были заточены в тени предательства, вечно перемещались и осторожничали, притворяясь, что это игра. Они были невинны, за исключением Тейна. Тейн уже раскусил этот обман и обманывал сам. Он будет лучшим королем, чем я, подумал Фарахи, если я проживу достаточно долго, чтобы увидеть его коронованным.

Даже охваченный горем, Фарахи не забывал оглядывать коридоры в поисках угроз. Слуги за ним не увязались, и теперь, в уединении, он заплакал. Он глубоко задышал и представил себе пляж с белым песком и костер.

Фарахи опустошил свой разум, как его учил Андо.

На какое-то время он преуспел, но вскоре уже не мог сосредоточиться – не в силах прогнать осознание того, что это был бы идеальный момент для нападения убийц. Он зарычал и, схватив с подставки возле себя глиняный горшок, швырнул тот вдребезги о стену.

– Могу я просто погоревать по-мужски одну ночь? – выкрикнул он. Снова вдохнув, король закрыл глаза и вспомнил те уроки – уроки, которые сотню раз спасли ему жизнь и спасали до сих пор.

«Лишь когда ты можешь действовать в настоящем, всегда думая о грядущем, ты будешь в безопасности, Фарахи. Таков путь королей», – сказал ему Андо.

Теперь казалось, это все было так давно… Они сидели, болтая ногами в соленой воде, практикуясь в сосредоточенности и трех сферах Пути – учась воображать будущее и все его варианты – видеть нити так ясно, что они казались реальными.

А тем временем свежие трупы старого главы семьи Алаку и всех его сыновей лежали на каком-то острове или плавали в море, и виной тому были враги, пираты или просто сильные волны.

Полмиллиона подданных Пью ждали в ошеломленной тишине. Полмиллиона ртов вопрошали: «Будет ли война?», пока мальчик – новый король – безуспешно пытаясь не поддаваться ужасу, оплакивал свою семью в монастыре, предназначенном для превращения мальчишек в мужчин, пока весь его мир наблюдал и строил козни.

«Кому я могу доверять?» – спросил он у Андо, мальчика-что-не-был-мальчиком – древнего существа, которое, по словам Мастера Ло, было духом или Богом и учило мудрецов и королей Алаку почти с незапамятных времен.

«Доверяй себе, доверяй собственным силам», – ответствовал Андо у озера Ланкона, положив руку на плечо Фарахи, пока монахи делали вид, что не смотрят.

Но Фарахи не был уверен, есть ли у него сильные стороны, кроме разве что терпения. Которое его отец всегда предпочитал звать «трусостью».

«Принц должен действовать, Фарахи. Никогда нет идеальных планов или безупречных знаний, но принц должен действовать так, будто все обстоит иначе».

Фарахи с ним не соглашался – ни тогда, ни сейчас. Всем его братьям нравилось «действовать» – бегать за девчонками или выбирать штудии, воспитателей и офицерские назначения, как псы ищут лучшие кости, покуда Фарахи ждал и наблюдал.

«Стал бы человек плыть без курса?» – хотел он поспорить. «Какова цель?» – недоумевал он, однако всегда стеснялся спросить.

«Задача короля – остаться в живых и зачать сыновей. А затем – держать этих сыновей в узде. А затем, если останется время, он может делать что-то полезное».

Разумеется, король адресовал эти слова наследнику, который украшал свою миску риса ложками на манер флажков, пока его братья хихикали, а Фарахи молча наблюдал за этой сценой.

Делать «что-то полезное» казалось отцу наименее важным; держать в узде сыновей – наиболее.

У Фарахи, самого младшего, было – вернее, было раньше – семеро братьев. У всех были жены и дети, а также должности на флоте и при дворе. Некоторые развлекались торговлей, другие путешествовали по миру в качестве дипломатов или самолично сражались на море лихими охотниками на пиратов, как отец в юности.

А затем, за один день, они умерли. Все они. Сгинули, будто камень в море.

Семеро принцев, их матери и сестры стали кормом для рыб, погибнув все вместе на одном корабле, потому что думали, что правят миром, и действовали без всякой опаски.

В то время Фарахи был холост. Не имел ни детей, ни деяний. Он предпочитал книги захватывающих историй и уроки стариков или послеполуденные часы на пляже со своими сестрами, наблюдающими, как ребятишки плещутся в волнах. Отец не уделял Фарахи времени и тем паче интереса.

«Толстый мальчик с повадками девчонки», – однажды услышал он слова отца в беседе с матерью. Фарахи ощутил ее стыд через дверь кабинета. Он притворился, что это не имело значения, но впоследствии спал с проститутками, чтобы доказать себе, что может быть мужчиной, и никогда больше не ел сверх меры.

И вот однажды его отец умер. Все, что вращало мир и было важно – и все, чем по словам людей он должен быть и что делать – исчезло. И оказалось, ничто из этого не было важным, как и предвидел Фарахи. Его братья тоже умерли. Как и его мать. И его сестры – за исключением той, которая ненавидела весь мир.

Пошатываясь, нынешний Фарахи прислонился к стене коридора и ругнулся, наткнувшись на сваленную в кучу грязную одежду. Одна только мысль о сестре иногда могла вывести его из равновесия.

Кикай «Чокнутая», называли ее шепотом придворные после этих смертей. На самом деле Фарахи знал, что это не так. Сестрой всегда владела ненависть.

Ее не сильно затронула гибель семьи. Она не убивалась из-за кончины старика-супруга, полезного лишь политически. Даже в детстве ее слова о всех, кто не принадлежал к семье, сочились ядом. Но стоило Кикай прийти к власти заодно с Фарахи, она наконец-то смогла оторваться по полной.

Во все те дни и ночи, когда Фарахи плакал и желал чего угодно, кроме того, что на него обрушилось, Кикай давала ему силы. Тоже избранная судьбой, она немедленно стала использовать свое обаяние, красоту и хитроумие, чтобы поддерживать брата и помогать упрочению его власти.

Слишком слабый в то время, Фарахи знал, что сейчас был бы мертв без нее. В те первые годы он никогда не спрашивал «зачем» и «почему» с началом ее эпохи террора. Вместо этого король дал добро адмиралам, кредиторам и лояльным оранг-кайя следовать ее приказам, как его собственным.

Где был пункт «обуздывай свою кровожадную сестру» в твоем перечне обязанностей короля, отец? Об этом ты упомянуть забыл?

Фарахи вздохнул и продолжил идти. Это были старые проблемы, старые тревоги. Хотя она нажила много врагов и засеяла острова недоверием, Кикай не была виновата в этой кровавой, страшной ночи. Виноват был Фарахи.

Хали мертва. Его любовь мертва. И она мертва из-за него.

Наконец Фарахи нашел дорогу в погреба – ноги в сандалиях ступали уверенно, хотя перед глазами все плыло от слез. Он прогнал с поста гвардейца, не встречаясь с ним взглядом, и спустился в прохладный, сырой погреб, где пахло деревом и вином. Высокие сводчатые стропила тянулись почти за пределы видимости, и во внушительном нагромождении бочек монарх наконец почувствовал себя в полном одиночестве. Он привалился к одному из пятисот или более бочонков, держа в обеих руках по кувшину, и стал пить.

Его отец был опасный алкаш. Фарахи доводилось видеть его перепады настроения и затуманенную память и осуждал его, поэтому сам впоследствии всегда избегал пьянства. Но не этой ночью. А возможно, больше никогда.

Он пил и пил без остановки, пока не вспотел и не начал плеваться. Прижимаясь лицом к холодным стенам и дергая себя за волосы, он бился головой о скошенные кромки.

– Мне жаль, Хали, – прошептал он в темноту.

Ему вспомнился их первый, еще неформальный, совместный вечер – ее лицо лучилось смехом, а тело было обтянуто шелками, демонстрируя фигуру, изваянную из юношеских грез. Она согласилась поужинать и ничего больше. И пришла она без сопровождающей, улыбчивая и безмятежная, как в тот день, когда он впервые увидел ее на территории дворца. Вне всяких сомнений, она ожидала ночь королевского шарма и последующее сватовство, пока ее отец ждет подписания официальных бумаг – королевская наложница, мать королевских детей!

Она была в восторге, как восторгалась бы практически любая женщина на островах. Но совсем другое дело – ее старик-отец.

Древний глава семьи Хали был скромным торговцем с единственным кораблем. Он сознавал, что не имеет ни власти, ни влияния, чтобы вторгаться в дела монарха, как только его единственная дочь покинет родительский дом. Хали, сокровище его глаз, была последним, что осталось от жены, умершей при родах, и всё, чем он мог защитить ее от интриг и двора – это сказать «нет».

И он бы так и сделал.

Все видения Фарахи показали ему это – разные способы, которыми он попытается убедить и потерпит неудачу, вне зависимости от подкупа или угрозы. Безусловно, она была лишь одной женщиной из многих, и поэтому он мог бы не связываться с нею и найти другую наложницу или проявить больше выдержки. Вместо этого он решил действовать, утратил терпение и забрал ее честь.

Полупьяная, жаждущая угодить, наивная и еще практически подросток, Хали уступила. Для Фарахи это было сродни умопомешательству – столкновение чувства с похотью, которое заставило его сорвать с нее платье, несмотря на слабый, испуганный протест. Он раздел ее прямо там, за обеденным столом.

Изумленные слуги в панике убежали. До этого момента их новый король, несмотря на молодость, был стойким. Вел себя чопорно и корректно, имея трех жен, с которыми делил постель редко и пристойно, в одной и той же позе, которая считалась оптимальной для зачатия детей. Эти слуги привыкли к монарху, который не пил, не делал ставок и не тискал служанок или дочек аристократов – не к мужчине, который брал простолюдинок без согласия.

Но в ту ночь он это сделал. Он придвинулся и поцеловал Хали, когда она назвала его красивым, смахнул с дюжину тарелок, разбившихся об пол, швырнул ее на стол и принялся лапать одежду.

«Не сейчас, – умоляла Хали, вытаращив глаза, явно слишком напуганная, чтобы сопротивляться королю. – Прошу, имей терпение, Фарахи!»

Терпение. Само это слово заставило его нырнуть с обрыва. «Принц должен действовать», – вспомнил он голос отца и тот неодобрительный взгляд. Король заглянул в будущее, как учил его Андо, что в молодости казалось еще проще, – и увидел, как теряет эту прекрасную женщину, потому что ничего не сделал, потому что имел терпение и поступил, как правильно. А может, это был просто предлог.

Наверное, он просто вдохнул аромат ее кожи и волос и увидел, как раздвинуты ее голые ноги. Наверное, он вообразил будущее, в котором она извивается на нем обнаженная, мокрая и ретивая, и не смог отвести взгляд. Он осознал: однажды она захочет его, и не так, как его жены или женщины, которым он платит. Возможно, он смешал то будущее с настоящим, сбросив ее исподнее и войдя, когда она сказала «нет», но из будущего он услышал только «да».

После этого он удерживал ее во дворце, и у ее отца не было выбора, кроме как согласиться и оформить их союз официально, дабы ее не осрамить.

В глубине души Фарахи знал, что изнасиловал ее той ночью – во всяком случае, был к тому близок. Они никогда не заговаривали об этом, и Хали улыбалась ему по утрам и каждую ночь оставалась в его постели без слез. Но он сделал это. Да, он это знал. И, поступив таким образом, он убил ее.

Простой, мудрый купец, которому хватило смелости отказать королю, получит еще одно монаршее письмо. Мрачное и запечатанное королевским воском, со все той же показной тактичностью, оно известит старика, что тот потерял свою дочь во второй раз.

То, что Фарахи любил ее и их сына, не имело никакого значения. Как не имело значения и то, что позднее, возможно, она полюбила Фарахи в ответ.

Хали умерла, потому что Фарахи был мужчиной и королем; она умерла, потому что он избрал действие, когда ему следовало подумать, и потому что он рискнул. Она жила в одной из версий будущего – идеальном будущем, где все планы Фарахи увенчались успехом и спасли его мир от смерти и безумия.

Но теперь она была мертва. И он оплакивал не только ее. Ибо это величайшее будущее умерло вместе с ней. Фарахи оплакивал и его.

* * *

Позднее, когда свет луны слился с лучами солнца и разбитые винные кувшины усеяли шлифованный деревянный пол, Фарахи встал.

Его рот казался покрытым сухой слизью; воздух был гнетущим и густым. По крайней мере, Фарахи почувствовал себя яснее, снова стал самим собой, невзирая на боль. Смерть Хали напомнила о себе, как вновь открывшийся свежий порез, но король выбрался по лестнице из погреба и протиснулся мимо телохранителей, которые нашли его и стояли на страже.

«Я выпила немного чая, Фара-че».

Горничные Хали были ей словно сестры. Дважды в год они гостили в ее семейном доме, когда она навещала отца. Она баловала их подарками, выходными и сотней других вещей, которые не следует делать для слуг. Фарахи знал: они бы никогда не предали ее.

Он знал это почти наверняка, даже без своих видений. Но он много раз видел, как Хали умирает. О да, он видел это и пытался предотвратить – и он знал, что причин для ее смертей очень мало.

Множество вариантов будущего сплелись воедино в сознании Фарахи, подобно нитям гигантского одеяла, удушая человека, которым он мечтал быть. Это делало его подозрительным, возможно, даже параноиком, ведь почти каждый мужчина и каждая женщина таили в сердце способность к предательству.

Он знал, что его жены частенько баловались послеполуденным чаем с фруктами, на который нередко приглашали наложницу. Несомненно, то был жест мира со стороны практичных женщин, от которых не укрылось, что их муж вновь обрел радость. Но он им никогда не доверял.

Все жены Фарахи состояли в политических браках. Это были дочери врагов или шатких союзников, которых ему нужно было превратить в надежных друзей, хотя бы на какое-то время. И эти женщины всегда хотели не его любви – хотя и приняли бы ее – а его влияния и благосклонности.

Он отказывал им и в том, и в другом, взамен держа их взаперти и выпуская подефилировать при дворе, когда необходимо, потому что все они были хитры и амбициозны, и ими требовалось управлять. Он подарил каждой по принцу, а затем оставил их ложа холодными и пустыми. Он знал, что все они на дух не переносят Хали.

Его шаги по залу ускорились, и он вынудил себя быть спокойным.

– За мной, – шипел он гвардейцам, проходя мимо. Те изумленно вздрагивали, обнаруживая, что их король бежит почти трусцой с покрасневшими глазами, а за ним множится отряд вооруженных людей.

Кура – королева и мать Тейна – невиновна. Ее сын был наследником, а ни один король островов не менял законы о престолонаследии. Есть у нее любовь и благосклонность или нет, ей нужно только подождать, и ее сын возвысится. Однажды, правильно устроив его браки, она будет королевой-матерью, внушающей всем страх, и обеспечит взлет своей почтенной семьи.

Но Синта и Туруа, младшие жены, были ревнивы и презираемы. Им никогда не стать истинными королевами и не получить официальных должностей. Их сыновьям не быть монархами, разве что в случае смерти Тейна – но Тейн вышел из утробы крепким и заорал, сразу потянувшись к груди, и ни разу в жизни не болел дольше недели.

Фарахи громыхал по дворцу, расшвыривая готовивших завтрак поваров и служанок, а за ним – не меньше двух десятков людей, крепко сжимающих руками ножны, готовых убивать, но не знающих, зачем и кого.

Он представил, как его Хали сидит с женщинами, чьи дети все вместе играют и спят. Он представил, как она бесстрашно прихлебывает свою смерть, пока ее убийца наблюдает за нею и втайне смеется. Мысленным взором он смотрел, как ее убийца выказывает беспокойство по поводу ее желудка, спрашивая о ребенке, растущем у нее в животе.

Фарахи сжал кулаки и ускорился. В единственной нити будущего он увидел свою виновную жену, растерянную и с затуманенными глазами, когда подступившие гвардейцы бросают ее в яму, чтобы она в страхе ждала наказания. Он увидел судебный процесс, опозоренную семью, сделки на стороне, чтобы спасти их честь, насколько это в его силах, и сохранить мир…

И вот он у двери Синты. Он ворвался внутрь и стаскивал ее с кровати, кричащую, запустив руки ей в волосы. Затем он схватил Туруа и привязал обеих к стульям в спальне с пустой колыбелью.

– Ради богов, ради богов, что случилось?! – кричали они. Своим молчанием он усугубил их страх. Солдаты с обнаженным оружием перекрыли зал снаружи, а король закрыл дверь.

– Одна из вас или обе убили Хали, – сказал он, разглядывая их лица. – Признайтесь в этом сейчас, или, клянусь моими сыновьями, вы умрете страдая.

Они с ужасом воззрились на супруга. Они плакали от этой «новости», отрицали, умоляли, заверяли в своей любви и преданности, да и как они могли убить Хали, когда даже не знали, что она умерла?

И тогда он спросил, какой им нравится чай.

Он велел своим гвардейцам подогреть чайник в комнате Хали и вылить его содержимое в глубокие фарфоровые кружки, предназначенные для воды. И, встретившись взглядом с Туруа, король узнал правду.

Она открыла рот, чтобы заговорить, но Фарахи пересек помещение и ударил ее по лицу полуприкрытой ладонью с такой силой, что опрокинул стул. Затем он оседлал и придавил ее, блокируя меняющиеся образы будущего в своем разуме, пока дочь царя кашляла, задыхалась и дрожала. Она умерла в его хватке, а ее сестра-жена плакала, как дитя.

Нетвердым шагом он вышел из комнаты, зная, что спровоцировал войну с королем Сайфэном и, возможно, со всей Мол-топью, и время не могло быть хуже. Фарахи знал, что отправит людей умирать, ибо вновь поступил как его отец и Кикай – словно кровожадный тиран, который творил, что ему вздумается, вместо того, чтобы жить по законам, которые сам же и установил.

Он также знал, что взял наложницу, в которой не нуждался – что он любил ее, когда не должен был, и убил в память о ней, хотя она попросила бы его так не делать.

Его гвардейцы забрали труп и, развязав невиновную жену, увели ее, оцепенелую, чтобы держать взаперти, покуда Фарахи не скажет иначе. Они не задавали ему вопросов. Больше нет – не после стольких лет его побед, его живучести, его преодоления трудностей в то время, когда каждый житель Пью говорил, что с Алаку покончено.

Он ненавидел себя за то, что сейчас ему в который раз понадобится помощь сестры. Ему понадобится убивать и лгать, чтобы другие могли жить, а после стать тем королем, каким он должен был быть с самого начала.

Такого короля он сам презирал бы – жесткого и беспощадного, который иногда игнорировал, но никогда не прощал – который судил всех и надзирал за всем, который не терпел ни лжи, ни насилия, кроме своих собственных, непреклонного, но справедливого. Если не справедливого, то хотя бы победоносного. Это была единственная версия Фарахи, которая могла спасти будущее.

Больше никакой любви, подумал он, сдерживая горе. Больше никаких благосклонностей, любований восходом солнца или надежд на лучшее. Надвигалось худшее, смерть Хали подтвердила это, и он должен выбрать меньшее зло.

Давным-давно Фарахи увидел два образа будущего для своего народа, каждое с тысячью нитей, ведущих к неминуемой гибели.

В первом являлся Наран. Эту смерть для Пью, медленную, но верную, можно было сделать терпимой благодаря капитуляции. Другая была гораздо хуже. Всю его жизнь это было почти загадкой – кошмарный лихорадочный сон с неведомыми иноземцами и темным небом, полным пепла.

Но теперь Фарахи знал: сбудется именно этот сон. Хотя, быть может, с этим все еще можно справиться.

Фарахи знал: в любом случае он должен объединить острова, несмотря на протесты. Он должен обрести союзников за морями, носящими его имя, на побережье и дальше. И возможно, лишь возможно, он должен принять странного гения, чья жизнь была такой пугающей и полной нитей – чей гобелен казался таким огромным и широченным, что мог обернуться вокруг мира и раздавить его. Или он мог бы стать ответом. Он мог бы спасти острова и даже больше, гораздо больше.

Что бы ни делал Фарахи, отныне многие умрут. А ведь он мог просто выбрать, чтобы это случилось в какой-нибудь другой раз – мог отвернуться от угрозы и притвориться, что ее не увидел, или же храбро с ней встретиться.

Фарахи увидел человека, в которого мог превратиться после смерти Хали. Он мог стать мрачным и замкнутым, позволив своей сестре править Шри-Коном железным кулаком до самого конца… Но ведь Андо пришел к нему, а не к ней. Судьба возложила эту ответственность на него, и его подданные нуждались в нем. Они заслуживали шанса. Фарахи перенесет горе, и они должны тоже.

В тот момент, проходя по тихим залам дворца своих предков, он отказался от всего, что делало людей людьми. Он стал королем, и только им – с целью, далеко превосходящей возможности одного человека и его мечты. Он наблюдал, как нити будущего изменяются, скручиваясь перед его мысленным взором, и наконец принял решение.

Завтра, подумал он, я закопаю в землю свою радость вместе с ее прекрасным трупом.

А затем найдет способ взять острова под контроль – но не так, как это делали все Алаку до него, «негласно» и сдержанно, ибо этого было недостаточно.

Фарахи объединит меньших королей и города-государства под своим знаменем официально, установив законы, которые будет приводить в исполнение железным кулаком, пока островитяне не научатся обуздывать свою порочность – пока они не станут хозяевами своих прекрасных островов и достойными своего благополучия. Достойными того, чтобы их судить.

Это будет холодная, бесконечная работа, смерть и опасность. Это потребует от великого короля встретиться лицом к лицу с варваром из мерзлой страны и попросить, чтобы он был измерен и взвешен. Но Фарахи это сделает. И лишь тогда народ Пью сможет выжить.

ГЛАВА 32

– Выпускай!

С самого высокого места на берегу Рока подал сигнал, и множество прорабов подхватили оклик. Повсюду вдоль временных водозаборов с озерцами воды Куби строители бросились выполнять приказ.

Первые бригады потянули за железные засовы и раздвинули деревянные створки, открывая водосбросы, которым предстояло устремиться обратно к реке. Едва это было сделано, вода взревела и принялась вырывать куски земли на своем пути к морю; перепачканные грязью трудяги ликующе бежали следом за нею, чтобы узреть свой триумф или, возможно, позор.

Сначала желоб переполнился, выплескивая воду наружу и вокруг «ступеней» дамбы. Но поток быстро убывал, и осадок закручивался перед падением спиралями, а затем стекал вниз, как и положено. Вскоре Куби уже двигалась по своему изначальному пути, протекая через постройку и новые стены по самым нижним краям, наиболее подверженным затоплению.

– Да чтоб всех богов трахнули в задницы. – Со смесью страха и недоверия в лице Хеми обхватил мозолистыми ладонями свою красную лысину. – Это на хрен работает! – Мужчины зааплодировали, а он вслепую потянулся, чтобы схватить Року за плечи, но достал ему только чуть выше поясницы.

– Ну разумеется. – Рока со спокойным лицом посмотрел вниз. Очень неспешно он позволил себе улыбку.

Хеми увидел ее и расхохотался во все горло, закончив кашлем, вызванным, несомненно, его пагубными привычками.

Это было забавно, потому что – несколько раз – они почти облажались.

Когда сухой сезон подошел к завершению, уровень вод в Пью снова поднялся. Люди прокладывали новые каналы, расширяли старые, ведя войну с половодьем – труд, от которого у всех работников трескались ладони и губы, а все взоры были устремлены на вздувшуюся поверхность.

– «Ну разумеется», говорит он! – собезьянничал Хеми и хлопнул в ладоши. – Я буду чудовищно богат! – объявил он более громко, чем следовало.

– Ты уже богат, архитектор.

– Что ж, я стану богаче! – Тревога Хеми утекла вслед высвобожденной реке, и Рока беспричинно улыбнулся. Он был рад, что не дал Букаягу убить мужика.

За месяцы усилий он сделал вывод, что Хеми неплохой руководитель, который относится к своим работникам с заботой. Строители гибли и всегда будут гибнуть на работе, но Хеми был человеком, который пытался предотвращать такое и платил по-честному. Когда ему все же случалось кого-то терять, он часто заботился о вдовах и детях, иногда выплачивая приданое новым мужьям или пуская целые семейства жить в его домах. Он даже женился на вдове бывшего прораба, потому что она была старой, некрасивой и с пятью детьми. Всех он баловал как своих родных.

– По крайности, на Юге река теперь не должна разливаться. – Рока глядел на воду, вспыхивающую белизной от воздуха, двигаясь через воплощенную им дамбу. – Но нам следует построить еще одну плотину поменьше, дальше вверх по течению и, возможно, водосбросы к Северу. После этого… – Он повел плечами, затем заметил, что Хеми таращится на него.

– Ты гребаный безумец, дикарь, ты это знаешь? – Хеми снова кашлянул и наклонился, упершись руками в колени, как будто устал. Он мотнул головой и выпрямился. – Позволь-ка мне сперва купить тебе напиток, а после мы продолжим изменять мир. Может, и пару напитков, а? – Он высоко поднял руку, чтобы мужчины могли видеть, и объявил, перекрикивая рев потока: – Зарплата за две недели, парни! А нынче вечером – кутеж! – Его работники одобрительно завопили и разнесли новость среди товарищей. – За счет гребаного короля! – добавил Хеми, смеясь с неподдельным удовольствием. Рока кивнул, но не разделял его настрой.

Теперь, когда он закончил проект, ему предстоит столкнуться с Фарахи, и невысказанное станет явным. Ему не разрешат уйти.

После смерти Хали король больше с ним не встречался. Каждый день Рока трудился вместе с Хеми и его людьми, а затем возвращался во дворец. По крайней мере, он снова мог общаться с наставниками, а в посещении библиотеки ему не отказывали никогда, поэтому каждый вечер он проводил, изучая столько, сколько мог.

Но Фарахи был практичным человеком и могущественным королем, и когда он увидит ценность плотины, то не расстанется просто так со своим новым слугой. Рока попросит уйти, а Фарахи найдет какой-нибудь предлог для отказа.

«Подожди до окончания войны» казался самым вероятным, поскольку с рассвета до вечера все жители острова, казалось, только и шептались о ее приближении.

«Фарахи убил свою жену, дочь другого царя, голыми руками! – теперь говорили они. – А еще он убил свою наложницу!», и соглашались, что это был какой-то «нечестивый ритуал». Рока не утруждал себя их поправлять.

Казалось, теперь не только Трунги, но и правители «Мол-топи» разозлились, нарушали договоры и забили на судебные повестки. «Пираты» нападали на торговцев Шри-Кона или похищали, убивали их, отравляли их колодцы. Все острова охватило страдание.

Похоже, у Трунга имелось много союзников, которые ненавидели господство Алаку. Хеми даже шептался о «Триумверате» – разделении власти между тремя второстепенными королями, хотя никто, казалось, не пришел к согласию о том, кто же был третьим.

Как бы то ни было, складывалось впечатление, что Фарахи теряет контроль. Даже строители подчас бормотали в свои стаканы, что, наверное, королем все-таки должен стать один из Трунгов – что, возможно, «убийца родни, призывающий демонов», прогневал богов и в конечном итоге погубит Пью.

Рока воздержался от замечания, что если действительно разразится жестокая война, то первыми будут призваны они и их сыновья.

* * *

Тем вечером в кабаке для работяг Рока выпил по три порции рома на каждую порцию Хеми. Как обычно, он сидел, опираясь на стол, чтобы дешевый стул не развалился под его весом. Он опрокидывал стаканы двумя пальцами, игнорируя пристальные взгляды местных, не бывших строителями, и запахи такого количества полуголых, потных тел.

– Мои жены убьют меня раньше армии Трунга, вот увидишь.

Выпивая, Хеми дымил словно зимний камин, и толстые бумажные скрутки табака окрашивали его пальцы в желтый. Да и болтал в основном тоже он.

– Давай переселимся на континент! Ха! – Он скорчил гримасу и повысил тон голоса до глумливого, плаксивого визга, затем повозил локтями по мокрому столу. – Женщины, Рока, – он воздел палец, чтоб лучше донести свою мудрость, – женщины как дети, дружище. Всё им надо срочно. Всё им надо сейчас.

Рока кивнул и опрокинул в себя еще один стакан из своей коллекции. Он подумал о своей матери, долгие годы страдавшей, о ее странствии через мерзлую пустошь в одиночестве, не считая младенца, и все это ради того, чтобы защитить будущее ценой ее собственной жизни и счастья.

Он указал на дверь, что означало, что ему нужно отлить, затем встал и пробрался наружу зигзагом, стараясь никого не раздавить.

Он петлял по аллее, ночной воздух приятно холодил кожу после душного кабака. Рока стал одеваться на островной манер и носил только шорты и сандалии, а иногда шелковую рубаху, чтоб защититься от солнца, но не этим вечером. Он протопал по грязному песку и прислонился плечом к дереву, на котором круглый год росли огромные плоды.

«Интересно, прижилось бы оно в Аскоме?» – подумал Рока. Или зима лишит его жизни, как и многое другое?

Отсюда было недалеко до пляжа. Рока обозревал воды рая, размышляя, не стоит ли ему просто побыть какое-то время возле Фарахи. Рока был молод, и у него было время. Благодаря плотине он мог бы вернуть доверие и внимание монарха – возможно, возобновить с ним игры и беседы.

Эта мысль грозила разбудить Букаяга. Она очень уж смахивала на принятие и могла привести к наихудшему виду предательства. Его мать не избрала легкий путь. Как ее предки и предки тех предков, она отдала всё. И при всех его недостатках, при всех его желаниях Рока – единственный человек в целом мире, который знал правду о Вишан. Это наделяло его ответственностью.

«Помните нас», шептали они из могилы – храбрые мужчины и женщины, без которых его бы не существовало – выжившие, бежавшие от завоевателей в чужое море и ледяной ад.

Рока посмотрел на свои руку и ногу с отсутствующими пальцами и задался вопросом, чего еще он должен лишиться ради цели своей матери. Что еще он должен претерпеть и пожертвовать, и почему он один должен нести бремя истории?

Он моргнул и ощутил покалывание на шее. От выпитого рома зрение его тела утратило четкость, но в своей Роще он был трезв и схватился за оружие. Он согнул ноги и туловище, готовый нанести удар, и почувствовал, как встрепенулся воздух, когда мимо его плеча пролетел нож и вонзился в дерево.

– Ты мертв, – произнес тихий голос из теней.

Рока посмотрел на длину и острие клинка и сильно усомнился в этом. Но улыбнулся.

– Лоа, пират. – Он медленно развернулся, думая, что в самом деле было бы, наверное, разумно убить этого опасного типа. – Как там твоя принцесса?

Арун фыркнул. Он был одет в свои черные шелка, хотя оставил лицо открытым. На его бедре торчали рукоятки ножей.

– Ты спас мне жизнь, мой друг. Считай, долг оплачен. Кикай хотела твою голову.

Рока вздохнул, в общем-то не удивленный.

– Ты знаешь, что она из себя представляет, пират?

– Такая же, как мы с тобой, дикарь.

Букаяг ощетинился из-за того, что его с чем-то сравнивают, но Рока списал это на высокомерие. Так или иначе, он знал: Арун неправ. Вместе с братом он шагнул вперед и выгнул их общую шею.

– Нет, не такая же, пират. Мы можем быть монстрами. Но у твоей принцессы нет выбора.

Глаза экс-монаха сузились. Он отступил назад и почти прорычал:

– Да что ты знаешь? Не говори о ней.

Рока улыбнулся его тону – ведь тот был пустым и отчаянным.

– Я знаю много такого, чего мне знать не следует. Я знаю, что Фарахи никогда бы не причинил ей вреда, и что они тебя обманывают. Я знаю, что она любит только его в целом мире, а ты просто ее питомец. – Он выплюнул последнее слово, и лицо монаха исказилось, но его глаза выдали правду.

– Я беру от нее, что хочу.

– Так вот почему ты вызволил меня, пират? – Рока – или, может, Букаяг – снова шагнул вперед. – Все твои усилия соблазнить принцессу? Быть ее игрушкой? Это предел твоих амбиций?

Эти слова пронзали его собственную грудь, звеня в его ушах. А это место – предел моих?

– Нет.

Голос Аруна теперь звучал глухо, его протест был таким знакомым.

Рока вздохнул и устремил свой разум в будущее, увидев свою встречу с Фарахи, а затем дикий и кровавый побег из Пью. Он угонит корабль и проложит путь через море к свободе, это было достаточно ясно. Но это далеко не всё. Ему предстояло сочинить новую легенду, завоевать или, может быть, объединить страну пепла, а затем и острова…

– Давай со мной, – сказал он, внимательно наблюдая, пока говорил, отмечая каждую черточку, искру и судорогу в лице «призрака». – Давай со мной, пират, и однажды ты будешь обладать Кикай. А после и всем остальным, чем пожелаешь, потому что однажды ты станешь большим вельможей. Возможно, даже королем.

Монах уставился Роке в глаза, слегка дернувшись, как рыба, пытающаяся сорваться с крючка. Рока увидел беспредельную алчность, не сдерживаемую реальностью, и осознал, что может повелевать этим человеком без пыток, требовавшихся когда-то Эгилю. Арун был парень дальновидный.

Без сомнения, он составит собственные планы и попытается обратить всё в свою пользу. Этого следовало ожидать. Он был неспособен иметь никакого представления, никакого намека на будущее и на волну грядущих перемен.

– Как? – спросил бывший мастер чинга, словно просто любопытствуя – словно притворялся, что не верит и ему все равно.

Рока улыбнулся.

Он рассказал ему про свой народ, по крайней мере отчасти – про великих воинов за морем, готовых обрушиться на более слабые народы и предъявить свои права. Он рассказал ему про толстобрюхих похитителей в доме на острове Трунга, которые понадобятся в первую очередь.

– Помоги мне сбежать, пират, как ты однажды сделал в темнице Трунга. Я соберу армию чудовищ на моей родине, и вместе мы изменим это место навсегда.

ГЛАВА 33

Рока опустился на колени перед Фарахи, надеясь, что делает это в последний раз. Они находились в огромном зале для официальных аудиенций – в том же самом помещении, где вершился суд. Голубой ковер простирался от дверного проема до трона; колонны из почти чистого, но непрозрачного камня тянулись вдоль прохода с обеих сторон, и Рока ждал слева от короля, когда его позовут.

Рядом с ним встал на колени Хеми. Справа от Фарахи, как обычно, сидела Кикай: брат и сестра были в полном королевском облачении цветов Просветленного и Алаку – сине-зеленого и серебристого. Двух оставшихся жен нигде не было видно.

Многие гости сидели по бокам позади на скамьях с высокими спинками и бархатными подушками. Это были мелкие вельможи, чиновники Фарахи, оранг-кайя, а также их потомство.

Слуги выдали Роке нарядную одежду цветов Алаку из дорогих шелков, расшитых круговыми узорами, обозначающими его как вассала трона. Она была огромной и пришлась ему как раз впору.

Охранники сопроводили его сюда из дворца, и прежде чем Рока вошел, его научили, как себя вести: «Один раз поклонись королю и один раз сестре. Жди, когда позовут. Не отрывай глаз от пола».

Сначала он ждал вызова снаружи за дверью, не представляя, что же сейчас произойдет, но рассчитывая на скромную награду и новую должность, которая станет вежливым лишением свободы. Пока он стоял и наблюдал у бокового входа, к нему подошел один из посыльных Фарахи и зашептал ему на ухо.

«Король предлагает тебе место при дворе, – сказал он. – Ты можешь взять землю и поместье, взять невест и наложниц из женщин Пью. Тебе предоставят щедрый доход, а также время и ресурсы для реализации твоих собственных проектов и еженедельные встречи с королем. Ты на это согласен?»

Это было гораздо щедрее, чем ожидал Рока. Он чуть было не спросил, каковы условия отказа, но, разумеется, прекрасно это знал. Человек должен всегда иметь выбор, подумал он с иронией. И взамен с кивком ответил:

– Поблагодари короля за его предложение. Конечно, я согласен.

Слуга кивнул и низко поклонился с весьма довольным видом оттого, что сообщит своему господину хорошую новость.

Затем Року и других слуг и гостей позвали внутрь, и теперь он стоял на коленях в судебном зале. Других людей тоже чествовали.

Краснолицые юноши принимали похвалы и поцелуи в щеки от Кикай, затем повышения по службе и металлические амулеты от короля. Седовласые мужчины с прямыми спинами и безупречными поклонами добавляли еще больше трофеев к своим увешанным наградами пальто. Всех их называли «Охотниками на пиратов», но Рока предположил, что на самом деле правильнее говорить «победители в стычках с вражескими флотилиями».

Мероприятие заняло целую вечность. Пока островитяне демонстрировали свой помпезный церемониал, в проходах подавали богатые яства и напитки, а музыканты и огненные плясуны всех развлекали, Рока работал в своей Роще.

– А теперь к повелителям дерева и камня. – Фарахи повысил голос и улыбнулся. Он поманил Року и Хеми ближе к ковру. – Главный строитель Хеми Каримский и его иноземный протеже – приветствую, наши укротители Куби!

Присутствующие вежливо захлопали, глазея и перешептываясь, когда Рока встал. Конечно, теперь все они знали о нем, ведь он работал в открытую. Но он предположил, что видеть его персону воочию – это совсем другое дело.

Несколько шагов вперед от места ожидания показались ему долгими и неловкими, а шелк шуршал о его тело, как женское платье. Рока поклонился, как было велено, затем торжественно опустился на колени перед королем. Приподняв глаза, он увидел дружескую ухмылку Хеми.

– Как вознаградить таких смелых людей? – Король оглядел зал, словно ожидая услышать ответ.

– Мы смиренные слуги, – сказал Хеми, опустив глаза к плиткам пола, – никакой награды не требуется.

Фарахи проигнорировал сей ответ и махнул рукой слугам, ожидавшим у его помоста.

– Для мастера – новый промысел в доверительное управление и обложение налогом в пользу короны.

Вперед выскочил пожилой дворецкий и вручил некие бумаги – как предположил Рока, грамоту на какой-то судоходный маршрут. Зрители без энтузиазма захлопали, а Хеми поклонился и принял награду.

– Подмастерью-иноземцу… – Фарахи выдержал паузу. Молчание затянулось, пока Рока не поднял голову, чтобы встретиться с ним взглядом, и увидел на его губах лукавый изгиб, который хорошо знал – то был финальный жест перед тем, как сокрушить оппонента хитрой стратегией и закончить партию в чахэн. – Нашему другу и союзнику – нашему гостю из-за моря, который любит свой народ и скучает по нему. – Глаза короля засияли, и Рока был удивлен, видя, быть может, настоящую эмоцию. – Тебе, – молвил король, – я дарю корабль, экипаж и это серебро. Плыви домой с моим благословением и моей вечной дружбой. Надеюсь, ты скоро к нам вернешься.

Два гвардейца, пошатываясь, вынесли на помост большой деревянный сундук. Один из них откинул крышку, и толпа ахнула. Рока не мог сказать, у кого глаза стали шире – у Хеми или у Кикай. Он взглянул на несомненно крупную сумму, и его сознание понеслось вскачь.

Здесь, на островах, людям чаще всего платили золотом, а не серебром. Но сородичи Роки так не делали. В Аскоме не было золота, Рока говорил об этом королю. Он решил, что Фарахи шлет сообщение. Он платил монетами, которые можно будет потратить в стране пепла. Ему нужны наемники.

Какое-то мгновение Рока все еще не понимал обмана. Фарахи мог бы высказать это открыто и наедине. Зачем предъявлять это двору и делать другое предложение до того, как впустить Року в зал? В самом деле, почему бы самому не отправить делегацию в Аском, а Року – «сопровождающим» в роли толмача?

Он посмотрел на грустную улыбку Фарахи и не увидел никаких ответов. Его разум лихорадочно работал, пытаясь постичь извилистые мысли хитроумного островного короля. Он взглянул на гораздо более открытую Кикай, увидел нарастающую ярость и начал понимать.

У негласной начальницы разведки Шри-Кона повсюду были глаза и уши. Не было никаких сомнений: в ссорах брата и сестры Рока играл заметную роль.

Внезапно многие месяцы, наполненные чувством покинутости, начали обретать смысл. Фарахи намеренно игнорировал его, чтобы умиротворить сестру.

Но теперь – теперь он публично удостоил Року чести, дабы показать свои истинные намерения. Давая корабль и серебро, Фарахи просил помощи в борьбе со своими врагами, полностью платя вперед и позволяя Роке уплыть. Он полагался только на их дружбу.

Это казалось безумным. Даже глупым. Но Фарахи не был глуп.

Будущее извивалось и дергало за свои цепи в разуме Роки. Смерть и кровь, которые он считал неизбежными, превратились в воздух и исчезли. Фарахи позволит ему вернуться с миром и с богатством. Он еще никогда не лгал. Его слова не были пустыми.

Вдруг и его предложения помощи – тоже? Вдруг благодаря власти великого короля можно будет доставлять в Аском новые злаки со всего мира и пробовать выращивать их в его почве, распространяя земледелие дальше к Югу? Вдруг можно будет даже завезти почву и изменить или улучшить саму местность? Рока увидел незамерзающие колодцы и акведуки, в которых под землей плещется чистая вода; он увидел ровные каменные дороги и толстостенные дома, заполненные здоровыми семьями. Он увидел детей, даже мальчиков, которые без страха учились читать книги Пью. В его Роще у него из глаз текли слезы.

С помощью Фарахи это было возможным. Островные богатства и строителей можно было бы переправить через море, чтобы помочь людям Роки. Король острова был в душе торговцем, а мужчины и женщины пепла умели торговать. Воины-аскоми могли бы помочь обезопасить трон Алаку. Они давали бы островитянам железо, соль и древесину в обмен на еду и другую провизию. Этого будет недостаточно – не тот финал, которого заслуживали Вишан – однако это станет началом.

Он хороший человек, брат. Он могущественный. Если он поможет нам, если он в самом деле поможет, нам не придется заливать его мир кровью.

– Благодарю тебя, великий король. Я… – Рока боролся с эмоциями даже в стране живых. – Я обещаю… мой народ не забудет твою доброту. Я ее не забуду. – При этих словах он посмотрел Фарахи в глаза и обнаружил, что улыбка не была вымученной.

В своей Роще он направился к строящейся копии тренировочного зала мастера Ло. Он в точности воспроизвел руны, чтобы истолковать и завершить историю своего народа. И теперь он перечитывал их – обреченные Вишан, гонимые и истребленные узурпаторами.

Помните нас, просили они, но и только. Они не просили «отомстите». Они не просили «уничтожьте потомство наших завоевателей». Помните нас.

Мертвецы беззвучно произнесли эти слова, и Рока услышал ту же мольбу на застывшем лице статуи Бэйлы и, возможно, в памяти всех живых существ.

Он встал и, схватив сундук, поднял его одной рукой; двое гвардейцев изумленно таращились. Он подмигнул Хеми и посмотрел на Кикай с ее полным ненависти взглядом. Он подумал о Кунле и хальбронских мамашах, Законовещателе Бодиль и семье, что отвергла его. Теперь все это не имело значения.

В конечном счете, слова и чувства улетучивались как водяной пар, и оставались только поступки. Только действия.

Он низко поклонился Фарахи и без аплодисментов покинул зал. На выходе он обнаружил, что у двери ожидает новый слуга в штатском.

– Корабль уже подготовлен, господин Рока. Экипаж и капитан в сборе. Вы должны отправляться немедленно.

Рока покачал головой, думая о том, как играл с Фарахи в чахэн. Король действовал в спешке, потому что боялся, что Кикай попытается убить Року, пока тот еще здесь. Он действовал сейчас, чтобы стало слишком поздно, на шаг опережая и Кикай, и Року. Смышленый ублюдок.

Вместе со слугой Рока прошел по залам дворца, через внутренний двор, не остановившись даже у своей комнаты, затем к повозке, запряженной гвардейцами в одежде королевских цветов.

Он взглянул на небо и раскачивающиеся пальмы; ветер усилился и даже по большей части дул в нужном направлении. Он чуть не рассмеялся. Этот мужик перехитрит и небеса?

О пляж разбивались порывистые волны, серое небо над ним закрывало солнце. Многие лодки пришвартовались вдоль побережья в ожидании более благоприятной погоды, но рыбаки как ни в чем не бывало подпрыгивали в своих крохотных суденышках.

Королевский слуга отвел Року на торговый кораблик средних размеров с двумя парусами. Рока знал, что островитяне называли такие посудины «хлам», что вовсе не указывало на их качество, а скорее означало когда-то «кот». Рока предположил, что это слово переводилось «изящный» и «быстрый», но так или иначе, форма корпуса была почти подковообразной, а подобные крыльям летучих мышей паруса были оснащены рейками, отчего могли выдвигаться вперед за мачту. Кораблик был предназначен для открытого моря и сильных ветров. Он был крепким и прочным. Он был идеальным.

Молодой мускулистый моряк встал навытяжку возле причала:

– У нас запасов на месяц, сударь. Мы отчалим по вашей команде. – Он вынул из кожаного футляра пергамент и развернул, заслоняя тот от ветра своим телом. Там перечислялись звания и имена десяти членов экипажа, содержимое и характеристики судна.

– Капитан Квал, не так ли?

Рока изучил свиток, затем парня, и ему понравилось то, что он увидел.

– Да, сударь.

– Хорошо. Веди нас на Юг, капитан. Потребуется одна остановка. Это будет непросто.

Юноша поклонился с отточенной легкостью, но поморщился, выпрямляясь.

– На борту есть еще один человек, сударь. Некто мастер Эка, присланный королем «неофициально».

Рока со вздохом кивнул. В своей Роще он приготовил нож. Видно, Кикай все же как-то сумела поместить на борт одного из своих людей – без сомнения, чтобы убить Року при первой же возможности. Значит, с ним придется разобраться.

Рока бросил сундук – двое подхвативших тот матросов согнулись пополам – и шагнул по сходням на палубу.

– Он в каюте! – крикнул Квал, указав головой в сторону единственного укрытия не внутри корпуса. Затем он громким, сержантским голосом пролаял приказы матросам отвязать и поднять паруса.

Рока остановился и приготовился к насилию, положив ладонь на шпингалет. В некотором смысле, подумалось ему, было бы почти комично умереть сейчас. Ведь он был так близко к свободе и новой жизни, и столько знаний и замыслов исчезло бы в одно мгновение.

Букаяг едва не зарычал от этой идеи, и братья вошли внутрь.

* * *

– Лоа, дикарь.

Мгновение поглядев на мужчину, Рока фыркнул. «Эка» расположился за столиком, держа в руках бутылку рома. Сидел он лицом к двери на одном из двух стульев – единственных предметов мебели в этом закутке, помимо койки.

– Лоа, пират.

Рока уселся на стул с дополнительными ножками и длинной спинкой, явно сделанный специально для него. Его «друг» – а может, враг – теперь выглядел точь-в-точь как моряк: штанины и рукава подвязаны на коленях и локтях; ноги босые; поджарая и безволосая, покрытая мышцами грудь обнажена.

Ну и кому ты служишь сегодня, мастер «Эка»?

Арун отхлебнул из бутылки, затем предложил ее Роке.

– Себе самому, как всегда. И тому, кто больше заплатит, коим в данный момент являешься ты. Или, может, Фарахи. Честно говоря, сложно вести учет.

Рока встретился взглядом с этим типом, поискал в нем слабость или обман и нашел и то, и другое – и ни того, ни другого. Он ухмыльнулся, решив, что в конце концов это самый лучший и честный ответ, на который он мог надеяться.

– Годится. – Он запрокинул бутыль, но заткнул ее горло языком. Арун засмеялся.

– Ты же видел, как я пил, дружище. В ней не может быть яда.

– Может, он на тебя не действует. – Рока следил за мужчиной, все так же готовый убивать. – Или у тебя может быть противоядие, или еще какая хитрость чинга. Не стоило мне даже трогать ее. – Он вернул бутыль обратно.

– Больше рома для меня. – Арун схватил ее и сделал большой глоток, шевеля бровями. – Это будет долгое плавание, раз ты не доверяешь мне, дикарь.

Рока кивнул. В этом их мнения совпадали. Возможно, плавание будет долгим при любом раскладе.

– Доверие заслуживается, пират. Оно требует действий. Мы направимся в Халин. Там ты поплаваешь в темноте, найдешь и заберешь того, кто когда-то заточил меня в тюрьму, и в темноте вернешься. Он должен быть живым. Полагаю, у него будет охрана. Сделай это, и я буду тебе доверять.

Арун прочистил горло и сделал еще глоток, затем сунул руку в карман штанов. От этого движения Букаяг едва не схватил стол, чтоб размозжить Аруну череп, но пират извлек только бумагу и табак.

– Как скажешь. – Пират начал сворачивать сигару и говорил, не поднимая глаз: – Доверие. И одна невеста из Аскома, когда придет время. – Он ухмыльнулся уголком рта. – Если, конечно, они не все похожи на тебя. – Он закончил самокрутку и поморщился, как видно, осознав, что не сможет ее зажечь.

В ответ на эту просьбу Рока заморгал и чуть не расхохотался. Он подумывал объяснить, что на его родине мужчины не торгуются за женщин – что только женщины выбирают себе партнеров, и даже это дело непростое. Но он представил, как дебелая матрона-Южанка стискивает Аруна своими бедрами, и улыбнулся.

– Отлично. Мое доверие и одна невеста из Аскома. Согласен.

Он протянул руку и медленно взял у Аруна сигару, затем достал из своей Рощи заранее приготовленный нож из голубой стали.

В воздухе зашипели искры и подожгли бумагу; поднеся один ее кончик к губам, Рока затянулся и выдохнул дым. Он положил сигару и клинок на стол и посмотрел в округлившиеся глаза пирата.

– Впредь, «Эка», я бы запоминал тех, с кем заключаю сделки. И я был бы предельно осторожен.

С этими словами он выпрямился, отметив, что его «друг» застыл и его глаза и лицо неподвижны, как водная гладь Ланконы. Рока мимолетно улыбнулся, оскалив зубы, и позволил этому парню увидеть глаза своего брата – дикого, безумного существа, которое помнило каждый удар каждой ладони в храме Бато – и захотел только одного: выхватить меч-из-Рощи, завопить от жажды крови и убийства и разорвать монаха на кусочки.

Затем он моргнул, вернул контроль над собой и снова стал человеком. Он открыл дверь, намереваясь осмотреть корабль, и бросил через плечо:

– Оставь клинок себе. Он будет для тебя напоминанием.

ГЛАВА 34

СПУСТЯ ДВА ДНЯ НА МОРЕ

В лунном свете, под легким дождем Рока покачивался на палубе своего корабля. Перед ним стоял на четвереньках его бывший пленитель – дрожащий, пыхтящий и насквозь промокший.

– Лоа, Вымя.

Капитан Квал и его люди расположились около них полукольцом, держа гарпуны. Арун сорвал с себя мокрую одежду и обмяк в изнеможении. Услышав придуманное Рокой прозвище, все улыбнулись.

– Что… кто… – Жирный, приземистый пират наконец поднял глаза и застыл. – Я… я… – Его кожа стала такой же бледной, как у Роки, когда отхлынула кровь.

– Тебе не причинят вреда. – Рока говорил искренне. – Но у меня есть вопросы.

– Я… я… да, – Вымя затрясся и привстал, чтоб обхватить себя руками, чем спровоцировал несколько тычков гарпунами рядом с его лицом.

Рока был впечатлен тем, что Арун вообще нашел этого типа. И одинаково впечатлен тем, что ему удалось вытащить его и посадить на украденную рыбацкую лодку – так же, как и тем, что островитяне вообще доставили их в Халин, да еще в темноте. И то, и другое было заманчиво списать на везение. И наверное, отчасти это было правдой. Но это была также заслуга исключительных людей.

Капитан Квал разложил подробную карту вод Пью и прикинул, где патрули Трунга. Он держался поближе к скалам и рифам, огибая их даже в темноте, а выстроившиеся по краям корабля матросы выкрикивали глубины. Сам Квал, обвязавшись для надежности канатом, свешивался с носа, подняв одну руку, чтобы предупреждать рулевого. Рока намеревался оказывать помощь своим острым ночным зрением, но это им не понадобилось.

– Плывем дальше, – сказал молодой капитан своим людям. – Разведчики Трунга все еще в патруле.

С ослепительной скоростью моряки подняли якорь, скользя по гладкому дереву на свои посты, карабкаясь по канатам и мачтам. Островитяне, казалось, были рождены для жизни в море.

Они двигались по раскачивающейся палубе и цеплялись за корабельные канаты, как прыгающие с лианы на лиану мартышки, демонстрируя почти безрассудное мастерство, в которое Рока не поверил бы, если бы не увидел воочию. С растущей гордостью он понимал: эти люди станут достойными союзниками аскоми. У обоих народов были свои недостатки, обоим еще было куда расти. Но вместе, возможно, сыны и правнуки островов стали бы храбрее, сильнее – хозяевами равно суши и моря.

Рока поволок Вымя из-под дождя в свою каюту. Он вежливо поинтересовался, где именно был найден подручными пирата много месяцев назад. Ответы были бесполезными.

– Ради богов, ради богов, к чему мне лгать? Они нашли твой плот на берегу. Тебя принес прилив, ради богов!

– Он ничего не знает, – прошипел Букаяг на их родном языке, сжимая руки в предвкушении.

Рока неохотно согласился, но он сказал этому типу, что не причинит ему вреда, поэтому держал брата в узде. На простом прямоугольном столе в своей Роще он разложил карты.

Квал получил от Фарахи то, что именовал «морской книгой» – серию скрупулезных заметок о самых дальних известных плаваниях к Югу от Пью, где были указаны ориентиры, ветра, течения и приливы в разных сезонах и морях. Прибавить это к собственному опыту Роки во время путешествия сюда, и, пожалуй, достаточно. Однако прибыл он летом, а теперь возвращался весной. Это имело значение, но Аском был велик – если они будут держать курс прямиком на Юг, то, как ожидал Рока, наткнутся на сушу, и без особой разницы, где именно.

На случай, если ветер ослабнет, у них имелись весла, хотя использовать их было проблематично – «хлам» возвышался над водой и был создан для ветра. Уключины в корпусе были небольшими и рассчитанными на малые усилия, необходимые в порту.

Вдобавок могли разразиться весенние штормы, которые разнесли бы кораблик на части – те же самые штормы, которые захлестывали побережье Шри-Кона, почти каждый год воздавая должное людской незначительности. Рока предположил, что они могли бы высадиться на каком-нибудь другом острове и дождаться другого сезона, но у этих моряков наверняка есть семьи и приказы и нет абсолютно никакого интереса в задержке.

А что мне делать с этими мужчинами, когда – и если – мы приплывем?

Люди пепла верили, что они одни являются детьми богов. Как они отнесутся к темноглазым и темнокожим иноземцам и к миру, богатому сверх всякой меры, где мужчины властвуют как цари по праву рождения?

Рока подтащил Вымя за подмышки к планширу своего корабля. Мужик извивался и кричал в знак протеста, но умел ли он плавать и как далеко, Року не заботило. Не мешкая, он выбросил негодяя за борт. Либо тот доберется до спасательной шлюпки, либо утонет.

Дуновение ветра и прохлада дождя на лице были приятны Роке, напоминая о доме, и он проигнорировал пристальные взгляды экипажа.

Люди пепла заметят этот огромный корабль и впадут в панику от одного его вида. Они не поверят, что мир такой обширный, что они когда-то пришли из рая, что Вишан были островитянами, что в иноземном храме имеются руны со всеми их богами и символами. Ничему из этого.

– Мы заставим их понять, брат – если придется, мечом.

Рока вздохнул, поглядел на островитян – свою команду и, возможно, вскоре своих дружинников – и нахмурился.

Одним богам ведомо, что они подумают о его грязном, дремучем народе. Они увидят людей, которые убивают друг друга из-за объедков, слов, да и практически из-за чего угодно – людей, которые живут в нищете, и даже знатные семьи не имеют большого достатка. Сочтут ли они нас животными?

Букаяг оскалил зубы.

– Они нас устрашатся, как и должны.

Рока оперся ладонями о леер, глядя вверх на луну и зная день и неделю по именам богов Пью, сопоставляя это счисление с привычным ему. Он захотел увидеть птиц, летящих к Югу, и на мгновение затосковал о простых днях реванша и побега, когда скрылся далеко на Севере.

Несомненно, Бэйла знала бы, что делать, даже если она ошибалась.

– У нас есть наши планы, – сказал Букаяг.

Рока задумался, не подобны ли его планы горсти песка, утекающего между пальцев сомкнутой руки. Он задумал трудный путь – возможно, кровавый и величавый, спроектированный и проложенный им для людей, которые могут этого и не хотеть. И что он будет делать, если они скажут «нет»?

– Это ничего не меняет, – сказал Букаяг. – Мы сделаем то, что нужно, и воздадим тем, кто этого заслуживает, справедливость. – Он произнес это последнее слово как оскорбление, и Рока осознал: сойдет любой предлог для кровопролития.

Я единственный, кто знает, подумал он, никто не просит о справедливости.

Букаяг зарычал.

– Я знаю, брат. Я знаю.

Рока вздохнул. Мы разделаемся с Трунгом, как я тебе обещал. Я отдам его в твои руки и позволю тебе выдрать ему кости через кожу. Но после этого… не знаю.

Перегнувшись через леер, он позволил холодным морским брызгам коснуться своего лица. Он поднял руку, чтобы вытереть глаза, и ощутил неровную, сморщенную кожу на лбу. Он провел рукой вниз, по бугристым щекам к выпирающей челюсти; кривые зубы обнажились и сомкнулись. Он предположил, что его брат улыбается.

* * *

Они достигли Южной окраины Халина, когда показались паруса.

– Патруль. Движется на Запад и быстро приближается – они нас увидели, сударь. – Квал перестал щуриться и крикнул матросам поворачивать на Юго-Запад. – Я не знаю, сможем ли мы обогнать их, сударь. Посмотрим. – Он отцепил стойку, накрытую парусиной, и обнажил мечи, луки и связки стрел.

Рока сделал глубокий вдох и глянул на поникший парус. Ветер был слабый, и команда мало что могла сделать, кроме как ждать.

В своей Роще он собрал дротики и броню, затем пошел к своим кораблестроителям и велел им набрать ведра сосновой смолы. Он отчитал себя за то, что не читал и не узнавал больше о боевых действиях на море – он был слишком занят базовыми принципами и строительством своей дамбы и прочел только пятую часть книг в библиотеке Фарахи. Но у него имелись свои трюки. И он предположил, что горящие стрелы есть горящие стрелы.

– Делай то, что нужно, капитан. Если придется, мы дадим бой.

Энергичный молодой парень кивнул, но было ясно, что он бы предпочел улизнуть.

Рока наблюдал и ждал, пока Квал и его люди тянули за канаты и поворачивали руль, вихляя и «лавируя» против слабого ветра. Древесина скрипела, и квадратный холст натянулся, вскоре став похожим на огромную птицу, борющуюся с напором ветра. Безмолвная гонка продолжалась большую часть утра.

– У них каботажное судно, и они машут веслами как психи, – сказал ожесточенно капитан. – Они слишком быстрые, а у нас слишком много припасов, но поглядим, насколько они храбрые.

Он вернулся к рулю и устремил корабль на Юг – туда, где, по мнению его народа, были только бесконечность и смерть. Он высоко поднял серебристый флаг Шри-Кона и наблюдал, как вырисовываются очертания врага.

– Приготовьтесь, – сказал он своим людям, которые обливались потом от страха и погони, но без слов вооружились.

Храбрость и умения островитян, как и их приверженность своей задаче, снова взбудоражили Року. Он вовсе не хотел смотреть, как такие мужчины умрут здесь, так и не увидев новых земель и тайн. Он поглядел на солнце.

Оно стояло высоко в ясном небе, а враг приблизился уже на расстояние выстрела из лука. В своей Роще Рока установил мишени и обошел их, измеряя расстояние. Он выпустил пробные стрелы, но у него было мало практики в обращении с этим оружием, и он решил, что если натянуть тетиву слишком сильно, лук треснет.

– Опусти паруса и скажи своим людям, чтобы они укрылись, – велел он. Квал помедлил, но подчинился. За всем этим наблюдал Арун, выжидая под крышей каюты и покуривая очередную сигару.

Перво-наперво Рока шагнул на корму и принес щит из ничего, держа тот над водой, чтобы искры не долетали до корабля. Он знал, что матросы это видят, но теперь ему было все равно. Прежде чем это закончится, они верно послужат ему – не по приказу, а по собственному выбору – и в любом случае Фарахи достаточно скоро проведает о способностях Роки.

Некоторое время он ждал на корме, высоко подняв щит и глядя на приближающийся корабль Трунга.

По его виду и очертаниям Рока определил расстояние, развернулся и сосчитал шаги в своей Роще. Маленький парус увеличился, затем стали различимы узкие весла, прокладывающие себе путь через море.

Четыреста. Три пятьдесят. Триста.

Мертвецы волочили по земле повозку, а Рока метал дротики, пропитанные смолой. На расстоянии в двести пятьдесят шагов горящие стрелы врага с плеском и шипением упали в воду. Парочка отскочила от корпуса.

– Выбрасывайте стрелы, если они попадут, и тушите огонь, – крикнул Рока, хотя это, вероятно, и не требовалось.

Халинский корабль медленно, но верно догонял; каждый рывок его гребцов уменьшал расстояние между ними и парусником.

Двести шагов. Сто пятьдесят.

Теперь враг стрелял с большей меткостью. Часть снарядов отскакивала и сгорала на палубе или чехлах для грузов, но Квал и его люди под прикрытием щитов сбрасывали эти стрелы и поливали следы обугливания морской водой из ведер.

Наконец Рока напрягся и отступил назад, освобождая себе пространство для разбега. Когда места стало достаточно, он рванулся вперед, наклонив туловище так, чтобы резко выпрямить его в броске. Ударившись о леер, он замахнулся, рыча от усилия, и выдернул из ничего метательное копье в середине броска.

Взметнулись искры, но бледные по контрасту с истинным огнем, горящим в полете – мертвецы загодя пропитали оружие топливом. Голубое пламя ревело, потускнев от потока воздуха.

Не глядя, Рока трусцой вернулся на свое место и проверил расстояние. Он направил свой бросок под углом и снова побежал, вскинув щит, который по-прежнему держал в левой руке, чтобы заблокировать серию метких выстрелов перед самым пуском.

На этот раз он наблюдал и увидел, как первое стальное копье вонзилось глубоко в корпус, полностью охваченное пламенем и недосягаемое для матросов. Второе он метнул в мачту, и языки пламени быстро перекинулись на паруса.

Наблюдая за ними, он улыбался, зная, что его враги уже мертвы. Он оглянулся на своих спутников и едва не крикнул им спрятаться за щитами и просто ждать.

Но, глянув на разведывательное судно, он увидел, что оно не остановилось и не повернуло. Оно продолжало приближаться, весла рассекали море под ровный барабанный бой.

Рока смотрел на корабль и прокручивал каждое воспоминание о каждой модели островных кораблей, снова увидев, что у его противника явно какое-то боевое судно, но предназначенное для скоростной и дальнобойной войны – не для сближения с врагом.

Он уставился на носовую часть, и вскоре с ним рядом встал Квал. Они дышали в унисон. Спереди у вражеского корабля имелся деревянный силуэт вроде насадки. Линии наподобие ракушечных обводили скрытую выпуклость, под которой находилось что-то еще. С ужасом Рока осознал, что это прикрытие, хитрость – чтобы замаскировать истинное назначение быстрого, изящного судна. Это был гигантский таран.

Он отскочил назад и заорал матросам, чтобы они приготовились, поворачивали, поднимали паруса или, ей-богу, делали хоть что-нибудь, что угодно. Но было уже слишком поздно.

Барабан умолк, и вражеское судно с командой, орущей от ликования и, вероятно, испуга, врезалось в «хлам».

Насадка расщепилась, и армированный бронзовый таран ударил сзади; корабль Роки затрясся, древесина кормы брызнула и смялась от удара.

Рока не удержался на ногах, ошарашенный, а люди завопили, перекрывая хруст и стон древесины. Мир закружился, и он больше не знал, где верх и где низ, понятия не имея, что именно в движении – он сам или корабли. Он покатился вдоль палубы, подскочив дважды в процессе, и ударился о мачту.

– За короля! – услышал он выкрики мужчин и понадеялся, что речь о Фарахи. Раздался лязг и стук железа, бронзы и дерева, когда люди с кинжалами и дубинками атаковали. Звуки яростной схватки смешивались с ревом пламени.

Дай нам встать, брат. У нас мало времени. Вставай!

Ногу и спину Роки пронзила боль, и каждое движение причиняло муку. Букаяг затряс головой и зарычал. Он ударил палубу кулаком, чтобы подняться. Рока знал, что у него сломана нога и, возможно, ребра. Букаягу было плевать.

Возьми это.

В своей Роще Рока воздел два смертоносных меча, и его брат перехватил их в середине замаха, ударив ближайшего к нему пирата Трунгов. Не замедлившись, клинок отсек мужчине руку, и Букаяг взвыл с распахнутым ртом, полным крови.

Наш корабль обречен, брат. Мы заберем их собственный или погибнем в море.

Квал и его люди выдержали столкновение гораздо лучше и уже храбро сражались. Они были потрясены и оказались в меньшинстве, но и врагов, несомненно, измотала вся их энергичная гребля.

Аруна Рока не видел, но если тот был жив, то наверняка прокладывал себе кровавый путь к спасению.

Расчисти нам дорогу, брат. Мы должны потушить пламя.

Букаяг взревел и бросился в бой, закалывая и отшвыривая прочь людей, пытавшихся приблизиться. Матросы Трунга в панике отшатывались назад при одном его виде. Залитый кровью, он размахивал мечами длиной с туловище островитянина, ревя и бесстрашно ковыляя прямо на врага.

Роке это неистовство казалось размытой мешаниной кровавых брызг и отрубленных конечностей. Он держал перед глазами только свою цель и вместе с братом, схватив болтающийся канат, перепрыгнул через сломанные сходни.

Вражеские паруса превратились в лохмотья, уже наполовину сгоревшие от огня Роки. Он увидел свисающего с корпуса Аруна, который обмотанными тканью руками тянулся к горящему дротику. Тот отвалился, и Арун упал в море.

Букаяг схватил одного члена команды, выкинул за борт и, пошатываясь, добежал до мачты, затем врезал кулаком в лицо другому; скудные остатки белой холстины забрызгала кровь. Брат выронил свой последний меч и схватился за пылающее копье, воткнутое в твердый кедр. Его спина и руки вздулись от напряжения; он зарычал.

– Забери это, брат! Оно слишком глубоко, я не могу сдвинуть! – Его голос был сдавленным и отчаянным, словно рык запертого в клетке льва.

Рока почувствовал, как поет его кожа. Он закрыл глаза и вспомнил первые инструменты, которые взял с собой в Рощу: топоры и пилы, скребки и напильники. Они были ненастоящими – всего лишь образами в его голове с тех пор, как он видел их, когда был мальчиком. Но они появились. Ничто превратилось в нечто, воображение сотворило реальность.

Рока попытался представить себе это конкретное копье, но не мог сосредоточиться. Он чувствовал запах горящей плоти – возможно, своей собственной. В своей Роще он закричал брату, чтобы тот остановился, отпустил, нашел другой способ.

Прошу, взмолился он. Я не могу. Я потерял то, что было когда-то у Роки-ребенка. Я не могу это вернуть. Я не могу! Отпусти!

– Другого способа нет. – Букаяг крепко прижал их к раскаленному железу. – Преуспей или смотри, как мы умрем.

Рока убегал все дальше от реальности мира, в леса своей Рощи, прочь от расчищенной мертвецами поляны в дикую глушь. Он скрылся в густых зарослях ели, которые царапали его кожу, и гадал, как далеко они простираются, но был слишком напуган, чтобы проверить. Деревья почти сразу кончились, и он увидел озеро, о существовании которого и не подозревал. На илистом берегу он опустился на колени и погрузил руки в воду.

Как река Флит в его детстве, она обожгла кожу льдом. Он сделал несколько резких вдохов и посмотрел сквозь воду, надеясь увидеть дно. Но она была не такой, как прозрачная голубая вода пляжей Пью, которую можно было пронзить взглядом, чтобы увидеть мир, который вращался и покоился внизу. Это была вода Аскома – темно-зеленая, холодная и скрытая за рамками комфорта или желания, необходимая, но никогда не приносящая услады.

Глядя на нее, он содрогнулся от смеха, решив, что даже его царство мыслей подобно ловушке. Даже здесь, в его Роще, рай его предков навсегда утрачен. Он поежился и удивился, почему не может взамен вообразить себе тепло. Почему не воображал себе в детстве идеальную страну изобилия и солнца? Почему должен смотреть на озеро, которое бесконечно тянется в туманы, почти замерзшее и безжизненное, годное только для безвкусных донных рыб – зубастых монстров, прячущихся в иле и водорослях стоячей зловонной лужи?

Рыбы в Пью были разноцветные – синие, красные или с металлическим отливом, они словно кружились в танцах, блистая на жарком солнце. Они отражали красоту прекрасной страны, но были всего лишь очередной издевкой в несправедливом мире.

Рока хотел создать в своем уме новый мир – не только растения и военные форты, называемые «замками», или орудия труда, или одежду. Он хотел ощущать теплый батонский бриз; он хотел смотреть, как дымится горячий источник возле почивающих гор. Он хотел, чтобы рядом с ним болтала ногами, распуская волосы, Девица-из-темницы – чтобы он мог видеть, что она счастлива в идеальном жилище, которое он построил для нее.

Он не видел причин, по которым такое невозможно. Он вернет все это обратно, по одной песчинке за раз, и если у него получится, то он, возможно, в самом деле создал бы рай. Возможно, страна мертвых требовала жертв от живых – разрушения мира. Вымысла наоборот.

Есть правила, подумал он, даже в стране мертвых есть правила.

Рока заглянул под холодную воду и увидел у себя в руках свой дротик. Он вытащил его из озера и наблюдал, как тот исчезает в мире его брата с такой же быстротой, с какой был призван.

Букаяг не терял времени даром. Он подбежал к бронзовому тарану, застрявшему в тонущем «хламе».

– Длинное копье, брат. Дай мне что-то, чем поддеть.

В оцепенении Рока прошел в свой арсенал и подчинился. Брат просунул копье между корпусами, используя стальное древко как рычаг между сплющенным деревом двух кораблей.

Арун, уже вернувшийся на борт, сделал то же самое. Он встретился взглядом с Рокой, и в его глазах была только цель – воля к жизни. Рока не стал заморачиваться догадками о том, как этот парень взобрался наверх.

Крепко ухватившись руками, Квал перемахнул через леер своего обреченного корабля. Не обращая внимания, его полумертвая команда продолжала бой позади него, отвлекая десяток или около того оставшихся агрессоров.

Вскрикнув от усилия, Букаяг схватил еще одно копье и задействовал оба, чтобы оттолкнуться от тонущей лодки. Дерево заскрипело и поддалось; разделение кораблей ускорило приток воды, и корпус издал чавкающие звуки.

Теперь матросы Трунга заметили смещение палубы и, запаниковав, побежали назад, чтобы ухватиться за канаты или запрыгнуть на сходни. Арун развернулся, срубая тех, кому это удалось, пока расстояние и высота не увеличились с одного шага до пяти, а корабль качался на волнах, затрудняя всякое передвижение.

Двое пиратов прыгнули, но упали в море, где остались ждать смерти. В отличие от мастера чинга, у них не было никакого шанса взобраться на движущийся корпус. Внезапно все было кончено.

Букаяг отпустил, и Рока повалился на плоскую палубу тарана с ощущением, будто его кожа все еще горит огнем, будто его нога и грудь расплющивались. Последние члены команды еще дрались, приближая свою гибель: скоро их одолеет либо море, либо противник, и они утонут в ожесточенных поединках не на жизнь, а на смерть.

Квал истекал кровью из нескольких колотых и рубленых ран. Он лежал неподвижно, но был жив: его ребра вздымались и опадали. Арун сидел и выбрасывал мокрый табак, выглядя невредимым, но печальным.

Рока осознал, что его серебряное сокровище кануло в море – и сейчас погружалось под воду, где останется лежать в песке среди безразличных рыб и крабов, которым оно ни к чему. Они совсем как люди, подумал он, не ведающие о силе за пределами их понимания.

Вместе с его богатством пропал и месячный запас провизии. Несомненно, у каботажного истребителя припасов имелось куда меньше – достаточно для патрулирования вблизи берега и, возможно, парочки дней в море. Здесь может не оказаться ни ткани для новых парусов, ни древесины для ремонта.

Рока лег на спину и застонал, глядя в безоблачное небо. Он чувствовал искушение упиваться жуткой до зубовного скрежета пульсацией жара в своем теле – или утратами, несчастьем и невежеством, что привели его сюда.

Вместо этого он засмеялся. Несмотря ни на что, сейчас он все равно был в лучшем положении, чем когда прибыл на Север. Он стал чем-то гораздо большим, чем «Изгоем» с умершей матерью и одиночеством в промерзлой степи. Он знал больше, чем любой мужчина и любая женщина пепла за две тысячи лет, и он был все еще жив.

– Пират, – выдавил он, уже сосредоточившись на своей Роще и отправляя мертвецов ткать новые паруса, – проверь, есть ли внизу еда и вода. Они нам понадобятся.

Он не услышал ничего, кроме отдаленных звуков смертельной схватки людей и плеска корабля Трунга в море. Но если опасный «призрак» встал и повиновался, Рока все равно бы его не услышал.

ГЛАВА 35

Не успев сделать и двух шагов по городу, Кейл схватился за предплечье Асны. Кецра была сумасшедшим домом.

Сверху город Короля-Фермера выглядел как поверхность муравейника, а теперь Кейл увидел замусоренные, грязные проходы внизу. Он мгновенно почувствовал себя зажатым в давке потных, суетящихся человеческих тел, ослов и быков, собак, телег и импровизированных рынков, и все это простиралось без конца, оглашаясь мешаниной звуков.

Оско и Асне пришлось еще хуже. В отличие от Кейла они были все равно что деревенские парни и озирались по сторонам, высматривая опасность и теряясь в горячем, смрадном потоке чужих слов, цветов и запахов. Асна держал одну руку на ноже, другую – на плече Кейла и расталкивал плечом или бедром попрошаек и торговцев, не заботясь о причиняемом ущербе.

Остановились они, только чтобы попить. Кейл заметил торговца водой и, едва не сбив с ног чумазого мальчишку в лохмотьях, пересек узкую улицу. Оско выуживал откуда-то из-за пояса монеты, пока принц и Асна глотали ковшами теплую воду.

– Да, отлично, пейте, усталые путники!

Щетинистый, лысеющий продавец широко улыбался, но рядом с его телегой и бочкой стояли темнокожие охранники. Все они носили броню, слишком толстую для такой жары, и держали в руках дубинки, выпачканные застарелой кровью. Глаза их смотрели так же настороженно, как и у Асны.

Оско заплатил явно грабительскую, судя по его бровям, цену, но смягчился, когда настал его черед, и со стоном откинул голову назад, чтобы живительная влага лилась ему в горло.

– Когда мы встретимся с королем, попроси его прислать моим людям воды.

Кейл кивнул, думая: «Они и мои люди тоже», но промолчал. И втроем они двинулись дальше сквозь кавардак.

Несмотря на погоду, аборигены одевались до нелепого скромно по сравнению с островитянами. От мужчин и женщин разило потом, который, казалось, их пропитывал – одежда у них была в желтых пятнах от воротов до подмышек, от спин до задниц. Они предпочитали цвета и ткани, явно продиктованные модой, а не удобством. Мужчины носили толстые шляпы, выкрашенные темной краской, их рубашки были слишком плотными, чтобы можно было свободно дышать, а обувь полностью закрывала ступни. Женщины хотя бы носили одежду более ярких расцветок, напоминая «павлинью реку» Субану, но тоже закутывались в несколько слоев, так что были видны только лица и руки.

Это заставило принца вспомнить о Ли-йен с ее платьями, затем о Лани с ее нескромными шелками. Думать о Лани было тяжелее. Она была дочерью Капуле, но теперь одевалась и вела себя как сородичи Кейла – возможно, иноземка в своей собственной стране. Кейл знал: она может никогда больше не увидеть свой дом, и вообще ее может не быть в живых.

Он задумался, как бы на его месте повел дело с королем Капуле отец. Что бы сделал такой человек, как Фарахи, имей он способности Кейла? Потребовал бы помощи Капуле? Стал бы угрожать стереть половину дворца в знак демонстрации «божественной» мощи?

Кейл полагал, что такой вариант есть. Чувствами своего духа он повсюду находил здесь энергию. Она сжималась под землей, переливалась на поверхности солнечным светом и жизнью, ритмичным и мощным потоком струилась из моря.

Кейл поежился, уловив ее за облаками – энергию настолько огромную, что, едва ощутив ее, он вспотел от того, чего не испытывал со дня смерти Амита – недосягаемой эмоции между наитием и пониманием, захлестнувшей принца, когда он подумал обо всех людях, которым еще предстоит умереть, о решениях и сделках, на которые еще предстоит пойти.

Кто он такой, чтобы делать подобный выбор? Кто он такой, чтобы вести переговоры с королями, завоевывать острова и претендовать на титулы? Его руки дрожали, и он гадал, чувствует ли Асна своим плечом его сомнения.

Они добрались до дворца ближе к сумеркам. Ворота были открыты настежь, но все равно внушали страх, а у зернохранилища, которое видел Кейл с облаков, по-прежнему стояла небольшая очередь женщин с корзинами в руках. Стражники, прислонив оружие к заборам, стояли или сидели за столиками в тени, играя в кости или глазея на девушек. Кейл почти усмехнулся. На что там глазеть? На лодыжки?

Трое спутников прошли мимо этих людей без помех. Здесь они стали просто очередными лицами в толпе, полной путешественников и туристов, купцов и телохранителей – сплаве иноземцев настолько многообразном и плотном, что даже кондотийский наемник, обвешанный железом, не привлекал внимание.

Влияние Капуле распространялось на каждый порт континента, и похоже, двор его был заполнен иноземными чиновниками. Благодаря кораблям и законам Фарахи, десятилетиями обеспечивавшим безопасность морей, прибрежная торговля стала самым процветающим делом на Юге, а Нонг-Минг-Тонг наряду с Пью располагался в ее центре.

Уже не в первый раз Кейл осознал, что ему стоило внимательней слушать своих жутко скучных гувернеров. Хотя местные – тонги – были сородичами Лани, он знал о них довольно-таки мало. Однако слышал, что при содействии его отца и Капуле им удавалось экспортировать больше риса, чем где бы то ни было в мире. Одному Просветленному ведомо, к чему привели засуха и боевые действия.

Кейл, Оско и Асна прошли через ворота, затем через двор, который мог бы сойти за торговый квартал, затем через внутренние двери, охраняемые с обеих сторон копьеносцами. Наконец их окликнули часовые перед залом короля.

Мужчины здесь были одеты в шелка и лен, увешаны драгоценностями и окружены слугами. Большинство пили чай и общались, сидя на роскошной мебели, или спорили за столами, заваленными бумагами. Страж, окликнувший Кейла сотоварищи, выглядел скорее скучающим и вспыльчивым, чем встревоженным.

– Вам сюда нельзя. Кто вы такой, сударь?

Когда-то, если его не узнавали и не оказывали ему должного почтения, Кейл испытывал, возможно, ребяческую злость. Но сейчас он ее не чувствовал. Он вызвал в памяти интонации отцовского голоса и гордо встал во весь рост, несмотря на скованность в пояснице.

– Я Ратама Кейл Алаку, принц, чародей и регент Пью. Скажи королю, что я принес ему дожди и обращаюсь к нему за помощью.

Ему потребовалась все самообладание, чтобы выпалить это, не покраснев. Он скорее почувствовал, чем увидел едва заметный подъем бровей Оско.

Часовой держал себя в руках. У него хватило здравого смысла либо же опыта, чтобы подавить любое удивление или презрение.

– Прошу, ожидайте здесь, принц Ратама. – Он жестом велел слуге принести прохладительные напитки, затем с нетерпеливым ворчанием протиснулся мимо ждущих визитеров и, приоткрыв двойные двери, проскользнул внутрь.

Своим духом Кейл последовал за ним. Он хотел посмотреть, как примет Капуле это известие.

Похожий на гадюку телохранитель с длинным клинком в руке чуть не перерезал парню горло, когда тот неожиданно вошел.

– Прошу прощения, государь, но снаружи один из принцев Алаку. По-моему, самый младший.

Затем он точно, без интонаций передал сообщение Кейла, и после некоторой паузы Капуле отпустил коренастого материкового северянина легким движением запястья. Он сосредоточенно разгладил лицо, поудобнее устроился на подушках и махнул рукой, давая добро.

– Король сейчас вас примет, – сказал слуга, вернувшись. – Но ваших телохранителей оставьте здесь.

Руки Асны заметно шевельнулись на его клинках, но Кейл похлопал его по плечу.

– Я буду осторожен. – Он потянулся за смелостью, которую пока лишь имитировал, затем воздел руки своего духа и ухватился за самые прочные из увиденных нитей. Слегка потянув за них, он зашептал своим духом в уши обоих друзей: – Здесь у меня огромная сила. Но если вы мне понадобитесь, я открою дверь.

Воины удивленно поморгали, но кивнули.

Кейл приготовился отбросить людей Капуле, но искренне надеялся, что ему не придется этого делать. Он последовал за своим эскортом через едва приоткрытые двойные двери.

* * *

В комнате пахло свежесрезанной пшеницей или, может быть, мукой, и Кейл решил, что это не случайно. Войдя, он посмотрел прямо в глаза гадюке, повернув голову в полумрак и зыркнув, просто чтоб выбить мужика из колеи.

Как только его заметили, стражник скользнул вперед, подняв руки, словно собираясь обыскать Кейла на предмет оружия или, может, просто задушить. Кейл полюбопытствовал, у всех королей есть на побегушках типы вроде этого или «слуги» Фарахи по имени Эка. Наверное, только у преуспевающих.

– В этом нет необходимости, – крикнул Капуле со своего подушечного трона. – Приветствую, приветствую, Ратама. Всегда приятно видеть дружественное лицо в такие смутные времена. – Встав и раскинув руки, он вперевалку подошел и обхватил Кейла, словно тот был давно потерянным племянником.

Если подумать, он даже выглядит как пекарь. Но он не объявляет обо мне и не использует титулы. Скверное начало.

– Лоа, король Капуле, и спасибо тебе.

Капуле отодвинулся на расстояние вытянутой руки и осмотрел своего гостя так, словно тот был подарком или рабом.

– Ни намека на Фарахи! Ха! – Он развернулся к своей горе из подушек, пройдя половину пути, прежде чем оглянуться. – Как поживает твой отец, юный Алаку?

Кейл поморгал.

– Я… не знаю, ваше величество. Я надеялся, вы можете сообщить мне, живы ли мои отец и братья. – И Лани, вскричало его сердце.

Король кивнул, затем пожал плечами и взобрался на обитое атласом сиденье.

– Боюсь, что нет. Захватчики прогнали моих дозорных, а мой народ не очень-то любит воды Алаку.

Захватчики. То, как он это сказал – так буднично, так очевидно… Значит, это правда, действительно правда, Шри-Кон захвачен иноземцами.

Конечно, этого принц и ожидал. Стоило ему услышать от Капуле подтверждение, как все стало каким-то более приземленным и предрешенным. Но Кейл пришел сюда не просто так.

– Я намерен прогнать этих захватчиков, государь. – Он понадеялся, что его тон был уверенней, чем ощущалось на самом деле.

Сперва Король-Фермер ничего не сказал, просто наблюдал, поглаживая рукой фарфоровую статуэтку, возможно, черепахи рядом со своим креслом.

– Я слышал о твоих неприятностях в дороге. – Он сделал паузу и посмотрел Кейлу в глаза. – Мои люди говорят, что ты разгромил какую-то бандитскую шваль. Мои поздравления.

Кейл недоуменно поморгал. По пристальному взгляду короля он наконец понял (или по крайней мере подумал, что понял): несомненно, лучше всего не заявлять официально, что ты перебил наранскую рать и, следовательно, официально не быть врагом императора. Или, в случае с Капуле, укрывателем упомянутого врага. «Нападение бандитов» казалось мудрой выдумкой, хотя Кейл и недолюбливал такое.

– Ах, да… Две тысячи «бандитов», атаковавших группу тяжелой пехоты. Они не доставили хлопот.

Капуле улыбнулся, и Кейл возненавидел промелькнувшее чувство гордости. Он сжег воспоминания о мертвых и умирающих, о горящих деревьях и шествии ужаса.

– Боюсь, что Пью атаковали не бандиты, – сказал король. Он встал и подошел к одному из многочисленных окон, свет озарил его потную щеку. – А целый иноземный флот. Мои разведчики докладывают, что там пять сотен кораблей – настоящих кораблей, прошу заметить, какие строят люди моря.

И вновь король посмотрел на Кейла, у которого затуманился разум от этой цифры. Пять сотен кораблей! Откуда? И кто? И как они приблизились, да и вообще построили такой флот, и высадились так, что их не заметили, не увидели и не дали отпор?

– Вполне возможно, что на каждом из тех кораблей по сотне человек, – сказал Капуле. – Если так, то их может быть… скажем… пятьдесят тысяч? – Тут он пожал плечами, как бы говоря: «немногим больше или меньше разницы не делает». – Сколько у тебя солдат?

Кейл не ответил, потому что не мог взять в толк. Ему только что сказали, что армада размером с весь боевой флот Пью – самый мощный флот в мире – просто появилась из ниоткуда. Что столь невероятное войско было тайно собрано, накормлено, вооружено и так же тайно отплыло в опасные воды, известные лишь островитянам. Это невозможно. На такое потребовались бы годы, десятилетия и неисчислимые ресурсы. И все же это правда.

Король вздохнул и снова уставился в окно.

– Я не сомневаюсь в твоей доблести. Но даже если бы у тебя были корабли, даже если ты смог бы высадиться, как бы ты сражался с таким войском?

Кейл глубоко вздохнул, потому что в самом деле не имел понятия. Он почувствовал, как его страх и гнев вспыхнули с новой силой, а затем сменились отчаянием.

Но в этом ожидании неудачи, в этом осознании того, что ему нечего терять, он обрел что-то веское, очевидное. То же самое чувство испытал он рядом с невероятной стеной Старины Ло. Возможно, это было осознание того, что нужно совершить нечто безумное, что от него требуется поступить нечестно. В некотором смысле это успокаивало. Это означало, что он должен схитрить.

– Я сражусь с ними посредством магии, – сказал наконец Кейл, теряя интерес к правилам этикета или к догадкам о том, как поступил бы отец. Он подождал, когда Капуле встретится с ним взглядом. – Как ваш союзник, я хочу, чтобы вы на неделю дали моим людям еду, воду, кров и врачей, а затем достаточное количество кораблей и матросов, чтобы доставить их в Шри-Кон. – Он не стал дожидаться ответа. – Взамен я либо другой выживший Алаку возьмем в жены любую вашу дочь, какую пожелаете, выполним вашу договоренность с моим отцом, и ваши внуки сядут на оба трона, как и было задумано.

Капуле взглянул на телохранителя-«гадюку», и Кейл обвил руками своего духа нити энергии в воздухе. Королевская маска веселья натянулась на щеках, сначала отвиснув, а затем снова встав на место, когда тот выдавил улыбку.

– Сядут на оба трона? Какая интересная мысль. Скажи мне, чародей и регент, а что, если ты просто умрешь? Что, если ты потеряешь мои корабли? Какую тогда выгоду я получу?

Кейл понимал, что это разумные вопросы, но обнаружил, что у него не осталось терпения. Он прошептал на ухо королю своим духом. «Если чести и дружбы недостаточно, тогда в качестве оплаты я призову тебе дожди». Король вздрогнул. Тело принца подалось вперед, и он заговорил:

– Если я выживу, то буду возвращаться каждый год, когда буду вам нужен, и ваш урожай будет обеспечен.

– Мой господин?

«Гадюка» метнулся через комнату, чтобы нанести удар – возможно, неуверенный, но увидевший панику своего короля и отреагировавший.

Кейла не интересовало соотношение сил. Сравнивать было не с чем. Завладев самой тонкой из нитей, он отшвырнул стражника назад, и тот покатился по плиткам, а нож со звоном отлетел в сторону – на глазах у короля.

– Было бы гораздо лучше, – нарушил молчание Кейл, – быть моим другом.

Он ждал, зная в глубине души, что при необходимости захватит корабли и пожертвует пятьюстами мезанитами, если это спасет сотни тысяч его людей от бед. У этих иноземцев есть предводители – Кейл сможет найти их и разорвать на части. Если придется, он будет витать над остальными в великой буре смерти, пока они не убегут обратно туда, откуда явились. Ему не нужно убивать их всех.

Король заметно вспотел, но овладел собой. Он поднял руку, чтобы успокоить свою змею.

– Я, как и в течение многих лет, остаюсь другом Алаку. Естественно, я тебе помогу. Я уже тебе помог.

Кейл удивился, не улавливая в словах этого человека обман.

– Каким образом?

Король-Фермер изобразил зубастую ухмылку. Он двинулся вперед, медленно и осторожно, и одной рукой обнял Кейла за плечи со всей надлежащей опаской.

– У тебя больше людей, чем ты думаешь, мой юный друг.

Король подтолкнул Кейла рукой к окну, выходящему на юг. Отсюда открывался вид на гавань, которую Кейл уже смутно видел глазами духа, но еще как следует не осматривал.

Песок на оживленном, суматошном берегу был скорее рыжим, чем белым. Как и в Шри-Коне, повсюду простирались склады и причалы, хотя здесь, по сведениям Кейла, морское дно быстрее шло под уклон. Судоходство близ берега было затруднено и стеснено из-за доступа к верфи: суда выстраивались в очередь, чтобы погрузить или разгрузить товары, оплатить пошлины и пришвартоваться на ночь. Модели варьировались от небольших рыбацких лодок до огромных грузовых судов – галер с классическим корпусом, приводимых в движение веслами, и аутригеров с двойными парусами в стиле Пью. Ничего экстраординарного Кейл не обнаружил.

Вообще-то он уже собирался попросить Капуле объясниться, как вдруг увидел их – далеко на побережье, без флагов, пришвартованные тесными рядами в небольших, более старых с виду доках.

Это были военные корабли Пью.

Разведчики, тараны и брандеры, даже самые крупные флагманы, предназначенные для абордажа и командования. Их было сто, а может, и больше, хотя точно сказать было трудно.

– Корабли твоего отца, – сказал король. – Когда началась атака, минимум половина его треклятого флота отсутствовала, как говорят, отплыв на какие-то несвоевременные «учения». Большинство их оказались здесь.

Кейл почувствовал, как его сердце забилось даже в кончиках пальцев ног.

– Сколько там человек? Сколько морпехов?

Король сверкнул глазами.

– Скорее сколько там ненасытных, пузатых обжор! – Он поерзал и почесал свое вместительное брюхо. – Десять тысяч, – пожал он плечами, – может, и больше. Свиньи и сукины дети, все они. Я кормлю их на протяжении месяцев, союзник, не говоря уже о том, чтобы терпеть залетевших крестьянских девиц, разозленных отцов и пьяные драки. И можешь быть совершенно уверен: мои бухгалтеры ведут учет каждому зернышку. Каждой мелкой трате! – Он ткнул пальцем в воздух.

Внезапно Кейл почувствовал себя неловко из-за того, что швырнул охранника через всю комнату. Он подавил желание обнять короля, и тот, явно заметив перемену, ухмыльнулся.

– И, просто чтобы все было предельно ясно, я дам тебе еще пять тысяч моих лучших морпехов на моих собственных кораблях, с достаточным количеством еды и воды, чтобы обеспечить вас всем необходимым.

Король, словно забавляясь, наблюдал, как принц безуспешно пытается ответить. Выражение его лица смягчилось, и пухлые руки почти сгребли Кейла в объятии.

– Твой отец – ушлый, владеющий черной магией морской ящер, Кейл. Возможно, когда-то он был моим врагом. Сегодня он мой друг, мой союзник и, да, втайне, вероятно, мой родственник. И если этот хитрый таракан мертв, я съем свою шляпу. – Он ободряюще улыбнулся. – А теперь давай-ка доставим тебя на этот остров с твоей армией и твоей… магией. Ты ведь сплотишь город, да? Там должны быть местные вельможи и многие тысячи готовых восстать, когда они тебя увидят. Ты ведь одолеешь этих ублюдков и покажешь им хороший островной флот, не так ли? – Он по-отечески хлопнул Кейла по спине. – А теперь не хочешь ли встретиться со своими людьми? Я уверен, они хотели бы увидеть своего принца.

Кейл кивнул, все еще ошеломленный тем, как отчаяние в нем сменялось надеждой и наоборот. Половина флота, возможно, погибла, так что вероятность того, что его друзья по морской подготовке живы, тоже была половинчатой.

– После того, как позаботимся о мезанитах, – ответил он, сопротивляясь порыву отправить свой дух на поиски своих друзей прямо сейчас. Он знал, что эти парни наверняка разбрелись по всему городу, и отыскать их будет сложно. И ему необходимо уделить максимальное внимание Капуле. «Люди наиболее уязвимы, – говаривал отец, – когда чувствуют себя в безопасности». Даже сейчас Кейл держался за шнуры энергии – это был не тот урок, который он снова забудет.

Дружба Капуле могла в одно мгновение обернуться предательством, и неважно, что было сказано, обещано или сделано. А еще Кейлу нужно высматривать имперских ассасинов, затаившихся в тенях, или врагов отца, которые все еще могут убить одного из Алаку, воспользовавшись бедствием их родины.

А если я умру, все это рухнет. Потому что, возможно, я последний из моего рода.

С помощью короткой, тонкой нити он распахнул двери, чтобы напомнить Капуле, с чем тот имеет дело.

– Соберите моих людей возле их кораблей, я хотел бы обратиться к ним. – Он остановился и подождал внимания монарха. – Когда я закончу, я призову для вас дожди. – Он сделал паузу, ожидая возражения, которого не последовало, и был за это благодарен. – Предупредите ваших людей, государь, и велите им следить за небом. Вряд ли муссон придет незаметно.

Король тонгов медленно кивнул, ибо – предположил Кейл – что еще он мог сделать? Здравомыслящие люди не притязали на такие способности перед государями.

– Если я пообещаю им дождь, – промолвил король, – полмиллиона мужчин, женщин и детей будут стоять на улицах в ожидании, пока тот не пойдет. – Взгляд его посуровел, впившись в Кейла, словно искал вожделенную влагу. – Да помогут нам обоим боги и духи, если я лгу.

Кейл медленно кивнул, стараясь не чувствовать себя психом оттого, что посулил такое. Он знал, что столица уже на грани бунта и хаоса и что Капуле сделал все, что мог, чтобы их предотвратить. Кейл снова задумался о «ясновидцах», брошенных в тюрьму или, возможно, казненных и погребенных где-то у него под ногами, но сжег эту мысль и направился к своим людям.

ГЛАВА 36

Оско наблюдал, как расхаживает его друг. Для Кейла была нехарактерна такая… оживленность. Обычно принц сидел, скрестив длинные ноги, в этой своей нелепой позе, впитывая «энергии», или что там он называл «отдыхом», с какой-то невозмутимой проницательностью.

Теперь он мерил быстрыми шагами роскошную гостевую залу толстого короля, то и дело скрещивая руки на груди, нахмурив женственные брови.

– Ты просил меня о встрече. – Оско по-солдатски расставил ноги и заложил руки за спину. Ожидание в тишине становилось невыносимым.

– Да, я… – Кейл прятал глаза, но было видно: взгляд его стеклянный и отсутствующий. – Оско, возможно, сегодня вечером я не добьюсь успеха. – Он двинулся по прямой линии от золотого умывальника рядом с собой к массивной кровати с балдахином. Оско нахмурился.

– Это было бы нежелательно.

Его друг хмыкнул, но продолжил шагать.

– Не суть важно. Как бы ты атаковал войско, впятеро превосходящее числом твое собственное? Как бы ты отвоевал Шри-Кон, будь ты на моем месте?

Так ведь и есть, подумал Оско. И «я бы даже не пробовал» – вряд ли тот ответ, который хотел услышать принц.

– Я бы сперва изучил моих врагов, островняк. Что им надо? Каковы их слабые стороны?

– И как бы ты мог сделать это быстро?

– Понаблюдал бы за ними своим невидимым, летающим мысленным взором, если б он у меня был.

Кейл взмахнул рукой.

– Так я и сделаю. Завтра. Сейчас мне нужны моя сила и сосредоточенность. Что еще?

Оско вздохнул.

– Я не знаю. Я мало что смыслю в кораблях и совсем ничего – в этих захватчиках. Лучше поговори со своими людьми.

Это напомнило мезаниту о необходимости проявить беспокойство. Его пехотинцы никогда не ступали на борт корабля. Насколько он понял, они наверняка захворают во время переправы, и если придется участвовать в каком-нибудь морском сражении, они могут оказаться более чем бесполезными.

Незнание собственных врагов пугало Оско. Настоящие ли они солдаты, как мезанские воины? Или фермеры и крестьяне, которым дали мечи и велели сражаться?

– Возможно, тебе следует «помедитировать». Ты, кажется, взволнован.

Кейл сверкнул глазами, затем отвел взгляд, на его обычно невозмутимом лице пролегли беспокойство и задумчивость.

Он изменился и продолжал меняться с тех пор, как они покинули Нандзу – возможно, с того момента, когда убил подростков-ассасинов, подосланных иноземным священником. Перемена была напряженной и нестабильной, но Оско видел такое много раз.

Первое ощущение юношей собственной власти сравнимо с пьянящим зельем. В сочетании с кризисом, свободой, любовью, нагрузкой и переменами – даже для тех новоявленных убийц с меньшими средствами это было странное время, равно ужасное и чудесное, полное смысла, но холодное и одинокое. А уж человеку, владеющему чудесами, пришлось бы и того хуже. Но решение ничем не отличалось, и у них не было времени ждать.

– Подними его. – Оско вынул из ножен свой длинный меч и со звоном бросил вниз, поцарапав дорогой пол. Его друг остановился, посмотрел на Оско, затем послушно наклонился.

Оско вытащил из-за пояса второй клинок, покороче.

– Ты слишком тратишь время на раздумья. Атакуй меня.

Кейл заколебался и нахмурился.

– Мы оба знаем, чем это кончится, у меня нет…

– Тогда умри!

Оско бросился вперед, метя в смазливое личико принца, отбив жалкую попытку парировать. Он остановил смертельный удар в дюйме от кожи Кейла, и они оба застыли; жестокость и безмолвие смешивались с угасающим светом, проникавшим сквозь шелковые занавеси.

– Ты уже мог быть мертв, могучий колдун.

Оско задыхался от порыва остановиться – желание убивать был таким сильным с тех пор, как его тренировали в детстве. Слабеющее тело Кейла затряслось от выброса адреналина, когда Оско отвел меч назад.

– Ты беспокоишься о завтрашнем дне, о «почему» и «что, если» и «возможно». Ни один человек не всесилен, даже ты, и однажды ты будешь кормить червей, в то время как остальные будут жить дальше. – Он резким движением вернул свой клинок в ножны, чтобы прогнать из мускулов тягу к насилию. – Если ты не преуспеешь, мы приспособимся. Твое беспокойство бессмысленно. Сейчас у тебя есть власть, великая власть. Используй ее, пока можешь.

Он развернулся и направился к единственной двери, отгоняя мысли о своей жене и гадая, успела ли его семья уже закопать ее в неглубокой могиле.

Если умрет Кейл, подумал он, значит, все это было напрасно.

Направляясь к выходу, он кивнул Асне. Кондотиец прятался в углу, увешанный ножами, один из которых держал и, казалось, готов был вонзить Оско в сердце. Хорошо, подумал Оско, по крайней мере кто-то еще готов сделать то, что необходимо. Возможно, мы сохраним жизнь этому глупому мальчишке.

– И еще, король Алаку… – Он остановился у выхода и, оглянувшись, увидел, что его друг по-прежнему ошарашен. – Действуй – всегда, даже в одиночку, верь, что добьешься успеха. Если ты умрешь, будет неважно, ошибся ты или нет.

* * *

Кейл сидел в одном из множества цветастых, расшитых гостевых кресел. Оставленный мечом Оско порез на его шее кровоточил, и Асна протянул принцу чистую ветошь. Кейл взял ее и уставился на пламя свечей; по его телу заструилось тепло, наполняя озябшие конечности.

– Мне привести его обратно? – Тон Асны подразумевал, что он имел в виду «для наказания», но Кейл покачал головой.

– Нет. В основном он прав. – Кейл поднял голову, чтобы убедиться, что друг слушает. – Этим вечером я буду погружен в свое сознание, Асна. Тебе придется защитить меня и, возможно, отнести обратно в мою комнату, когда все закончится.

Кондотиец отвесил поклон.

– Асне можно доверять.

Кейл улыбнулся. Это казалось удивительно правдивым. По крайней мере, до сих пор.

Он откинул голову назад и пожелал, чтобы ему не требовалось ежеминутно сомневаться в преданности своих друзей. Затем он поглядел на свою невзрачную, грязную рясу инициата и усомнился в том, что ему чувствовать по отношению к самому себе.

Он принц? Священник? Чародей? Ему было неведомо.

Кем бы он ни был, его не интересовали безвкусные наряды королей, пусть даже он понимал их назначение. Но что бы ни думал об одежде он сам, она служила бессловесным, искусным выражением власти и личности.

Одному Богу известно, что сказал бы Фарахи, если бы увидел его.

Теперь ты веришь в иноземного бога? Ты бросил свою семью, свой народ? Отверг свое богатство и свою ответственность?

Фарахи не был склонен к излишествам, но его «пышность» заключалась в манере держаться и одеваться при дворе. Он восседал молчаливо и отрешенно, облаченный в древние фамильные реликвии, подпитывая легенду о короле-чародее – надменном и неприкосновенном, всевидящем, всезнающем.

Но Фарахи не был колдуном. Ему приходилось убеждать людей с помощью фокусов и загадочности, потому что это единственное, что у него было. Но Кейл не притворялся. Эта мысль все еще заставляла его сердце биться чаще – эта абсурдная, невероятная правда.

Всего лишь год назад он и представить себе не мог, что будет парить в небе, проходить сквозь стены, говорить с людьми на больших расстояниях или черпать энергию из небес или земли, чтобы сокрушать и разить мир, аки бог.

В глубине сердца он знал или, по крайней мере, чувствовал: это чрезмерно для одного человека. Это слишком большая власть без каких-либо объяснений или правил, кроме тех, которые Кейл открыл сам. И что произойдет, если он переместит эти источающие энергию нити в далеком небе? Обречет ли он один народ на гибель, чтобы спасти другой? Станет ли кто-нибудь платить такую цену?

Он рассмеялся, потому что если бы озвучил эти мысли в Нандзу, Оско отвесил бы ему пинка, но смех не принес с собой утешения. Его одиночество затмевало все утехи дружбы. Это не Оско имел такую мощь, не он взвалит на себя ношу сделанного и несделанного. Это Кейл. И только Кейл.

Он понадеялся, что в одном мезанский воин прав – что чувство вины, смирение и стыд бесполезны. Львы их наверняка не испытывают, подумал он. Но возможно, людям следует иметь лучшие примеры для подражания.

Он встал и, взяв мыло в форме рыбы, сбросил свою рясу, чтоб смыть с нее грязь и кровь водой из золотого таза.

– Я веду слугу, – сказал почти смущенным тоном Асна.

– Нет, – Кейл оглянулся и успокаивающе улыбнулся, затем, напевая мелодию из своего детства, принялся намыливать одежду, нагой, как в день своего рождения. Он решил, что иногда Оско бывал прав насчет власти.

Власть означала, что ему, по крайней мере, не нужно извиняться за правильные поступки, за элементарные вещи. Он решил, что если сумеет выжить и станет королем, то будет сам стирать свою одежду и опорожнять свой ночной горшок, и какая разница, что думают другие люди, ведь в конце-то концов он мог разорвать их на части с помощью воздуха.

Закончив «стирку», он надел мокрую рясу обратно, зная, что скоро все промокнут, и это в любом случае ничего не меняло. Он попросил у служителя простую еду – рисовую кашу и суп, а еще рыбы, если она у них есть. Впервые за последние дни он ел с аппетитом и в хорошем настроении, глядя из окна на огни Кецры и растущие толпы людей, выходящих на улицы.

– Пора, – сказал он Асне, вставая и засовывая руки в манжеты, как это сделал Амит, когда они встретились. Мне тебя не хватает, «Мастер Асан», подумал он, и хотел бы я, чтобы ты стоял рядом со мной этим вечером.

Но его путь больше не лежал рядом со старыми, мудрыми учеными в поисках истины и гармонии. Теперь его со всех сторон окружали молодые воины.

Он улыбнулся Оско, чтобы дать понять, что не сердится. Он хотел, чтобы его друг понял: Кейл его не осуждает, потому что не вправе судить кого-либо. Я ничто, подумал он, и ты тоже. Все мы – пыль на ветру, и однажды нас унесет прочь, и мы будем спать в горах и морях.

Они вместе спустились к причалам, проходя через оживленный, но притихший внутренний двор, где сотни торговцев глазели на них и перешептывались. Мезаниты в полном снаряжении расчистили путь, выставив руки и щиты, чтобы аккуратно, но твердо оттеснять зевак в стороны.

– Это он, это принц!

Многие показывали пальцами и вытягивали шеи, стараясь заглянуть за спины стражей.

Кейл улыбнулся и поклонился нескольким из них, но в основном продолжал идти, стремясь поскорее закончить спектакль и дать этим людям то, в чем они отчаянно нуждались. Я буду королем малых дел, подумал он радостно, и эти земли оросит бог великих свершений, не я.

Луна освещала им дорогу – почти полная, примерно в неделе от Матохи, времени праздника в Шри-Коне. Кейл вспомнил кутеж со своими братьями по флоту, когда они пили и объедались в «Огнях и небе», а затем о свидании с Лани, и о прощании, которое в действительности оказалось началом.

Оско посоветовал бы ему забить на подобные мысли и быть бесстрашным, Андо посоветовал бы ему сжечь их и жить настоящим. Но Кейл позволил чувствам нахлынуть и сдавить ему горло. Если любовь и радость не достойны воспоминания, то значит, не достойно ничто.

Он подумал и о всех других юных влюбленных с разбитыми сердцами, о детях, умирающих от болезней и голода, о своей прежней жизни в комфорте и богатстве, которых он не заслужил, и о долгом времени благоденствия и красоты. Как бы ему хотелось разделить эти дни с голодающими, лишенными надежды людьми, смотрящими на него с верой в глазах, как будто бы он мог все это изменить.

Я бы изменил, попытался он сказать, я бы отдал все это, если бы это помогло, но это не поможет, и я не могу.

Он почувствовал слезы на щеках и осознал: его отец пришел бы в ужас. Он чувствовал растерянность и смущение Оско, но еще отчетливее ощущал нити жара и горестей людей в толпе, расступающихся и тянущихся к нему с полумертвыми детьми на руках, надеясь, что у него есть власть исцелить, изменить ситуацию, даровать им спасение.

Он протягивал руки, игнорируя свою охрану, чтобы дотронуться до опухолей или рубцовой хвори, жалея, что не может высосать их подобно яду и развеять страдание по ветру. Он молчал, потому что у него перехватило горло. Он обхватывал щеки ладонями, улыбался и проводил руками по спинам стариков, согбенным тяжелой работой. «Я всего лишь человек», – хотел он сказать, но не мог, да и возможно, если кому-то помогает наличие веры, то какой в этом вред?

Продвижение было медленным, но уверенным, каждый шаг вел вниз, к пляжу и трибуне, на которую должен был подняться Кейл. Десять тысяч выживших моряков из военного флота Шри-Кона собрались вместе и теперь ждали своего принца, в изумлении глядя на извивающуюся, умоляющую толпу аборигенов, следующих за Кейлом.

Взобравшись по деревянным ступеням на помост, Кейл поднял голову к темно-серым облакам и закрыл глаза. Толпа затихла.

Несомненно, люди ждали слов утешения или величия. Они хотели услышать речь пророка, которая воодушевит их и прогонит их страхи.

Но завтра голодные так и останутся голодными. Слабые все равно угаснут на глазах у своих семей, и никаким словам не дано облегчить смерть. У Кейла не было ни ответов, ни доводов. У него были только нити энергии, за которые можно тянуть, и боги, которых можно молить о чуде.

Он молчал. Его дух воспарил ввысь и поднял руки, щурясь в почти ослепляющем свете чего-то ужасного и прекрасного, простертого сквозь серость – подобных радугам, но осязаемых струн, протянувшихся вдоль тысячи звезд. Он подплыл и схватился за них, оборачивая, как веревки, вокруг своих рук.

Он вздохнул и представил тихий костер на пляже со своими братьями. Он улыбался Тейну и сжигал свои сомнения.

Прошу, будь мягок, боже, кем бы или чем бы ты ни был. Прошу, помоги мне и этим людям и даруй им жизнь.

Он откинулся назад в воздухе, а затем дернул.

Нити натянулись туго, словно снасти между парусами, но ничего не произошло. Кейл откинулся назад и снова потянулся, на этот раз во всех направлениях – к движению волн, жару толпы, колебанию земли… Здесь было место силы, и он обмотал ее вокруг своего тела, как броню.

– Шевелись, проклятие, – прошептал он, стараясь не думать о несчастьях и смертях, которые повлечет его провал – и зная также, что скорее умрет, чем позволит этому случиться. Он почувствовал, как его тело пошатнулось и схватилось за перила, тепло вокруг него испарилось, и дыхание толпы всколыхнуло воздух.

Поверхность пляжа содрогнулась. Дух Кейла взревел от напряжения, и его слух уловил плеск воды, раскат грома. Канаты силы, обвязанные вокруг его рук, словно сопротивлялись ему, как будто кто-то или что-то стоит вдалеке и тянет к себе.

Кейл знал, что не может отпустить – и что не отпустит, даже если б захотел. Все собравшиеся вокруг него заткнули уши, хотя Кейл теперь мало что слышал. Только стон подобных канатам нитей силы, что извивались вокруг него, сопротивляясь его духу.

Люди скорчились от боли, и он понял, что они каким-то образом услышали его, как будто его дух прокричал во все уши.

В небе и воде больше тепла, подумал он, и там есть жизнь, и ветер, и толпа может вынести больше!

– Островняк!

Как показалось Кейлу, он услышал оклик Оско, но не был уверен – таким громким стал поднимающийся пар, или, возможно, морские брызги, или стук крови в ушах Кейла. В его глазах пульсировала темнота, но он упрямо продолжал тянуть.

Даже если я сейчас погублю себя и всех, кто меня окружает, многие другие будут жить. Я не могу остановиться. Я не остановлюсь.

Он моргнул при этой мысли, гадая, думал ли так же и Фарахи – вероятно, ту же самую логику использовал его отец, когда оправдывал убийства и пытки некоей высшей целью, якобы известной ему одному.

Это стало занозой в разуме Кейла – камнем под тяжелым ботинком, пока принц изо всех сил напрягался, чтобы держать ступни ровно…

И потерял равновесие. Его тело рухнуло на перила, и дух оторвался от земли – нити рывком схватили его, увлекая все выше и выше, быстрее и быстрее, как щупальца осьминога, притягивающие свою жертву, чтоб заглотить целиком.

Облака понеслись ему навстречу, затем проплыли мимо; его бесплотные глаза словно увлажнились слезами от ветра.

Какие бы нити ни связывали его дух с телом, они оборвались, отделившись так же быстро и бесшумно, как срезанные ножницами волосы. Окна дома его духа захлопнулись, оставив Кейла далеко-далеко. Его сотряс ужас, когда он почувствовал, что пойман в быстрину. Кейл не успел даже вскрикнуть.

ГЛАВА 37

Это Лани, племянник. Она будет жить с нами во дворце. Как мы приветствуем гостей? Кейл поклонился и, хотя по правилам должен был коснуться руки маленькой девочки, не сделал этого. Казалось, гостья такая же застенчивая, как и он сам, и Кейл спрятался за юбками Кикай, как часто делал в присутствии незнакомцев.

Тетя рассмеялась, отогнала его и, держа их обоих за руки, зашагала к королевскому пляжу. Выдав им ведерки и соломенные шляпки, она погрозила пальцем.

– Вы подружитесь, да? А теперь поиграйте в песке и будьте паиньками. Я буду вон там.

Затем она подошла к слуге и что-то зашептала, и Кейл зарделся в наступившей тишине.

Каким-то образом он знал, что это всего лишь сон или, возможно, воспоминание внутри сна. Он познакомился с Лани, когда ему было шесть лет, но не помнил тот день ясно.

Она сразу же принялась за дело, выкапывая затвердевшие комочки и блестящие камешки и опуская их на дно ведерка. Ее нежные ручки с подпиленными и лакированными ноготками казались такими неуместными в грязи, и даже в тот момент Кейл не мог оторвать от нее взгляда.

– Что это ты делаешь? – попытался он спросить так, будто ему все равно.

– Хочу взять немного домой для моей мамы. Спорю, она никогда не видела белый песок!

Кейл молчал, думая: «А разве бывает песок других цветов?» и еще что было бы здорово иметь маму.

– Это здорово, – сказал он. Лани улыбнулась.

Затем он испуганно обернулся, потому что Кикай практически плевала в красное лицо слуги, стоя к нему гораздо ближе, чем позволял этикет.

– Простите, сударыня, – сказал тот, – но король приказал, чтобы все ваши письма подлежали утверждению.

– Ты думаешь, я этого не знаю? – Она говорила своим сердитым голосом – от которого Кейл научился убегать еще пацаненком. – Я хочу, чтобы ты все равно взял его, понимаешь? – Ее гнев растаял, сменившись чем-то похожим на раскаяние; голова клонилась набок, грудь вздымалась. Кикай погладила молодого слугу по щеке, куда попала слюна, облизала пальцы и прошептала слова, которых Кейл не расслышал.

Затем небо потемнело от облаков, слишком черных, чтобы быть настоящими. Пляж захлестнул прилив, словно текущий вниз по склону, и окатил спину Лани белыми шумными брызгами.

– Кейл-че! – закричала она.

Подхваченная потоком, она уже не была маленькой девочкой. Вода утекала прочь, и Лани откинулась на спину, в панике выронив свое ведерко и разбросав камешки.

– Лани!

Кейл потянулся за ней, но не мог пошевелиться.

В одно мгновение волны опрокинули ее и утащили под воду, смывая все следы ее присутствия, кроме стойкого аромата ванили и ямок на песке.

Оглянувшись, Кейл увидел, что Кикай гладит все того же слугу по руке, теперь уже смеясь и не обращая внимания на волны.

– Помогите ей! Прошу! Помогите нам!

Но тетя не могла расслышать его из-за грохота воды. А когда он снова попытался пошевелиться, отреагировал только его дух, но не тело. Вопреки собственной воле Кейл взлетел, поднимаясь все выше и выше, покуда взморье не скрылось в белых завихрениях облаков – мимо летящих птиц и в разреженный воздух, который туманился от его дыхания. Солнце замерцало и пропало. Звуки жизни растворились в холодной и бескрайней пустоте. Кейл заморгал в полной темноте.

Это не взаправду, подумал он. Что это я делал? Где это я?

Он помнил яркие огни, опасность и печаль незнакомцев. Подробности скрылись за болью в его глазах, которая распространилась на виски и макушку, стуча словно сердце, запертое внутри барабана.

«Нишад, – услышал он шепот мальчишечьего голоса. – Те, кто остаются».

Кейл узнал этот голос и поверил ему, но не мог вспомнить почему. Он прищурился, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь, что угодно на черном полотне вокруг себя. Он почувствовал страх, ибо теперь он знал, что «ушел» или «уходит». И знал, что не хочет этого.

В поле его зрения мелькнули чьи-то глаза, и он крутанулся, чтобы разглядеть их как следует, но потерял из виду. Возникли тени, фигуры размером с людей, почему-то более темные, чем просто отсутствие света. Здесь он мог перемещаться своим духом и ускользнул от них. Но он не знал, куда идти…

Где мое тело, и мое жилище духа, и мои окна?

Он летел вслепую, охваченный ужасом, надеясь только обогнать этих затаившихся в пустоте существ, которых он мог видеть или ощущать. Без всякого смысла шепча, шипя и вопя нечеловеческими голосами, они тянулись к его ступням, задевая его кожу чем-то наподобие когтей.

Их прикосновение жгло огнем. Кейл полетел быстрее, он потянулся к нитям энергии, но ничего не нашел. Он осматривался во всех направлениях, не чувствуя ни верха, ни низа в этом кошмарном мире. Но далеко внизу он увидел огонек. Выглядел тот слабым и расплывчатым, но Кейл знал, что темнота – это смерть, и без колебаний полетел на свет.

Приближаясь к огню, он вспомнил: Я дергал за нити, вот что я делал; я использовал свою магию, и я был в окружении людей.

«Воздух», сквозь который он летел, заставлял коченеть его лицо и руки, а пара теневых когтей царапала ему спину и шею. Они были жаркие, острые, и от этого контраста с ветром Кейл чувствовал себя так, словно разом горит и замерзает. Но он не мог кричать.

Ему вспомнились его братья по флоту – как они плыли, преодолевая боль, здравый смысл и страх, чтобы выиграть длинную гонку. Он вспомнил, как нырял под волны и волочил свое тяжелое тело вперед по одному гребку за раз, пока все остальные отставали. Ему вспомнилось, как он оседлал ветер и полетел в Кецру, свободный и одинокий, за исключением крылатых существ, которые не могли видеть его или причинить ему вред.

Он боролся за спасение не только своей жизни, каким-то образом он это знал – сотни тысяч жизней ждали, рассчитывали на него.

Свет стал шире и яснее; теперь его окружали кольца зеленого, синего и серого цветов. Кейл несся вперед, не замедляясь. Еще больше теней пыталось поймать, окружить его, и он плевать хотел, что там за место и где оно находится, зная только, что жизнь лучше, чем смерть.

Он перестал «лететь» и упал с полузакрытыми глазами, проваливаясь сквозь прохладный туман, желая только свернуться в клубок и плакать от пронзающей его боли. Но вот туман рассеялся. Кейл увидел ровную зеленую землю, но чувствовал, что беспомощен замедлить падение. Он врезался головой в мшистую почву, погрузившись в нее так, словно был камнем, брошенным каким-то разгневанным богом.

Его голова раскалывалась, лицо оттаяло, но покалывало, кожа горела от одного прикосновения к одежде. Но он был жив. Падение, казалось, даже не причинило ему особого вреда. Он выполз из образовавшейся воронки, двигаясь рывок за рывком к холодному, темному месту в окружении огромных, смазанных деревьев.

– Здравствуй, – произнес приятный, низкий голос.

Кейл изогнулся в поисках его источника, но обнаружил, что едва может пошевелиться. Он издал стон, пытаясь выдать его за приветствие. Попробовал еще раз:

– Помоги.

Его зрение плыло, затуманившись, как и тогда в Нандзу, когда он впервые «потянулся» наружу своими чувствами. Затем его подняли с земли сильные руки. Он ощутил прохладные капли на своей коже и задался вопросом, когда успел пойти дождь, отчего-то чувствуя, что этот дождь важен.

– Ты в безопасности, – сказал тот же голос, – я отнесу тебя в дом моей мамы.

Кейл повернул голову ровно настолько, чтобы увидеть своего спасителя. Это был великан с бледной кожей и желтыми глазами, которые светились во тьме. Они смотрели на Кейла в упор, без жестокости или доброты, а словно просто изучающе.

– У меня никогда не было гостя, – сказал великан довольным тоном. – Но тебе здесь очень рады.

Звуки отдавались эхом, и Кейл был не в состоянии даже держать глаза открытыми. Чувствуя приближение сна или беспамятства, он глянул наверх и увидел неровную зубастую улыбку и искаженное лицо. Яркие глаза потускнели, как маяки на далеком берегу, и Кейлу показалось, что он до сих пор видит тени, притаившиеся в уголках его зрения. Но больше он ничего не мог сделать. Он поежился от холода и смежил веки.

Часть вторая

Спроси у трунгов

ГЛАВА 38

Рока принес из своей Рощи оленину, но та оказалась уже почерневшей и нашпигованной дохлыми червями. Он выкинул ее за борт вместе с такой же непригодной водой Рощи, прежде чем его товарищи успели заметить, и гадал, почему так вышло.

За последние два дня они почти прикончили всю скудную выпивку и снедь, оставленные бывшим экипажем; здешние бочки заплесневели от плохого хранения, в углах валялись отброшенные пинками трупики крыс. Должно быть, команда как раз возвращалась домой.

Если только вскоре не пойдет дождь и Аруну не удастся порыбачить, о других заботах думать не придется. Все трое умрут от жажды или голода.

Но имелись и другие проблемы. Корпус их нового корабля был поврежден. Это судно сооружалось для прибрежных стычек, а не для недель или месяцев в открытом море. Только Арун был достаточно здоров, чтобы искать необходимое, ставить паруса, поворачивать руль и производить ремонт. Квал, по крайней мере, давал указания сидя или лежа, все еще бледный от боли и кровопотери. Рока лечил их раны. Он также собирал и восстанавливал недостающие предметы материалами из своей Рощи.

Товарищи смотрели, как он это делает, но оба не проронили ни слова. Рока разложил на палубе извлеченные из ничего парусину и каркас, из его протянутых рук вырывались искры и пар. Его ладони источали волны тепла, когда он сжатыми кулаками передавал Аруну стальные молотки, гвозди и шелковый канат.

Самый акт передачи причинял боль его израненному телу. И вообще держать что-либо в руках или к чему-либо прикасаться было пыткой. Но Букаяг взял это на себя.

Еще Рока принес травяную припарку и тыльной стороной ладоней втер комковатую вонючую смесь в раны Квала, а затем в свои собственные.

– Это предотвратит гниение, – сказал он. Мужчина без жалоб или вопросов кивнул.

В первый вечер он вправил собственную ногу и наложил деревянную шину, пока остальные делали вид, что им неинтересно.

– Тебе нужна помощь? – спросил Арун только раз, очень тихо.

Рока покачал головой, вставляя кость на место и туго перевязывая без единого звука. Букаяг взял на себя и это.

– Что нам делать с припасами? – заворчали его неокрепшие слуги, когда наступило утро второго дня.

Рока по-прежнему не знал, хотя искал в своем уме ответы. В Аскоме пресной воды не хватало. Мама научила его кипятить в котелках воду из неизвестных источников, прежде чем использовать ее для питья или даже мытья, если это удавалось. Но в любом случае воде полагалось быть пресной. Морскую делала бесполезной именно соль, а здесь вода была только морской.

– Просто движемся дальше на Юг, – сказал он и зачерпнул ведрами из соленого озера в своей Роще воды, полной осадка.

От него нужно будет как-то избавиться.

Он перепробовал разные методы, сначала переливая из одного котелка в другой в попытке процедить ее. Удалять грязь с помощью плотно сплетенных сит или ткани было не так уж сложно, но что бы ни делал Рока, вкус воды оставался соленым.

Но он знал, что ответ есть. На все вопросы имелись ответы с достаточным знанием. Для Роки это было самым близким подобием веры.

Он вскипятил еще несколько чугунков и попытался придумать что-нибудь, через что можно процедить соль, но в то же время чтобы после погружения в воду кристаллы растворились и стали частью самой воды. Он стоял и наблюдал, прикрыв крышками свои чугунки и размышляя. С краев падали капельки и шипели, попадая в огонь. Рока застыл. Вода может превращаться в пар, но может ли соль?

Он собрал капельки, попробовал на вкус и улыбнулся.

Он принес эти котелки и крышки из своей Рощи, расположив на палубе, а также достал металлическую подставку, чтобы держать дрова над уязвимым корпусом. Он велел Аруну наполнить ведра морской водой, вылить ее в котелки, а затем поставить ведра под смещенными вбок крышками.

Когда огонь довел воду до кипения, она поднялась в виде пара, и ее капли, покинув более тяжелые кристаллы, начали падать и собираться на дне ведер.

– Попробуй ее, – сказал он позже, когда воды набралось с полведра.

Арун отпил, затем ухмыльнулся впервые с того момента, как они сменили корабль.

Рока покачал головой и чуть не обругал себя за глупость, думая, как это оказалось просто. Несомненно, этот метод можно усовершенствовать. Это могло бы пригодиться даже на суше, но на кораблях можно использовать такой метод, чтобы уменьшить потребность во множестве бочек для хранения.

– Может, мы и переживем плавание без еды, – сказал Рока, – но я бы предпочел не экспериментировать. Я сделаю какие-нибудь приспособления для ловли рыбы.

Мертвецы – во всяком случае те, у кого не было сломанных пальцев – уже продевали огромные шнуры в квадратный невод. В мире живых Арун кивнул, и теперь в его глазах росла та же эмоция, что и у первых вассалов Роки – возможно, изумление или почтение, рожденное тайным желанием иметь хозяина.

Вообще-то Рока мечтал, чтобы мужчины никогда не испытывали подобного. Он мечтал, чтобы они были сильнее и лучше, чем на самом деле – чтобы он мог найти способы заставлять их делать то, что требуется, без страха, благоговения и алчности. Но эти способы ему еще предстояло найти.

Мягкая власть, которой обладала его мать, казалась пригодной только против слабых и зависимых. Существовал также островной способ – выбор дорог, приносящих наибольшую пользу, опираясь на коллективный интерес и миролюбие. Но интересы могут меняться, и такой благополучный народец дрогнет при первых же признаках гибели или трагедии.

Нет. Мужчинам необходима борьба и твердая рука. Отбраковка худших из них и наличие хоть каких-то законов, чтобы удерживать всех остальных от падения, насаждаемых силой, но уравновешенных милосердием.

Возможно, в будущем найдутся способы получше. Но сейчас Рока соберет достойнейших и сильнейших и поможет им править. Мужчин вроде Айдэна и Фарахи и великих матрон вроде Бэйлы. А затем обратит свой взор на магию Рощи и загадочных островных монахов, а также на все тайны, неизвестные миру.

Это будет твое наследие, мама. Я помогу построить мир, созданный твоей жертвой, и он возвысится над темнотой невежества. Но сначала я должен обуздать притворщиков.

Рока сел и поморщился от боли в ноге. Он ждал, когда иноземцы встретятся с ним взглядом, зная, что эти люди понадобятся ему, и чтобы завоевать доверие, всегда должна быть некая разновидность правды. Тепло и свет полуденного солнца уже не были в тягость, как раньше, и Рока позволил им согреть свое лицо.

– Поскольку кажется, что мы сумеем выжить, – сказал он, – есть вещи, которые вы должны знать. С удачным ветерком пройдет, наверное, один полный месяц, прежде чем мы достигнем моей родины. По прибытии я намерен собрать небольшую армию на побережье, погрузить ее на несколько кораблей, которые мы построим после высадки, и отплыть, чтобы уничтожить Трунгов. Мы отплывем через четыре месяца. – Он позволил этому сроку отметиться в головах мужчин. – Сейчас самое время для вопросов.

Арун фыркнул, но не казался встревоженным. Тон Квала был ровным и уважительным.

– Зачем нам больше кораблей, сударь? Я думал, план состоит в обманных маневрах и убийстве, а не в завоевании.

План может состоять и в том, и в другом.

– Они нужны мне для добычи, капитан. Я намерен захватить столько молодых женщин, сколько поместится на борту.

При этих словах молодой моряк приподнял бровь; его лицо вытянулось, как у человека, услышавшего новость, которая ему не понравилась. Пират просто вертел самокрутку.

– Зачем женщины? – спросил Квал осторожным тоном. – Там будет сокровищница. Если сумеем захватить ее, наверняка это будет более ценно.

– Вы у себя в Пью цените не то, что нужно, – ответил Рока. – В Аскоме женщины стоят куда больше.

Арун прикурил от костерка на подставке Роки, затянулся и откинулся на локти.

– У тебя есть союзники? Ресурсы? Что мы задействуем, чтобы построить эти корабли и нанять людей? Если ты не заметил, наше серебро кануло в море.

Рока улыбнулся, даже не пытаясь скрыть надменность Букаяга. По правде говоря, он уже чувствовал раздражение из-за сомнений и вопросов, хотя сам же их и побудил. Он бросил взгляд на паруса, котелки и орудия, которые извлек из ничего.

По правде, в тот самый момент, как он сделал это впервые, Рока почуял корыстолюбие Аруна. Ум этого типа мгновенно перескочил на золото и серебро, и в его глазах появилось такое же вожделение, что и у Эгиля, когда тот нашел мальчика-Вишана, умеющего рисовать руны.

Мелкие людишки, подумал с презрением Рока, и их мелкие амбиции.

– У меня есть достаточно, – сказал он без тени сомнения. – Более чем достаточно.

В своей Роще он наблюдал за мертвецами с кирками и молотами. Они копали под его пещерой в поисках драгоценных металлов, которые, знал откуда-то Рока, там имеются, и уже навалили кучи руды с вкраплениями металлов. Другие трудяги сооружали особый горн с литейными формами, чтобы все его монеты-из-Рощи были одинаковыми. У него получится гораздо лучше, чем у Пью.

Чеканщики короля Фарахи не регулировали примеси или нагрев, как им было положено. Их монеты крошились и чернели, скалывались и разнились. Продавцам приходилось взвешивать, осматривать и торговаться. Это было лучше, чем в Аскоме, но нет предела совершенству.

Рока уложил свое тело плашмя, чтобы оно отдохнуло, пока он трудился. Что бы он ни делал, его судьба по-прежнему была в руках моря.

Если разразится шторм, они все непременно погибнут; если им не удастся порыбачить и ветры не будут благоприятствовать, ему, возможно, придется съесть своих товарищей, а чтобы убить их, потребуются все его силы. Но пока он притих, как растения и звери, спасающиеся от зимы, надеясь только выиграть время.

При необходимости он мог бы начать с Квала, который был изранен и слаб. Но если он съест Квала, то Арун, несомненно, даст ему отпор, и несмотря на его собственные травмы, бой с мастером чинга вряд ли кончится хорошо.

Рока вздохнул при этой мысли, закрыл глаза и понадеялся на рыбу.

ГЛАВА 39

Алтан стоял на вершине высочайшего холма своей фермы. Он следил за ладьей на горизонте и жалел, что не находится на ней – несмотря на то, что ее пассажирам скорей всего холодно и голодно и до смерти надоели «ароматы» и повадки друг друга. Он вздохнул, обернулся посмотреть на хрюкающих свиней у своего амбара и прищурился от заходящего солнца.

– Похоже, кому-то придется вас накормить.

Он побрел вниз по склону с хрючевом в свежевымытых ведрах. Большей частью это были остатки от ежедневных трапез его семьи, которые она производила в неприличных количествах. Младшие двойняшки все еще предпочитали не столько есть, сколько разбрасывать свинину и рыбу, обстреливая братьев, сестер и стены и смеясь, пока собаки бешено носились за «добычей». Его матрона, Нойон, собирала наиболее испачканные куски и оставляла их для скота. Фермер считал, что все-таки зря она не заставляет детей это есть.

«Ваши ровесники на Юге за такое бы убили», – говорил он, и дети дружно закатывали глаза.

«На Юге убивают за все подряд», – сказал однажды самый старший, ныне семнадцатилетний отпрыск, полным уверенного пренебрежения голосом, и фермер задался, как мало они все-таки видели мир.

Алтан быстренько открыл кормовые прорези и вывалил свою тяжелую ношу. Хавроньи завизжали и выстроились в ряд сообразно своим габаритам и агрессивности, одинокий хряк ждал на своем месте впереди. Этим вечером у Алтана не было времени рассортировывать их, но завтра ему придется развести стадо по загонам и убедиться, что все будут съедать свою долю. Предоставленные самим себе, свиньи уморят слабейших сородичей голодом, сколько еды им ни давай.

Он оставил ведра сыновьям, которые уберут их позже, поспешил на место строительства своего нового дома и накрыл фундамент деревянными досками. Ночью или, возможно, утром пойдет дождь, и Алтану не хотелось бы возиться с грязной ямой. Он покрыл доски старыми дешевыми мехами полудюжины пород зверей, сшитыми воедино его родителями. Он знал, что эту работу надлежит делать его сыновьям, но для этого еще придет время. Когда просохнет после дождя, они всей семьей спустятся вниз, и он покажет мальчикам, как построить каркас, как выровнять землю и высечь подходящие стены для погреба.

Это будет прекрасный дом – достаточно большой и теплый, чтобы вместить четырех женщин с их семьями, если будет на то милость Матери. Когда его дочери возьмут себе партнеров, им предложат выбрать первыми, но кто знает, что они решат. Они могут выбрать службу в Ордене или переехать в какой-нибудь городишко – ведь они более образованны, чем большинство, и всегда есть нужда в учителях и повитухах – либо могут попытать счастья на торговом поприще и для начала взять часть богатства матери. Все это не беспокоило Алтана; он и земля приносили Нойон много дохода, и его сыновья останутся, по крайней мере до тех пор, пока у него не появятся зятья.

Он улыбнулся светлому будущему своих детей, испытывая гордость и благодать, которые заставили его поцеловать костяшки пальцев в знак благодарности Богине, но времени на праздность не было.

Корабль, огибавший Кайеров Утес, должен быть уже недалеко от его берега. Фермер метнулся по свежезасеянному полю – в основном здесь росли пшеница твердых сортов и кориандр, хотя пшеница с каждым годом становилась все хуже из-за болезней, и ему следовало посадить что-нибудь еще. Будь прокляты вожди с их квотами и все дремучие горожане, подумал он.

Встреча с моряками была важнее, чем когда-либо. Получаемый доход компенсировал его сниженные урожаи, и вместе с одним соседом он уже много лет занимался своего рода торговлей припасами.

Побережье угодий Алтана с хорошим уклоном защищали деревья – поэтому он построил несколько пристаней и держал наготове пресную воду и зерно в бочках; его сосед заготавливал древесину, такелаж и холст, приходя каждые пару недель, чтобы пополнить запасы и договориться о совместных расходах. Они находили купцов идеальной клиентурой: всегда нагружены полезными товарами или серебром, всегда осведомлены о ценности вещей, так что процесс торга всегда был недолгим. Они делили прибыль, причем Алтан получал комиссию за проведение обмена.

Ему в самом деле нравилось этим заниматься. Он обожал слушать истории этих людей, часто приглашая их к себе домой поесть или переночевать, если они казались достойными. В нем пробуждались грезы о жизни, полной опасностей и большей свободы – жизни, где мужчина мог помериться силой с морем и ненастьем и забыть о политике, земледелии, вождествах и жрицах. Но он скучал бы по своей семье.

А пока он развернул меха, прикрывавшие его товары, поднял белую тряпку на палке, чтобы подать сигнал, затем уселся на скамейке, пытаясь разглядеть своих гостей. Он надеялся, что узнает новости о прошлогоднем урожае на Востоке, а может, среди этих людей будет какой-нибудь скальд, который расскажет сказки его детям.

Фермер стоял на береговой насыпи и неотрывно смотрел на силуэт корабля. Но сколько бы ни вглядывался, не мог распознать его форму.

Прежде всего: неправильные паруса. Возможно, они были повреждены, так как выглядели скорее округлыми, чем прямоугольными, как будто деревянный каркас развалился на части. И они огромные, понял Алтан, когда расстояние уменьшилось.

Он стоял и наблюдал, и вскоре солнце превратилось в тонкую полоску, но хотя ладью окутало мраком, стало ясно: это самый большой корабль, который когда-либо видел Алтан.

Он почувствовал внезапную панику, но не мог понять ее причину. Это что-то новенькое, предположил фермер, такое, чего он еще не видал с Востока. Теперь он многое знал об обычных визитерах и местных моряках, но сам вовсе не был мореходом.

Интересно, сколько человек помещается на борту такой штуковины? И зачем делать ее такой большой вместо того, чтобы просто взять еще один корабль?

От ответов у него пересохло во рту, а в животе заклокотало. Алтан побежал обратно к дому, крича на весь двор:

– Вооружайтесь! Мальчики, выходите, сейчас же!

Пока что он рылся в сарае в поисках топоров и чего-нибудь похожего на копье; первыми явились поиграть его младшие сынки, задавая глупые вопросы.

– Где эти луки… – бормотал фермер, ненавидя сам себя. – Почему на Севере нет богом клятых луков?

Старшие близнецы наконец прибежали, запыхавшись.

– Там корабль, – сказал Алтан, встретившись с ними взглядом, – и он мне незнаком.

– Мы готовы, отец, – сказал старший второрожденный, и Алтан улыбнулся. В кризисных ситуациях Карст всегда был лучшим.

– Молодчина, – он похлопал мальчика по плечу и вручил ему косу. – Скажи своим сестрам, чтоб наточили ножи, заперли дверь и стерегли ее. Затем скажи своей матери, чтоб взяла лошадь и бежала за помощью к соседям, затем приведи моих волков.

Побледневший, но спокойный, паренек кивнул и убежал, а фермер повел остальных вниз, к пляжу. Он остановился на холме и почувствовал, как перехватило дыхание. Увидев панику отца, его сыновья застыли как вкопанные.

Каким-то образом – что невероятно, учитывая расстояние, с которого Алдан его видел – корабль уже прибыл.

Его корпус выглядел наполовину раскуроченным и даже более крупным, чем представлял себе фермер. Он яростно врезался в песок, не попытавшись замедлиться или причалить. Паруса не имели каркаса, и теперь они обвисли и удерживались таким количеством канатов, какого Алтан еще не видел, – неведомым образом натянутых поперек мачты, но больше ни к чему не прикрепленных.

– Не вижу ни людей, ни следов, отец, – сказал Галин, младший перворожденный, ныне серьезный мальчик тринадцати лет, который говорил только тогда, когда был уверен в сказанном.

– Я тоже. – Алтан сжал свой старый топор – единственный, не предназначенный для рубки древесины. Он пытался думать о текущем моменте, а не о старых преступлениях и несчастьях и о мстительных мертвецах.

– Там!

Самый старший указал пальцем. Алтан вместе с остальными посмотрел и увидел тело, лежащее на отлогом берегу – но отпечатков ног на песке не было. Казалось, его отбросило на расстояние нескольких мужских ростов от корабля, и оно раскинулось плашмя на животе.

Алтан почувствовал непреодолимое желание развернуться и убежать.

На мгновение он безотчетно задумался о том, чтобы собрать семью и распрощаться со своим богатством и своей фермой, не оглядываясь. Но тут вернулся его сын с рычащими на поводках четырьмя волкопсами, готовыми броситься на неизвестного врага, чуя страх своего хозяина. Их смелость вновь пробудила его собственную.

– Идемте. – Фермер начал спускаться по берегу, обшаривая глазами деревья, кусты и сараи с инструментами, подсчитывая, сколько человек могло бы тут спрятаться, и зная, что немного.

Его собственные мытарства в бою не были забыты. Я справлюсь с любой угрозой.

Он смотрел на своих молодых, но сильных сыновей и вышколенных псов и знал, что может ими гордиться.

Так почему же мне так страшно?

* * *

Вставай, брат.

Букаяг лежал холодный и беспомощный после нескольких недель спячки-в-Роще. Рока вглядывался своими глазами сквозь пятнистую серость, но потерпел неудачу, смаргивая слезы и пытаясь понять, где он находится. Кажется, поверхность не качалась. Значит ли это, что он на суше?

Он пошевелил под собою рукой и поднес ее к лицу. Он обнаружил засохшую кровь и, возможно, песок – но не островной: этот был грубым, желтым и смешанным с грязью.

Словно сквозь толщу воды он услышал голоса, бесполые и непостижимые за исключением повышенных в конце интонаций, будто в вопросе. Он проигнорировал их, возвращаясь к воспоминаниям о неудачных попытках порыбачить и к тому, что могло случиться с Аруном и Квалом.

Он вспомнил, как ослабел ветер, а затем дождь и волны обрушились на хлипкий корпус его посудины, едва не разламывая. Он знал, что вместе со спутниками пережил это, и они тащились по морю с питьевой водой, однако без еды, пока Рока отдыхал. Но после того – пустота.

Букаяг сумел поднять их общую голову, после чего, отплевываясь и кашляя, оттолкнулся руками от земли. Они услышали лай собак, и Рока почувствовал, как Букаяг зарычал в ответ.

– Ты в порядке?

Теперь голос звучал ближе. Он говорил на родном языке Роки с отрывистыми звуками северянина, и Рока не знал, радоваться ему или сквернословить.

– Воды, – ответил он, вспомнив на миг о своем путешествии в противоположную сторону и о том, как его пленили и связали шелковыми веревками пираты.

– Успокойся, – сказал голос. – С тобой есть кто-то еще? Ты один?

Рока попытался тряхнуть головой, но ему не хватило самоконтроля. Перед ним возник размытый силуэт с каким-то предметом в руках, и Букаяг чуть было не нанес удар.

– Полегче, брат. Вот, пей, – сказал голос. Рока схватил и отхлебнул из чего-то похожего на деревянную чашку, зная, что его жажда слишком сильна, чтобы беспокоиться о наличии яда.

– Мне нужно знать, вооружен ли ты и есть ли с тобой кто-то еще. Но если ты честен и миролюбив, мы поможем тебе. Даю слово.

Рока счел предложение весьма разумным. Букаяг просто сжал кулак.

– На борту… двое мужчин, – выдавил он, не потрудившись добавить «я надеюсь». Затем использовал последние несколько капель воды, чтобы смыть песок с лица. Расплывчатые мужчины ахнули.

Пульс Роки участился, и он моргал, думая: Ну я и дурак, пока зрение не восстановилось.

Он взглянул в широко раскрытые глаза четверых подростков с крестьянским инвентарем в руках и мускулистого фермера с боевым топором.

Они таращились, и он знал, что это из-за его родимого пятна, его распахнутых желтых глаз и его уродств – их страх и суеверие ясно читались на пышущих здоровьем лицах. Я слишком долго пробыл в Пью, подумал он.

– Спокойно, – сказал фермер, когда собаки пригнулись.

При напоминании о том, что он отличается от всех, даже на своей родине, тело Роки залило волной жара, и он почувствовал злость брата.

– Я Букаяг, сын Бэйлы. – Рока выпрямился во весь рост и бросил чашку. – Я Вишан и Рунный Шаман. Я не хочу причинить вам вреда.

Мужчина и мальчики застыли и пялились на его необычность и, вероятно, его габариты. Рока знал, что всегда лучше действовать, когда другие терпят неудачу, поэтому неуклюже развернулся, чтобы осмотреть свой корабль, надеясь, отдохнув несколько мгновений, взобраться наверх и поискать своих иноземных слуг.

Его намерения прервал звук шлепающих по берегу копыт.

Букаяг припал к песку, обхватив одной рукой острый черный камень.

– Дай мне меч, – прошипел он. Но и в своем разуме Рока почувствовал слабость.

Воздух его Рощи был мглистым и утопал в тумане, и при одной лишь мысли о том, чтобы извлечь что-то из ничего, его пустой желудок затрепетал.

– Спокойно, спокойно, – уговаривал фермер, более настойчиво.

Рока моргал, все еще пытаясь прочистить глаза, затем более отчетливо увидел всадников – и длинные женские волосы.

– Жрица, – прорычал Букаяг, и пальцы его ног заскребли песок, когда он напрягся, готовый к атаке, готовый убить все, что увидит, голыми руками.

Рока поискал взглядом белую шаль и хотя ничего не увидел, предполагал, что та может быть скрыта под одеждой. Время тянулось, пока он взвешивал риски: вернуться на корабль, броситься в море или попытаться вооружить брата?

Один из мальчиков завопил, словно от удивления. Четыре волкопса взвыли и рванулись вперед, прыжками пересекая песок, их губы оттянулись назад, обнажив огромные клыки.

– Нет! Лежать! – крикнул фермер. Но собаки мчались, обуянные жаждой гона, стайным чувством и страхом.

Букаяг поднялся и зарычал.

Он свирепо, отчаянно ударил камнем с размаху первого пса и проломил тому череп. Вторая зверюга вцепилась в его незажившее бедро, но Букаяг уже выронил свое оружие и схватил двух других псов.

Он взревел и смял обоих в руках, обвив их шеи пальцами, как было с Законовещателем Бодиль.

Четвертый отпустил Рокину ногу и, оттолкнувшись от нее, вскочил на его тело, нацелив широко раззявленную пасть ему в лицо или в шею.

Но прежде, чем смог нанести урон, пес дернулся, заскулил, упал и пополз прочь, коротко вскидывая задние лапы. В его боку торчал нож из голубой стали.

Рока взглянул и увидел Аруна, перегнувшегося через леер. Несмотря на худобу и осунувшееся лицо, тот все же умудрился выглядеть самодовольным.

Букаяг посмотрел на остальных и не увидел никаких признаков дальнейшей агрессии. Он рухнул, уставился на изжеванную плоть своей все еще сломанной ноги и вздохнул.

– Что ж, попробуем по-твоему, – пробормотал он. Боль накатила так быстро, что Рока чуть не застонал. Он поднял руки вверх ладонями наружу и посмотрел на фермера.

– Мир. Клянусь Нанот, мы пришли не ради насилия.

Фермер бросил свой топор и вышел вперед с покрасневшим лицом.

– Мне жаль… – его глаза осматривали рану, – мой сын… он… это вышло случайно.

Тем временем прибыли лошади, и их всадники спешились. Женщина, здоровая и загорелая, лет тридцати пяти, носила обычную одежду; худощавый мужчина держал в трясущихся руках мясницкий нож.

Просто очередные богатые фермеры, фыркнул Рока. Ты такой же нервный, как эти дохлые псы, брат.

– Мы голодаем и ранены, – сказал он, гадая, жив ли еще Квал, и заметив, что пристальный взгляд фермера переместился к полумертвому темнокожему иноземцу наверху. – Я могу хорошо заплатить вам за помощь, – добавил Рока, не уверенный, впрочем, значат ли что-то деньги для этого типа.

– Кто твой вождь? – вопросила черноволосая матрона сильным, хорошо поставленным голосом. Она подразумевала: «Ты внезаконник?»

Рока задумался, выбрать ли кого-то наугад или понадеяться, что еще жив Айдэн из Хусавика, но помедлил, испытывая желание плюнуть и сказать, что он не нуждается в вожде.

– Его имя Букаяг, Нойон, – сказал фермер, и глаза женщины расширились одновременно с глазами всадника.

Рока молча рассматривал их лица, на мгновение удивившись, что они знают, кто он такой. Он полюбопытствовал, слышали ли они «Сказ о Последнем Рунном Шамане» из уст Эгиля или какого-то другого скальда. Или, может, они слышали о его кровавых деяниях в Алвереле. Что наговорили жрицы в мое отсутствие?

– Можете остаться здесь, пока не будете готовы двинуться в путь, – сказал фермер. – Все, чем сможете расплатиться, меня устроит. – Затем он жестом велел сыновьям подойти и помочь ему подняться.

– Они позаботятся о нас, пират! – крикнул Аруну Рока на языке Пью, увидев, как семейство обменялось взглядами.

Мастер чинга застонал, затем приподнялся настолько, чтобы посмотреть вниз. Он заговорил голосом, хриплым от долгого бездействия:

– Твои бабы. Не такие уж и страшные. Я представлял тебя с титьками.

Кряхтя, фермер и его сынки подняли Року на ноги.

Он посмотрел на полуразвалившийся корабль, мертвых псов и островитянина, который превратился в полутруп, но все еще отпускал шутки. И оттого ли, что он во второй раз пересек непреодолимое море – или ушел живым от королей и богов, чтобы вернуться из рая в страну пепла – но Рока представил себя женщиной и улыбнулся. Он корчился и смеялся, не прекратив, даже когда мальчишки с фермы вздрогнули и чуть его не уронили.

ГЛАВА 40

ДВЕ НЕДЕЛИ СПУСТЯ

Букаяг-Ублюдок. Так его называл Орден – по ходу, эпитет «Предатель» уже застолбил за собой Имлер.

Как говорили, Букаяг был убит в Алвереле два года назад, а затем весть о его злодеяниях и его смерти разнесли скальды по Спирали – главной проезжей дороге Аскома.

Его конечности, как сообщалось, разбросали по углам континента, а голову насадили на кол возле священного камня закона в назидание всем остальным разбойникам и религиозным смутьянам. Роке стало интересно, какого бедного безобразного калеку использовали вместо него, и был ли тот казнен быстро или же страдал на потеху толпе. Фермер и его семья, похоже, не знали.

– Держите прямо! – рявкнул Алтан сыновьям, его шея и плечи вздулись под тяжестью длинного дубового столба, который он держал в руках.

Наблюдавший Рока удержался от того, чтобы направить тот в опорное отверстие, понимая, что мужчина хочет своим примером научить сыновей. Ранее Рока снабдил столб железным прутом, вбитым в центр, чтобы усилить прочность, и убедил Алтана, что это позволит ему увеличить вес крыши.

Конечно, на основе собственного опыта и наблюдений в Пью он мог бы внести еще тысячу улучшений, но время еще не пришло. В будущем он создаст гильдию домостроителей – установит стандарты, которые будут побуждать людей к созданию надежных, теплых стен и очагов, будь то из дерева или камня.

Мальчики, вертясь вокруг отца, толкали и сдвигали выдолбленный столб, пока тот не соединился с железным прутом и не скользнул наконец вниз, а затем, ухмыляясь, вытерли честный трудовой пот, несмотря на прохладное утро.

Уже почти наступило лето. На побережье Аскома царил умеренный климат, и море почти не замерзало зимой, но по-настоящему жарко здесь никогда не было – по крайней мере, не так, как считали бы островитяне дальнего Севера. Если солнце пряталось за облаками, независимо от сезона бывало прохладно. Но после многих месяцев жизни в Пью холодные горные ветра напоминали Роке о доме.

Странное дело, подумал он – скучать по стране, которая объявила его вне закона и чуть не погубила его. И все же это была правда.

Он действительно скучал по лесам, снегам и открытым равнинам, где целыми днями не встречалось ни мужчины, ни женщины, ни ребенка; он скучал по свежему, сухому воздуху, такому бодрящему, что в детстве мог пробудить Року от самого глубокого сна. Когда я еще спал, подумал он.

Рока закрыл глаза и наполнил этим воздухом свои легкие. Почти два года без нормального дыхания! Его кожа теперь не потела и уже начала бледнеть, все время покрытая длинными суконными рубахами и штанами, но здесь ему было уютно и привольно.

– Еще немного, до обеда. – Алтан направился к тяжелой груде столбов неподалеку; его сыновья поплелись следом.

Столбы они разместят – довольно небрежно – примерно на расстоянии мужского роста друг от друга вокруг всего дома. У жилища будут овальные бока и наклонная соломенная крыша, построенные во многом по тому же принципу, что и корабли Аскома.

Но только не новые корабли, с улыбкой подумал Рока и, помахав Алтану, зашагал на взморье к своим иноземным слугам.

– Лоа, – позвал Рока, опираясь на палку, передвигая больную ногу по склону к пескам, и стиснул зубы, когда боль пронзила его ребра.

– Сударь. – Квал отвесил полупоклон, как всегда четкий и церемонный; его перевязки скрывались теперь под аскомской одеждой.

– Как у нас дела, капитан?

– Были бы лучше, если б не этот богом клятый холод. – Арун теперь закутался в зимние меха и прижимался к береговой насыпи, укрываясь от ветра.

Рока пристально оглядел большей частью залатанное каботажное судно, затем остов первого из новых кораблей.

– Сейчас лето, пират, перестань позориться. Как думаешь, сколько человек тебе понадобится, капитан?

Квал пожал плечами.

– Чем больше, тем лучше. Я не корабел, сударь, но путем проб и ошибок, с достаточным количеством людей и припасов мы сможем уложиться в твой срок.

Рока кивнул, как всегда восхищаясь компетентностью и прямотой этого парня. Если молодой морпех сказал, что справится, Рока не сомневался: так и будет. Он с самого начала ясно дал понять, что именно знает, а чего не знает о строительстве, и всегда был неустрашим перед поставленной задачей.

Но только если я смогу найти ему достаточно людей и припасов, подумал Рока. Он снова задался вопросом, смог бы ли он вытащить из своей Рощи целый корабль, полностью построенный в его воображении мертвецами. Пожалуй, смог бы, но вопрос в том, как?

– В этой стране ты главный строитель, капитан. Я достану тебе столько, сколько смогу.

Рока вернулся к главному дому фермера, стискивая зубы, когда запутывался в сорняках и зарослях травы. Оттого, что он не позавтракал, у него урчало в животе.

Снаружи, сидя на табуретках, ткали и латали одежду дочери Алтана. Все они были симпатичные, как их мать, но у перворожденной двойняшки Аны хватало смелости вежливо улыбаться Роке, в то время как ее братья и сестры разевали рты или таращились в землю. Это наделяло девушку истинной красотой в его глазах.

– Букаяг, – сказала она, и он попытался сдержать румянец, ибо наверняка слишком пялился. Она подошла к нему, сжимая в руках свою работу, спокойная и без всякой робости. – Мама сказала, это для твоих людей. – Она протянула тонкие летние шерстяные одеяла, глядя прямо ему в глаза.

– Спасибо, Ана. – Он улыбнулся и взял одеяла, и ее ладонь будто невзначай коснулась его. Кожа девушки была прохладной, но мягкой, и от этого ощущения волосы по всему телу Роки встали дыбом.

В его Роще Девица-из-темницы-Трунга уставилась на него.

Рока представил, что зеленые и фиолетовые синяки на ее шее обернуты вокруг шеи Аны, как ожерелье, прочистил горло и отвернулся.

– Садись и ешь, – сказала Нойон, когда он пригнулся и вошел в широкий дверной проем – как обычно, оставив сапоги и трость снаружи, чтоб не нанести грязи, хотя матрона не заставляла это делать – и направился к своему месту на одной из длинных скамей вокруг слабо горящего очага.

Он подавил порыв смахнуть со своего сиденья крошки. Это был богатый дом и, безусловно, более чистый, чем большинство ферм, но Рока сразу начал замечать тут грязь. Насколько же чище было в Пью!

Там люди купались или стирали одежду почти ежедневно – вода ведь была теплой и приятной для использования; они привычно подметали свои деревянные полы, снимали обувь и мыли ступни на порожке, даже дети видели в нечистых врага.

Сородичи Роки воняли застарелым потом и нечистотами. Они вычесывали блох и вшей и топали по своим кухням и спальням в грязной обуви. Даже богатые Северные фермеры вроде Алтана с его семьей по меркам Пью были чумазой деревенщиной.

– Твои люди присоединятся к нам? – спросила Нойон, хотя они никогда так не делали – вместо этого ели и спали на корабле, независимо от погоды.

– Они слишком заняты, – сказал Рока. – Я отнесу им что-нибудь позже, с вашего согласия.

Матрона кивнула, и на этом ритуал завершился. Сам вход в этот дом заставлял островитян воротить носы, так как они брезговали дотрагиваться до лавок и стен. А от запаха стряпни Нойон их тошнило.

Она выложила дымящееся варево из овса и свинины в глубокую миску, и Алтан с детьми присоединились к ним; девицы сели подальше от Роки скорее по традиции, чем из отвращения. Мальчики были в радостном возбуждении от совместной работы с отцом и теперь устраивали в шутку потасовки. Рока попытался не чувствовать к ним ненависти.

– Благослови нас Зиф, – пробормотал Алтан над собственной миской, практикуя свою веру втихомолку, словно смущенный – возможно, потому что Рока был «Рунным Шаманом», а может, потому что в глазах Ордена был еретиком. – Как твоя нога? – спросил он, чтобы прервать наступившее молчание, затем прочистил горло.

– Уже лучше, спасибо.

Рока уже много дней преувеличивал свою хромоту, чтобы выиграть время. Нога все еще болела и замедляла движения, но он был более чем в состоянии перемещаться.

Ели они преимущественно в напряженной тишине. Но когда после мяса Алтан открыл медовое вино и наполнил кубки даже детям, изысканность теплого напитка развязала языки и расслабила позы. Вскоре семейство болтало про новый дом, погоду, одеяла и младших двойняшек, расплескавших свою еду, и все дружно смеялись. Все, кроме Нойон.

Нойон не одобряла Року. Если бы его на берегу нашла она, то несомненно, уже пришел бы местный вождь. Но Алтан дал слово, а матрона, хотя вовсе и не обязанная, по-видимому, любила своего Избранного и уважала его честь. Он взял Року под свою защиту как гостя, и по крайней мере, этого для Нойон оказалось достаточным, чтобы дать отсрочку.

И все же они шептались по ночам.

«Жрицы солгали. Мы не знаем подлинной истории, а он кажется честным», – сказал фермер в первую ночь, когда Рока сидел у стены их дома, бодрствуя в темноте.

«Правда не будет иметь значения, если его найдет Орден. И что, если проболтается наш сосед?»

«Не проболтается».

«Ты не можешь знать наверняка. А как насчет его мелких темнокожих… союзников? Его метки Носса? И он гигант, Алтан! Что нам делать, если он впадет в ярость? Ты видел, что он сделал с волками».

«Он поклялся Нанот, любовь моя, и мне…»

«Если он вытворил хотя бы половину того, о чем говорят, думаешь, это имеет значение?»

«Я посмотрел ему в глаза, Нойон. Он не намерен причинять нам вред. Я бы знал».

Наконец супруги выдохлись и уснули, но последующие дни не прогнали их сомнений. Рока решил призвать серебро из своей Рощи и после очередной трапезы вручил Нойон кусок стоимостью в две лошади.

«Это… это… – Ее глаза стали большими, как обеденные тарелки. – Это слишком много, Букаяг».

«За твою доброту. И за животных».

Она в конце концов кивнула, завернула серебро в ткань и спрятала без дальнейших возражений. После этого она больше не высказывала ночных жалоб.

Впоследствии он принес еще серебра, чтобы купить припасы для Квала, забрав всю древесину и весь такелаж, что хранились на взморье Алтана, и фермер вытаращил глаза при виде такого богатства. Также Рока принес еще сухих дров, а еще железные гвозди, затычки и стержни, различные зажимы, молотки и другие орудия – и притворялся, что все это имелось в трюме корабля.

Скоро ему понадобятся работники и воины – мужчины, которых он мог бы переправить через смертоносное море за добычей и славой. И каким-то образом он должен скрываться от Ордена и вождей, которые наверняка соберутся вместе и будут преследовать его, как бешеного зверя, до самых пределов Аскома – по крайней мере, если узнают, что он жив.

В мире живых он сосредоточил половину разума на настоящем, улыбаясь людям, которые рискнули своими жизнями, когда приютили его. Осушив свой винный кубок одним глотком, он понаблюдал за мальчиками, которые попытались сделать то же самое и поперхнулись, а фермер засмеялся и снова наполнил кубки.

Было ясно: это хорошие, честные люди – возможно, достаточно богатые, чтобы заслужить неприязнь Букаяга, но если брать мир в целом, они все-таки принадлежали к бедноте. Семьи, подобные клану Нойон, были причиной возвращения Роки домой – сами того не ведая, запертые в ледяной клетке.

Он освободит их и взломает ради них скорлупу мира, чтобы храбрые могли выбрать свой путь.

Но как мне пустить слух о моем возвращении? Как мне собрать тех, кто лишен вождей, и научить их всей истине, и сплотить мужчин под моим знаменем?

Он не нашел очевидного ответа и, моргнув Букаягу, чтобы тот прекратил пялиться на округлости Аны, сосредоточился на своей Роще. Ему придется отвоевать преданность своих изгоев, если те остались в живых. Возможно, с этого он и начнет.

* * *

– Давай-ка разомнем твою ногу, – сказал Алтан перед наступлением темноты. Он казался немного пьяным и скорчил рожу своим младшим двойняшкам, прежде чем помочь Роке встать.

Это была не первая их вечерняя прогулка, и они в привычном темпе двинулись вдоль пляжа.

Они слушали шум волн, щебет птиц и стрекот кузнечиков, смотрели, как ныряют за рыбой пеликаны вдоль побережья, и непринужденно молчали, пока один из них не выбрал тему беседы.

– Первым человеком, которого я убил, был рыбак, – сказал фермер, ковыряя соломинкой в зубах.

Рока ничего не ответил, ожидая продолжения. Он уже выяснил, что Алтан был воином без вождя с холмов Среднеземья – и в юности мало чем отличался от разбойника.

– Знамо дело, я умирал с голоду. – Алтан пожал плечами. – Я видел, как он, бог его подери, чуть не оторвал голову портовому мальчишке за то, что тот возился с его тросом. Ну и я попытался украсть его рыбу. А взамен проломил ему череп. Мужик скользнул в воду, и дело с концом.

Рока вздохнул и уставился на искалеченную челюсть ходячего трупа в своей Роще.

– Мой был пацаном с конюшни. Мне было двенадцать, ему, наверное, четырнадцать. – Тут он сделал паузу, не зная, что еще сказать, кроме правды. – Мне была нужна лошадь.

Как обычно, фермер промолчал и, видимо, не осуждал. Он просто продолжал идти вперед, помня о хромоте Роки, и на этот раз они прошли дальше, чем прежде – мимо корабля Трунгов, ныне вытащенного на берег во время отлива и спрятанного за деревьями и кустарником, мимо выступа болотистой земли на Западной оконечности фермы Алтана и по краю его огромных, недавно засеянных угодий, которые пока что выглядели как грязевые поля, расчерченные рукотворными канавами и вкраплениями кустов.

– Это было до твоего рождения. – Алтан прервал приятную тишину. – Но еще я много лет сражался в Зерновой Войне. Слыхал о такой?

Рока кивнул, хотя и не был уверен. В отличие от Пью, аскоми не хранили письменных книг о своей истории – а если и хранили, то исключительно у жриц. Конечно, Эгиль о многом поведал ему за время их странствий – о бунтах повстанцев и Южном богохульстве и алчных вождях, подкупающих жриц ради земель и услуг. Он никогда не использовал термин «Зерновая Война», хотя и говорил о Северных вождях, воюющих за пахотные земли.

– Короче, так мы это называли. – Алтан пожал плечами. – Зерновым вождям надоело раздавать свой урожай, поэтому однажды они собрались вместе и… прекратили. – Его взгляд поплыл, как у людей, погруженных в грезы. – Так я и встретил Нойон. – Он улыбнулся. – Боги, видел бы ты ее тогда. – Он подмигнул и обхватил ладонями воображаемые буфера. – Орден собрал тысячу убийц вроде меня и натравил нас на этих вождей. – Он покачал головой. – Большей частью просто резня. Мы прорубались через мягкотелых Северных парней, убивали землепашцев, скотоводов, горожан, кого угодно – до тех пор, пока мы перемещали их посевы, всем было в общем-то плевать. – Он то ли усмехнулся, то ли фыркнул, но Рока понимал, что это наигранное – притворная черствость, приправленная сожалением. Взгляд фермера устремился вдаль. – Я убил мужа Нойон здесь, на этом дворе, – красивого парня, постарше. Она стояла на расстоянии вытянутой руки, во всей красе. У нее были слезы в глазах и нож в руке, но она просто глядела на меня. Хрен Имлера, никогда не забуду тот взгляд. – Он помолчал, словно все еще недоумевая. – Затем она показывает пальцем и говорит слова и выбирает меня следующим, прямо тут – с кровью ее мертвого мужа на моем мече, сворой убийц и псов позади меня. Я застыл на месте. Я принадлежал ей. – Он потряс головой, и в его глазах дрожали слезы. – Я никогда не заслуживал мира или семьи – после того, что натворил, после законов, которые нарушил. Но боги все равно мне это дали. – Он остановился и положил ладонь на предплечье Роки. – Ты… взаправду шаман? Ты правда можешь говорить с богами?

Рока сдержал любую реакцию от появления на своем лице, но кусочек головоломки встал на место. Ответы, подумал он. Потребность в ответах и чувство вины – вот разгадка твоей доброты.

Он посмотрел в глаза фермеру и кивнул, видя в них бесполезное благочестие своей матери и стараясь не возненавидеть обоюдоострую силу и слабость веры.

– Они двигают моей рукой даже сейчас, Алтан, – сказал он, затем взял свою трость и, не глядя, изобразил на земле три идеальные руны, как будто его пальцами шевелила какая-то высшая сила.

Мужчина смотрел, округлив глаза, и заговорил нетерпеливо, но испуганно:

– Что… какой… что они говорят, шаман, скажи?

Рока выдержал эффектную паузу. Он сделал вдох и опустил взгляд, как будто начертал руны, не ведая, что это такое. Он хочет прощения, понял Рока, утешения, оправдания – но должен ли я их даровать? И как обратить это на пользу?

– Они говорят, что нужно довериться богам. – Он отвел взгляд, словно не желал вносить ясность.

Здоровяк грубо схватил Року обеими руками, зрачки его бегали туда-сюда.

– Пожалуйста, пожалуйста, молю тебя, шаман. Что бы это ни было, я хочу услышать.

Рока вздохнул, словно собираясь с силами.

«Разве ты не видишь мой обман? – подумал он. – Разве не видишь меня? Разве не видишь, кто я такой?»

– Это знак Носса, Алтан. Он отметил тебя так же, как отметил меня. – Как бы невзначай Рока притронулся ладонью к своему пятнистому подбородку. Это было лучшее, что он смог придумать наобум, и понадеялся, что со временем эта уловка сделает фермера обязанным.

Алтан сглотнул и закрыл глаза, как будто подтвердились его худшие страхи.

– Отметил для чего, шаман?

Рока уставился на него и усмехнулся.

– Негоже выспрашивать у горного бога его мотивы.

Хватка ослабла.

– Конечно, да, конечно. Извиняюсь. Спасибо, что рассказал мне. – Он попятился, выглядя неуверенным. – Нам пора возвращаться, темнеет. – Фермер отвернулся, щурясь в лунном свете.

Рока двинулся следом. Обратный путь казался долгим и одиноким. Он понимал, что больше не может быть «другом» этого человека, и новых прогулок не будет.

Алтан двигался в оцепенении, несомненно, просеивая смутные воспоминания, как старатель, в поисках подтверждений своей веры. Их темп ускорился, когда мужчина забыл о хромоте Роки, но идти в ногу было нетрудно.

Пока они шли, у Роки возникло странное ощущение: предчувствие влаги, как будто погода изменилась – словно вдалеке сгустились темные тучи, пока он ждал в безветренном море. Он попытался понять и, возможно, обратиться к своей памяти и наблюдениям, как сделал на свой лад Алтан. Затем в темноте он заметил дым.

– Нойон разводит костер сегодня вечером? – спросил он, пока его грудь сжималась в предчувствии, сознавая, что первым почуял его и, возможно, уже знал Букаяг. Он увидел смутный световой силуэт и ощутил предательство, как влагу на ветру.

Все еще задумчивый, фермер поднял глаза.

– Я не знаю. – Он увидел выражение на лице Роки и моментально вернулся к реальности. Они вместе набрали скорость, срезая путь через поле, топча едва проросшую зеленую пшеницу. – Она могла бы, – сказал Алтан, переходя на бег. – Поленьев было достаточно.

Рока проигнорировал боль и отбросил палку, чтобы не отставать. Они во весь опор взбежали на последний холм и, запыхавшись, достигли вершины, чтобы как следует разглядеть усадьбу и амбар. Они увидели огонь. Но не там, где тот должен был быть.

Дом трещал и горел и уже наполовину обрушился. Рока увидел мужчин, движущихся по двору, и других, рядом с живностью. Он насчитал около тридцати человек, разламывающих заборы и сараи мечами и факелами. Он схватил фермера за плечи.

– Их слишком много, Алтан, ты ничего не сможешь поделать.

Он всматривался в темноту побережья, нет ли людей рядом с его кораблем, но ничего не видел из-за расстояния и ветрозащитных насаждений.

– Мой топор… он в доме, – прошептал старый воин, как будто спохватившись, обозревая собственную землю, словно чужак.

Рока подумал о том, как Ану «насилуют» или расчленяют, затем вспомнил, что он в стране пепла. Девочкам ничего не грозило.

Эти мужчины принадлежали местному вождю или Ордену, но в обоих случаях они бережно возьмут женщин в плен для суда своих хозяек.

Рока взглянул и увидел фермера на грани срыва – человека, всю жизнь ожидавшего кары за свои деяния, расплаты за свое прошлое. И этот день настал.

Я не могу спасти его семью, подумал Рока, но я могу спасти его. Сейчас я могу привязать его к себе, а позднее дать ему новую жизнь.

Из своей Рощи он поднял боевой топор из голубой стали – одно из многих творений в его арсенале, украшенных рунами и ждущих достойного владельца.

– Алтан, сын Брандта, – произнес он своим самым вещим голосом, созданным в подражание Эгилю и отточенным практикой. Фермер моргнул и встретился с ним взглядом. Рока призвал оружие из воздуха и огня, и обоих мужчин осветило дождем искр. – Я же сказал тебе, что ты отмечен Носсом. Ты призван, Среднеземец.

Алтан застыл с открытым ртом, вырванный из своего кошмара яркостью и звуком сотворения. Он сглотнул и поднес дрожащую руку к стали, словно не веря, что нечто подобное может существовать.

– Я пророк Носса, – молвил Рока, крепко держа оружие, пока их ладони не сомкнулись на рукояти. Он встретил пристальный взгляд мужчины, зная, что его чудовищные яркие глаза светятся в падающих языках пламени. – С этой ночи ты в Его армии.

ГЛАВА 41

Алтан схватил откованный богом топор.

Я заслужил это, подумал он, я заслужил гибель и страдания, но не Нойон и не ее дети.

Он стиснул зубы и отсек множество вопросов «почему» и «как», больше не имеющих значения. Остались только страх и беда, и он не допустит ни того, ни другого. Кивнув пророку или, может быть, демону старого мира, он побежал вниз по травянистому холму, надеясь приблизиться к своему разрушенному дому с той стороны, где воинов скопилось меньше всего.

Единственный имеющий значение вопрос, оставшийся для человека или твари рядом с ним, был прост: ты мне поможешь?

Темнота озарилась огнем, и в руках великана возник легендарный клинок из вороненой стали, более длинный и грозный на вид, чем любой меч, который когда-либо видел Алтан. Ответ показался достаточно ясным.

Свет от горящего дома, собственноручно построенного Алтаном, освещал бандитов или кем там они были. Трое стояли на страже с его стороны, но в основном смотрели на пламя, хорошо вооруженные мечами и копьями. Они выглядели здоровыми и плотными, а их лица были выбриты на Северный манер. Судя по их осанке, они казались беспечными, как будто полагали, что жертв может быть больше, но опасность невелика.

Я покажу вам страх, подумал Алтан, гребаные ублюдки.

Не дожидаясь реакции Букаяга, он бросился в атаку, с презрением думая о том, как первый Избранник Нойон даже не сумел дать отпор.

– Сюда! – крикнул первый воин в последний момент. Он поднял копье, но тяжелый топор Алтана разрубил древко надвое, а затем рассек голову бандита, как полено.

Острота лезвия удивила его. Траектория размаха казалась такой естественной, такой знакомой – звук и ощущение раздробленной кости вернули Алтана в ранние дни безрассудной жестокости, унеся вдаль годы, проведенные за рубкой деревьев.

Попытавшись оттолкнуть тело ногой, он потерял равновесие и понял, что сейчас его атакует кто-нибудь еще.

Но остальные отступили; на бледных лицах ясно читался ужас, когда Букаяг зарычал и вступил в схватку; его меч и глаза полыхнули при свете огня.

Первый бандит – видимо, слишком сбитый с толку, чтоб дать отпор – упал, обливаясь кровью, когда меч гиганта вспорол ему живот. Второй с воплем развернулся и побежал, предупреждая о кровавом убийстве, но освещенное заревом древко копья пронзило ему спину.

– Носс передает привет, – прорычал шаман. Затем вытащил окровавленное копье из груди умирающего, бормоча «В хозяйстве пригодится» с кривозубой улыбкой, словно шутил сам с собой.

Алтану пришлось выбросить весь этот бедлам из головы.

– Я не нахожу мою семью, – прошептал он, задыхаясь, затем крадучись двинулся вдоль круглого дома, надеясь, что никто из остальных врагов не услышал криков за ревом пламени.

Многие бандиты, должно быть, рассредоточились, обыскивая двор и земельный участок, оставив, пожалуй, еще пятерых возле дома. Разглядеть их было трудновато: они стояли достаточно далеко от огня, сбившись в кучу и болтая.

Алтан подал жест Букаягу, надеясь, что тот понял, затем отошел от огня в темноту, осматриваясь, чтобы пробраться ближе. Он уловил на ветру запах жареного мяса и взмолился Брэй, чтобы это были его свиньи.

Он потерял шамана из виду, но не стал ждать и в итоге пополз на четвереньках, дабы подобраться так близко, чтобы слышать разговор, более не озадачиваясь распухшими суставами или постоянной тупой ломотой в спине.

– Жрицы обещали мне! – услышал Алтан голос северянина, слишком знакомый, чтобы казаться здесь уместным.

– И я уверен, они отдадут ее, когда пожелают. Но я должен забрать девочек и убить остальных. Так мне приказано.

Очертания тощих конечностей Табина обрели четкость в скудном освещении. Он теребил жидкую бороденку, беспокойно раскачиваясь взад-вперед, как в тот раз, когда Алтан впервые предложил ему совместную торговую затею.

– Какой смысл идти с ней весь день и ночь, только чтоб развернуться и увести ее обратно?

Говоривший чернобородый мужчина сверкнул глазами. Он был худощав и жилист, высок, но широк в плечах и облачен в железную кольчугу.

– Я не отдаю приказов, я им следую. А теперь отъебись.

– Четыре унции серебра, – сказал Табин. – Я забираю ее, и мы скажем жрицам все, что захочешь. – Он достал из кармана кусок руды, завернутый в ткань, и Алтан с дрожью в груди осознал: это то самое серебро, которое Букаяг дал Нойон.

Мужчина осмотрел сверток, затем развернул. Он приподнял бровь и взглянул на своих людей. Сердце Алтана сократилось всего раз, а тот уже выхватил меч и пронзил Табину грудь.

– Подкуп гвардейца Ордена, – прошипел убийца, проворачивая лезвие, – карается смертью. – Он подождал, когда Табин рухнет, после чего отстранился.

– Возьмите девушку, – сказал он остальным, указывая в темноту и вытирая кровь со своего меча тканью Нойон.

В полной тишине Алтан вспомнил, что ему нужно дышать. Он смотрел на умирающего мужчину, которого считал своим союзником, и отгонял назойливый страх, что ко всему этому каким-то образом причастна Нойон. Она любит меня и своих детей. Табин, должно быть, нашел серебро в доме.

Обливаясь потом, Алтан медленно придвинулся ближе, думая о том, чего все еще может лишиться. В ночи возникло еще больше силуэтов, и то, что он принял за пятерых человек, на поверку оказалось скорее пятнадцатью. Даже вместе с шаманом, подумал фермер, вряд ли получится убить их всех.

Поэтому он продолжил наблюдать и вздрогнул, увидев своих дочерей, скорчившихся на земле, обнимая друг дружку, словно это могло их защитить. Один взгляд на них, перепуганных и плененных, разбил ему сердце.

Они были так близко! Алтан мог окликнуть их сейчас, подбежать к ним, но этим он ничего не добьется. Они наверняка услышали оттуда всё, что говорили их пленители – услышали мужчину, который, по сути, приказал их уничтожить.

– Вставай. Только ты.

Убийца указал мечом, и несколько мужчин двинулись, чтобы разлучить девочек.

Они пытались сопротивляться – пытались держаться сначала за руки друг друга, потом за платья, так крепко, что разрывали ткань. Алтан осознал, что среди них и Нойон.

– Нет, прошу, прошу, нет! – закричала она, будто боялась не за себя, а за то, что произойдет дальше.

Фермер попытался встать и броситься к почетной смерти, но его ноги не слушались. Умоляющие голоса, которые должны были звенеть смехом, мягкие белые руки, которые по-детски обнимали отца, но теперь в панике цеплялись друг за друга – все это превратило кровь в его жилах в отраву.

Алтан задрожал, и по его спине разлилось оцепенение, сковавшее конечности, накал ярости угас в ледяном чане страха и неверия. Он вспомнил покорного труса, которого убил много лет назад, чтоб завладеть этой жизнью, и ощутил справедливость, понимание. И ужас.

– Хватит, – сказал чернобородый, – она матрона, она несет ответственность. У вас есть приказы. Выполняйте. – Его люди не шевельнулись.

– Богиня упечет нас в гору, брат. Давай ее просто оставим. Кто узнает-то?

Убийца сплюнул.

– С чего бы ей наказывать вас? Это приказали ее жрицы. Я не стану повторять. Убейте ее.

Они по-прежнему не двигались, и Алтану показалось, его сердце вот-вот вырвется из груди. Они не могут это сделать, они просто отправят ее назад. О, спасибо тебе, матерь законов, спасибо тебе, и, пожалуйста, прости, что я сомневался в тебе и был дураком.

Брызнула кровь, и несколько теплых капель попали Алтану в лицо – какое-то мгновение он не мог понять, откуда. Он услышал хриплое бульканье и увидел, как чернобородый поднял и опустил руку.

Дочери фермера не закричали, не пошевелились, когда Нойон рухнула; мужчины оторопело застыли – все, кроме убийцы, который как ни в чем не бывало чистил свой клинок.

Ана завопила и не прекращала: один пронзительный вскрик за другим, единственный звук в мире. Она упала на колени перед своей матерью, и мужчины были слишком ошарашены, чтобы остановить ее. Она обхватила своими ладошками перерезанное горло матери, как будто могла влить вытекшую кровь обратно.

У Алтана свело нутро, и он сжал в кулаке рукоять секиры Букаяга. Он попытался встать, но по-прежнему оказался бессилен и даже не мог предположить, что сделал бы, сумей он подняться.

– Продолжайте искать, тут где-то двое мужчин. – Ублюдок нахмурился, глядя на грязную ветошь, и вытер свой меч о траву, словно чистящий когти котяра, затем скрылся в ночи.

Я убью его, подумал Алтан, хотя все еще не мог встать. Не важно, что сейчас произойдет. Я убью только этого человека и умру вместе с моей Нойон.

Он выпрямился на нетвердых ногах, кровь разлилась от груди обратно к конечностям. Прости, любовь моя, чуть не сказал он вслух, я должен быть сильнее, выжить и попытаться спасти твоих дочерей, но я трус. Я не могу с этим жить, не могу.

Он шагнул навстречу своей смерти и лишь мельком полюбопытствовал, где Букаяг.

Вокруг его шеи обвилась рука, огромная ладонь зажала ему рот. Он почувствовал, что слабо сопротивляется, пытается сказать, что должен помочь своей семье, взять реванш. Ему удалось поднять глаза и увидеть звезды, смешанные с дымом его догорающей жизни, почувствовать запах морской соли вперемешку с горелой плотью его свиней и, несомненно, его сыновей. Когда огни и звуки мира померкли, он использовал свои последние мысли, чтобы возненавидеть себя и приветствовать смерть.

* * *

– Поднимай его на борт, – сказал Рока, когда Арун потащил фермера за ногу по мокрому песку.

Начинался прилив, но корабль все еще был полностью на суше – для того, чтоб вытащить его и спрятать в подходящем месте, понадобились Алтан, все его сыновья, оба островитянина и лошадь.

– Будем работать сообща, – предложил Букаяг.

Рока фыркнул и оглядел береговую линию в поисках бандитов. По-прежнему никого, но, бесспорно, это вопрос времени. Сосед небось выложил Ордену всё – о Букаяге, о корабле, о темнокожих иноземцах.

– Возможно, жрицы не доверяют своим псам такие вещи, – сказал Букаяг с привычной ядовитостью в тоне, принимая такое предполагаемое оскорбление его половой принадлежности или воспитания близко к сердцу, как в принципе и все возможные вещи.

Конечно, это не делало его неправым. Эти мужчины и впрямь могли не знать, кого или почему им было приказано убить – им было велено только истребить всех, кого они признают виновными. Но не девочек, напомнил он себе. Девочек они, видимо, должны были отвести к своим хозяевам.

При мысли о смерти Нойон, о взятых в плен ее дочерях, Рока разозлился даже в своей Роще – настолько, что перестал хватать у мертвецов снасти, которые, надеялся он, могли каким-то образом помочь ему совершить еще одну невозможную вещь.

– Они не имеют никакого значения для наших планов, брат. Забудь о них.

Рока знал, что Букаяг прав, но все равно рассердился от этих слов. Его взгляд оторвался от пляжа и остановился на бесчувственном фермере.

Слабость и неудача Среднеземца после смерти его семьи были удивительны. Рока, вероятно, мог бы остановить или отсрочить случившееся – мог бы пронзать во тьме полуслепых бандитов, пока их не охватит паника. Вначале таков и был его план.

Но это не было его испытанием. Рока не был заинтересован в спасении тех, кто не хотел сражаться за свое спасение. Убийство этой женщины ожесточит сердце Алтана; подорвет его веру в бога закона и преобразует ее, посвятив более старым, темным идолам. Отныне он либо вновь обретет свое предназначение, либо исчезнет совсем.

Рока надеялся на первое. Ему пригодятся знания старого воина о Северных разборках и холмах Среднеземья, не говоря уж про его опыт в качестве хлебопашца. Он надеялся, что Алтан воспрянет и заслужит место среди живых, потому что Роке, по крайней мере, было приятно его общество.

Пока он стоял, раздумывая, как передвинуть корабль, Квал завязал мудреными островными узлами веревку вокруг фермерского брюшка и вскарабкался по веревочной лестнице мимо леера, затем подтянулся вверх, перебирая руками, меж тем как Арун подталкивал снизу.

Рока не удостоил их вниманием. Он подошел к корме, высматривая отверстия, зацепы или что угодно, к чему можно себя привязать, не зная пока, что именно намеревался сделать.

Сквозь деревья на ближайшем берегу он услышал голоса и треск: мужчины рубили ветки, продолжая поиск. Он посмотрел на Аруна, но мастер чинга выдвинулся без указаний: низко пригнувшись и вооружившись ножом Роки, он прокрался в кустарник.

– Каков план, сударь? – прошептал с палубы запыхавшийся Квал.

Если я тебе скажу, ты мне не поверишь, подумал Рока.

– Поднимай паруса, капитан. Мы идем на восток вдоль побережья.

Квал заморгал, ведь они были заперты на суше без четкого решения, и расстояние минимум в два мужских роста пролегало между их кораблем и кромкой воды. Тем не менее, он кивнул, и Рока понял: Вот теперь у меня есть настоящий слуга.

Затем он вытащил из своей Рощи толстые канаты и завязал, где смог, узлами Пью, а другие концы обернул вокруг своих рук и талии, зная, что нежная плоть его все еще заживающих ладоней не сможет выдержать этот вес, не порвавшись. «И как же мои нога и ребра?» – задумался он. Но у него не было выбора. Ответ не имел никакого значения.

Со стороны деревьев раздались крики: Арун обнаружил цели. Теперь в поле зрения возникли другие мужчины, спускающиеся по берегу. Некоторые указали пальцами и что-то выкрикнули, затем помчались с факелами через пляж.

– Теперь, брат, я его передвину.

Букаяг размял шею и поиграл плечами, похоже, как всегда возбужденный риском собственной гибели.

«Ко мне!» – позвал Рока мертвецов своей Рощи, стоя у озера с зеленой водой, окруженного соснами. Многие из убитых им мужчин молча собрались рядом с ним и заняли свои места.

Мы должны отослать снасти обратно, брат. Они как-то должны оставаться в обоих мирах, пока мы работаем.

Букаяг фыркнул, как бык, его икры и предплечья напряглись, когда он перенес свой вес назад.

– Делай, что хочешь. Я их удержу.

Рока улыбнулся дерзости брата, затем закрыл глаза и почувствовал ладонями ощущение волокон, шероховатостей и прочности сплетающихся нитей. В своей Роще он посмотрел на участок белого песка перед собой, где должна была быть грязь и тина, вспоминая чувство превращения чего-то в ничто, затем опустил ладони в реку.

Делайте как я, повелел он, и мертвецы сгрудились, окуная холодные, грязные руки в ледяную воду Рощи.

Мы готовы, заверил он, затем встал, держа в руках мокрую веревку, не зная толком, куда и как тянутся ее концы – зная только, что они уходят в океан воображения, смерти и тайны, чтобы появиться в грубых руках человека в океане мира живых.

– Тяни! – крикнул Рока, и Букаяг зарычал, как зверь, весь одеревенев, так что мышцы напряглись от пальцев ног до челюсти.

Рока ухватился за реальность своим разумом, своей волей и весом своих мертвецов, и потянул. Еще один закон, который надо сокрушить, подумал он, еще одно море, которое надо пересечь, чтобы найти мир, предназначенный для смелых.

Все убитые им мужчины встали на ноги и присоединились к нему. Погружаясь в ил, они налегли на тросы, которые подымались из воды и уплотнялись в их руках – и туго натянулись на теле Букаяга, когда тот подался вперед. В воздухе потрескивал жар, когда сила мертвецов становилась силой живых, и вся ненависть была перечеркнута усердием труда.

Песок крошился под ногами Букаяга, заскрипев, когда корабль Трунгов дернулся и закачался на своем киле, затем слегка повернулся в направлении тяги. Зарычав, как один из мертвых волков Алтана, и под благоговейным взором Квала, который наблюдал с открытым ртом, Букаяг переступил с ноги на ногу. Корабль поволочился за ним навстречу волнам.

ГЛАВА 42

Алтан очнулся под качающимся синим небом. Он вспомнил только огонь и въевшуюся печаль, которая помешала ему даже поднять голову или попытаться понять, где он сейчас.

– Хорошо. Я уж думал, ты вряд ли проснешься.

Алтан ощутил, что жив, и едва не заплакал – голос Букаяга распознал бы кто угодно. Фермер со стоном приподнялся и сел, уставившись на оранжевый утренний горизонт, затем скользнул взглядом по странному плоскому корпусу корабля под собой. Букаяг и один из его диковинных слуг опирались на леер, а второй стоял у огромного руля на корме.

– Некоторые вещи требуют решений, – сказал шаман. Алтан посмотрел в светящиеся глаза огромного демона, или полубога, или, может быть, пророка и обнаружил, что они впиваются ему в кожу.

– Мои сыновья… – сказал он, чувствуя, что нужно произнести это вслух, нужно это признать. – Моя матрона. Они все мертвы.

У него все сжалось внутри от этих слов, будто после их произнесения они стали правдой. Он снова увидел, как его возлюбленная истекает кровью и задыхается в грязи. – Но не ее дочери, Среднеземец. И ты все еще жив. Алтан затрясся и закричал бы, если бы ярость могла вырваться из оцепенения.

– Пока что, – сказал он и отвел взгляд. Как будто это имеет значение.

Он лег обратно на скрипящее дерево палубы, слушая, как мягко плещутся волны о корпус, и думая: Всегда хотел быть моряком.

– Ты что, забыл, Среднеземец? – Букаяг перешагнул через него и загородил обзор. Казалось, он заполнил собой весь мир, когда наклонился и, схватив Алтана за окровавленную рубаху, поднял его на ноги одной рукой и чудовищной силой. В другой руке был покрытый рунами топор, который он держал перевернутым, словно предлагая принять. – Ты избран, Алтан. Думаешь, твоя боль небезразлична волнам? Или небу? Думаешь, она тебя оправдывает?

Алтан поежился под безжалостным взором шамана. Он посмотрел на секиру в пятнах крови и захотел плюнуть, выбросить ее в море и проклясть богов. Он почувствовал на щеках слезы, но дрожащими руками взял оружие. Шаман отступил назад и встретился с ним взглядом.

– Первый шаг таков, Алтан. Либо ты – богатый фермер, который лишился всего и теперь лежит сломленный, упиваясь своим бесполезным, дурацким страданием. Либо ты – пес без вождя, который никогда не заслуживал своей удачи, но все же пока еще имеет двух дочерей, которых он может прижать к своей груди – если не утратил воли и мужества. Один из этих двоих, Среднеземец, принадлежит Носсу, и каждый день пылающий бог будет питать его местью. Теперь решай.

Алтан сглотнул и не увидел в глазах шамана ни насмешки, ни обмана – только правду. Возможно, она не вязалась с пророком Носса, однако была в нем. Алтан потряс головой и крепче сжал топор, заставляя себя поверить.

– Что нужно сделать? – резко спросил он.

Букаяг еще мгновение держал секиру и смотрел ему в глаза, прежде чем с кивком отстранился.

– Далее мы решим, куда плыть и кому доверять. Мне требуется земля и, возможно, даже вождь для защиты моего корабля, а также усилий по найму людей и сбору припасов. Орден может все еще вести охоту.

Алтан моргал, пытаясь прогнать застывшую обиду, что засоряла его разум и чувства. Он подумал о своих многочисленных братьях из прошлой жизни, ветеранах Зерновой войны, которые, несомненно, все еще живут на Севере и, вероятно, служат вождям. Некоторые могли и сами стать вождями.

– У меня есть кое-какие старые союзники и соседи, которых я знаю уже…

– Союзники вроде того, который предал нас?

Ласковость, дотоле звучавшая в тоне шамана, исчезла, и Алтан стиснул зубы. Он подумал о мертвом Табине в грязи, чувствуя только злость оттого, что никогда не получит шанса убить его лично.

– Нет. – Он глубоко вздохнул. – Может быть. Прошло много лет. Мне нужно будет убедиться.

Как видно, согласившись, Букаяг повернулся к своим вассалам и быстро заговорил на тарабарском наречии, которое Алтан не смог расшифровать. Человек на корме, видимо, понял и налег на руль, и огромный корабль медленно повернулся, а широкий парус наклонился под углом.

– Мы направимся в какой-нибудь городок. – Букаяг со стоном опустился на палубу, его дыхание казалось болезненным. – И, Алтан, – золотые глаза сузились до щелочек, – раз уж ты принял решение… Когда Носс призывает, для него не существует «может быть». Лучше б нам не облажаться.

* * *

На большом корабле со странными парусами путь до ближайшего городка занял всего одно утро. Сперва они отплыли на некоторое расстояние от берега, чтобы их не обнаружили рыбаки или торговцы, затем направились к суше, когда заметили дым.

Вначале Алтан увидел дозорную башню, затем старую заброшенную стену, которая, как говорили люди, когда-то покрывала половину побережья.

– Это Кормет, – сказал он, больше самому себе.

– Высадимся там. – Букаяг указал на небольшой пляж и клочок зарослей к Западу от городка, затем пробормотал тарабарщину своим людям. Алтан много раз хотел спросить про этот их странный код, но всегда сдерживался.

– Это слова какого-то Южного племени?

Алтану доводилось слышать разные говоры. Он знал, что степняки болтают до того странно, что их речь с трудом поддается разгадке. Но ничто из когда-либо слышанного им не походило на плавные, непрерывные звуки, издаваемые шаманом и его людьми.

Букаяг взглянул на него с намеком на улыбку, затем снова отвернулся, чтобы следить за сушей.

– Однажды я объясню это и многое другое, даю тебе слово. Но не сегодня.

Алтан счел такой ответ странным, но промолчал. Все в этом шамане было странным. Более чем странным, и любопытство Алтана легко уступило место тупой апатии разрушенной жизни.

Он смотрел на темные воды близ берега, гадая, больно ли тонуть, а между тем Букаяг и его люди спустили паруса и бросили огромный железный якорь. Рока привязал корабль к деревьям, затем протянул Алтану белую полоску ткани.

– Если ожидаешь предательства, помаши этим, когда будешь возвращаться. – Он положил обожженную четырехпалую руку на плечо Алтана. – Отныне боги наблюдают за тобой. Помни об этом. Все, что ты делаешь, значимо.

Захрустел грязный песок, когда Алтан перешагнул через леер. В свой предыдущий визит в Кормет он был всего лишь налетчиком с окровавленными кулаками. Он и его братья убили и ограбили вождя и богатейших мужчин, а также сыновей, не успевших сбежать. Матроны и матери наблюдали и пытались пристыдить их: кто взглядами, а кто – словами. Некоторые взяли убийц в сожители. В то время Алтан лишь хохотал.

Теперь его лицо вспыхнуло при воспоминании. На поросшей редким лесом окраине городка он остановился и посмотрел на свои выпачканные кровью и грязью штаны и рубаху со следами пота. Он уже несколько дней не мыл ни одной части своего тела.

Его взгляд медленно переместился к покрытой рунами секире, почти забытой в его руках. Лезвие было односторонним и изогнутым, совершенно гладким и полированным, как будто замысловатые руны просто всплывали из серо-голубого железа, а не были начертаны. Он понял, что даже рукоять была железной и плавно крепилась к лезвию, словно единое целое, только обмотанная прочной кожей. Это было оружие из мифов, которым владели великие герои древности.

И Букаяг извлек его из огня и воздуха. И теперь оно мое.

Он понял, что секира будет привлекать к себе все взгляды. И, возможно, на это и рассчитывал шаман. Возможно, Алтан должен заявить, что сами боги поручили ему особую миссию. Или мне сказать немного, и пускай гадают сами?

Он разгладил рукава, затянул потуже пояс и провел рукой по нестриженой бороде и взлохмаченным волосам. Мгновение он пытался расчесать их пальцами, распутывая колтуны и выскребая грязь, потом зарычал и пошел вперед.

Кто-то из местных так и так знает его, а он знает их, и внешность Алтана погоды не делала.

Бледный утренний свет сменился безоблачным послеполуденным сиянием. Как большинство аскомских городков, Кормет был выстроен в форме кольца. Добротные, ухоженные дома свидетельствовали о северянском процветании. Несколько смеющихся юношей работали над расширением большого дома на внешнем крае – одни несли резные и гладкие брусья, другие раскладывали молотки и гвозди.

Алтан отвел взгляд, отгородившись от воспоминаний о своих сыновьях, словно прижигая рану. Казалось, никто его не замечал, хотя он и не пытался прятаться, спокойно идя по южному перекрестку города.

Кормет разросся за минувшие годы. Селение, когда-то вмещавшее, возможно, пару сотен обитателей, ныне, как видно, приютило почти тысячу; у торговых лавок, отмеченных деревянными вывесками, рассматривали товары матери за компанию с детишками.

У Алтана не было ножен или поясной петли, подходящих для секиры, поэтому он перекинул ее через плечо, направляясь к центру круга. Он проходил мимо мальчишек, которые резвились на улицах, весело играя и гоняясь за собаками, и хотел улыбнуться им, но спохватился и сосредоточился на своем пути.

Он увидел огромный изогнутый рог, прикрепленный к странной квадратной крыше корметского зала, вспомнил эту постройку и порадовался, что они с братьями не сожгли ее дотла. А может, и сожгли, осознал он, и ее отстроили заново. По правде говоря, он запамятовал. Возможно было и то и другое.

Молодой парень-охранник у входа жевал желтокорень и сплевывал на дорожные камни. Из очажного отверстия наверху поднимался дым – соломенное покрытие явно было отодвинуто в сторону до смены сезона. Алтан предположил, что внутри обедает вождь.

Он вздохнул и почувствовал себя странно, как будто уже переживал этот момент раньше. Лицо молодого дружинника растаяло на фоне давних образов других юношей, охранявших другие залы, смотревших округленными от ужаса глазами, как Алтан и его убийцы-Южане отнимают их жизни при поддержке Ордена за единственное преступление – службу неугодным хозяевам.

– Зал закрыт. – Охранник перевел взгляд на топор Букаяга. – Приходи… вернись… позже…

Алтан почувствовал, как гордо выпрямляется под этим взглядом, возможно, стараясь казаться достойным такого оружия в глазах юнца.

За тобой следят Боги. Отныне все, что ты делаешь, значимо.

– Мое имя Алтан. Иди поведай об этой секире твоему вождю. Он встретится со мной.

Воин моргнул и кивнул, слегка помедлив, однако протиснулся в двойную дверь. Он вернулся и мотнул головой, чтобы Алтан следовал за ним, оглядывая улицу, словно проверяя, не следит ли кто-нибудь.

Алтан совершенно не помнил, как выглядит местный зал изнутри, а может, никогда туда не заходил. За круглым столом несколько юнцов руками ели мясо, вероятно, баранье. Их куда более старший по возрасту вождь развалился в своем высоком кресле на дальнем конце.

Даже сидя он выглядел низкорослым и, пожалуй, толстым. Темная клочковатая борода покрывала его круглые щеки и красную шею. Алтан безуспешно пытался вспомнить его имя, покуда вождь не улыбнулся. Голос у него был громкий и почти визгливый.

– Старый ты хрен! Сколько лет, сколько зим? – Ножки кресла заскрипели о половицы, и вождь встал, пошатнув стол своим брюхом. Он протянул руки для объятия, и Алтан просто сжал его предплечье, словно секира препятствовала чему-то большему.

– Очень много, – сказал он с поддельным дружелюбием.

– Мои сыновья, – вождь махнул рукой в сторону остальных, представляя их гостю. – А это вот мужчина, – объявил он более гордым тоном, привстав, чтобы положить руку на плечо Алтана, – который знал вашего папку в расцвете лет. – Он подмигнул и засмеялся. – Поведай им, брат, расскажи им, какими мы были свирепыми гребаными дикарями. Не то что эти изнеженные целки!

– Охрененно свирепыми.

Вождь – Хальвар, хотя все налетчики звали его Зевом – взвыл и вцепился в плечо Алтана сильнее.

– Охрененно свирепыми, точно. – Он вновь махнул своим сынкам. – А теперь свалите на хер. Вон! Не ты, глупый шкет, ты останься.

По грязным доскам пола заскребло еще несколько стульев, и после угрюмых взглядов и ворчания дверь зала наконец захлопнулась. Остались только Алтан, Зев и его, очевидно, любимый сын.

– Итак, – старый негодяй и убийца сел и подлил себе пива, – чего тебе надо?

* * *

Рока принес еще парусов из своей Рощи, затем сосредоточился на серебре. Мертвецы уже нашли значительные залежи этого металла под пещерой Роки и теперь отделяли руду от породы водой, кирками и скребками. Требовалось придать серебру хотя бы приблизительно такую форму, которую узнали бы и приняли его земляки.

Он помог мертвецам использовать его горны и кузницы и изготовить литейные формы, и теперь они работали самостоятельно, наполняя маленькие сундуки кусочками разного размера. Другие скручивали нити льна, чтобы сделать снасти, третьи ковали новые мечи и топоры для подарков. С годами Пацан-Конюший-из-Алвереля стал мастером и теперь взял в подмастерья некоторых из мертвецов-островитян, в полной тишине обучая их приемам Роки.

– Я ему не доверяю. – Арун понаблюдал из-за леера, затем вновь спрятал голову. Рока моргнул и откинул голову на планширь.

– Ты не заслуживаешь доверия, пират. Конечно, ты ему не доверяешь.

Арун фыркнул на это.

– Он нам не нужен. Ты можешь изготавливать наши монеты и снаряжение с помощью… ну, того, что ты делаешь. Давай просто заплатим наемникам. Мы можем купить корабли, зачем утруждаться их постройкой?

Потому что мой народ изолирован и невежествен, и у нас нет ни «наемников», ни единого корабля, способного плавать в этом гребаном бурном море, хотел сказать Рока.

– Наши корабли слишком маленькие, пират. Нам нужны более крупные.

Рока наблюдал за пляжем и небольшим участком леса на предмет засады, зная, что Квал высматривает суда вдоль побережья. Его единственный план состоял в том, чтобы подкупить вождя, которого приведет к нему Алтан. Дальнейшее будет зависеть от того, амбициозен этот мужчина или труслив. Чтобы скрасить ожидание, Рока натер грязью серебро и сундуки в своей Роще.

– Выглядят слишком новыми, – пояснил он, когда Конюший-из-Алвереля нахмурил брови.

– Они идут, сударь. – Квал спрыгнул со своего насеста на верхушке мачты.

Рока моргнул и вернул свое внимание к миру живых.

– Вы, оба. Спрячьтесь внизу. Одного странного корабля им на сегодня достаточно.

Квал кивнул и, ясное дело, сразу подчинился; Арун – в подозрении прищурив глаза.

Алтан и группа мужчин в спокойном темпе шли по грунтовой тропинке на Юг от Кормета, разговаривая и смеясь. Мужик рядом с Алтаном был на голову ниже – пухлый, румяный и громкий, и если это был вождь, то значит, он добился титула не силой, а хитростью и обаянием или, может, беспощадностью. Рока вздохнул. Он бы предпочел большого тупого быка.

Когда мужчины подошли достаточно близко, чтобы узреть островную ладью во всей красе, они остановились и умолкли.

Рока внимательно наблюдал, но не увидел белого флага – только пятерых вооруженных горожан, которые выглядели слишком опрятными и встревоженными, чтобы быть настоящими воинами. Некоторые, немногим выше своего вождя, по-видимому, были его сынками.

Наконец они шагнули вперед, и Рока встал. Он взял абордажный трап и опустил его с планширя на песок, затем осторожно спустился; доска выгибалась и скрипела под его весом.

Он удовлетворенно смотрел, как мужчины увидели его и заколебались, потянувшись руками к лежащим в ножнах клинкам и поглядывая друг на друга.

– Хальвар, познакомься с Букаягом, сыном Бэйлы.

Вождь кивнул, пусть и едва заметно. Рока ответил тем же.

– Это правда? – вопросил человечек голосом, более высоким, чем он сам. Он выгнул бровь и улыбнулся, словно наслаждаясь какой-то личной шуткой. Рока подыграл ему.

– Что правда, вождь Хальвар?

– Ты убил Законовещателя в Алвереле? Прямо на Носсом клятом камне?

Рока счел это хорошим знаком. Он вспомнил, как мальчиком пришел на суд к Законовещателю Бодиль, затем вновь ощутил ее ужас и мягкую плоть ее раздавленной шеи.

– Собственными руками. – Он поднял их, растопырив свои девять пальцев.

Хальвар посмотрел на Алтана, затем на своих сыновей, и засмеялся. Хохотал мужик долго и дважды зашелся сухим кашлем, прежде чем встретился взглядом с Рокой.

– Убить старую женщину было нетрудно, – заявил он более резко. Затем повернулся и указал на Алтана. – Я пришел, потому что этот сказал, что я могу извлечь выгоду. Так что скажи мне, как, пока мне не захотелось посрать.

Рока выжидал, пока не почувствовал беспокойство пришедших. Ему не понравились ни слова этого типа, ни его мелочное хитроумие, ни его тон.

– Я сделаю тебя богатым, Хальвар. Таким богатым, что тебе и не снилось.

Хальвар фыркнул.

– Вождь не хранит сбережений. Матроны и Орден, который я защищаю, дают всё.

Рока слабо улыбнулся на это, любопытствуя, верит ли хоть один вождь в Аскоме в этот официальный обычай и следует ли ему. Он терпеливо ждал, пока глаза мужчины забегают или как-то иначе выдадут его корысть, но ничего такого не увидел.

Значит, его монета – гордость, угадал Рока. Или, возможно, жестокость и простая власть, как у Трунга, но хотелось надеяться, нет.

– Как пожелаешь, – сказал он и отвернулся. – Выбор за тобой. Возможно, соседние вожди будут иного мнения. Возможно, они найдут применение серебру и откованному богом железу для своих вассалов. – Рока махнул Алтану, чтобы тот следовал за ним, и отошел в сторону.

– Тебя зовут еретиком, «шаман»! – крикнул Хальвар. – Орден придет и уничтожит любого, кто помогал тебе, если узнает, что ты здесь.

Рока остановился и произнес через плечо:

– Ну, пусть попробует. Но ведь в Ордене говорят, что я мертв. – Он развернулся и указал на своего нового союзника-фермера: – Они убили матрону Алтана, вождь, только за то, что она меня видела. Представь, что они сделают с мужчиной.

Хальвар выслушал это и улыбнулся набором отменных зубов; улыбка, впрочем, не коснулась его глаз.

– Скажи мне, шаман, прежде чем я позволю тебе отплыть от моего берега. О чем бы ты попросил моих соперников в обмен на твое серебро и твое… «кованное богом железо»?

Ты не вправе мне что-либо «позволять», человечек, подумал Рока, но проигнорировал эту дерзость и расслабился. Вопреки множеству предстоящих помех, решил он, этот мужик согласился.

– Я бы попросил их охранять мой труд и хранить его в тайне – помогать моим людям с припасами, постройкой кораблей и отправкой сообщений. За это простое задание такой вождь получил бы плату серебром весом с его сыновей. А позднее – значительно больше.

Глаза Хальвара сверкнули, затем он сплюнул.

– Не так-то просто. И некоторые сыновья тяжелее других. – Он выхаркал еще один комок мокроты. – Помогать твоим людям, говоришь. А как же ты? Чем займется великий Букаяг, пока мой соперник возится с его людьми и кораблями?

Теперь, когда переговоры завершились, они наскучили Роке. Он отвернулся и стал смотреть на волны, мысленно уносясь дальше кораблей и даже грядущего рейда – к невероятному будущему свободы, завоеваний и познаний – к армаде из пепла и песка и великой равнине убийц верхом на могучих скакунах… При этой мысли он улыбнулся, как и при ответе.

– Вербовкой, – сказал он и махнул Квалу, чтобы тот подготовил пляж к работе.

* * *

Рока мчался по каменистым холмам и вспоминал свое отрочество. Сколь многого я достиг, подумал он, и все же сколь многое мне еще предстоит.

Он вызвал в памяти свое первое рискованное странствие в поисках родственников Бэйлы, когда в итоге старая карга-Вишан с опасным равнодушием в глазах просто прогнала его. Столица, Орхус, лежала отсюда всего в паре дней пути к Востоку. Взамен Рока повернул обратно на Север к побережью, ориентируясь на слова моряка, которого повстречал в той же рыбацкой деревушке, откуда направился в Пью.

Он намеревался найти своих старых вассалов, если они живы, и начать с наиболее храбрых и верных.

– Боевой конь, – повторял он снова и снова людям, которые шарахались от его габаритов и закрытого капюшоном лица. – Огромный и черный, с серой полосой на морде и серыми копытами.

Найденная им рыбачья деревня, откуда он угнал корабль, почти не изменилась за два года. Он раздал старейшим жителям вино, надеясь, что кто-нибудь вспомнит такую бестию, как Сула.

– Точняк, помню я, огромный черный монстр, – сказал в конце концов хозяин псарни. – Его забрал отряд юнцов. Здоровенный коняга, а шел с ними тихо.

– Они были местными? Они что, продали его? Пытались объездить? У них был вождь?

Рока содрогнулся при мысли о могучем животном, жующем овес на привязи, ставшем осеменителем в самом расцвете сил. Псарь пожал плечами и принялся мести свой грязный пол, и Рока протянул ему кусок серебра, мгновенно исчезнувший в кармане мужчины.

– Вождь Дэнсро, – сказал тот, – из Винскильда, недалече отсюда. Но отвели они коня туда, как следовало, или просто продали, точно не знаю.

Рока кивнул, а затем почти бегом покинул деревню.

Он оставил Квала, Алтана и Аруна с вождем Хальваром за постройкой кораблей, предварительно обсудив с Квалом планы и все необходимые припасы. Без Роки в роли переводчика у них, конечно, возникнут проблемы, но у капитана было больше средств, чем нужно для начала, и он достаточно умен, чтобы заставить фермера понимать. Рока не мог быть уверен в лояльности вождя, а пират вышагивал в гневе и страхе из-за того, что его бросают. Но без риска не обойтись.

«Я вернусь с воинами. Ты должен защищать Квала и корабли, пока меня не будет. Ты нужен мне здесь».

Арун скрежетал зубами и в конце концов засел в своей каюте, раскуривая табак.

«Убедись, что тут вдоволь выпивки! – крикнул он. – Я подожду, дикарь, но, проклятие, не трезвым».

Рока улыбнулся этому воспоминанию, затем взобрался на последний скалистый курган перед впадиной в форме кратера и размером почти с долину, в которой лежали окраины Винскильда. Он подозревал, что с правильным посевом и при должных усилиях это была бы хорошая, плодородная земля. Но взамен люди пепла возвели здесь поселок в древние времена – вестимо, для защиты, больше не требуемой.

На околице Рока наблюдал и выжидал. Разглядев достаточно, чтобы убедиться в отсутствии опасностей, он спустился по высохшему, заросшему сорняками краю оврага, спугнув двух кроликов, прятавшихся в кустах. Он обогнул центральную дорогу, ведущую к Спирали, и вошел в городишко с зажиточной стороны, которая была ближе всего к морю.

Он прищурился от заходящего солнца, надеясь найти что-то, похожее на конюшню. Многие дома были обнесены заборами и скрыты от посторонних глаз, но он заметил пристроенные ко многим амбары и хлева.

Тихо и неподвижно сосредоточенный, он едва не упустил движение поблизости. Но сразу выжидательно замер – и заметил животное, карабкающееся по гребню оврага.

Рока моргнул, не веря глазам.

Он смотрел, как жеребец с всадником взобрался на ближний холм и побежал по открытой местности – конь темной масти с серым отливом, оседланный, ухоженный и вычищенный, сияющий в ранних сумерках.

Пробираясь сквозь заросли, Рока наблюдал, как они едут по привольной траве, и боялся, что они свернут на дорогу и покинут городок. Но не увидел ни припасов, ни оружия. Он катается верхом лишь ради удовольствия, решил Рока, не намереваясь никуда уезжать.

Он любовался грацией и мощью Сулы, а жеребец мчался во весь опор, с развевающимися на ветру хвостом и гривой. Порыв последовать за ним и убить или хотя бы сбросить ездока угас.

В отсутствие Роки с Сулой обращались хорошо. Он выглядел здоровым и довольным, и на мгновение Рока подумал, что, возможно, следует оставить коня здесь.

Букаяг зарычал.

– Он наш! Плевать на всадника.

Рока вздохнул и в глубине души осознал, что согласен. Он двинулся следом, и когда свет медленно померк, ездок рысью повернул Сулу к дому.

Он мог забыть меня, осознал Рока, испугавшись такой вероятности.

– Он – воин, – сказал Букаяг без тени сомнения. – Мы – его хозяин. Он вспомнит.

Рока не был так уверен. Он испытал желание повернуть на Юг и никогда не узнать правду, но подавил и удушил этот порыв, пока Букаяг вел их вперед.

Чтобы успокоиться, Рока прогулялся по огороду Бэйлы, который теперь раскинулся рядами на большей площади, чем дом, и был усеян ковром из зеленых листьев аскомских картофеля и кабачков. Чуть дальше он посадил три вида бамбука, чьи стебли теснились и ростом превосходили взрослого мужчину, а под ними сражались за фальшивый свет таро и ямс. Рока увидел Девицу-из-темницы-Трунга: она стояла на коленях в земле и дергала сорняки.

Он был так занят с тех пор, как покинул Пью, что не уделял ей должное внимание. Но она подняла голову и улыбнулась, поправляя шарф, который теперь носила, чтобы прятать синяки на шее. Рока окинул взглядом красоту ее прохладной, гладкой кожи и пожалел, что не может выразить, как он рад видеть ее счастливой.

В мире живых Букаяг проследил за наездником Сулы до большого и выглядевшего поновее дома, с видом на море из единственного окна. Тот перелез через жалкий забор и спрятался в тени небольшого дуба, и Рока наблюдал, как мужчина спешивается.

Он казался молодым, возможно, всего шестнадцати или семнадцати лет, и не вызвал слуг помочь со скакуном. Он что-то шепнул Суле и налил воды в медный кувшин, затем принялся отвязывать седло.

– Этот конь. Он не твой.

Букаяг шагнул в полутемные высокие сени. Сула прижал уши; всадник вздрогнул и потянулся рукой к поясу, возможно, за мечом, которого там не было.

– В чем дело? Кто ты такой?

Рока шагнул вперед и опустил капюшон, игнорируя мальчишку.

– Сула, – твердо сказал он.

Жеребец раздул ноздри. Мотая головой, он заскреб копытом покрытую соломой землю, и всадник положил ему на бок ладонь, видимо, чтобы успокоить его или удержать на месте.

– Сула. – Букаяг зарычал. – Идем. Давай.

Хвост коня дернулся, словно тот отгонял мух, одна нога поднялась и топнула, а глаза вспыхнули. Его наездник теперь крепко сжал в кулаке гриву и удерживал, напрягая плечи.

– Пошел вон! – крикнул он в панике. – Пошел вон, или я глотку тебе перережу.

Рока поднял руку и улыбнулся; внутри него разлилось тепло. Он ощутил силу притяжения, увидел азарт животного, память о бескрайних травяных полях и боевой атаке на перепуганных людей.

– Сула, – сказал он уже тише. – Идем.

Фыркнув, конь тряхнул головой и качнулся всем своим массивным телом вбок, отшвырнув юного всадника к стене. Затем шагнул вперед и понюхал ладонь Роки.

Рока ухватился за твердую кожаную луку и взобрался на спину Сулы. Он осязал его силу и рвение – стремление вновь пересечь весь мир, не страшась ни темноты, ни неизвестности, ни чего-либо еще.

Рока достал из своего кошеля большой кусок серебра и бросил на землю.

– Плата за седло, – крикнул он и ускакал в ночь.

ГЛАВА 43

Пять дней Рока скакал на Юг, в Алверель, надеясь, что в последний раз. По пути он остановился в двух городках, спрашивая, не видали ли там скальда, известного как Эгиль.

Обыватели, качая головами, говорили, что уже два года ничего не слышали, и тогда Рока поехал к последнему месту, где, как ему было известно, Эгиль побывал.

Если скальд выжил в хаосе долины, то, предположил Рока, вернулся к старым привычкам и по-прежнему занимался своим ремеслом в разных городках и залах, набивая желудок и напиваясь до беспамятства.

А может, после учиненных Рокой пыток вести кочевую жизнь стало слишком трудно. Возможно, скальду пришлось поселиться при каком-нибудь одном вожде или богатой матроне, играть на лире в одном-единственном зале. Если так, Эгиль наверняка обосновался в Орхусе или где-то вблизи Алвереля, возможно, развлекая там приезжих.

Или же в нем признали моего сообщника, и Орден забрал его, и он скончался в криках.

При этой мысли Рока скривился. Без Эгиля найти других его бывших вассалов станет сложнее, как и завербовать больше людей. Удивительна сила сказителя, подумал он. Немного музыки, немного артистизма, и мои братцы околдованы!

А еще Рока признал, что просто скучает по скальду. Конечно, не из-за его жажды наживы и трусости, не из-за частого нытья. Но Эгиль знал его. Он был при нем с самого начала. Его лицо, голос и присутствие казались естественными, как ни у одного из людей, и Рока очень хотел поведать скальду обо всем, что увидел на Севере – о Трунге и Фарахи, о великом континенте за морем, где существует еще сотня человеческих рас, религий и королей, и даже император.

Мир стал таким огромным с тех пор, как Рока в последний раз видел своего первого слугу. Возможно, на фоне этой необъятности пытки и прошлое померкнут, и в будущем Эгиль сможет стать чем-то большим, чем просто слугой. Возможно, он сумеет забыть былое и, подобно Фарахи, стать другом.

Букаяг повращал их общими глазами, и Рока погнал Сулу вперед. Когда пересек реку Брэй и въехал в долину, он поднял свой простой коричневый капюшон, рассудив, что его не удостоят особым вниманием. Он выбрал удачное время – большинство жриц должны были отбыть в столицу на летние выборы.

В предместье он спешился и спросил первых попавшихся мужчин без оружия, не знают ли они о каких-нибудь скальдах в долине. Он предполагал, что в Аскоме их не так уж много, и большинству людей известны остальные. Мужчины мямлили и не смогли прийти к согласию, и вскоре Рока обнаружил, что возвращается по старым следам, направляясь прямиком к одному из двух великих источников могущества Ордена.

Он хотел, чтобы Сула был рядом, если придется бежать, но шел рядом с конем, а не ехал верхом, чтобы быть незаметнее. Многие другие мужчины здесь тоже имели лошадей и пробирались сквозь толпы и торговые круги в одиночку или группами, и это подбодрило Року.

Алверель все так же провонялся битком набитыми людьми, навозом и гниющим ячменем. Замусоренное пространство усеивала сотня построенных на скорую руку домов с прилепленными к ним небольшими загонами для скота, и со всех сторон курился дым. Молодые воины бездельничали, слонялись группами или швыряли кости собакам, стравливая их. Толпа зевак сгрудилась вокруг камней закона с восседающей наверху старой женщиной, которая вершила свое «правосудие». Рока фыркнул. Его расправа ничего не изменила.

Увиденное не стало неожиданностью, но все же он в гневе отошел от камней в сторону питейного зала. Он высматривал в толпе наблюдателей или угрозу, стараясь двигаться так, словно не испытывал никакого беспокойства. Приблизившись к зданию, он моргнул, уставился на молодого, самоуверенного парня в отличной чистой кольчуге верхом на боевой лошади – и застыл.

Всадник, смеясь и болтая с другим, пешим человеком, отстегнул висящий на боку меч, словно выставляя напоказ. Лезвие было из черной стали с голубым оттенком – и покрыто рунами.

– Где ты взял этот меч? – Рока без раздумий преодолел расстояние. Юноша на него едва взглянул, как будто подобное случалось часто.

– Я как раз об этом рассказывал вот этому другому любопытному. Я убил кулаками медведя и нашел этот меч в его глотке.

Рока почувствовал, как его глаза сузились. Хаки Смелый нашел волшебный меч в брюхе чудовища – это была древняя сказка из Книги Гальдры. Над ним просто потешались.

Решив пока что не марать руки Букаяга, он отвернулся, затем затерялся в толпе и стал ждать. Он последовал за юнцом через долину, наблюдая, как молодой павлин расхаживает с напыщенным видом по оживленным улицам, словно какой-нибудь герой-завоеватель, казалось, с единственной целью – чтоб все видели. С наступлением темноты парень купил фляжку вина и направился к домам побогаче.

Рока проследовал за ним к сараю за домом. Когда юнец спешился, гигант схватил его и втолкнул внутрь, прижав к тонкой деревянной стене и обхватив своей ручищей его шею.

– Где, – прошипел Рока, – ты взял этот меч?

Глаза боевой лошади вспыхнули, и она заскребла копытом землю. Ее хозяин запаниковал, напрасно потянувшись за клинком, но Рока обхватил другой рукой его запястье и сжал.

– Если мне придется спросить еще раз, сородич, я раздроблю тебе руку. – Он позволил Букаягу улыбнуться и увидел, как расширились зрачки юнца.

– Я… забрал его… у человека с Юга. Я сразился с ним в поединке и убил. Этот меч мой.

Рока очень сильно сомневался, что этот малец когда-либо с кем-то сражался, не говоря уже о том, чтобы насмерть.

– И где же он взял меч?

– Я не…

Рока сдавливал, пока не почувствовал, как хрустнула кость.

– У какого-то калеки! Не он сам, но он сказал, что украл меч у одного богача, а тот купил его у какого-то калеки! Прошу! Это все, что я знаю.

Рока всматривался, пока не убедился, что парень не врет, затем подождал, пока успокоится возбужденная лошадь. Он отпустил юнца, стоявшего теперь на коленях, и снял и меч, и ножны с лошадиного бока.

– Ты дурак, но я тебя пощажу. Ношение такого оружия делает тебя мишенью для каждого честолюбивого воина, стремящегося к славе. Однажды тебя нашел бы кто-то достойный и убил.

Сын богатой матроны схватился за свое помятое, но не сломанное запястье. Он вскинул голову, словно хотел резко возразить, но передумал.

Мысли Роки уже унеслись в будущее, прикидывая, откуда ему начать поиски. Эгиль, очевидно, забросил свое ремесло и стал «калекой, продающим реликвии». Что ж, выследить его будет столь же просто… Рока надеялся, что Квал делает успехи, и что Арун с Алтаном будут защищать его достаточно долго, и что их припасов хватит, пока он странствует и собирает людей.

В своей Роще он пересек поляну и подошел к большому зеленому озеру. Его берега представляли собой твердую почву, кроме участков островного песка, которые он создал, отправив сюда фрагменты реальности. Мертвецы молча трудились в сухом доке – их третья попытка построить более крупный и прочный корпус в стиле Пью. Рока кивнул Моряку-с-побережья, который работал над улучшением парусов и искал способы сделать их шире.

Если Квал потерпит неудачу, если их обнаружит Орден, или если вождь Хальвар предаст, и Рока вернется ни с чем, он мог только надеяться, что построит корабли с помощью мертвецов.

Но хочется верить, что нет, подумал он, разминая покрытую шрамами руку и представляя, как это будет напряжно. Он все еще мало понимал в цене, которую платил за то, что создавал нечто из ничего. Если вообще существует цена, решил Рока, но без убежденности. Он знал: ничто ценное не дается даром.

О доски пола шаркнул сапог, и Букаяг обернулся. Он зарычал – почти с ликованием, словно только этого и ждал – и схватил парня за руку. Тот держал в ней маленький чистый кинжал, который, должно быть, прятал в рукаве.

– Мой брат пощадил тебя, – прошипел Букаяг. – Но я знал, что незачем. О да, мальчик. Я знал.

Несостоявшийся убийца Роки моргал, бледный, но все еще полный решимости. Он нанес дикий удар другой рукой. Букаяг отбил его кулак своим лбом.

Парень ахнул и отшатнулся в сторону, а Букаяг последовал за ним. Обхватив его своими ручищами, словно в объятиях, он широко разинул рот и сомкнул челюсти на почти безбородой щеке.

Рока в своей Роще вздохнул. Он заглушил смех и крики, раздававшиеся, пока его брат ломал конечности и выплевывал куски плоти юноши, думая: жестоко и непотребно, но такова жизнь. Рока предоставил парню шанс.

– Скажи своей родне, что ты пытался убить Букаяга, – прошипел брат, оставляя полумертвого сынка из долины хныкать и валяться сокрушенным на земле. – Я забираю твою лошадь взамен твоей жизни.

Животное в страхе забилось в угол сарая, но не запаниковало. Когда Рока приблизился, лошадь в неуверенности присела, готовая бежать или обороняться. Конечно, это не Сула, но сойдет и такой скакун, а Эгилю понадобится ехать верхом.

Рока схватил поводья и тянул за них, пока животное не тронулось с места, после чего вышел в ночь к своему собственному, верному спутнику.

– Идем, – сказал он, запрыгивая на спину Сулы и чувствуя, как новая лошадь сразу же успокаивается в присутствии более крупного сородича. Затем водой из бурдюка прополоскал рот и выплюнул кровь парня из долины на траву.

* * *

Две недели Рока безрезультатно охотился за рунными мечами. В одном городке за другим он объявлял себя шаманом в затемненном зале, а после, закутанный в свой плащ, беседовал с пугливыми вождями из долины. Ни один из них не был полезен, и в конце концов его навел на след Эгиля один старый строитель.

– Ничё знать не знаю ни о каких рунных мечах, – сказал он, беря серебро. – Но, да, я знаю калеку с его молоденькой матроной. Построил им прошлой весной красивый дом у Восточной реки. – Он огляделся, чтобы убедиться, что никто не наблюдает. – Он полностью заплатил серебряной рудой, ничуть не торговался и вообще.

Рока промолчал и вышел из мастерской. Через день езды под проливным дождем он стоял перед величественным домом из красного кедра и тесаного камня. Он приметил толстую соломенную кровлю и добротную конструкцию, а также внушительный размер дома, насчитав как минимум три комнаты.

Рока оставил обоих несчастных скакунов мокнуть под ливнем и встал у входа. Он вдруг почувствовал себя странно, почти нерешительно – возможно, как и в тот момент, когда впервые подумал оставить Сулу и позволить ему наслаждаться мирной жизнью. Но что бы это ни была за эмоция, Букаяг вскоре с презрением отверг ее и постучался.

В темноте из окна высунул голову мальчик, с опаской прищурившись. Рока стоял неподвижно и позволил ему осматриваться: ему понравился зоркий, любопытный взгляд мальчика. Судя по возрасту, это не был сын Эгиля.

После тридцати капель водяных часов Роки дверь скользнула в сторону на хорошо смазанных петлях, и взору предстал бывший скальд в мягком богатом халате и с ножом в руке. Но стоило ему бросить на Року взгляд, как его глаза закатились до самых белков, и он рухнул на прекрасный меховой коврик у своих ног.

Рока вздохнул. Он вошел в дом с поднятыми в знак мира руками, ибо увидел смутно знакомую молодую женщину – с мечом. Она держала оружие, словно бросая ему вызов, но ее глаза опрометчиво переместились на скальда, пока она колебалась, не зная, что делать. Рока прошел мимо нее прямо к очагу, и она кинулась к своему любовнику на полу.

– Он очухался? – спросил Рока, оглядывая интерьер жилища, отмечая гладкие, хорошо сработанные стулья и столы, а также груду дорогих мехов. Молодая особа молчала, и Роке потребовалось мгновение, чтобы выудить ее лицо из своих воспоминаний. Он узнал молодую жрицу из Алвереля, когда-то вместе с Кунлой противостоявшую ему и попытавшуюся натравить на него Айдэна.

Эгиль наконец застонал и поднес ладонь к лицу, прежде чем неуклюже приподняться на локтях.

– Шо стряслось? – промямлил он. Рока заговорил, опередив жрицу:

– Ты упал в обморок.

Когда Эгиль сжался от страха, он чуть не рассмеялся. Видимо, на самом деле он все-таки немного скучал по его трусливости.

Эгиль повернулся и пробормотал приветствие «Букаягу», видимо, во благо женщины – вне всяких сомнений, он боялся, что Рока убьет ее, если она услышит его настоящее имя.

Но Рока не собирался этого делать и не желал ей с мальчиком вреда. Он оглядел своего старого слугу и нашел Эгиля более здоровым, сильным и, возможно, счастливым. Это его порадовало, но мимолетно.

Было ясно, что скальд любит эту женщину и этого ребенка, и хотя Рока не стал бы им вредить, до тех пор, пока им можно угрожать, Эгиль будет повиноваться. И все же лучше убедиться…

– Теперь скажи-ка мне, – произнес он с притворной угрозой, – почему бы мне просто не задушить твою жрицу.

Молодая женщина встала, держа меч перед собой, и судя по ее стойке, она явно хотя бы недолго, но тренировалась. Лучше вообще не фехтовать, чем фехтовать плохо, подумал Рока, но просто воззрился в расширенные от страха глаза Эгиля. Мне жаль, старый друг, подумал он, ясно, как день, видя в них любовь, но теперь ты по праву принадлежишь мне.

Свою мысль он донес, поэтому вскоре смягчился и заверил, что пришел не ради насилия. Храбрая экс-жрица спросила, что ему нужно, и он сказал им ложь, в которую они могли бы поверить:

– Больше таких.

Он сунул руку под плащ и достал из своей Рощи свежеотчеканенную монету, на этот раз сделанную из золота – металла, которого в Аскоме не имелось. Когда они изумленно уставились на нее, он поведал им кое-что о своем плавании на Север через непреодолимое море и о прекрасных островах Пью.

Как и ожидалось, они не поверили ему, но пока это было не важно.

– Расскажи мне о последних двух годах, – сказал позже Рока и подался вперед, искренне заинтригованный. – Что случилось после Алвереля?

Глаза Эгиля затуманились воспоминаниями. Он уставился в очаг.

– Мы убежали. Ну, по крайней мере, я. Айдэн, Тахар и некоторые другие пытались последовать за тобой. Они… они дрались как демоны, Рока. Два долинных вождя собрали мужчин против них у реки, но к тому времени большинство из воинов Айдэна предпочли умереть рядом с ним, и вместе с твоими бойцами – возможно, пятьдесят против сотен – они атаковали и обратили их в бегство. Затем, – он пожал плечами, – произошла бойня. Когда твои люди не смогли тебя найти, то разбежались – зная, что они изгои или все равно ими станут. Они прячутся на окраинах степей, или у Южных вождей, или мелкими группами возле поселков, или кто знает где еще. Орден охотится на них.

Рока ничего не сказал, и Эгиль прочистил горло.

– Представим… допустим, что я помогу тебе, насколько это вообще будет в моих силах, чего ты хочешь от меня?

Рока созерцал ненависть и ярость жрицы и ощущал, как они подстегивают Букаяга.

– Ты распространишь весть о моем возвращении. С моим богатством ты поможешь мне собрать древесину, оружие, людей и припасы и найти любого из моих вассалов, кто еще жив. Ты убедишь мужчин присоединиться ко мне.

Огонь в очаге трещал и шипел, и Рока осознал: если женщина атакует, его брат готов убить ее. Он все равно сможет использовать как средство шантажа мальчишку.

– И что ты намерен со всем этим делать? – спросил Эгиль. – Кунла мертва. Хальброн будет нетрудно спалить, если тебе угодно. Почему бы просто не рассказать миру об этой Северной стране?

Потому что никто мне не поверит, как и ты, подумал Рока. Он едва не фыркнул, вспомнив глупые мечты из детства – мелкую жажду мести мальчика, намеренного сжечь городишко или убить единственную жрицу.

– Я исполню мое обещание, – сказал он, думая о своих предках, о будущем и о словах матери. – Я уничтожу эту страну пепла и сделаю моих приверженцев королями в раю.

Он следил за глазами скальда – в них была смиренная печаль. Не иначе он считал Року чокнутым самоубийцей, таким же, как раньше. Ну и пусть! Рока был одинок, как и всегда, и только ему надлежит нести правду вместо других, пока они не станут достаточно сильными, чтоб ее выдержать. А пока от них требовалось лишь подчинение.

– Да ты на хрен спятил. – Ноги жрицы вновь приняли боевую стойку, и глаза Эгиля отчаянно молили Року не убивать ее.

«Я и не хочу, – хотел бы сказать Рока. – Она жертва прошлого и этой страны – точно так же, как я, и ты, и все мы». Но свою скорбь и досаду он выражал только у себя в Роще.

– Нет. Уже скоро ты поймешь. Собери вещи; у меня есть две лошади, но, возможно, нам стоит купить или украсть еще одну. Утром…

– Я никуда не уйду! – С дикими глазами девица взмахнула мечом. Эгиль обернулся и чуть не свалился со стула.

– Джучи, пожалуйста…

– Нет! – Она нацелила клинок. – Это безумие. Проваливай. Убирайся из моего дома, или я выпущу тебе кишки. А если вернё…

Роке надоел этот фарс. Он встал и поднял в воздух раскрытую ладонь. В своей Роще он подошел к арсеналу, который теперь простирался на сотню шагов и был заполнен мечами и секирами из закаленной стали, булавами и копьями, дротиками и щитами.

– Скажи мне, жрица, – улыбнулся Рока, зная, что не должен получать удовольствие от страха, который непременно воспоследует. – Ты веришь тому, что видишь собственными глазами?

Он схватил трехфутовый меч из вороненой стали, и Букаяг сжал свой кулак. Огонь созидания наполнил воздух искрами; тусклый свет осветил даже вооруженного мальчонку, спрятавшегося в углу, и ярко-зеленые глаза женщины.

Когда сияние угасло, жрица ошеломленно воззрилась. Рока качнулся, сделал взмах и разрубил отвердевший, слишком хрупкий меч в ее руке аккурат пополам.

Мальчик прыгнул вперед, словно для удара, и Рока проникся к нему еще большей симпатией. Джучи удержала ребенка и изобразила знак Брэй.

– Скажи мне, дочь Книги… – Рока закрыл глаза ради пущего эффекта, затем отослал меч обратно в свою Рощу. Искры мерцали, пока сталь расплывалась и таяла, как мертвецы в людской памяти, и наконец Букаяг разжал пустую ладонь. – Кто я такой, – сказал он бесстрастным тоном, возможно, и сам слегка заинтригованный, – кто я такой, если не бог, или демон, или пророк? И кто такая ты, чтобы бросать мне вызов?

Завороженный, Эгиль тоже таращился на руку, которая только что держала клинок. Рока смотрел, как поникли их плечи, когда запал все-таки потух в глазах Джучи. Она взяла нож из ладошки ребенка и молча села рядом с Эгилем.

ГЛАВА 44

Рока, полуприкрыв глаза, поддерживал огонь, позволив Эгилю с его семьей поспать. Утром они собрали припасы и одежду и молча навьючили лошадей.

– Первым должен быть Айдэн, – сказал наконец Рока. – Вы знаете, где он?

Эгиль кивнул:

– По-прежнему в Хусавике, как ни удивительно. Все его преступления не подлежали огласке. – Он тревожно поглядел на двух скакунов.

– Вы с Джучи можете взять кобылу, – сказал Рока. – Мальчик поедет со мной.

Бывшая жрица покраснела, а мальчик, взглянув на нее, побледнел.

– Его зовут Ивар. И ты ко всем своим приверженцам относишься так же? Пугаешь их детей?

Рока улыбнулся и подошел к Джучи с Иваром; они съежились. Он схватил мальчика и поднял его на спину Сулы, а сам запрыгнул сзади.

– Я не причиню тебе вреда, – тихо сказал он. – Ты должен быть смелым. Будущее принадлежит храбрым.

Он цокнул языком и, не дожидаясь ответа, поскакал на Восток, а Джучи с Эгилем вскочили на лошадь и последовали за ним, оставив позади почти все, чем владели. В таких обстоятельствах изгои или даже горожане стали бы непременно бродяжничать и воровать, но это больше не имело значения. Рока не собирался разорять своих приверженцев и однажды сделает Эгиля богачом.

Ивар сперва дрожал, но вскоре успокоился, рассматривая пологие холмы, уносившиеся прочь в тишине, и понял, что Носсов монстр его не съест. Утро было теплым и ясным, и когда они достигли равнины, поросшей травой, Рока наклонился и прошептал:

– Вытяни руки, я тебя поддержу.

Мальчик испуганно заморгал, но подчинился. Рока пустил Сулу бегом.

Огромный жеребец с вызовом фыркнул, взрыл копытами траву и помчался. Ветер откинул длинные волосы мальчика назад вместе с гривой коня, и даже Рока пригнулся, одной рукой держа мальчонку, а другой – вожжи Сулы. Ивар вскрикнул, но широко раскинул руки и вопреки ветру открыл глаза, чтобы видеть, как мир проносится мимо. Рока ухмыльнулся его восхищению.

– Беги, Сула! Ха!

Снова фыркнув, могучий боевой конь с удовольствием пустился галопом по ровной земле, и Роке даже пришлось крепче сжать его бедрами и, наконец, осторожно натянуть поводья. Сула вновь перешел на рысь, подняв голову и помахивая хвостом и выглядя весьма довольным собой.

По-прежнему не опуская рук, Ивар поднял глаза, и Рока почувствовал бешеный стук его сердца. Мальчик ухмыльнулся и восхищенно погладил гриву Сулы.

Позднее, когда их догнали Эгиль и Джучи, она прокричала:

– Что с тобой не так? Это было неоправданно опасно.

Рока фыркнул.

– Жить вообще опасно, жрица. Ивар не испугался, правда, шкет?

Ивар с влажным от испарины лбом помотал головой, вцепившись пальцами в коня так сильно, что побелели костяшки. Его губы растянулись в широкой улыбке.

– Видишь? Как Хаки Смелый. – Рока вспомнил готовность мальчика драться за свою семью во тьме и вновь проникся гордостью. – Однажды он будет настигать своих врагов, аки Эгиль Кровавый Кулак, победоносный на Вендовом поле.

– Был герой по имени Эгиль? – Ивар снова поднял глаза, и Рока покачал головой в деланном разочаровании.

– Подумать только, и ты живешь со скальдом. Да, Кровавый Кулак был великой легендой. Он сломал свой меч в пасти могучего зверя, которого затем убил голыми руками.

Услышав это, Ивар нахмурился.

– Как-то это глупо. Ему надо было взять сакс.

Рока рассмеялся с подлинным удовольствием.

– Да, верно. Всегда держи свой при себе и почаще затачивай.

Они снова поехали в сторону Хусавика, все больше молча; Ивар выглядел довольным, хотя и отстраненным – видимо, затерянный в древних историях и воображении. Дневной свет вскоре иссяк; сделав привал у зарослей кустарника, достаточно больших, чтобы закрывать от ветра, они поели моркови и немного соленой свинины, заготовленной Джучи дома.

– Мы оставили нашу живность, – сказала она, как только Ивар заснул. – И большую часть наших вещей. Бог знает, что устроят соседи или просто какой-нибудь бродяга, пока нас не будет. – Она взбила одежду, из которой соорудила постель – отдельно от постели Эгиля.

Рока пожал плечами.

– Если тебя заботит богатство, не бойся, жрица. Твой сожитель – мой верный вассал. В грядущие дни я осыплю его золотом и серебром. Ты ни в чем не будешь нуждаться.

– Он не твой… Я не жрица. И мое имя Джучи. Попробуй произнести.

Рока улыбнулся и посмотрел на скальда, который молча жевал, уставившись в огонь.

– Я вижу, почему она тебе нравится, Эгиль. Из нее выйдет прекрасная мать и матрона.

С этими словами он накрыл своими мехами куст, прислонился нему и предался отдыху, думая о Бэйле. Букаяг сторожил семью скальда, и Рока был рад, что братец не нуждается во сне, ибо ему не понравилось бы связывать их по рукам и ногам.

* * *

Следующий день предоставил им путешествие по равнинам и через еще один участок холмов, затем, наконец, к дороге и Хусавику.

Рока сопоставил планировку городка со своим первым визитом сюда. Появилось несколько новых домов, но в остальном все выглядело почти так же. Он остался ждать за внешней канавой вместе с мальчиком и Джучи, а Эгиль вошел внутрь, чтобы навести справки. Вернулся он бледным и вспотевшим.

– Тут новый вождь. Или, по крайней мере, мужчина, который зовет себя таковым и беспрепятственно сидит в зале. Он не местный. Как и его дружинники.

Рока кивнул, сразу поняв, что Орден в самом деле объявил Айдэна вне закона и назначил человека из Орхуса при своей поддержке.

– И при этом новом вожде есть матрона? И жрица?

Эгиль кивнул.

– А что говорят хусавикские мужчины?

Скальд повел плечами.

– Мало что на словах. По их лицам я бы сказал, что они злы и предпочитали власть Айдэна. Я не… в общем, прости, Рока, я не знал. Он никогда не говорил, он…

– И куда бы направился Айдэн-Внезаконник?

Эгиль вздохнул и пожал плечами, проведя рукой по своим густым черным волосам.

– Имей он хоть каплю здравого смысла, то далеко отсюда. Возможно, дальше на Юг, в лес или хотя бы рядом с лесом, или…

– Нет. – Рока стиснул зубы и подумал о том времени, когда сам был изгоем. Он знал Айдэна – тот не стал бы просто прятаться, как поступил Рока-ребенок. А эти Северяне не станут с ним драться, если смогут избежать этого, притворившись, будто не знают, где он. – Айдэн где-то близко, и мужчины Хальброна знают, где именно. Вернись и поспрашивай их.

Эгиль поморгал, но согласно кивнул, и его лицо слегка порозовело. Возможно, он знал, что ему не под силу постичь разум храбрых.

– Нет необходимости, – сказал он. – Если он правда поблизости, я знаю это место.

Рока кивнул и позволил Эгилю вести лошадей на восток.

Спустя менее чем день езды от Хальброна они достигли большого, часто замерзающего озера, полного ряски.

Старые речушки струились из него на Юг и Запад, недостаточно мощные или глубокие, чтобы сгодиться людям, извиваясь по земле, как старческие фиолетовые вены.

Рока подошел к берегу, встал на видном месте и увидел рыболовов, сидящих в узкой лодке у кромки воды. Они повернули к нему лица, и он качнул головой, узнав среди них вождя.

Немного погодя они принялись грести к Роке, и вскоре он увидел Айдэна в застывшей позе со сжатой челюстью. Взгляд его был тревожный и неуверенный.

– Айдэн, сын Торы! Я рад видеть тебя живым. – Рока узнал большинство крепких мужчин, за исключением одного пожилого, пристроившегося на носу лодки – вне сомнений, это и был настоящий рыбак. Остальные замерли или неловко заерзали, ожидая, что скажет их вождь.

– Ты рад, шаман? А может, боги? – Айдэн легко ступил на мелководье, опираясь на свое весло, как будто родился в этой лодке и на этих берегах. Его люди последовали за ним и вместе вытащили плавсредство на сушу.

Рока позволил искреннему благодушию остаться на своем лице.

– Пришло время закончить то, что мы начали, Айдэн. Вот почему я здесь.

Бывший вождь отвернулся, не сумев, а может, и не пытаясь скрыть свирепый взгляд.

– А что мы начали, шаман? Изменилось очень мало, и ничего к лучшему.

Букаяг ощетинился на то, как Айдэн произнес «шаман», но Рока хранил спокойствие.

– Больше, чем ты думаешь. Доверься богам, могучий вождь, и я покажу тебе.

– О, я доверяю богам, шаман, тут никаких изменений.

Рока почувствовал, как его брат стиснул зубы и сузил глаза. Он знал, что должен быть спокоен и терпелив. Но презрение брата пустил в ход.

– Я приехал сюда через Хусавик. Скажи мне, почему в твоем зале сидит другой мужчина?

Айдэн хмыкнул и бросил свое весло на землю.

– Ты отдашь мне обратно мое место – так, что ли?

Рока позволил проявиться усмешке Букаяга.

– Ничего я тебе не даю. Мужчина сам берет то, что ему принадлежит, а иначе не заслуживает этого. Я предлагаю возможность. Последуй за мной и брось вызов этому «вождю» или сиди на этом озере, поджавши хвост.

Айдэн гневно заморгал и встретился взглядом с Рокой. Подобно волку, он искал слабость или обман – любой шанс нанести удар и уничтожить тварь, что бросила ему вызов.

– А что потом? – спросил он тихо и с угрозой. – Ты начнешь новое обреченное восстание? Орден пришлет еще больше людей. Его Северные марионетки разместили тысячу воинов лагерем в поясе, укрепленном на склоне горы.

Рока фыркнул и погладил нос коня, размышляя, как сильно изменился мир и сколь грандиозным он может стать.

– Нет, не восстание. Один из твоих дружинников останется и будет управлять землями Хусавика, как только мы захватим их. А мы с тобой отправимся на Север.

– На Север? В Орхус? Ты рехнулся?

– Может быть. Но нет, не в Орхус. Мы двинемся на Север до самого побережья – и дальше. Вот где я побывал, Айдэн – два года в залитом солнцем раю, обещанном богами. Теперь мы идем заявить о наших правах.

Великий мужчина неотрывно смотрел на Року – не иначе в поисках безумия, как до него Эгиль и Джучи. Рока едва не рассмеялся.

Успокойся, брат, он не видел того же, что мы, и его мир был разрушен в Алвереле. Дай ему время прийти в ярость и вспомнить свою веру. Он еще достигнет величия.

– Тебе не обязательно мне верить, – сказал Рока более спокойно. – Сначала собери своих людей. Сделай это сегодня, сейчас, и я буду сражаться рядом с тобой. После этого можешь решить, является ли Букаяг, сын Бэйлы, вестником богов или беды. Выбор за тобой.

Произнеся это, он щелкнул языком и, взобравшись на спину Сулы, потрусил туда, где ждали бывшие скальд и жрица.

Айдэн долго стоял на берегу озера. Он качнул головой и поднял брошенное весло. Затем он и его люди уложили свои припасы и двинулись следом с корзинами, полными рыбы.

Рока молчал, позволив Айдэну размышлять, пока они шагали к его лагерю. С некоторым удивлением Рока увидел около двадцати домов, построенных двумя кольцами на холме, окруженном заостренными кольями. Мужчины с луками в руках, охранявшие два огороженных прохода, свистнули, увидев возвращающихся рыбаков. Они открыли ворота и уставились, разинув рты. Рока узнал много лиц из Алвереля.

– Они могут предать, – прошептал Букаяг, – нас могут окружить и убить в этом месте.

Рока согласился, но решил, что шансы невелики. Даже если Айдэн полностью утратил веру в «Букаяга», он по-прежнему был человеком чести – и если хотел убить его, то убьет лично и у всех на виду. Рока не имел никакого желания участвовать в такой дуэли, и она сильно повредила бы его делу, но и не боялся ее.

Внутри ограды, в центральных кольцах, обнаружились дети за игрой и женщины за работой, их голоса звучали легко и счастливо, пока они шили, вышивали и стирали. Но вся болтовня прекратилась, когда появились Айдэн и Рока.

Рока спешился, не желая сидеть выше Айдэна в этом подобии «зала». Он скрыл свое удивление, узнав нескольких бывших вассалов; все они разинули варежки, узнав его, а затем рассеянно положили ладони на эфесы рунных мечей. В их числе и Тахар – бывший вождь, ставший изгоем, и один из первых и лучших слуг Роки.

– Могу я говорить? – спросил Рока у вождя, как только мужчины собрались, зная, что должен завоевать расположение его людей, прежде чем сможет быть здесь принят.

Айдэн понаблюдал за ним с явной опаской, но в итоге кивнул. Отказать означало бы принизить себя, признать, что он боится слов Роки. Тот взошел на вершину холма.

– Я Букаяг, сын Бэйлы, – объявил он. – И я знаю, что значит быть бунтарем и внезаконником. Я знаю, что вы пережили. Я знаю, что ваши дети страдали, а ваша вера подверглась испытанию. Но я также знаю, что все это время вы держались друг друга, и что у вас был вождь по вашему выбору. Вождь, избранный свободно, без всякого стеснения. Великий воин, честный мужчина, храбрый и уважаемый богами.

Он помолчал, чтобы увидеть, не выражают ли взгляды людей несогласие. Но взамен он увидел в них гордость.

– Я не прошу ни о чем, кроме того, что вас объединяет. Я прошу лишь то, что всегда принадлежало вам – то, что делает вас более великими, чем все меньшие мужчины и женщины пепла, безотносительно их домов или богатств. Я прошу вашей отваги. – Он указал на Айдэна. – Я прошу того, что достойно и правильно – верности этому человеку.

Он выждал и встретился взглядом с Айдэном.

– За этим озером, на другой стороне плодородных угодий, где ныне произрастают ячмень и пшеница, в вашем зале сидит человек. Этот человек – северянин. Он никогда не жил на этой земле; он никогда не голодал и не заботился о ее урожаях, не защищал ее в бою. Он не заслужил свой титул. Хотите ли вы изменить ситуацию?

– Разумеется, – почти прорычал Айдэн.

– Тогда мне больше нечего сказать. Позже настанет время поговорить о прошлом и будущем. Но сегодня, сейчас, время действовать, как это было всегда. Куда пойдете вы, туда и я. Я все сказал.

Он спустился с вершины холма и подошел к Суле, который оглядывал почву и щебень в поисках травы и шумно всхрапнул, когда ничего не нашел.

Теперь все взгляды обратились к Айдэну, который помалкивал, словно обдумывая сказанное. Рока не рассчитывал, что тот – любитель красивых речей, но все равно обнаружил, что не может отвести взгляд, когда Айдэн поднялся на холм. Высокий воин вытащил из набедренных ножен меч и, осмотрев лезвие, молвил привычно тихим голосом:

– Эдда услышала твои слова и мои. Обещанное нет нужды повторять. Итак. Я отправляюсь в Хусавик. Кто подтвердит слово делом?

Тахар тут же шагнул вперед, с горящими глазами и занесенной над луком рукой:

– Я подтвержу.

И многие из бывших вассалов Роки тоже шагнули вперед, вынимая рунные мечи, с виду явно ухоженные и отполированные. «И я! И я», – восклицали они, повернув к нему лица теперь, когда старая искра грозила вспыхнуть вновь.

Холм под Айдэном окружили обнаженные мечи; множество других его сподвижников наблюдали с какой-то смесью страха и восторга.

– Ентой ночкой сплю в собс’ной хате, – выкрикнул пожилой южанин, покрытый шрамами, одноглазый и оборванный. Он обхватил, наверное, семью пальцами рукоять секиры и сплюнул на дорогу. Несколько пар близнецов, похожих на него, стояли и рычали. Рядом с ними собралось еще больше воинов – людей, которые пришли со всех концов страны пепла, чтобы служить знаменитому вождю, затем оказались уличенными в ереси и бесчестии, но все же не сбились с пути.

– Мы отправляемся при свете дня, – сказал Айдэн уверенным и смертоносным голосом. – Мы выходим в меньшинстве в чистое поле. – Теперь в его интонациях ясно слышалась радость, как будто бы он только и ждал этого момента – бесстрашное безумие мужчины, который верил, что его место в смерти обеспечено. – И отступления не будет.

ГЛАВА 45

Эгиль смотрел на неровную шеренгу замерших в ожидании убийц, изгоев и дружинников.

Как и было запланировано, Айдэн и его люди вооружились и выступили прямиком в Хусавик, предвкушая кровопролитие, а Рока последовал за ними. Они направились прямо к окраине городка, в чистое поле; Рока протрубил в свой рог, и они стали ждать.

Когда солнце достигло зенита, навстречу им пришли сотни северян вслед за своим новым вождем с копьями и секирами, в коже и кольчугах.

– Спокойно, девочка, спокойно.

Лошадь Эгиля, с самого начала пугливая и норовистая, из-за всех этих людей и шума вокруг была на грани паники. Он погладил шею животного и произнес ласковые слова, затем на мгновение задумался, кого убил Рока, чтобы украсть ее.

Ивар заерзал в его руках и указал на рунный меч Айдэна, или, может, на еще кого-то рядом, а может, просто не мог угомониться.

– Па, смотри на это! Как думаешь, они победят? Что теперь будет?

Эгиль вздохнул. Перед отъездом он поспорил с Джучи: Рока хотел, чтобы мальчик сопровождал их и «увидел, как ведут себя мужчины», и проигнорировал протесты женщины. Получив приглашение, Ивар готов был сам выскочить из лагеря Айдэна и во весь дух примчаться сюда.

«Если Айдэн или Рока падут, – сказала им обоим Джучи, собирая сушеные плоды и мясо, – вы развернете эту лошадь и прискачете обратно так быстро, как только сможете».

Он уже хотел пообещать, что сделает это, и сказать все, что требовалось, чтобы успокоить ее, но одернул себя. Так поступил бы прежний Эгиль. А новый Эгиль сказал открыто – по крайней мере, обращаясь к Джучи:

«Айдэн сейчас не имеет значения. Но если Рока падет, я обещаю, мы сбежим».

Конечно, Рока не падет, пока нет, и не здесь, потому что мужчины, подобные Роке, так не умирали. Эгиль это чуял нутром.

Беспокойно вышагивая, Джучи продолжала, на самом деле не слушая:

«Если точнее, вам следует бежать, когда начнется битва, любой ценой. Теперь у него есть свои люди. Ты ему больше не нужен. Мы можем убежать и спрятаться, и ему будет слишком не до того, чтобы искать нас».

Эгиль закрыл глаза и покачал головой. «Ему не все равно, любовь моя. Он найдет нас и тебя убьет, а меня изрубит на кусочки, если я не стану служить, просто чтобы преподать урок. И с этим ничего не поделаешь».

Не веря в это, она продолжала расхаживать, словно в поисках какого-нибудь выхода, какой-нибудь хитрой уловки или стратагемы. Эгиль не винил Джучи: она не могла знать всю правду. Она пнула ногой стол, всплеснула руками и с внезапной яростью повернулась к Эгилю:

«Ты трус! Ты сдался. Отлично. Что ж, я не сдалась и не сдамся».

Ее тон и слова причинили боль, но все же Эгиль разделял ее чувства. Он знал, каково это: верить, иметь надежду на безопасность и свободу, и сколь тяжело видеть, как все это рушится.

«Я бы умер за тебя, – сказал он мягко, – и за Ивара. Я бы сделал это с радостью, Джучи. Но это не поможет. Рока убьет вас обоих, дабы следующий, кто вздумает ослушаться, знал цену неподчинения. Знаю, это трудно понять, но, пожалуйста, поверь мне. Единственный способ, которым я могу защитить вас – это служить. Пожалуйста, пойми это. Пожалуйста».

«Он не бог, Эгиль. Он просто…»

«Что? Просто человек? Нет, любовь моя, он никогда им не был, даже в детстве. Он может видеть во тьме, я уже говорил тебе об этом. Я слышал, как он убивает, когда в лунном свете невозможно было разглядеть даже мои руки. За эти два года я ни разу не видел, чтобы он спал – так, как спим ты, я или животные».

«Да, ты говорил, но…»

«Каждое слово было истиной, и даже больше. – Он взял ее за плечи и посмотрел ей в глаза. – Это не фантастические байки скальда. Он знает то, чего не должен знать, любовь моя, ему зримо то, что недоступно другим. Разве ты не видела, как он извлек меч из ниоткуда? Он не какой-то благочестивый шаман. Он высмеивает богов каждым словом, он их ненавидит. Он получеловек-полудемон, и все его прелестные россказни – ложь. Но мы не в силах его остановить, подобно тому как не в силах остановить шторм. Мы можем лишь пережить его и уцелеть. Пожалуйста, Джучи, пожалуйста. Я хочу, чтобы ты спаслась. Дай мне помочь тебе».

И все же она стряхнула его руки и пнула флягу с водой через всю гостиную Айдэна. Но увидев, что Эгиль не сдвинулся с места, она вернулась в его объятья и заплакала.

«Прости, ты не трус, – прошептала она. – Мы выживем».

Он улыбнулся ей и поцеловал ее, надеясь только, что достоин ее доверия. Однако ни на секунду не верил, что уцелеет. Не в этот раз. В этот раз он будет стоять рядом со своим хозяином, когда наступит «кромешный ад», и в предсмертных муках будет смотреть на гибель мира. Но Джучи с Иваром будут жить.

Теперь, когда солнце захватывало оранжево-розовое небо, Эгиль посмотрел через поле на нового вождя Хусавика. Не меньше сотни воинов собрались вместе с ним на городской окраине. Они выстроились в две линии, столь же широкие, как у Айдэна, а то и шире, и сердце Эгиля бешено заколотилось.

– Мы можем победить? – Ивар обернулся, и на его лице теперь отражалась частица страха, который испытывал Эгиль.

– Конечно, можем, – сказал он. – Численность – еще не всё.

Но их очень много. Да и что я вообще на хрен смыслю? Я клятый Носсом скальд.

Однако он окинул взглядом шеренгу воинов Айдэна и почувствовал толику надежды. Большинство из этих людей были теми, кто разбил сотни врагов в Алвереле. Они были чистокровными воинами, которым уже доводилось убивать; они носили доспехи, и большинство имели рунные мечи. И у нас есть Рока, подумал он в смятении чувств.

Эгиль обернулся и мигом заметил своего хозяина – единственного всадника, кроме себя самого.

Рока вновь «преобразился» в Букаяга, рунного шамана. Он вымазал большую часть головы и лица пеплом, нарисовав пальцем руны на этой черной маске. При нем был длинный меч в ножнах, который он, безусловно, только что вытащил из ниоткуда, а может, из пекла горного бога. Но – осознал Эгиль, наблюдая за ним – на шамане все еще не было доспехов. Могучий торс и конечности он прикрыл только плотно облегающей тканью, даже без кожаных накладок, что носили самые дикие из воинов Айдэна.

Богом клятый псих, подумал Эгиль, наблюдая за ним. Гребаный самонадеянный дурак. Если его хотя бы ранят, эти люди будут потрясены… а если он падет… что ж.

Но разве это не хорошо? Разве не этого хотел Эгиль? В течение долгой, неловкой минуты, наблюдая за этим типом, он не имел ни малейшего понятия.

Прервав его раздумья, Сула фыркнул и выступил из шеренги вперед. Рока мельком взглянул на Айдэна для одобрения, затем прокричал, и его мощный голос разнесся так далеко, что распугал птиц, гнездящихся в хусавикских домах:

– Эрден с Севера!

Мужчины с обеих сторон прекратили трепаться или ерзать и воззрились на обладателя такого голоса. Высокий юноша – одетый в черное Гальдрийский воин – шагнул вперед, и поскольку шеренги стояли достаточно близко, Эгиль увидел, как на лбу у него блестит пот. Молодец крепко держал свой щит, и взгляд его был жестким.

– Покиньте эту местность! – крикнул мнимый вождь. – Вы в меньшинстве.

Рока улыбнулся и указал пальцем на Айдэна:

– Ты занял место этого человека, и все же он стоит здесь. Лишь кровь вождя погубит его. Ты, и только ты один, выплатишь сегодня свой долг чести, или боги сметут твоих людей с этого поля.

Услыхав угрозу Роки, многие хусавикские воины – новые и старые – переглянулись. Молодой вождь с издевкой ответил:

– Видел я в Орхусе статуи твоих богов, шаман. У Вола даже хрен раскрошился.

Удивленный смех и, возможно, восхищение такой смелостью прокатились по шеренге северян. Эгиль увидел, как лицо Айдэна покраснело от гнева. Но Рока только ждал, пока смех почти стих, затем обернулся и свирепо улыбнулся мужчинам; в его глазах вспыхнуло нечто вроде азарта.

– Да будет так. – Он воздел руки. С закрытыми глазами Рока поднял голову к яркому небу, и воздух вокруг его тела замерцал. Из его ладони посыпались искры, как это было в доме Эгиля. В его хватке появилась и словно бы «выросла» иссиня-черная сталь, все удлиняясь, пока Эгиль не осознал: это громадное копье, длиной по меньшей мере с двух мужчин.

Искры умножились и посыпались вниз, на тело Роки, которое стало еще шире, когда поверх ткани образовались гладкие железные латы – сперва на предплечьях Роки, затем на плечах, груди и спине, соединенные вместе туго сплетенной кольчугой.

А огонь опускался все ниже. С ревом, подобным наполненной воздухом топке, Сула озарился светом.

Пространство вокруг него задрожало от жара, и боевой конь храпел и мотал головой, когда его торс обертывался серой стальной сеткой. Два железных рога выросли из «шлема» в форме черепа на его голове, другие – по бокам, чуть ниже ступней Роки. Конь топнул, вскинул передние ноги и фыркнул.

Он рухнул обратно на землю и забил копытами, не выказывая ни следа паники, несмотря на безумие произошедшего – только гнев от неожиданности. Другое предплечье Роки пылало огнем, пока его левый бок не скрылся за круглым щитом из тонкого металла. Рока подался вперед, и Сула сорвался на рысь.

Айдэн и его люди глазели с отвисшими челюстями. Как, несомненно, и новые воины из Хусавика, но Эгиль не мог отвести взгляд так далеко от своего господина.

Верхом на своем только что облаченном в броню жеребце Рока взревел, с вызовом воздев копье и бросившись в атаку. Копыта Сулы одиноко стучали по земле, пока он рысил через поле навстречу сотне мужчин.

Эгиль таращился, чувствуя себя так, будто оказался вне собственного тела. Он спел много песен для вождей и потенциальных героев, совершающих подвиги, и приукрасил их все. Но в этот раз, подумал он, глядя, как один-единственный мужчина скачет против целого племени, прикрас не потребуется.

* * *

– Эй, парень, тише. Тише.

Рока успокаивал Сулу, как мог, по мере продвижения вперед. Боевой конь заартачился от огня и увеличенного веса, и Рока чуть не соскользнул и не свалился на землю, когда животное взбрыкнуло. Сдается мне, это испортило бы весь эффект. Он едва не рассмеялся.

Теперь его ноги почти бесполезно болтались; с бедрами, закованными в броню, стало труднее держаться в седле. Придется учесть это позже. Вдобавок латы были слишком узкие и неудобные, потому что в Пью он, очевидно, растолстел. Не догадайся он привязать себя к седлу кожаными шнурками, наверняка упал бы.

Но ты молодчина, Сула, я в тебе не сомневался.

В действительности он опасался, что скакун запаникует и оцепенеет либо сбросит наездника, когда полетят искры и ощущение веса доспехов окутает его плоть. Рока сконструировал конский доспех настолько тонким и легким, насколько возможно, желая, чтобы тот служил равно для устрашения и для защиты. Но вследствие этого – и его собственных тяжелых лат – бремя Сулы удвоилось.

Ветер завывал вокруг сделанного в форме головы медведя шлема Роки. Он отчаянно пытался подстроиться под ритм и перестать подпрыгивать в седле, и, к добру или к худу, но похоже, скорость бега животного замедлилась лишь незначительно.

Вражеский строй вырастал перед ним. Озадаченные и наверняка перепуганные люди прямо по курсу сжимали древки копий или рукояти секир и обращали взгляды к своему вождю. По меньшей мере двое овладели собой и выставили острия своих копий вперед.

Дрогните, молился Рока, приближаясь. Запаникуйте и разбегитесь, будь вы прокляты, а не то даже храбрый Сула может не атаковать, и мой план рухнет.

Боевые кони храбры, но не глупы. Когда Сула увидит перед своей мордой линию копий, он повернет или остановится, и плевать на какое бы то ни было безумие в хозяйском сердце. Этих людей нужно разбить.

Рока нацелил собственное копье в ближайшего мужчину и понадеялся, что длина оружия спасет его. А затем дикой ярости и смелости Сулы, хотелось надеяться, будет достаточно, чтобы пробить им обоим путь сквозь строй.

Время стало измеряться моментами почти-невесомости, когда копыта Сулы отрывались от земли. В Роще Роки падали капли воды, и в мире не осталось ничего, кроме двух мужчин с копьями и тяжести в его руке.

Некоторые люди закричали и отпрянули, другие стали швырять камни и секиры, которые пролетали мимо или отскакивали от щита Роки. В последние секунды он увидел, как преградивший ему путь человек застыл в панике.

И тут Сула развернулся.

Выпад Роки не достиг цели. Несколько копейщиков во вражеском строю держались вместе и не дрогнули.

Сула развернулся, но не остановился. Фыркнув, он крутанулся и врезался могучей, усиленной доспехом грудью в ближайшего мужчину, не успевшего поднять копье.

Пораженный воин охнул и отлетел в сторону, к своим собратьям. Сула прогарцевал мимо него и так же легко перескочил через вторую шеренгу, вогнав щит одного из мужчин ему в лицо, а затем растоптав его тело.

Несколько тщетных ударов мечей и щитов прозвенели о конский доспех – и Сула прорвался, без понуканий развернувшись и замедлившись до строгой рыси, высоко подняв голову позади хусавикского строя.

Рока проверил себя на наличие ран и не обнаружил их. Его руки дрожали, и Букаяг проснулся с насмешливой улыбкой.

– Копье или меч, – сказал он самому себе, словно интересуясь погодой. Он посмотрел на небольшое побоище, учиненное Сулой, и засмеялся.

Считай, они твои, брат. Все, кроме вождя.

Букаяг зарычал от удовольствия и поднял дротик.

– Умри, – рявкнул он и швырнул в ближайшего мужчину.

Даже из седла сила броска оказалась чудовищной. Копье Букаяга пробилось сквозь прочный слой кольчуги и проткнуло грудь воина, все еще мерцая пламенем. Букаяг выхватил еще одно и пронзил свою следующую жертву насквозь через щит.

Теперь мужчины в ярости кричали. Другие же, осмелев, бросились в атаку как спереди, так и сзади него.

Букаяг вынул меч и пустил Сулу в объезд, рубя головы и руки, затем умчался прочь и вновь атаковал с копьем край шеренги. Когда еще больше людей нарушили строй, чтобы загнать его, шаман ускакал и метнул новые дротики, смеясь и завывая при каждом убийстве или неудачной атаке врагов.

Когда не менее пятнадцати человек покинули строй, чтобы помочь окружить его, стреляя из хлипких луков или метая бесполезные топоры или копья, Рока напомнил брату, чтобы тот протрубил в их рог.

Северяне вздрогнули в растерянности, не зная, бежать им обратно, чтобы примкнуть к своей стене щитов, или продолжать преследовать шамана верхом на коне. Но у них было мало времени, чтобы принять решение. Айдэн и его люди начали натиск.

* * *

Эгиль следил за безумной атакой Роки с тем же благоговением, что и все остальные. Он смотрел, как тот прорвался сквозь строй и с боем высвободился, убив многих из тех, кто бросился в погоню. И я никогда от него не избавлюсь.

Новоявленные стражи Хусавика колебались или посматривали на своего лишенного решимости вождя, наблюдая, как умирают или спасаются те, кто пытались дать Роке отпор.

Их стройный порядок развалился; люди с обоих концов шеренги сбились в кучу, не зная, в какую сторону смотреть. Затем Рока протрубил в свой рог, Айдэн обнажил свой рунный меч, его нетерпеливая свора убийц последовала его примеру, и сорок человек дружно устремились в атаку.

Эгиль почувствовал, как его лошадь инстинктивно дернулась, но удержал поводья, проигнорировав разочарованное пыхтенье Ивара. Он рискнул медленно продвинуться вперед для лучшего обзора, зная: Рока хочет, чтобы он ясно увидел дуэль Айдэна.

К вождю северян вернулась толика здравомыслия, и люди вокруг него образовали стену из щитов. Однако его недисциплинированный строй рассыпался и теперь образовывал три отдельные группы. Шеренга Айдэна с боевыми кличами обрушилась на них.

Земля была совершенно ровной, атака быстрой и жестокой. Воины, налетевшие на два «боковых» отряда, закричали и отпрянули, многие снаружи упали, а остальные отчаянно пытались просто удержать своих врагов на месте. Айдэн и его самые свирепые дружинники замедлились и теперь яростно рубили отряд Эрдена.

А тем временем шум побоища заглушил безумный хохот Роки. Поле усеяли пронзенные дротиками люди – некоторые все еще были живы и стонали, полураздавленные атаками Сулы, сбитые с ног и растоптанные под его копытами. Освободившись, Рока бросился на дрогнувшую стену щитов самозванца-вождя. Мужчины замахивались с зажмуренными глазами – либо просто разворачивались и убегали.

Айдэн в ярости разбивал щиты, чтобы добраться до врага, иногда просто хватая мужчин голой рукой и выдергивая их из строя, пока его соратники отражали удары мечей и секир. Вождь Эрден, доселе остававшийся между шеренгами, наконец был вытолкнут вперед своими людьми.

Все естественным образом отодвинулись на фланги, так что два вождя оказались на противоположных сторонах окружности. Даже на Севере люди пепла уважали поединок.

Должно быть, Рока тоже увидел эту ситуацию и снова протрубил в свой рог, и драка утихла и прекратилась; люди Айдэна отступили.

Сам Айдэн промолчал. Он схватил из рук вассала предложенный щит и лязгнул по нему своим рунным мечом. Видя страх и провал своих людей, вождь Эрден завопил и храбро кинулся вперед, дико рубанул, а затем сделал выпад умбоном щита.

Айдэн блокировал первый удар и встретил второй собственным щитом, перенеся на него свой вес и отбросив младшего мужчину в сторону. Не дожидаясь, пока враг очухается, он атаковал, отсекая куски дерева от вражеского щита своим клинком, и при каждом ударе Эрден отшатывался по поляне.

Айдэн следовал за ним, рубя с пугающей точностью, и даже Эгилю вскоре стало ясно: он избегает убийства. Ужасающие удар за ударом выбивали его противника из равновесия, швыряя того по кругу, как ребенка.

– Предводитель Хусавика? – наконец выкрикнул Айдэн, затем со всей силы рубанул и выбил меч из руки юнца. Грудь здоровяка вздымалась, когда он сплюнул, оглядывая окружающих мужчин. Он был невредим, почти цел.

– Предводитель Хусавика, – медленно и спокойно повторил он, скривив губы. Он отбросил свой щит и схватил Эрдена за горло. Вонзил меч прямо сквозь доспех юноши в его грудину, затем подождал, пока прекратятся финальные вздохи и предсмертные конвульсии.

Большинство вассалов Эрдена немедля бросили свое вооружение на землю. Рока спешился и, разбросав часть оружия ногами, подошел к Айдэну.

– Ты претендуешь на его место, Айдэн, сын Торы?

Здоровяк усмехнулся:

– Оно всегда было моим.

– Тако да глаголют боги: сие поселение принадлежит Югу. – Рока посмотрел на Айдэна, который был почти с него ростом. – Эти мужи храбро дрались. Пощадишь ли ты их и примешь ли у них присягу?

Айдэн взглянул на врагов и с угрожающим спокойствием наступил на горло умирающего юнца у своих ног. Эгиль вздрогнул от хруста.

– Кто из вас вернет свою честь? – выкликнул Рока. – Кто будет служить этому могучему вождю?

Эгиль предположил, что «служба или смерть» – понятный выбор. Потные и краснолицые воины кивнули и все как один поклялись в своей благодарной, вечной верности.

– Итак, дело сделано. – Меч и щит Роки растворились в мерцающем воздухе, и многие наблюдавшие ахнули. Он развязал свой плащ и расстелил его на земле, затем обратил взор к небесам, как сделал раньше, сидя верхом, и воздел руки. – Могучий Вол, Беспристрастный. Я, Букаяг, сын Бэйлы, прошу тебя справедливо наградить твоего верного поборника и храбрых воинов, что сражаются бок о бок с ним.

Они взирали, поглядывая на небо, словно ожидая какого-то знамения, и Эгиль испытал порыв над ними поглумиться.

Если бы он никогда не встречал Року, то закатил бы глаза, но теперь невозможное казалось возможным. Точно так же, как Ивар и каждый человек на залитом кровью поле под Хусавиком, он следил за белыми облаками, высматривая парящего полубога, или летучего коня, или еще какое-нибудь смехотворное бессмертное создание. И, совсем как раньше, невозможное свершилось.

Из воздуха взметнулись искры и пламя, в этот раз над головой Роки. Солнце блеснуло на чем-то плоском, отполированном и сером. Вместе с толпой – которая мгновения назад была готова убивать других – Эгиль, молча моргая, смотрел, как с неба дождем посыпались идеальные, чистые кусочки серебра, подпрыгивая и звеня, горою наполняя плащ.

– Вол благословил твою отвагу, – улыбнулся шаман. – Айдэн, предводитель Хусавика, годы твоей веры будут вознаграждены. Раздай этот первый подарок своим людям так, как сочтешь нужным.

Айдэн мгновенно припал на колено, его старые воины тут же последовали примеру.

– Прости мою слабость, шаман. Я ни о чем не прошу.

Рока положил на плечо Айдэна ладонь, затем замер и подождал, пока мужчины взглянут на него.

– Чада Тэгрина долго испытывали людей. Время веры и страданий без надежды кончилось, собратья. Ныне с отвагой приходит награда. – Он закрыл глаза, и языки пламени Вола или, может быть, Носса выжгли контур вокруг тела Айдэна, как прежде вокруг самого Роки с его скакуном.

Гладкие, полированные металлические кольца покрыли грудь и конечности детины. Он дернулся от неожиданности, точно как Сула, затем поднялся, хлопая глазами в ложном свете. Он взирал, как даже его запястья облеклись в кованную богом броню. Эгиль обратил внимание на застежки и завязки отдельных частей – все они были сделаны в точности по фигуре Айдэна. Завершился комплект голубоватым нагрудником, исписанным черными рунами.

Рока изучил его так, словно читал эти символы в первый раз, и выглядел довольным.

– Встань, Поборник, носитель благодати и дара Вола. Узрите, люди пепла: Айдэн, сын Торы, предводитель Хусавика, Щитолом.

Большой воин моргал распахнутыми слезящимися глазами, пошатываясь, как будто мог снова рухнуть на колени. Еще до того, как он заговорил, Эгиль увидел, как на его лице растет абсолютная вера, чистая фанатичная преданность.

– Пожалуйста… шаман, сообщи мне волю Вола, прошу тебя. Клянусь… священной клятвой, пред этими людьми, Эддой и всеми богами, я исполню ее.

Рока одобрительно кивнул, и Эгиль наблюдал за его довольством, его осанкой и его харизматичной маской. И вопреки всему – вопреки всей логике и всем вещам, которые увидел – он откуда-то, невесть как знал: все это фокус. Все это обман.

Рока закрыл глаза и поднял глаза к небесам, словно внимая божественному повелению.

– Север, Айдэн. Боги манят. Они зовут тебя на Север.

ГЛАВА 46

После битвы Рока и Айдэн вошли в Хусавик в сопровождении своих вассалов. Они оставались сплоченными и готовыми к насилию на случай, если у Ордена имеются здесь воины или какой-нибудь подвох. Но они не нашли ни мужчин, ни даже мальчиков. Улицы были пусты.

Матроны и их дочери стояли на страже у каждой двери каждого дома. Они держали саксы или секиры и преграждали вход в свои жилища.

Эгиль вытаращил глаза, потому что слышал о таком, но никогда не видел. Все оставшиеся сожители, отцы, братья и сыновья Хусавика явно прятались внутри, надеясь, что Айдэн и его люди не прорвутся и не перережут их.

– Мир, – крикнула какая-то старуха. Одна за другой матроны бросали топоры и саксы на дорогу, когда войско проходило мимо, и подхватывали призыв: – Мир. Мир.

Айдэн молча шествовал мимо них к своему залу. Эгиль был удивлен, когда некоторые женщины улыбались, даже махали рукой, словно были счастливы и ничего не боялись и участвовали в этом старом ритуале только из солидарности со своими соседками.

Он осознал: отсутствующие партнеры и сыновья многих из них, скрывавшиеся вместе со своим старым вождем в сельской местности, возвращались победителями. Но не все.

Многие женщины словно превратились в статуи, застывшие и бледные. Когда новый вождь южан завоевывал свой титул в поединке или битве, он и его соратники часто убивали противоборствующих мужчин и мальчиков. Здоровые и крепкие могли спастись бегством, либо женщины могли спасти своих детей, отправив их верхом на коне, если были достаточно богаты. Но старые, бедные и невезучие, как правило, гибли.

Эгиль видел злые, ревнивые глаза отдельных мужчин и понял, что прольется кровь. Кое-кого из ушедших с Айдэном, предположил он, заменили. Многие из этих сменщиков теперь лежали мертвыми на поле боя, но не все – и южане, видимо, начали понимать, что эти новички теперь их новые «союзники» и маршируют рядом с ними на расстоянии удара меча.

Без каких-либо препятствий Айдэн достиг своего зала. Перед широкой двустворчатой дверью стояла мать на вид не старше пятнадцати лет. Она не держала сакса, зато прижимала к груди двух младенцев. С блестящим от пота лбом она слегка покачнулась при приближении воинов и окинула взглядом облаченного в божью сталь Айдэна.

– Я Ида, Первая Матерь Хусавика, – она почти задыхалась от страха.

Айдэн взглянул на ее маленьких мальчиков – детей своего мертвого врага – затем посмотрел ей в глаза. На его лице было то же презрительное выражение, с каким он смотрел на «вождя» перед тем, как прикончил его.

– Я тебя не знаю, – сказал он с присущим ему спокойствием. – Агнес, дочь Герты, пережила шестьдесят зим в Хусавике и родила пятнадцать пар близнецов. – Он моргнул, оглядывая наблюдающих матрон, затем снова воззрился на девушку. – И однако ты говоришь мне, что здешние женщины выбрали Первой Матерью тебя?

Губы девушки задрожали, но она вздернула подбородок.

– Жрицы, это они так решили…

– Не жрицы – сердце Хусавика, – прорычал Айдэн, – а матери. – Он прошел к центру городского круга. – Я служу богам и этому городу. Скажите мне, кто говорит за вас, матроны. Скажите мне вашу волю. Я убью любого, кто оспорит ее, такова моя клятва.

Молодка вздрогнула, но промолчала. Старая, но все еще здоровая с виду матрона сошла со своего порога. Она выждала, пока другие женщины щелкнут языками, постучат в свои дома или одобрительно кивнут.

– Я имею эту честь, предводитель. Я здесь Первая Матерь.

– Агнес, – кивнул уважительно Айдэн. – У вождя должна быть матрона. Моя стара и давным-давно отправилась на Север. – Он пожал плечами. – Мне понадобится другая.

Первая Матерь улыбнулась.

– Мое лоно давно иссохло, посему я отклоняю эту честь. Но Хусавику нужны сильные дети. – Она посмотрела на перепуганную девушку, стоящую перед залом Айдэна, и указала пальцем: – Сожитель Иды мертв. Она строптива и заносчива, но молода и плодовита, и мы будем ее наставлять. Ты примешь ее?

Спрашивать об этом являлось вежливым обычаем, но у Айдэна не было выбора, как и у Иды. Он кивнул, и лицо Первой Матери посуровело.

– У нее два сына. Ты принимаешь их?

Айдэн оглядел своих воинов и застывших в дверных проемах матрон, и вновь принял презрительный вид.

– Вождь карает мужчин, а не мальчиков. Я принимаю их.

Женщины, казалось, дружно перевели дух; некоторые наконец отошли от дверей, как будто испытание закончилось. Но Айдэн поднял руку, и собравшиеся замерли.

– Теперь скажи мне, Первая Матерь… – Его негромкий голос отвердел. – Сколько женщин в этом селении взяли в партнеры более чем одного из моих вассалов?

Старуха взглянула на Иду, дернула глазом, затем выплюнула из беззубого рта желтокорень. Она внимательно вгляделась в лица воинов.

– Семеро, вождь.

– Пусть они выйдут вперед.

Старуха сделала глубокий вдох и кивнула. Другие женщины смотрели на нее в беспомощной панике, но она проигнорировала их и выкликнула семь имен.

Все те, кто выступили вперед, оказались молоды, бездетны или беременны. Не иначе они были новоиспеченными матронами, когда сожители взяли и бросили их, чтобы последовать за вождем-изгнанником, понятия не имея, вернутся ли обратно.

Южные вассалы Айдэна стукнули мечами по щитам, топнули ногами или издали гортанные звуки. Они расступились и образовали кольцо вокруг центра городка, пока внутри не осталось только четырнадцать мужчин.

Такого Эгилю тоже еще не приходилось видеть. Он видел страх на лицах северян и поневоле испытал жалость, ведь они, бесспорно, последовали за новым вождем из своих домов, не имея особого выбора, затем, к великому потрясению и радости, получили новых молодых партнерш с землей и дворами. И минимум пару лет они, должно быть, чувствовали себя осчастливленными. Затем Рока и Айдэн убили их вождя и снова подбросили монету судьбы. Теперь эти люди наверняка умрут.

Вассалы Айдэна скрипели зубами или подергивались от гнева, предвкушение поединков ясно читалось в их глазах. Все они были истинные воины. Все они явились со всего Аскома, только чтобы служить знаменитому вождю, и их покрытые шрамами тела бугрились мускулами. Они держали свои щиты с привычным удобством, и каждый носил серьгу, которая свидетельствовала, что им уже довелось убивать в поединках.

Их северные собратья казались обычными людьми. Это были граждане Орхуса или во всяком случае более цивилизованных городков, где мало кому случалось драться насмерть из-за чести. С ужасом в глазах они обшаривали городок, возможно, в поисках какого-то спасения или ответа.

Их женщины, впрочем, ничего не могли сделать. Отвергнуть любого из мужчин значило бы опозорить их. За такое оскорбление южане все равно убьют. Если же взамен женщины отвергнут северян, тем придется драться, иначе их сочтут за недостойных и позорящих своего нового вождя. За это их ждет смерть.

– По очереди. Вы сражаетесь насмерть. – Айдэн шагнул в центр. – Сжечь или закопать, братья?

– Закопать, – в один голос воскликнули южане.

Северяне глядели то друг на друга, то по сторонам, словно угодили в какой-то жуткий кошмар. Некоторые тихо пробормотали «Сжечь» и сбились в кучу.

Первый из воинов Айдэна шагнул вперед с рычанием, его противник – с сомнением. Одна из наблюдающих женщин заплакала, прикрыла рот ладонью и повернулась к своему дому, словно собираясь уйти внутрь.

– А ну-ка смотри. – Голос Роки сотряс толпу. В ходе обмена репликами он молчал, но Эгиль посмотрел и увидел, что в его глазах разгорается гнев. От этого окрика вздрогнул даже Айдэн, а несколько детей заплакали. Эгиль узрел на лице своего хозяина выражение искренней злости и, сам не отдавая себе в том отчет, поежился. – Ты сыграла свою роль, – прошипел Рока сквозь зубы. – Претерпи хотя бы это.

Оба поединщика взглянули на молодую женщину, эмоции ясно отразились на их лицах. Наконец они посмотрели друг на друга. Айдэн отступил в сторону и кивнул, и оба бросились в атаку.

Закончилась дуэль, почти не успев начаться. Прежде, чем сломался хоть один щит, на гравий хлынула кровь и вывалились внутренности; Айдэн шагнул в круг и погрузил свой меч в грудь умирающего северянина.

Два его соратника оттащили труп прочь, а с губ девицы сорвался крик отчаяния. Мать или, возможно, сестра не дала ей упасть, и Эгиль заметил легкую выпуклость ее живота.

– Следующие. – Вождь ногой забросал кровь землей.

Еще двое мужчин шагнули в кольцо живых тел и сразились на испачканном щебне. На этот раз они разбили два щита, но еще один северянин погиб. Место убийства скрыли землей и камнями. Вождь выкликнул, и еще двое мужчин сразились в густеющих сумерках.

Каждый новый поединок приносил смерть очередного северянина, быструю или медленную, с доблестью либо с криками ужаса. Вскоре немногие оставшиеся вздрагивали при каждом ударе меча и все заметнее бледнели, ожидая свой черед.

Затем, когда шесть тел свалили в кучу и зажглись факелы, мужчины дрались при лунном свете, и последний северянин ступил в круг, окрашенный запекшейся кровью своих земляков. Его противник взвыл и бросился в атаку и вскоре разломал его щит.

Северянин взял другой и вытер пот, и даже Эгиль заволновался за этого парня. Тот держал себя начеку и меч наготове, и вскоре лишился второго щита.

Южане выли, требуя крови, желая увидеть, как все закончится и бесчестье будет стерто начисто. Эгиль видел, как они этого жаждут – чтобы деяния их брата изгладили общее первородное клеймо. Но последний северянин дрался отменно. Он сохранял концентрацию, блокируя выпады и действуя ногами, пока не сломался его третий и последний щит.

Без него парень стал все равно что покойником. И все же он плясал по кругу, парируя удары и чудом избегая смерти, пока мужчины в толпе глумливо свистели, и его соперник метнулся прикончить его. Северянин отшатнулся, словно пойманный в капкан, и, спотыкаясь, попытался улизнуть – затем, с быстротой и силой, которых еще не выказывал в поединке, пробил оборону более крупного противника и наполовину рассек его толстую шею.

Все стояли молча, пока их фаворит корчился в предсмертной агонии на земле. Айдэн без промедления шагнул вперед и пронзил мужчине сердце.

– Готово, – сказал он, затем оглядел сердитые лица своих изначальных слуг – воинов, которые годами сражались бок о бок с павшим.

– Он сражался как трус, – подал голос один из других южан, выходя вперед и сплевывая. – Он оскорбил мои чувства. Пусть сразится еще.

Айдэн молча обдумывал, но Рока дернулся вперед. Ярость, охватившая его, казалось, только усилилась за время кровопролития. Его движения были резкими, мышцы шеи напряглись.

– Поединки окончены. Твой земляк мертв. Прими это.

Южанин выглядел удивленным, но стоял на своем, его глаза остекленели от горя. Он указал мечом на невысокого, изнуренного северянина.

– Этот человек оскорбил меня. Он убил моего брата хитростью. Я требую сатисфакции.

Рока зарычал и обнажил свой меч, золотистые глаза выпучились и засияли в гаснущем свете. Эгиль узрел убийцу, которого едва удавалось держать в узде – существо внутри его хозяина, которое с радостью поглощало жизнь.

– А твои слова оскорбляют меня. – Рока выпятил грудь, и каждый мужчина поблизости, казалось, отступил на шаг. – Можно простить оскорбленье, собрат, или нельзя? Выбирай.

Воин разинул рот и обратил взор к стоящему как изваяние вождю, но тот повел плечами. Не видя никакой защиты, южанин моргал, прогоняя влагу из полных скорби глаз. Напуганный грозным видом Роки, парень как будто усох.

– Можно, – сказал он, – день и так был кровавым.

Рока тряхнул головой, изгнав ярость из глаз, и всадил меч обратно в ножны. Маленький северянин упал на колено.

– Отдаю тебе мой меч в знак благодарности, шаман. Прошу, прими меня.

Эгиль вздрогнул от насмешек людей Айдэна. Ни один южанин не станет «просить» о принятии – просто предложит. Рока взглянул на вождя, но тот лишь улыбнулся, словно его это забавляло.

– Как твое имя?

– Эшен, шаман.

Рока рассматривал его, будто диковинку.

– Наверняка ты видишь, что я тронут Носсом, Эшен, и что я не вождь. Я слышу волю богов, и потому люди внимают моим словам. Но служить мне – невеликая честь.

– Я не великий муж, Букаяг, сын Бэйлы.

Рока ухмыльнулся, и его гнев начал стихать.

– Свободный человек служит, кому изволит, – сказал он. Затем с пугающей быстротой метнулся и, выбив клинок из руки коленопреклоненного мужчины, схватил его за предплечье и поднял на ноги. Воздух замерцал от жара и огня, когда в руку Эшена скользнул длинный волнистый кинжал с голубым отливом. На темной рукояти виднелись две серебряные руны.

– Паучий Клык, – сказал, словно читая их впервые, Рока и с явным удовольствием взглянул в огромные глаза своего нового слуги. – Носс тоже выбирает Своих поборников, нередко умных или хитрых. Пусть этот кинжал будет полезен тебе против твоих врагов.

Эшен благоговейно кивнул, и Рока отпустил его. Он отошел от груды трупов и окликнул через плечо:

– У тебя есть ночь, Айдэн, и завтрашний день. Доставь сюда ваших женщин и детей и все припасы, которые хранятся в твоем другом лагере. Через два дня, даже в дождь или в снег, верные отправятся на Север.

* * *

После дуэлей воины из Хусавика ушли отдыхать. Большинство матрон радушно встретили бывших любовников – мужчины обнимали детей и подруг, и счастливые семьи воссоединялись за закрытыми дверями.

Эгиль мог лишь догадываться, какой «теплый прием» ждет поединщиков.

Двумя годами ранее они покинули Хусавик, чтобы последовать за Айдэном в опалу, и по какой-то причине их матроны не ушли следом. Теперь эти мужчины вернулись к тем же женщинам, совсем юным либо залетевшим от других мужчин. Не успело даже прозвучать приветствие, как их бывшие мужчины прикончили новых – бывшими партнерами этих женщин около двух лет – затем вошли в их дома для «воссоединения». И теперь собирались их снова покинуть.

Эгиль уложил Ивара отдыхать в зале Айдэна, затем встал у внешней канавы справить нужду. Всего на краткий миг перед безумным грядущим, полным смерти, ему захотелось побыть одному.

– Такая трата.

Эгиль дернулся и чуть не обоссал свои шикарные кожаные сапоги. Он закончил и, обернувшись, увидел возле нагруженной мертвецами телеги Року. Выражение лица хозяина соответствовало тону, и Эгиль решил, что понимает его гнев.

– Не волнуйся, господин, мы найдем тебе еще воинов.

Рока смотрел в ночь и, казалось, не слушал. Он покачал головой, тыча пальцами в тела, словно желая получше рассмотреть их раны.

– Они были так близки. – Голос его звучал скорее печально, чем сердито. – Если бы только бабы подождали. Несколько месяцев в холодной постели, и еще семь человек, возможно, узрели бы рай.

Эгиль обвел взглядом круг и убедился, что никто не подслушивает. Он не видел причин для того, чтобы Рока обманывал, но и сожаления с озабоченностью тоже не ожидал услышать от своего хозяина, пока они наедине.

– У них не оставалось выбора, господин, – сказал он, хотя это казалось очевидным.

Однако Рока в замешательстве оторвал взгляд от груды мертвецов, и Эгиль напомнил себе: несмотря на всю свою гениальность, этот парень никогда не жил в городе вместе с другими людьми. Многие из их сокровенных обычаев неведомы ему.

– Партнеры этих женщин были изгоями, господин, и они были молоды. Старые матери сделали бы за них выбор в кратчайшие сроки. Это… традиция.

Золотистые глаза Роки сверкнули в знак признания.

– «Честь». – Он выплюнул это слово. – «Традиция». – Он выдохнул и зашагал по центральной дороге городка; гравий хрустел у него под ногами. – Вы все рабы, Эгиль. Но я освобожу вас. Я вытащу вас отсюда, брыкающихся и вопящих, если придется.

Его хозяин поднял взор к облакам и закрыл глаза, глубоко дыша, словно вдыхая аромат свинины. Он сцепил руки за спиной и слегка улыбнулся:

– Тебе понравится в раю, скальд. Но думаю, ты будешь скучать за воздухом Аскома. Наслаждайся им, пока можешь.

Эгиль кивнул, как будто это замечание имело для него какой-то смысл. Но, как и многие другие высказывания Роки, оно осталось непонятным, и он даже не знал, что сказать.

К вечеру Айдэн отправился в свой старый лагерь с небольшой группой воинов и попросил Первую Матерь устроить в его отсутствие пир для остальных в его зале. Эгиль все это время сидел рядом с Рокой.

Многие из мужчин теперь смотрели на «последнего рунного шамана» с неловким, неприкрытым почтением. Он не балагурил и не заводил беседу, как сделал бы любой вождь. Его глаза смотрели вдаль, а лоб сосредоточенно наморщился, как будто, даже прихлебывая бараний бульон, он прислушивался к богам.

Очевидно, хусавикцы остались преимущественно довольны днем крови. Многие из их мужчин вернулись, их знаменитый вождь отвоевал свой зал. Напряженное молчание разделяло некоторых поединщиков от их подруг, а северян от южан, хотя некоторые, по-видимому, пришли к примирению.

Пока лилось вино, мужчины вокруг Эгиля обсуждали недавнюю дикую битву и атаку Сулы. Они сетовали на положение дел в мире и описывали время, проведенное вне закона. Они говорили о серебре, которое Айдэн должен им подарить, и о скором урожае, на который они, возможно, смогут нанять сезонных работников, и о радужных перспективах на будущее.

Эгиль изо всех сил старался не выказывать свое изумление и не насмехаться над всеми их «планами».

Разве они не слышали, как их новый «пророк» призывал к концу света? Неужто им неведомо, что значит «рай»? Неужели они правда не понимают?

Он полагал, что нормальные люди едва ли могут вообразить конец всего сущего. Но означает ли это их веру или неверие в такой расклад, Эгиль не знал. Возможно, они считали, что это случится лишь в каком-то отдаленном будущем, слишком далеком, чтобы строить на него планы или всерьез обдумывать. Он полагал, что в юности и сам верил в то, чего не придерживался и не соблюдал. Всю свою жизнь он верил, что Эдда слышит слова людей, и все-таки лгал и нарушал клятвы. Интересно, верил ли он, что избежит правосудия? Или ему просто было наплевать?

На протяжении застолья он наблюдал за дверью, ожидая Джучи и почему-то боясь, что она войдет и увидит его рядом с Рокой.

Действительно ли она считала их положение безнадежным и безальтернативным, Эгиль не знал. Что бы она ни говорила, он боялся, что она посмотрит на него и увидит предателя – неблагодарного труса, отвергшего ее любовь в тот самый момент, когда вернулся его «хозяин».

Интересно, возненавидит ли она его вскоре? И догадается ли он сразу, как только это произойдет, или она научится его дурачить?

Эта мысль принесла тяжесть и боль, и Эгиль заморгал, пряча навернувшиеся на глаза слезы. Он решил, что однажды Джучи просто заберет Ивара и сбежит, зная, что Роке нужен только Эгиль. Именно это она и должна была сделать, и будь Эгиль человеком получше, он бы именно это и предложил. Но он не хотел, чтобы они ушли.

Снаружи захрустел под сапогами гравий, а из-за деревянных стен послышались мужские и женские голоса. Эгиль почувствовал равно облегчение и ужас.

Айдэн распахнул двери, и соратники – старые и новые – вежливо приветствовали друг друга. Некоторые обнялись, и зал наполнился движением и голосами; мужчины уступили места женщинам и расселись группами на полу. Дети и собаки ели и играли, безразличные к ажиотажу и страху взрослых и хозяев.

Джучи вошла вместе с остальными, храбро улыбаясь. Перед тем, как сесть с женщинами, она прошла мимо Эгиля и сжала его руку.

От этого простого жеста тело Эгиля сразу же окутало теплом, хотя он едва не заплакал от жестокости судьбы. Он решил: уж если человеку предстоит лишиться всего, что он любит в мире, то пусть это хотя бы произойдет быстро, а не помаленьку с течением времени. Экзекуция должна быть быстрой.

Многие матери подошли поздравить Айдэна – вне сомнений, особенно те, у кого были юные сыновья. Он улыбался им и предлагал свою поддержку, обещая защитить их землю и родню. Вокруг него столпились и мужчины. Они пили, бахвалились и подшучивали над ролями друг друга в битве или легкостью своих поединков. Южные воины смеялись и хвастали громче всех. Некоторые из выживших вассалов Роки, ныне присягнувшие Айдэну, смотрели, слушали и почти не заговаривали. Северяне в основном пили.

– Кто будет собирать урожай моей матроны? – чересчур громко спросил один мужчина, выпив достаточно вина.

– Точняк, – согласились несколько других.

Айдэн поднял руку, призывая к спокойствию:

– Каждый мужчина получит серебро для дома своей матроны. Они займутся наймом батраков и всем остальным, что потребуется.

– А кто будет защищать эту землю? И наших сыновей и имущество матрон?

– Ага. И что, если явится Орден? Он все еще держит армию у Поясной дороги. Рано или поздно они разузнают, что тут произошло. Авось мы и всем скопом не сможем их остановить.

– И если мы собираемся уходить, – другой мужчина поднял винный мех, возможно, лишь отчасти в шутку, – дай нам еще несколько ночей, чтобы понаделать сынков, лады?

Мужчины засмеялись, но Эгиль ощущал их неловкость. Большинство из них боялись искренне высказать свои мысли и желания и чувствовали себя уверенно, только шутя. Айдэн взглянул на Року, но тот ничего не сказал, по-прежнему уставившись вдаль.

К этому времени женщины умолкли, чтобы тоже послушать их разговоры. В наступившей тишине голос Первой Матери разнесся по залу:

– Сыновья Хусавика и так отсутствовали слишком долго. Разве не дадут им боги провести еще несколько ночей, возможно, даже неделю или полную луну с их семьями? Разве не заслужили они хотя бы этой награды?

Вскоре все взгляды в зале с опаской обратились к Роке. Только Эгиль смотрел на Джучи. Он увидел ее усмешку, увидел, как снова растет в ней надежда – теперь, когда мужчинам, возможно, удастся пошатнуть и умерить безумие тронутого Носсом демона. Но Эгиль знал правду. Он отвел взгляд.

Рока покачнулся в кресле и заморгал, словно вырванный из какой-то грезы. Он обвел взором лица в зале Айдэна; свет очага мерцал в его золотистых глазах.

– День? Неделю? Почему бы не целый сезон? – Лицо великана исказилось от презрения. – Почему б не увидеть, как еще одно поколение ваших сородичей умрет от голода? Почему б не забиться в ужасе в свои постели, боясь, что вы не переживете зиму, боясь засухи и болезней, северян и степняков?

При этих словах он встал и отшвырнул свое кресло назад через весь зал; присутствующие застыли и умолкли. Шаман высматривал несогласие, инакомыслие, подбивая кого-нибудь заговорить. Никто не подал голос.

– Боги не спасут вас, братики. Им нет дела до трусливых. Но мне надоело на это смотреть. Я иду на Север. Я иду позаботиться о том, чтобы у ваших детей было нечто большее. Я иду покончить со страхом и страданием, которые преследовали нас всю жизнь. – Тут его тон изменился, и в голосе вспыхнули гнев и осуждение, как свет очага в его глазах. – Но если вам хочется, тогда ждите. Оставайтесь в своих домах и спите в мягких постелях рядом с податливой плотью, пока ваше будущее увядает. Не рыпайтесь, помалкивайте и наблюдайте, как приближается смерть. Но вы никогда не увидите рая.

Сказав это, Рока снова отвел взгляд, словно утомившись. Его глаза снова вперились отсутствующим взглядом в затемненное окно; дрова трещали и раскалывались в огне. Две собаки рычали, сражаясь за кость.

Айдэн прервал молчание, поднявшись из кресла со стоном, будто у него свело поясницу. Он стиснул зубы, прежде чем заговорить:

– Я иду на Север под водительством шамана. – Он указал на мужчин. – Тахар, что будешь делать ты?

Бывший вождь встал.

– Если Букаяг скажет, что этой ночью мы штурмуем гору, брат, я буду первым.

– А ты, Эшен с Севера, что будешь делать?

– Я иду с Букаягом, вождь, прямо к Носсу, если нужно.

– И я, – отозвался другой из немногих выживших вассалов Роки.

– И я, – сказал еще один.

– А как насчет тебя, Эгиль, великий скальд, что будешь делать ты?

Эгиль вздрогнул, когда Айдэн повернулся к нему. Он отодвинул заскрипевшее кресло и встал, неловко выпрямляясь во весь рост. Каждой крупицей своей воли он избегал встречаться взглядом с Джучи.

– Я иду на Север, могучий вождь, петь песни о храбрецах, чтобы их семьи навечно запомнили их имена.

Услышав это, многие другие встали и сцепили руки и предплечья, и наконец – быть может, с некоторой досадой – поднялись даже северяне, и мужчины снова смеялись и пили и больше не отпускали шуток насчет доблести друг друга.

Эгиль сел обратно, забытый до следующего раза, когда мужчинам понадобится слава.

Прости, любовь моя, подумал он, увидев, как Рока слегка дернулся от удовольствия, пускай и попытался это скрыть. Прости меня, взмолился он, хотя все еще не осмеливался смотреть на нее. Возможно, ты думаешь, я мог бы остановить его сейчас. Но ты ошибаешься. И тот день, когда я подведу его, тот день, когда я обернусь против него, станет днем твоей смерти.

ГЛАВА 47

Бирмун, сын Канит, вождь Железной Реки, выхватил меч.

– Даг, удерживай его.

Дагмар, самый верный вассал Бирмуна, крякнул, наваливаясь всем своим немалым весом на схваченного ими душегуба. Бирмун повысил голос и постарался придать ему официальный тон:

– За совершение убийства без чести, и во имя Верховной Жрицы Юга, я забираю жизнь этого человека. – Он занес клинок и помедлил, ожидая, что мужик станет брыкаться, как мул.

Небольшое количество любопытных обывателей и воинов выступали в качестве зрителей, хотя большинство людей не оторвались от своих дел. Обвиняемый сплюнул и боднул головой назад в неудачной попытке сломать Дагу нос, извиваясь и мечась, как необъезженный конь.

– Иди ты на хер, – прошипел он. Бирмун вздохнул.

Еще один его слуга обрушил дубинку, и рука мужчины издала треск. Многие в толпе вздрогнули.

– Носсом клятые… трусы, – взревел он. – Мои братья убьют вас!

Дубинка ударила снова и с тошнотворным хрустом раздробила ему кисть руки. На этот раз преступник заорал. Его руки подогнулись, и он упал, так что его шея скользнула в деревянный паз в доске под ним, а Даг зафиксировал верхнюю доску.

Убийца взвыл от ярости, дергаясь в колодках. Однако те были сделаны из хорошего резного тиса, и негодяю не светил шанс вырваться.

Плавным, ужасающе выверенным движением – хорошо отработанным за последний год – Даг толкнул мужчину вперед со спины, так что его шея слегка высунулась из сомкнутых прорезей, и Бирмун отрубил ему голову.

Несколько мальчишек в толпе заулюлюкали. Большинство «временных» граждан новообразованного городка Вархус пожали плечами и вернулись к своим занятиям. Развлечение окончилось.

– Ну, вот и всё. – Даг выпрямился, раскрасневшийся от своих усилий. Бирмун кивнул и наклонился, чтобы схватить труп за плечи. – А, пускай его забирают хреновы ночные люди, – попенял Даг. – Ублюдок лягался, как дикий осел. Я уже вымотан.

Под «ночными людьми» он подразумевал низший социальный класс мужчин, которых называли так потому, что им было дозволено работать лишь в темноте. Они зарабатывали себе на прожитие, убирая отходы и мертвецов, убивая крыс и других паразитов, и очень часто не имели ни матрон, ни детей, ни чести, ни надежды.

Произнеся это, Даг и вовсе вспыхнул пунцовым – видимо, вспомнив, что его собственному вождю пришлось годами жить в том же качестве. Без лишних слов он наклонился и взял труп за ноги.

Бирмун украдкой улыбнулся. Он мог бы предоставить другому из своих людей забрать труп, но во всех трудных или неприятных ситуациях он хотел, чтобы горожане и его дружинники видели, как он делает то же самое, о чем просит других.

Кроме того, подумал он, я всегда буду «Вождем ночных людей». Мне надо поддерживать репутацию.

Он положил голову с разинутым ртом на живот покойника, затем вместе со своим вассалом погрузил все это в ближайшую телегу. Всю свою жизнь он имел дело с подобными вещами – а то и гораздо худшими – поэтому неприязнь и омерзение, ясно читавшиеся на лице соратника, всегда забавляли его. Но на сей раз он не отпустил ни единой шутки.

– Богом клятые гонцы, – пробормотал Даг. – Когда мы получим еще лошадей? – Он с некоторым трудом принялся толкать тележку по гравийной-грунтовой жиже боковых дорог Вархуса. Бирмун тянул ее спереди.

– Скоро, – ухмыльнулся он. Даг ответил тем же, и оба мужчины рассмеялись.

– Это гребаное место.

– Да. Но все закончится.

– Ты говоришь это уже целый год, вождь. Нет, полтора года.

Бирмун давно перестал вести счет, но предположил, что это правда. Следуя за жрицами, он почти два года назад отправился «подавить восстание» и убить Букаяга, сына Бэйлы, во главе почти тысячи воинов из Орхуса. Лишь около сорока из них были его собственными присяжными слугами; остальных временно «пожаловали» многие вожди на Севере как раз для этой цели. Однако за все то время он почти не обнаружил следов бунта и вообще никаких намеков на «последнего рунного шамана».

Многие из «пожалованных» ему бойцов тоже оказались не ахти: слишком старые либо слишком молодые, пьяницы и нарушители правил, нахальные или некомпетентные. Великие вожди Орхуса, очевидно, воспользовались случаем избавиться от худших из своих людей. И лишних никчемных ртов, которые нужно кормить.

Бирмун крякнул, запнувшись о камень, затем зыркнул на Дага, чтобы предотвратить ухмылку. Их путь к внешней канаве шел целиком под уклон. Вархус, являющий собой одновременно и город, и форт, был построен на склоне небольшой горы на Восточной окраине Алвереля. Первоначальная идея состояла в том, чтобы защитить лагерь воинов Бирмуна от нападения, поэтому они соорудили частокол, который окружил отвесную скалу и сеть пещер, затем затаились в ожидании своих разведчиков.

Но дни, недели, а затем и месяцы проходили без битв и без надобности в собранной армии, а число нахлебников лагеря меж тем росло. Жители долины и окрестных городков приходили кормить, развлекать и иным образом снабжать воинов, и многие так и остались. Жизнь Бирмуна вскоре превратилась в бесконечный цикл убогой логистики, выпрашивания новых монет и припасов у жриц и просто попыток следить за порядком.

У подножия своей маленькой горы Бирмун и его люди сбросили свой жуткий груз и облегченно выдохнули, глядя вверх на склон.

– Мне надо выпить, – изрек Даг. И Бирмун почти мгновенно согласился.

Конечно, у него была еще сотня дел, но мужчины смотрели на него как мальчишки, и он был готов поклясться каким угодно богом, что и сам нуждался в выпивке.

– Великий вождь!

По плоскому каменному подножию горы зацокали копыта, и Бирмун с досадой обернулся. «Арбник», то бишь гонец-разведчик Ордена, мчался к похожему на палисад из копий забору со свитком в поднятой руке.

Без малейшей радости Бирмун подозвал его.

Он уже имел раньше дело с этим всадником, поэтому подошел к скучающим воинам у деревянных кольев и велел им открыть проход. Закряхтев, они подняли калитку из дерева и железа, освобождая пространство, и лошадь с наездником не без усилий протиснулись вовнутрь.

– Я привез весть, вождь, для большой жрица. – Коротышка-степняк – большинство арбников были мелкими и легкими – спешился и с гримасой глянул вверх по крутому склону. – Но… доставь ты.

Бирмун приподнял бровь и схватил свиток.

– Медэк, если ты отправляешь меня на эту треклятую гору, лучше бы это оказалось важно, иначе я насажу тебя на этот гребаный забор.

Всадник-дикарь кивнул и сгорбился, уперев руки в колени, чтобы перевести дыхание. Выпрямившись, он огляделся по сторонам и подался вперед, понизив голос до шепота:

– Хусавик захватить, вождь, бандиты. Великая Матерь меня лично прислать.

Бирмун моргнул и поглядел в глаза гонцу.

– Захватили? – Он понизил голос. – Бандиты? Какие бандиты способны захватить город?

Медэк ухмыльнулся, словно знал, что не должен говорить, но не мог удержаться – бесспорно, обычное свойство людей, хранящих секреты.

– Букаяг, сын Бэйлы, сказать Матерь. Она сказать, он едет вперед на боевой конь из железа и мечет копья огня из ада.

* * *

Оставив своих людей напиваться, Бирмун поднялся на гору один.

Почти сразу же он увидел нескольких мужчин, сбрасывающих отходы в неположенном месте. Проигнорировав это, он двинулся дальше – и вскоре увидел воинов, которые донимали и наверняка обкрадывали строителей. Разглядел содомита, которого принуждали «работать» вопреки его протесту, и полдюжины мужчин, ждущих своей очереди. Такова была повседневная жизнь Вахруса.

Вскоре Бирмун пожалел, что не привел с собой свой отряд, потому что привлекал к себе пристальные взгляды, и, по правде, у него хватало врагов. Казалось, ему каждый день приходилось кого-то наказывать, и хотя он был вождем и имел много преданных людей, их численно превосходили те, кто не был предан. Бирмун ускорил шаг.

На полпути вверх по удобному для ходьбы склону горы он достиг так называемой «Пещеры Жриц» – или, как часто посмеивались мужчины, «дырки Гальдры».

У входа его обдало запахом влажной соли, и Бирмун прочистил горло, сдерживаясь, чтоб не захихикать над названием. «Пещеры» эти на самом деле были древними лавовыми пластами, пробуренными, когда горы извергли пламя, выплавившее в камне почти идеальные округлые трубы. Некоторые стены все еще выглядели израненными после пережитого: полупрозрачные кристаллы белой, зеленой и красной скальной породы проступали, будто обнаженные внутренности, а сталагмиты и сталактиты обрамляли их, как сломанные ребра.

Бирмун кивнул двум мужчинам, охраняющим узкий проход, и затем прошел внутрь. Для наблюдения за пещерами он задействовал лишь своих собственных слуг и разместил внутри все самые необходимые припасы. В более глубоких туннелях соорудили почти постоянный кров для множества ящиков соли, инструментов и пергамента. И, разумеется, для Далы.

Сразу за первой маленькой «караульней» пещера переходила в более глубокий грот. В свете факела виднелась группа из трех женщин, которые сидели на ящиках и оживленно беседовали. Бирмун вышел на свет и встал на почтительном расстоянии, ожидая, когда его заметят.

Дала увидела его первой и улыбнулась. Это зрелище по-прежнему будоражило его. Когда он впервые встретил ее, она была еще совсем девчонкой, полной огня, жизни и страсти. Но в ней была твердость, и ее дух напоминал металл, откованный в каком-то неведомом огне за гранью понимания Бирмуна. Какое-то время он надеялся, что это можно будет умерить и смягчить, но теперь уже нет. Да и какая разница? Он полностью принадлежал ей.

Вскоре она встала и вежливо отпустила женщин, но Бирмуну показалось, что встреча прошла напряженно. Он кивнул в знак уважения, и они ответили ему тем же, проходя мимо. Обе были коммерсантами из богатых семейств, которые занимались торговлей уже сотню лет, продавая товары на Север и на Юг по Спирали.

– Это выглядело занятно, – сказал он, когда они с Далой остались наедине. Она вздохнула:

– Они угрожают уйти. У них заканчиваются запасы, и им придется купить больше в Орхусе или где угодно еще, но они боятся, что наш лагерь в скором времени исчезнет и у них останется излишек товара. Они хотят какой-нибудь гарантии, как будто в этой жизни хоть в чем-то можно быть уверенным. Хреновы торговцы!

Она заглянула ему через плечо и крикнула охранникам:

– Больше никого не впускайте, нам с Бирмуном на минутку нужно на склад.

Один из мужчин махнул рукой, и она повела Бирмуна глубже в пещеры.

– Хорошо, я должен проверить состояние припасов, и мы все еще ждем лошадей, Дала. И если…

Она повернулась и схватила его за промежность, ее глаза остекленели.

– Я хочу тебя. Сейчас.

Ее страсть поглотила его, и он ощутил, как его чресла налились блаженством еще до того, как она принялась массировать там. Другой рукой она возилась с его поясом, а Бирмун с рычанием задрал обеими руками длинное платье жрицы, просунув одну руку ей между бедер. Его сердце заколотилось, когда он обнаружил, что на ней нет нижнего белья, что она улыбается его открытию и более чем готова.

Он толкнул ее на один из ящиков, раздвинул ей ноги и овладел ею прямо там, стараясь кусать и царапать ее лишь в тех местах, которые будут прикрыты одеждой. Он пировал каждой частичкой ее тела, давая волю дикой жажде, которую был вынужден скрывать все остальное время. Когда они закончили, Дала прижалась к нему, обвила руками и ногами его тело и издала полустон-полувздох.

– Этого мне и недоставало. – Она почти целомудренно чмокнула его в щеку, пряча свои груди обратно в корсаж и оправляя платье. Бирмун смотрел и старался запечатлеть в памяти каждое мгновение, чтобы они подкрепляли его грядущими ночами.

– Не то чтобы я жаловалась. – Она пожевала губу, выпрямляясь, затем наклонилась и чмокнула его напоследок. – Но полагаю, ты не просто так сюда залез?

Он кивнул и откинулся на какой-то бочонок, уже скучая по забытью похоти. Он снял с пояса свиток. Теперь, когда они были так близко, он заметил темные фиолетовые круги под глазами Далы. Ее губы пересохли, волосы растрепаны, плечи напряжены… Ему захотелось ее защитить, но он не знал как. Он пытался делать все, что мог, брать на себя весь возможный вес, но знал, что этого всегда недостаточно. Он только надеялся, что она сможет принять эту новость и вынести ее.

– Послание от Первой Матери Хусавика. – Он вручил ей свиток, зная его содержание только со слов гонца, поскольку, как и большинство мужчин, был неграмотным.

Наморщив лоб от беспокойства и, возможно, любопытства, Дала схватила пергамент, развернула его и просмотрела символы.

– Не волнуйся, – сказал Бирмун. – Я соберу мужчин, и мы с этим разберемся. Честное слово, им будет полезно чем-то занять себя…

– Нет. – Дала прижала пергамент к груди и закрыла глаза. Она завертелась почти как маленькая девочка и голосом, эхом разнесшимся в пещерах, крикнула: – Благодарю тебя, Богиня!

На секунду Бирмун удивленно разинул рот.

– Это явно не он, Дала. «Букаяги» все время объявляются то тут, то там, и мы знаем, что Айдэн и его люди живут лагерем неподалеку. Не иначе они просто застали нового вождя врасплох.

– Это неважно. Ты что, не видишь? – Она села рядом с ним. – Это не какой-то дурак-одиночка, пытающийся заявить о себе. Это новое восстание. Новое доказательство необходимости этой армии, прежде всего. Теперь я могу отправить разведчиков дальше, выпросить еще припасов.

Она рванулась вперед и обвила руками шею Бирмуна, и в исходящем от нее тепле он просто порадовался, что лично решил передать ей послание. Он замер, не желая прерывать контакт, но она отстранилась и начала мерить пещеру шагами.

– С Хусавиком все же нужно разобраться, – сказал Бирмун. – Я возьму две сотни человек. Мы сможем прибыть туда через два дня.

– Нет. Пока нет. – Дала прикусила внутреннюю сторону щеки и отвела взгляд. – Пока только несколько разведчиков. Только ты и несколько доверенных людей. – Она улыбнулась, подходя к маленькому столику, где хранилось большинство ее вещей, взяла перо и расправила свежий кусок пергамента, закрепив уголки камнями. – Я хочу, чтобы ты передал этому «Букаягу» сообщение.

И снова Бирмун почувствовал, что совершенно сбит с толку. Сообщение?

– Ты хочешь, чтобы Бирмун, великий и прославленный убийца Букаяга, доставил сообщение… Букаягу?

Дала фыркнула, продолжая писать.

– Никто не верит, что он действительно мертв. Да и в любом случае, как ты сказал, это навряд ли будет он. Тебе не нужно называть свое настоящее имя. Но я никому другому не доверю это сделать, потому что это может оказаться он. Так что явиться к нему должен ты.

Бирмун увидел ее возбуждение и решил, что она хочет, чтобы это был Букаяг, хотя даже не знал, почему. Уж точно не оттого, что она хотела положить всему этому конец – если на то пошло, Дала хотела больше людей, больше припасов, и Бирмун понятия не имел, для чего ей все это надо, кроме как на прокорм своей маленькой армии. Он смотрел, как ее рука выводит послание на пергаменте более старательно, чем все предыдущие.

– Он не сумеет это прочесть, – сказал Бирмун. Дала на миг прервалась, затем качнула головой.

– Если это он, то он рунный шаман, так что конечно сумеет. А если это не он, тогда неважно.

Она аккуратно свернула письмо и положила в кожаную сумку, затем подошла и вложила ему в руки.

– Сделай это для меня, Бирмун. Возьми с собой Дага и будь осторожен. Если это действительно он, а я думаю, что это так – богиня шлет мне сообщение. Я должна ответить.

Он хранил подходящее выражение лица, чувствуя себя как всегда неуютно из-за ее пророческих убеждений, но не желая напрямую отрицать их.

Она улыбнулась в своей всезнающей манере, придвинулась ближе и, обдав теплым дыханием его шею, прошептала ему на ухо:

– Возвращайся поскорее.

Затем скрепила свиток воском, а его губы поцелуем.

В глубине души он знал: она любит Богиню больше, чем его, и возможно, так будет всегда. Но это ничего не меняло. Каковы бы ни были ее причины, ее представления о будущем и ее цели для Ордена, он скорее умрет, чем подведет ее.

Он зашагал обратно к горе и навстречу сумеркам, надеясь, что его люди не слишком пьяны.

* * *

– Хорош скулить. Тебе заплатят. – Бирмун удержался от того, чтобы крутануться в седле и встретить взгляд арбника. Они ехали уже несколько часов, и его начала одолевать усталость. Он сосредоточил все свое внимание перед собой, потому что чувствовал, что в любой момент может сверзиться под копыта. На самом деле он уже дважды чуть не упал.

– Ба. – Медэк выплюнул жеваный желтокорень и оглянулся на горизонт, где все еще виднелся Вархус. Затем взглянул на коней Бирмуна и Дагмара и нахмурился. – Вы чересчур большие и чересчур много везете. Старые, глупые мулы надо будет столько же отдых, сколько езда.

– Все будет хорошо. – С беспечным выражением лица Бирмун ехал дальше, но вообще-то решил – помолчав и бросив быстрый взгляд на свои одеяла и припасы, оружие и доспех – что, вероятно, взял с собой слишком много. Он полагал, что теперь мог бы избавиться от части поклажи, если придется, хотя мысль о том, чтобы выбросить вполне приличные запасы, раздражала его. Мог бы, проклятие, высказаться до того, как мы уехали, подумал он.

А пока повернулся и подмигнул Дагу, который закатил глаза.

Это была всего лишь вторая поездка Бирмуна верхом. В детстве отец как-то раз посадил его с братьями в ряд на материнскую лошадь, и Бирмун смутно помнил, как плакал, так что здоровяк рассмеялся и опустил его с близнецом на землю. Слезы и дискомфорт… Практически ничего не изменилось.

При каждом шаге лошади он качался вперед или назад, чтобы побороть смещение и притяжение к земле. Что бы он ни делал и как бы ни сопротивлялся, в итоге проигрывал. Его и так уже воспаленная промежность ударялась о мускулистую спину животного, натертые бедра растягивались в неудобном положении, поясница все сильнее ныла. И животное всего лишь двигалось рысью!

Арбник, наоборот, как будто плыл на облаке из конской плоти. Он едва касался вожжей, со скукой глядя как на небо, так и на горизонт, иногда почти откидываясь назад, словно вполне мог поспать во время езды.

Они продвинулись вдоль кромки гористой местности к более пологим холмам, где было больше травы и живности. Там они дали лошадям покормиться и отдохнуть, пока Медэк ругался и наводил суету, затем в конце концов достигли более ровной местности и Спирали.

– Наконец-то. – Арбник расправил плечи и ожил, когда копыта его скакуна захрустели по гравийной дороге. – Впереди есть полустанок. Быстро поскачем и доедем, после сменим коней и снова быстро скачем, и к ночи Хусавик увидим. Да?

Бирмун подавил свой ужас, затем кивнул. Медэк щелкнул языком, его конь фыркнул и перешел на бег. Лошади Бирмуна и Дага инстинктивно рванулись вперед.

Ветер обдувал его лицо и волосы, и на мгновение Бирмун забыл о своем дискомфорте. Но Медэк, выходец из степного племени, практически родился в седле. Бесспорно, он провел большую часть своей жизни, развозя подобные послания по всему миру; он будет скакать верхом, пока Бирмун с Дагом не рухнут и не разобьются, и несомненно, еще долго после этого.

Бирмун не щадил усилий. Как и было обещано, они мчались весь остаток дня и поменяли коней на полустанке Ордена, сделав короткий привал, чтобы подкрепиться сухпайком и размять ноги, прежде чем пересесть на новых животных. А затем снова тронулись в путь, хотя каждый мускул в теле Бирмуна вопил, требуя остановки.

Он и раньше оказывался в подобном положении. Работая с «ночными людьми», он размахивал лопатой до кровавых мозолей на руках, стоя по пояс в грязи от заката до рассвета, и человеческое дерьмо попадало ему в лицо, на волосы, как-то раз даже в рот, все время окружая и удушая его, пока ему не начинало казаться, что амбре прожжет ему ноздри. Но после долгой ночи езды по Спирали во второй раз он все равно выбрал бы дерьмо.

– Далеко еще?

Ко времени вопроса Бирмун существовал исключительно в какой-то смеси оцепенения и кошмара, моргая устремленными в никуда глазами, словно реальность была всего лишь мучительным сном. Он знал, что может заставить парня остановиться в любой момент, но не делал этого. Прокляни боги мою дурацкую гордость.

– Почти на месте, вождь. Уже совсем близко.

Для Бирмуна голос арбника прозвучал так, словно доносился сквозь воду. Он закрыл глаза, пообещав себе, что всего на минутку, а когда открыл их вновь, то увидел дым и кольцо домов. Даг свистнул и указал вперед, и арбник, с маленьким луком всадника за плечами, направил свою лошадь через пшеничное поле. Очевидно, он ездил на разведку.

– Мы их упустить. Следы ведут на Север. Двадцать, тридцать человек, может, больше.

Бирмун видел: даже после двух раундов скачки во всю прыть и при свете луны степняк намерен мчаться дальше.

– Сделаем привал, – сказал он, признавая в душе временное поражение. – Последуем за ними утром.

Медэк харкнул оранжевой слюной, блеснувшей в лунном свете.

– Это бандитов город, вождь. Негодный для привала. – Он провел пальцем по своему горлу, как ножом.

Даг хмыкнул и указал на небольшую низину, темную от зарослей кустарника.

– Вождь тебя не спрашивает, разведчик. Вон там сойдет.

С минуту Медэк таращился – и, хотя слишком обессиленный, чтобы сильно беспокоиться, Бирмун задался вопросом: а вдруг этот парень просто бросит их здесь и уедет обратно на Север…

Вместо этого коротышка-степняк пожал плечами и ударом коленей развернул свою лошадь. Он помотал головой, когда Даг наклонился собрать хворост для костра, и вновь провел пальцем по шее. Затем, наконец, он спешился, как будто это не составляло большого труда, подложил под голову вьюк и через пару мгновений захрапел.

– Видать, мы дежурим первыми. – Дагу пришлось стаскивать Бирмуна с лошади.

– Я в порядке. – Бирмун застонал, и в костях и мышцах бедер вспыхнула боль, но он поборол ее. Прихрамывая, он отвязал сумки и седло своего животного, затем повалился на землю.

Вскоре ему уже снилась Дала, заключенная в его объятия – скорее воспоминание, чем фантазия. С того дня, как он стал человеком, ответственным за убийство Букаяга, они снова бывали вместе, с большой осторожностью. Вот уже почти два года блаженства и занятий любовью в темноте – идеальных, несмотря на все нудные обязанности мира между ними.

Впрочем… Не совсем идеальных. У них не было детей.

Однажды он высказал свой затаенный страх, что, возможно, у них никогда не будет детей, хотя это и явилось бы отчасти благом, поскольку Дала была Верховной Жрицей. А она лишь беззаботно рассмеялась.

«Мы с тобой сотни раз лежали вместе, Дала. Ты уже должна была забеременеть. Что-то не так».

Она улыбнулась и погладила его по волосам.

«Не сейчас, любовь моя. Сейчас нет времени, так что богиня препятствует этому. Возможно, когда все это кончится и моя работа будет сделана. Может быть, тогда мы найдем время на детей».

Как всегда, она произнесла это с такой убежденностью, что он сразу же успокоился. Она казалась такой уверенной. В ту ночь он улегся с облегчением, обретя покой и сон в ее объятиях. Но утром, в свете и одиночестве, его страх вернулся.

– Вставай, вставай. Скоро восход.

Бирмун выхватил сакс, прежде чем вспомнил, где находится. Он взглянул на плоскую уродливую физиономию арбника, озаренную весельем, затем поднялся, чуть не споткнувшись от боли в нижней части тела. От одного вида пасущейся лошади у него заломило всё, от макушки до пяток.

Даг зевнул и поморгал красными глазами, и все трое мужчин оседлали своих лошадей и в молчании свернули лагерь – кочевник в два раза быстрее – затем уселись в седла и поехали гуськом.

Раздраженная плоть на бедрах Бирмуна вспыхнула от боли, снова травмируемая твердым седлом. Он безуспешно пытался сдвинуться, найти какую-то более удобную позу, и в конце концов смирился с этим бедствием, как и днем ранее.

– Если мне стоит прекратить ездить верхом, – заявил он после того, как взошло солнце, – то уже давно пора.

Арбник засмеялся и закашлялся, видимо, поперхнувшись своим корнем.

– Представь, каково лошади. Ты как медведь.

Преследование «Букаяга» и его бандитов оказалось простым в теории, но сложным на практике. Не наблюдай сперва Бирмун за тем, как это делает Медэк, он бы даже не осмелился пустить своего скакуна по таким крутым подъемам и склонам, какие обнаружились в долине.

Часто спешиваясь, они по очереди уговаривали животных подниматься или спускаться по склонам оврагов и естественных канав. То тут, то там низину пересекали ручьи, русла которых заполняли скользкие, покрытые мхом камни. После дюжины таких осторожных переправ арбник выругался.

– Мы так не поймать, – сказал он, указывая вперед. – За мной. Вон туда.

Смущенно переглянувшись, Бирмун и Даг последовали за своим провожатым дальше на Восток – прочь от высохшего речного края близ Хусавика на возвышенность.

Бирмун, сын города, прожил большую часть своей жизни в Орхусе. Он мало что знал о мире или об этой его части, и окажись он брошенным здесь, ему будет не под силу найти Спираль и вернуться домой.

После нескольких крутых подъемов земля превратилась в твердую глину и камень, почти без травы – серая, безжизненная и закругленная; Бирмуну казалось, они движутся по краю какого-то гигантского черепа. Но дальше огромная роща деревьев покрывала горы на Востоке, а красно-оранжевое небо заполняло горизонт.

– Ха! – Медэк погнал свою лошадь вперед и, пригнувшись от ветра, помчался по твердой, ровной земле. – Вперед, фермеры, на солнце сгорим.

Бирмун и Даг вздохнули, но, собрав все силы, последовали за ним.

Все утро и вторую половину дня они мчались по полосе твердой почвы между лесом и долиной. С каждым ударом конских копыт у Бирмуна туманилось в глазах, а тело вспыхивало агонией, и несколько раз он паниковал, едва не падая с седла. Но все же был вынужден признать: здесь очень красиво.

Прохладный ветер щипал ему глаза, но зато освежал. Он обнаружил, что смотрит на бесконечный горизонт горных вершин, таких зазубренных и многочисленных, что они казались огромным капканом, приготовленным для какого-то чудовищного бога-медведя. Через некоторое время Бирмун понял, что это Восточный горный хребет, и осознал, что за ним лежит океан и край мира.

Да я везунчик, подумал он с улыбкой. За свою короткую жизнь, с ограниченным кругом поездок, он все-таки повидал три кромки мира. Он познал любовь и месть, братство и семью, и даже если он умрет сейчас, то умрет вождем.

И все же мысль о смерти пугала его. Он совершил много ужасных вещей. Вместе с «ночными людьми», кинжалами Далы, он зарезал безоружных мужчин и мальчиков Орхуса. И я убил девушку, и женщин с их младенцами. Неважно, что я старался не смотреть и заставлял себя забыть. Я убивал их, и они кричали.

Он знал: что бы ни говорила ему Дала, за свои преступления он не увидит рая. Он отправится на гору, и сгорит в пламени Носса, и, возможно, однажды родится заново.

– Отдохнем и перейдем тут, вождь. – Арбник наконец-то замедлил коня и указал на гребень, который облегчил бы им спуск в долину. – Снова их след найдем, да? Должно быть, уже близко.

Бирмун кивнул.

– Если так, то ты молодчина, Медэк. Тебя вознаградят.

Степняк улыбнулся, показав оранжевые зубы. Трое мужчин дали отдых лошадям и выпили козьего молока из бурдюков, а Бирмун пожевал соленой оленины, которую предложил арбнику, заметив, как тот глазеет. Мужчина лизнул ее и нахмурился, однако съел.

– Зря тратить соль, – пробурчал он, затем потер ладони, вскочил на свою лошадь, не используя рук, и погнал ее к обрыву.

Бирмун и Даг направились вслед за ним, ведя коней под уздцы. По пути Даг потерял равновесие и чуть не сбил с ног свою лошадь, едва не угодив ей под копыта, но в итоге, оступаясь и ковыляя, они вернулись на более мягкую, травянистую почву без жертв.

По крайней мере, внизу они поехали неспешно. Бирмун и его слуга молчали и осматривали местность, пока Медэк сосредотачивался, но не знали толком, что искать, и просто следовали за ним, пока в тишине тянулось время.

– Богом клятые дерьмоеды, – пробормотал степняк, когда солнце начало клониться к закату, а бандиты так и не объявились. Он повел спутников на Запад почти через всю долину, прежде чем повернул назад и сообщил, что они, должно быть, миновали свою добычу.

– Они ехать медленно, – объяснил он, прежде чем повести их обратно на Юг, и теперь его нос приобрел почти тот же цвет, что и корень, который он жевал.

Бирмун просто двинулся следом. Волус отвел свой взор, и свет от его зарева окрасил небо в оттенки красного и сиреневого перед неизбежной тьмой. Медэк наконец спрыгнул с коня и, не глядя на Бирмуна, залез на самое высокое дерево, которое они смогли найти.

– Вижу! – почти сразу крикнул он, осторожно спускаясь с ветки на ветку. – Они стоять и делать богом клятый забор. – Он изобразил руками колющие жесты. – Из пик, вроде фермеров. Да?

Бирмун кивнул, понимая, но озадачившись.

– Зачем им разбивать здесь лагерь по всем правилам? Тут нет ничего, кроме лесов и пересохшей низины.

Коротышка пожал плечами, и Бирмун предположил, что это не играет роли. Гуськом они пробирались через извилистый ландшафт, избегая вершин холмов, чтобы не оказаться замеченными, хотя, поскольку они были гонцами и скоро объявят о себе, Бирмун сомневался, что скрытность имеет значение.

Возле последнего холма перед лагерем бандитов он высказал предположение вслух и взобрался на вершину, желая хорошенько осмотреться перед тем, как выполнить поручение.

Они и впрямь соорудили частокол, как сказал арбник, и даже канаву. Снаружи свободно передвигались люди, собирая в низине воду и дрова. У них есть разведчики, охотники и падальщики, понял Бирмун, испытав порыв как можно быстрее удрать и спрятаться.

Но он устоял. Он повнимательнее присмотрелся к мужчинам в поле зрения и понял, что это воины. Большинство даже отдыхали с перекинутыми за спину щитами. Снабжены они были копьями, мечами или секирами, а иногда и всеми тремя предметами сразу. На многих были кольчужные доспехи или на худой конец кожаные кирасы, а те, кто выглядели менее крупными и слабо вооруженными, явно не имели права голоса для выбора.

– Мы идти туда? – Степняк помотал головой, его лоб покрылся испариной. – Нет. Мы не выйти.

Даг прочистил горло.

– Я склонен согласиться. Это крутые, дисциплинированные парни, вождь, а не бандиты. Они могут убить нас просто за то, что мы их увидели.

Оба посмотрели на Бирмуна, который бездумно потянулся рукой к свитку на боку, в сотый раз жалея, что не может прочесть, что там написано. Но каковы бы ни были его чувства, он доверял Дале и выполнит ее волю. Он никогда ее не подводил. И не собирался начинать сейчас.

– Мы идем. – Он улыбнулся, наслаждаясь страхом арбника. – Я думал, у вас, мародеров, хребты попрочней.

С этими словами он поднял руку, вынул из уха маленький серебряный стержень, отличительный знак вождя, и тронул лошадь с места. Наверняка к этому времени их все равно заметили, и у них нет выбора. Напоследок он вновь перевел взгляд на лагерь, и его наслаждение страхом кочевника испарилось.

Там, поджидая у ворот из деревянных кольев – и уже приказывая нескольким воинам их распахнуть – был великан, каких Бирмун еще в жизни не видел. Он стоял на самом виду и пристально глядел на холм с гонцами. Даже издалека было ясно, что все его тело покрыто полированным железом, а его почти лысая голова казалась черной – как будто он вымазал ее грязью или пеплом.

Букаяг, подумал Бирмун, с трудом веря в это и внезапно испугавшись.

По правде, он всегда считал Букаяга не более чем выдумкой – обыкновенным человеком, который взбунтовался и сбежал либо умер, оставив о себе легенду, которой суждено жить лишь в историях скальдов. Но этот человек, смотрящий на Бирмуна так, словно ждал его – этот человек не был мифом.

Бирмун поднял руки, показывая, что его намерения безобидны, и поскакал вперед – возможно, навстречу горному пламени своей смерти.

ГЛАВА 48

Рока смотрел, как приближаются разведчики Гальдры, и восхищался их отвагой. Тахар и его сокольники заприметили троицу днем ранее, но Рока велел ему только наблюдать – в основном из любопытства, желая увидеть, что будут делать его враги.

Он знал, что на горе близ Алвереля стоит лагерем небольшая армия северян. Эгиль поведал ему, что они прибыли туда после кровавого бунта у камня закона, и какой-то мелкий вождь с одной жрицей прочесали поясную дорогу и часть Юга и остаются вот уже два года. Ищут меня, подумал весело Рока.

Пока три всадника приближались к нему, он изучал мужчин и их коней. Один ездок явно принадлежал к степным кочевникам; его дикий пони был почти не обременен снаряжением или припасами, а на коленях у него лежал маленький охотничий лук, готовый к стрельбе. Такие люди могли проехать верхом через весь Аском, выживая всего лишь за счет фляги молока, смешанного с кровью их скакунов.

Два его спутника смахивали на северных дружинников. Один был молодым – высокий, жилистый, но мускулистый воин, лишь ненамного старше Роки – другой бывалым, лет сорока. У них были щиты и мечи в ножнах. Младший, казалось, вот-вот свалится с лошади.

– Я чую их страх, братец, – прошептал Букаяг. – Возможно, их прислали нас убить.

Рока удержался от комментариев и умерил тягу брата к насилию. Букаяг с самого начала хотел убить разведчиков, утверждая, что они просто убегут обратно к своим хозяевам, когда увидят достаточно, и быть может, вскоре сотни людей начнут охотиться на них всерьез.

Рока так не думал. Очевидно, кто-то из Хусавика сообщил о нападении Айдэна, и если бы долинная армия хотела отреагировать, то прислала бы больше людей. Возможно, кому-то просто стало любопытно. Возможно, кто-то – жрица или крупный вождь – намеревался использовать этот маленький бунт или верил, что имеет общие интересы с Айдэном или с «последним рунным шаманом». Как бы то ни было, это даст Роке рычаг воздействия. Он сможет манипулировать этим кем-то и выиграть время, чтобы получить больше людей и припасов – или просто его проигнорировать.

С Восточным лесом в такой близи – огромной непролазной чащей, почти лишенной цивилизации, в основном служащей объектом суеверного страха людей пепла – Рока почти не боялся атаки. С некой «божественной» гарантией безопасности он с людьми Айдэна мог бы углубиться в лес и устроить засаду любому, у кого хватит смелости последовать за ними. Рока уже бывал здесь раньше в бытность изгоем. Он знал тут все утесы, лощины, водопады и пещеры.

Поэтому он убедил Айдэна, и они стали ждать. Имея вдосталь времени, мужчины рубили деревья и мастерили такелаж да телеги. И хотя вождь казался сбитым с толку – ведь боги требовали спешки всего днем ранее – Рока только улыбнулся.

«Мы уже на тропе, Айдэн. Но нам неведомо, какие препоны могут возникнуть». – Он знал, что здешние тисовые деревья хороши для заготовки бревен. Для воплощения задуманного понадобятся все припасы на побережье, и если начать готовиться сейчас, позже это будет воспринято пророческим.

Тем же самым занялись и его мертвецы, но представлялось, что лучше плодотворно работать в обоих мирах, да и древесина Рощи была другой.

Слуги Айдэна вынули два тяжелых бревна из земли и отставили в стороны, открыв для визитеров проход в частоколе.

– Мы посланцы. – Младший воин поднял руки в жесте мира, затем, медленно опустив одну, снял с пояса свиток.

Рока внимательно рассматривал гонцов. В глазах старшего мужчины он заметил беспокойство. Но не за себя, решил он, а за спутника. Возможно, они родичи. Это его отец? Почему же тогда говорит сын?

Когда мужчины приблизились, Эгиль, как было приказано, подковылял и встал рядом с Рокой, а остальные наблюдали с холма, который выбрали в качестве лагеря. У ближайшего столба притаился Эшен; его новый длинный кинжал был спрятан под плащом, закрывающим половину лица. Айдэн точил меч возле своей палатки, выглядя безразличным.

– Я Букаяг, сын Бэйлы. От кого вы несете послание?

Молодой воин попытался, но безуспешно, украдкой осмотреть лицо, броню и лагерь Роки.

– От Далы, дочери Кары, Верховной Жрицы Юга.

Услышав это имя, Рока на мгновение перенесся в хаос Алвереля и застыл над изуродованным трупом жрицы Кунлы, ожидая смерти. Он прокручивал в памяти все охваченные ужасом лица, пока не увидел молодую, симпатичную воспитанницу со шрамом на щеке и решительным взглядом. Она в некотором смысле спасла ему жизнь два года назад.

Она велела преследовавшим его Гальдрийским воинам остановиться, и благодаря их замешательству и промедлению Рока преодолел момент слабости и сомнения и убежал на Север. «Мы служим одному и тому же Богу, ты и я, – сказала она Роке. – Однажды ты увидишь».

Он заморгал, прогоняя прошлое из своих видений, затем кивнул. Эгиль прохромал вперед и принял послание.

– Моя госпожа сказала, что использовала простые символы. У тебя есть матрона, которая умеет читать?

Рока взглянул на молодого посыльного и сдержал смех. Прежде чем прикоснуться к письму, он осмотрел свиток. Велень был туго обмотан вокруг деревянной катушки и перевязан кожаным ремешком, затем запечатан воском. На мгновение Рока задумался: можно ли каким-то образом втереть или впрыснуть в пергамент яд? Он вспомнил все травы Аскома, которые открыла ему Бэйла, и решил, что некоторые, вероятно, могут обжечь ему ладони, но и только.

Развернув послание, он обнаружил в основном обычные слова, написанные несколько небрежным почерком.

«Букаяг, если это действительно ты, эти посланцы – мои слуги. Если ты по-прежнему тот, кого я встретила в Алвереле – тот, кто боролся за мир справедливости, пощады и мудрости, где любовь никогда не преступление, то я желаю встретиться с тобой. Возможно, вместе мы сможем создать такой мир. Скажи мне время и место, и я приду».

В письме были те же самые слова, которые он высказал Кунле двумя годами ранее. Затем они с Букаягом убили ее и разорвали труп на куски, и это тоже было на глазах у Далы.

Рока не торопился, делая вид, будто читает символы с трудом. Когда же наконец он поднял глаза, то встретился взглядом с молодым гонцом, решив, что тот держится с достоинством и властностью.

Над горизонтом висело красное солнце, окрашивая светом лицо посланника, и Рока улыбнулся, увидев подсвеченное отверстие на мочке левого уха, где полагалось быть серьге вождя.

– Итак. Ты – Бирмун.

Все трое мужчин застыли от удивления и страха.

– Нет. – Рока мотнул головой. – Она не предала тебя. Ты предал сам себя. Скажи мне, почему я не должен убить тебя, Бирмун, сын Канит, которого послали уничтожить меня?

Вот теперь Айдэн оживился, и его дружинники подались вперед. Некоторые полуобнажили клинки или подняли ножи и секиры. Почуяв опасность, лошади визитеров заржали или рванулись с места, и гонцам пришлось их успокаивать.

– Ну, – сказал Бирмун без следа страха в голосе, – зависит от того, что в этом сообщении.

Роке очень понравился такой ответ, как и спокойствие мужчины. Он угодил Роке.

– Твоя госпожа говорит, что хотела бы встречи со мной.

– И ты согласишься?

– Возможно.

Вождь Бирмун пожал плечами, лениво придерживая поводья коня.

– Тогда тебе нечего меня бояться, шаман. Если только ты не желаешь ей зла. – Он посмотрел Роке в глаза. – В таком случае я убью тебя.

При этой смехотворной угрозе воины Айдэна рванулись вперед. Несколько человек, заранее переместившихся, дабы преградить всадникам путь к бегству, выхватили копья. Нож Эшена выскользнул у него из рукава.

Посланники напряглись; вспотевший кочевник выхватил свой маленький лук и приготовил стрелу.

Рока ждал, наблюдая за мужчинами, улавливая реакцию каждого, сохраняя в памяти каждое выражение лица, чтобы изучить позднее. Он засмеялся.

– Твоя смелость делает тебе честь, вождь. Но в одном ты прав: мне тебя нечего бояться. – Некоторые из мужчин ухмыльнулись, и Рока повернулся к ним: – Это посланники и мои гости. Нельзя причинять им вред. – Он протянул руку и почувствовал, как угроза насилия исчезла. – Идемте, братцы, ваша поездка была долгой и трудной. Сядьте и поешьте с нами. А утром, с моим благословением, вернетесь к вашей жрице.

* * *

Позже Бирмун бродил возле разбойничьего костра. Он смотрел, как суровые, устрашающие воины разглядывают его самого, его коня и снаряжение, будто прикидывая, что заберут в первую очередь, когда он умрет.

После несколько натянутого «приветствия» люди шамана вернулись к своим делам – рубке деревьев и изготовлению того, что смахивало на канаты. Бирмун, хотя и не уверенный почему, решил, что вопросов лучше не задавать.

Вместо этого он встал рядом с Дагмаром и молча наблюдал, как охотники и повара готовятся к небольшой пирушке. Он смотрел, как Букаяг в одиночку передвигается по лагерю, отвлекая людей повсюду, куда бы ни шел. Затем Бирмун, устроившись у костра, с великим удивлением узнал, что у этих разбойников есть скальд.

Букаяг махнул рукой и хмыкнул, и темноволосый красивый мужчина, принявший у Бирмуна свиток, взобрался на высокий табурет в центре лагеря. Он улыбнулся, когда несколько мужчин ободрительно выкрикнули, затем его пальцы заплясали по струнам лиры, а звучный, сильный голос запел про Хаки Смелого и древний мир.

Мальчиком Бирмун слышал много скальдов, певших в отцовском зале, а позже на празднествах в залах других вождей Орхуса. Однако, наблюдая за этим внезаконником-певцом в древнем лесу, где розовый закат освещал деревья тихой низины, он не смог припомнить выступления лучше.

Мужчины топали ногами и аплодировали, когда песнь звучала весело, а после затихали и сидели смирно, когда в голосе и словах скальда сквозила печаль. Когда тот закончил, они успокоились и, разместившись поудобнее, принялись за еду и питье, в основном группами или парами и в тишине, как будто волнение у всех улеглось.

– Охрененно, – сказал Даг с набитым галетами ртом.

Бирмун кивнул и вспомнил, где он находится. Он был так же зачарован, как и эти люди, неотрывно глазея и напрочь позабыв, в какой он опасности. Когда наконец он отвел взгляд, то изумленно заморгал, увидев молодую женщину, одетую как мужчина – в кожаные штаны и длинную тканую рубаху.

Она стояла возле палаток и тоже слушала скальда. Теплый солнечный свет падал на ее светло-каштановые волосы, так что они казались золотисто-рыжими; Бирмун увидел влагу на ее щеках. Заметив, что он смотрит на нее, она скрылась в ближайшей палатке.

– Ешь. Улов свежий.

Из леса, как охотничий пес, вышел Букаяг, и Бирмун едва не потянулся за оружием. Его сердце затрепетало, и на мгновение он презрел себя за этот страх. Он осмотрелся и заметил, что Даг и даже арбник выглядят столь же испуганными.

Шаман, казалось, не обратил внимания. Он уселся на бревно возле костра и указал на один из вертелов с кроликом. Бирмун вежливо кивнул. Он подался вперед, отрезал своим ножом кусок, и некоторое время они сидели и слушали, как потрескивает огонь.

– Вождь, ты только глянь на это. – Даг испачканной жиром рукой хлопнул его по колену и указал на окраину лагеря.

Возле огромного, раскидистого вяза расположилась группа мужчин. Один стоял в одиночестве возле ствола, другой прямо перед ним осматривал плоскую деревянную скамью. Глаза человека у дерева были завязаны тряпкой, а его визави поднял со скамьи камень, вызвав смех и одобрительные возгласы зрителей – казалось, он готовился к броску.

– Боги! Я слышал об этом, но никогда не видел. Ты не против?

Бирмун покачал головой, и Даг, подмигнув, пошел смотреть. Букаяг оторвал взгляд от своих жирных рук и кроличьей ляжки у рта.

– Здесь следует быть осторожным, вождь. На Юге даже игры полны опасностей.

Бирмун взглянул в странные глаза шамана, но не встревожился. Даг не был юнцом, спесивым и обидчивым. Он не доставит никаких проблем. Тем не менее, слова шамана застряли у него в голове, и он поймал себя на том, что одновременно ест и смотрит.

– Эту игру называют бэдраг, – сказал Букаяг, помедлив, и в его голосе слышалось почти презрение. – Это значит просто «обманщик» на старом Южном языке. Правила просты. Один человек выбирает камень, маленький нож или топор, другой завязывает глаза. Метатель швыряет с какой угодно силой, в какую угодно часть тела мишени. Зрители считают, и оружие бросают на счет «три». «Ослепленный» знает, что будет бросок, но не предполагает, каким оружием и куда именно. Он выбирает, стоять ему или двигаться.

Бирмун кивнул, но не понял, в чем смысл.

– Они делают ставки?

Букаяг фыркнул.

– Иногда. В нее играют, чтобы показать свою отвагу, завоевать честь, скоротать время. Игроки обычно не питают друг к другу вражды. – Он снова наклонился к огню, чтобы взять еще крольчатины. – Они бросают только камень или нож. Если выбирают нож, то целятся в руку или ногу, и если человек стоит на месте, он получает небольшую рану и прячет свою боль. Остальные промывают рану арогом и пьют за несчастного дурня. А позже будут петь ему хвалы.

– Опасность без цели… – Бирмун тряхнул головой. – Глупо, как по мне.

Шаман жевал ножку, и Бирмун старался не смотреть, как его острые, скошенные зубы вгрызаются в кроличью кость. Букаяг уставился на огонь, продолжая рассказ.

– В степях кочевники устраивают игру, загоняя коз или лошадей в хлева. Правил немного. Играют даже мальчики в возрасте десяти зим, и все носят при себе дубинки и ножи и пускают их в ход. Некоторые умирают.

Бирмун понятия не имел, что думать об этом – или об интонациях шамана. Он поерзал на мшистом валуне, который выбрал в качестве сиденья, с каждой минутой чувствуя себя все более неуютно. Букаяг теперь почти шептал.

– Ниже поясной дороги, браток, матери дают имена только младенцам, пережившим две зимы. Некоторые из присутствующих здесь мужчин потеряли не меньше десятка детей из-за болезней и стужи. Многие потеряли части своих тел из-за мороза или гниения. Некоторые оставили своих сожительниц и опустили руки, выбрав простую жизнь служения воину. Так скажи мне, вождь, с таким существованием не должно ли у людей возникнуть презрение к жизни? Глупость это или мудрость? Как еще человеку остаться в здравом уме?

Бирмун слушал шамана и чувствовал себя околдованным, как и во время песни скальда. Он пристально смотрел на этого странного человека в свете костра, говорящего так, словно все это страдание принадлежало ему – словно участь, которую он описывал, была каким-то грузом, отягощающим его плечи.

Вначале Бирмун недоумевал, зачем Дала хочет встретиться и, возможно, заключить союз с этим чудным сыном Носса. Но теперь чувствовал: у этих двоих есть нечто общее – некое чувство бремени, ответственности. И так или иначе, он, к своему стыду, испытал своего рода облегчение – ему ничуть не улыбалось драться с этим парнем.

В течение вечера Бирмун поглядывал украдкой на притихшего шамана. Его уродливая физиономия мерцала, освещаемая пламенем костра, сильные челюсти постоянно жевали. Сидел он почти неподвижно, расставив длинные конечности, как ножки стула, и яркие глаза то устремлялись вдаль, то глядели исподлобья, словно высматривая угрозу.

Целеустремленный, подумал Бирмун, рассматривая его. Неутомимый, как ястреб.

Мужчины, все еще игравшие в бэдраг, взревели. Бирмун обернулся и увидел, что один из воинов отскочил в сторону, но только чтобы с досадой заметить, что уклонился от мягко брошенного камня.

Мужчина постарше пожал плечами и следующим встал на его место, затем сам завязал себе глаза. Он жестикулировал и хвастался, что ни разу не убегал от булыжника или железа, и «пусть любой слаборукий трус испытает мою крутость!»

Огромный метатель встал напротив под многочисленные возгласы, а после смех, когда взял камень. Когда все стихло и люди сосчитали до трех, он откинул назад все тело и руку в мощном броске и со всей дури метнул маленький снаряд. Тот угодил старику прямо в промежность.

Матерый боец застонал и сгорбился, уперев руки в колени, а некоторые зрители съежились или прикрыли рты. Он снял повязку с глаз и посмотрел на метателя, затем покачал головой.

– Видать… – он сделал глубокий вдох, – видать, у меня больше не будет сыновей, братья. И хрен с ним.

Мужчины взвыли. Казалось, к ним примкнул даже Дагмар. Но вот северяне вытерли глаза и помогли старому воину сесть.

– Ты, должно быть, очень предан, если сам доставил мне письмо от своей жрицы, – сказал Букаяг. Бирмун вновь поглядел на шамана и увидел, что его лицо ничего не выражает.

– Я исполняю свой долг, как и мой отец.

– Ах. Значит, отец твой был вождем. У тебя есть матрона? Дети?

– Нет. – Бирмун швырнул в огонь обглоданную кость. Все было ему не по душе: слышать голос шамана, чувствовать, что его используют или дразнят, играть в эту игру, которой он не понимал. Шаман, похоже, уловил его беспокойство. Какое-то время он молчал, затем наклонился вперед с почти дерзкой ухмылкой:

– Дала – очень красивая молодая женщина, не так ли?

Бирмун почувствовал, как его лицо слегка вспыхнуло, и порадовался, что Букаяг не сможет это увидеть в слабом свете.

– Мы с ней уже встречались раньше, – сказал шаман.

– Она мне говорила.

Букаяг улыбнулся, хотя Бирмун не почувствовал в его улыбке теплоты.

– Должно быть, она очень тебе доверяет. Говорила ли она тебе, что я разорвал ее бывшую госпожу на части голыми руками, а она смотрела и бездействовала?

Бирмун сопротивлялся соблазну встретить его пристальный взор, а также порыву вскочить со своего места и убежать. Шаман подался вперед; все его лицо преобразилось, плечи и конечности напряглись, словно готовые к удару. Бирмун изобразил хладнокровие и пожал плечами, как будто это не имело никакого значения.

– Она сказала, ты убил ее. Как – не важно. – С этими словами он повернулся обратно к огню, как будто разговор окончен, и какое-то время оба не проронили ни слова. Букаяг нарушил молчание, тон его снова стал почти дружеским.

– Мужчины с их игрой… – Он указал на другого южанина, который нагло встал, прислонившись к дереву. – Есть разница между отвагой и презрением к жизни. Но иногда сойдет и то, и другое.

С этими словами Букаяг встал и направился к палаткам, оставив Бирмуна сидеть в одиночестве. Тот думал о странном шамане и его речах. Он размышлял о годах, проведенных в обществе «ночных людей», о кровавых ночах в Орхусе, когда он служил воле Далы, и обо всех странных поворотах судьбы, что привели его сюда. Веки отяжелели настолько, что Бирмуну захотелось прилечь.

– Ты меня трусом назвал?

От тона перебранки Бирмун рывком проснулся. Он оглянулся с интересом, но без особого беспокойства – и тут увидел Дагмара.

– Нет, брат, и сейчас я так не говорю.

– Ты поспорил, шо я сдвинусь, так шо думаешь, я трус. Нефиг врать.

– Нет, я… я не хотел обидеть. Другие мужчины…

– Настоящие братья и воины, они стояли перед деревом. Но не ты! Я требую сатисфакции.

Ощутив, что мгновенно вспотел, Бирмун встал; его тело наполнил страх. Он оглядел поляну в поисках Букаяга и обнаружил, что шаман уже стоит во тьме возле палатки, наблюдая.

– Он встанет, – крикнул Бирмун, подходя ближе, зная, что придется прибегнуть к насилию, чтобы с этим покончить. – Он следующим встанет у дерева. И ты бросишь. Этого достаточно.

Высокий, жилистый южанин обернулся посмотреть, кто вмешался. Его тело было худым, но словно выкованным из железа, обнаженные конечности увиты кровно заработанными мышцами. Он презрительно усмехнулся и, казалось, был готов отвергнуть предложение, но тут подал голос один из его собратьев:

– Эдда слышит. Это честная идея, Брэк. Пущай встанут. Хочу посмотреть.

Несколько человек рядом с Дагмаром одобрительно хмыкнули. Они держали фляжки с арогом и мгновениями ранее смеялись и наслаждались игрой. Казалось, они прониклись к Дагу достаточной симпатией, чтобы помочь ему, а может, просто возмутились помехой. Южанин зарычал и сердито указал на дерево:

– Становись. Глянем, кто из нас трус.

Даг вопросительно глянул на Бирмуна; тот пожал плечами, и старший мужчина довольно неспешно направился к своему месту.

Опасная напряженность висела в воздухе, даже когда мужчины вернулись к своим шуткам и выпивке, и многие другие тоже пришли посмотреть. Один из не столь пьяных воинов подошел к вязу с полоской темной ткани и, подмигнув зрителям, повязал ее вокруг головы Дагмара.

Ладони Бирмуна вспотели, но он рассчитывал, что эта авантюра сохранит его слуге жизнь. Южанин, бесспорно, метнет нож или даже топор, но Даг поступит разумно и отклонится. Метатель назовет его трусом, все мужчины посмеются, и дело с концом.

– Вол смотрит! – крикнул один зевака. Несколько других велели Дагу сдвинуться влево, или вправо, или «не ныряй, братишка, Брэк обожает, когда кто-то ныряет».

Бирмун был рад их шуткам и надеялся, что они немного сняли напряжение. Внезапно шум стих, когда Брэк взял метательный топор. Он поднял его, показывая толпе, и большинство мужчин поморщились или переглянулись, но промолчали. Бирмун вздохнул и понадеялся, что мужчина не промахнется понарошку, чтобы попасть в Дага на ходу.

Старший воин, по-видимому, отвечающий за счет, дождался тишины, затем приложил руки ко рту наподобие рога.

– Рраз, – крикнул он с сильным тягучим акцентом. Собравшиеся полностью умолкли, и старый воин выкрикнул «тва» и, наконец, «трры».

Бирмун затаил дыхание, и Брэк, мастерски крутнувшись, сделал бросок изо всех сил.

Топор по спирали рассек воздух, летя в цель. Бирмун хотел закричать, но успел только дернуться и сжать кулаки, когда оружие просвистело мимо. Дагмар не шелохнулся.

Оружие ударило рукоятью вперед – и прямо ему в живот.

От силы и тяжести броска он рухнул на корточки. Уперев руки в колени, Дагмар кашлял и блевал. Толпа вначале ахнула, затем взревела в знак одобрения. Мужчины смеялись и подхватывали, и так продолжалось несколько долгих минут, покуда злость на лице Брэка не стала видна всем, а Дагмар снял с глаз повязку и выпрямился. Голос метателя напрягся.

– Так плохо думаешь о моих навыках, что даже не сдвинулся? Снова меня оскорбляешь?

Бирмун дернулся, не в силах поверить, что старик не шевельнулся – и что он оказался таким идиотом. Судя по хмурым взглядам и гримасам остальных зрителей, они сочли это оскорбление несправедливым. Но все-таки они молчали.

Даг снова уперся руками в колени, чтобы удержаться в вертикальном положении, затем указал на того старикана, который вел счет:

– О, я б не стоял, – выдохнул он и простонал. – Но ваш южный говор хрен поймешь. Я и не знал, что это был счет.

Бирмун моргнул, и воины-южане по очереди посмотрели друг другу в глаза. Хохот первого мужчины превратился в рев, охвативший половину лагеря. Даже Брэк в конце концов позволил себе ухмыльнуться и кивнуть, и когда он отвернулся, угроза насилия развеялась, как дым в ночи.

Все еще недоумевая, Бирмун чуть ли не на руках отнес Дага обратно к их костру и опустил на землю.

Позже, когда они все еще отдыхали у огня, старый вассал его отца схватился за живот, его лицо было бледным.

– Знаю я, знаю, – прошептал он. – Поверь мне, знаю, но шевельнись я, вождь, и стал бы мертвецом. Эти люди – психи.

Бирмун фыркнул, думая: гори этот шаман в аду, но он меня предупреждал, и просто радуясь, что Даг не погиб в поединке. Они съели еще крольчатины, запивая в основном водой и немного арогом и шутя, чтобы облегчить боль.

Когда наступила ночь, стоны Дага стали громче, и вскоре он отверг питье. Его глаза увлажнились; с помощью Бирмуна он дважды пытался опорожнить кишки, но исторг только кровь. На третьей попытке он поскользнулся и упал в грязь, уставившись в ночь и зовя по именам своих детей. Бирмун, придерживая его голову, позвал на помощь.

Пришел только шаман. Он взглянул на живот и лицо Дага, принес травяной отвар и влил мужчине в горло, но и тот вышел обратно. Мягко, словно любящая мать, он заговорил мужчине на ухо, а вскоре посмотрел на Бирмуна и покачал головой.

Прежде чем над деревьями их лагеря взошло солнце, Дагмар утих на коленях Бирмуна. Благодаря травам шамана он не кричал в агонии и слабо улыбнулся Бирмуну, после чего закрыл глаза навсегда. Бирмун и Букаяг сидели вместе, когда наступил рассвет.

– Сожалею о его смерти, – сказал шаман и затем резко встал, словно принял какое-то решение. – Но все равно светает, и нам пора начинать, обратив наши помыслы к живым.

Бирмун чувствовал оцепенение, а под ним – только мстительную скорбь, ненавидящую каждого человека в этом лагере.

– Начинать что? Хоронить моего слугу?

Шаман сделал выдох и повернулся к своей палатке.

– Нет, Бирмун. Эти люди позаботятся о нем. Они не получили никакого удовольствия от его смерти и отнесутся к его телу с уважением. Ты должен начать сборы домой, к твоей жрице. Я еду с тобой.

ГЛАВА 49

Бирмун проснулся с восходом солнца и напрочь забыл, где он. Его бедра пульсировали тупой болью; он сел и, по крайней мере, вспомнил, что в прошедшие дни мучительно ездил верхом. Затем он увидел Букаяга, возвышающегося над остальными людьми возле все еще не потухшего костра.

Разбойники – или кем они там были – принесли Бирмуну воды и свежеприготовленной крольчатины, вместе с какими-то кореньями, которые он затруднился распознать. Очевидно, позаботились и о его лошади, убрав некоторые предметы, раскритикованные арбником, и добавив как минимум один бурдюк с водой. Бирмун испытал смущение, так как не знал, кого за это благодарить. Он поискал глазами Дага, чтобы спросить – затем вспомнил, что с ним случилось, и его желание благодарить кого бы то ни было пропало.

– Доброе утро. – Шаман приблизился и уважительно кивнул. На нем были простые тканые рубаха и штаны, кожаные онучи для верховой езды и темный плащ. – Тебе удалось немного поспать?

Бирмун знал, что ему следовало бы ответить на этот жест, но чувствовал слишком сильное ожесточение, чтобы себя заставить.

– Я готов, если ты это имеешь в виду.

Букаяг проигнорировал ответ, а может, не заметил его непочтения.

– Я полагаю, ты захочешь, чтобы твой… степняк сопровождал нас?

– Мой разведчик. Да. Ты возьмешь с собой воинов?

Странные глаза шамана, казалось, сверкнули при этих словах, как будто вопрос позабавил его.

– Нет, вождь, меня защищают боги. Теперь встань. Боль не утихнет, пока не пошевелишься.

Мгновение Бирмун не мог поверить, что этот шаман способен к сочувствию, но затем понял: тот имел в виду его физическую боль. Он застонал и приподнялся, чувствуя себя слабым и весьма небольшим, встав рядом с Букаягом.

Воины в лагере не скрывали пристальных взглядов, хотя Бирмун вскоре понял, что смотрят не на него, а на шамана. Мужчина почти такого же роста, как Букаяг, в конце концов подошел к ним, когда они готовили коней. На нем был бронзовый венец и серьга вождя, и Бирмун предположил, что это, должно быть, знаменитый Айдэн из Хусавика.

– Почему бы нам не сопроводить тебя, шаман? Позволь мне послать хотя бы несколько человек. Или отправь Эгиля вместо себя. Несомненно, скальд уже может говорить за тебя. Кто нам поведает волю богов?

Букаяг положил руку на широкие плечи мужчины.

– Я возьму Эгиля. Мне может понадобиться его красноречие. Изготовь столько досок и такелажа, сколько сможешь, а затем достаточно телег, чтобы перевезти все это на Север. Не бойся, я вернусь через четыре дня.

То, как он объявил о своем возвращении, звучало скорее пророчеством, нежели оценкой, и рослый вождь кивнул, словно был полностью удовлетворен. Вперед вышел воин поменьше ростом и с Северным выговором:

– Я присягнул тебе, господин. Позволь отправиться хотя бы мне.

– Служи мне здесь, Эшен. Помогай этим людям сделать то, что требуется. – Он ухмыльнулся, кивнул многочисленным зрителям и вскочил на коня. – Поехали, вождь. Как изволишь видеть, у меня дел невпроворот. – Он щелкнул языком и, не дожидаясь ответа, пришпорил животное. Бирмун неохотно уселся в седло и поехал следом.

Перед отъездом он хотел увидеть труп Дага, но знал, что ему откажут. Он оглядел суровых южан вокруг себя, их шрамы и хитрые глаза, их впечатляющие оружие и доспехи, канавы и частокол. К своему стыду, покидая это место живым, он первым делом почувствовал огромную волну облегчения, отразившуюся и во взгляде арбника. Бирмун стиснул зубы, ударил коленями бока своей лошади и последовал за Букаягом из ворот.

* * *

Какое-то время они ехали в тишине, и вскоре Бирмуну стало неясно, кто лидирует – Букаяг или Медэк.

Так или иначе оба, похоже, ехали верхом с полнейшим удобством и точно знали, куда направляются. Даже увечный скальд хорошо переносил езду и выглядел необремененным. Бирмун же – вследствие боли, долгой ночи и собственных сомнений – чувствовал растущее волнение.

– Лучше бы известить Далу, что ты с ней увидишься, – сказал он наконец, хотя почти мгновенно об этом пожалел. Шаман – казалось, вырванный из приятной грезы – повернул голову и долго сверлил его взглядом, прежде чем заговорить.

– Для кого лучше, вождь? – Как обычно, в его тоне звучала почти издевательская нотка высокомерия, что только усилило раздражение Бирмуна.

– Лучше для вас обоих. Вархус окружен людьми, которые хотят убить тебя. Наверняка она захочет встретиться где-нибудь подальше или, по крайней мере…

– Мы войдем ночью. Кто поведет меня лучше, чем Вождь ночных людей?

Слова Бирмуна замерли у него на устах, и он увидел на губах шамана проблеск усмешки. Постоянное ощущение, что его тонко высмеивают, напомнило Бирмуну неотвязную чесотку.

– Возможно, вместо этого я приведу тебя на смерть, – ответил он.

Слова выскочили наружу, и Бирмун сполна ощутил силу и уверенность шамана. Он заставил себя выдержать взор гиганта, надеясь по крайней мере выглядеть равным.

И скальд, и арбник одновременно приподняли брови. Шаман посмотрел на их реакцию, затем снова на Бирмуна. Он слегка наклонил голову и рассмеялся так громко, что потревожил птиц.

– А этот парень мне по душе, Эгиль! Но если ты собрался кому-то угрожать, браток, лучше бы тебе быть готовым убить их. – Шаман указал на седельные сумки Бирмуна, и тот, опустив глаза, тут же осознал: его оружие было изъято. Шаман улыбнулся. – Если езда верхом так тебе досаждает, почему бы немного не пройтись пешком и не дать лошади отдых? Я прогуляюсь с тобой. – С этими словами Букаяг поднял ногу и спешился.

Арбник прищурился и заговорил впервые с момента, как вместе с двумя спутниками вошел за частокол.

– И так уже плетемся. Много времени впустую. Я не давать согла…

– Возможно, всем нам стоит пойти пешком, кроме Эгиля. – Голос и лицо шамана приобрели угрожающий оттенок, и он сверлил Медэка взглядом, пока тот, казалось, не готов был удрать или выхватить лук. Когда тот не подчинился, великан остановил коня. – Слезай с лошади, – прорычал он, хлестнув голосом, как ударом кнута. Степняк громко вздохнул и спешился, и Бирмун с дикой болью сделал то же самое. Лицо шамана сразу же повеселело.

– А ты знал, что человек может обогнать лошадь на достаточной дистанции? Вообще-то, я не нашел ни одного животного, которое могло бы продержаться дольше него. Это весьма впечатляет, если вдуматься.

Медэк в ответ закатил глаза, и Букаяг обнажил свои острые, кривые зубы.

– Я загонял пешком оленей. А в Книге Гальдры описываются древние армии, которые могли двигаться только в темпе своих лошадей. И кони, и олени перегреваются, видишь ли. А испарение пота человеком, как мне кажется, это предотвращает. Разве это не любопытно?

Бирмун, которому померещилось, будто он угодил в какой-то гротескный сон, то ли кивнул, то ли пожал плечами и зашагал молча. Он совершенно не понимал этого странного парня, и рядом с ним ему постоянно было не по себе. Время от времени он также вспоминал, что ему поручила убить Букаяга сама матриарх – что он временно пользуется преданностью и доверием тысячи мужчин, и по крайней мере некоторые из них были вдали от своих семей – ради единственной задачи убить шамана.

И однако Дала всего лишь хотела поговорить. Дала верила, что любая угроза, исходящая от Букаяга, далеко не так ужасна, как порочность в самом Ордене. Казалось, она даже верила, что он может быть ее союзником, хотя Бирмун не представлял, каким образом.

И если Букаяг в самом деле вступит с ней в союз, попытается ли она орудовать им, как однажды орудовала Бирмуном с его «ночными людьми»? Попытается ли настроить шамана и его убийц против Ордена и вождей? Почему он должен ее слушать?

Кем бы ни был этот Букаяг, но определенно не простаком, которым можно манипулировать или помыкать. Он был предводителем свирепых воинов. Он умел читать руны, и все в нем было неприятно обостренным. Он уже был вне закона и был свободен, обладая собственными планами и средствами, в чем бы те ни заключались.

На мгновение Бирмун зарделся, потому что вначале тоже был мало заинтересован помогать Дале. По правде говоря, она соблазнила его. Какое-то время он отрицал это, говоря себе, что все вышло случайно. Но с тех пор он изучил ее разум и увидел, как она манипулирует мужчинами и женщинами в горном селении точно так же, как манипулировала Орденом. И постепенно Бирмун признал правду. Он взглянул на Букаяга.

Станет ли Дала пытаться соблазнить такого мужчину, как этот? Или как минимум попробует заставить шамана поверить, что она не прочь? Бирмун задался вопросом: неужели это возможно? Букаяг такой уродливый, что кажется почти нечеловеком.

И все же… Дала очень убедительная. И если кто и мог принять такого мужчину – изгоя либо еретика, тронутого Носсом и отвергнутого – так это Дала. Бирмун любил ее в том числе и за ее принципы. Но если она возьмет Букаяга в сожители, то заставит Бирмуна позволить это – или убить его. И он, конечно, выберет второе.

Он исподволь повернулся и краем зрения окинул длинные, мощные конечности шамана, думая: А более вероятно, умру я сам.

Тем не менее, он не будет стоять в стороне. Он будет сражаться за Далу и за собственную честь, даже если проиграет.

Букаяг моргнул и воззрился прямо на Бирмуна со своей похабной, понимающей улыбкой, словно учуял подозрения – или каким-то образом сумел прочесть мысли Бирмуна и хотел насладиться осознанием собственного превосходства. Затем он отвел взгляд, и наваждение исчезло.

– Может, песенку, Эгиль, дабы скоротать время? – сказал шаман любезным тоном. – Наш скальд – замечательный певец.

Холеный нарядный калека встрепенулся от дремы на своей лошади. Он достал из седельной сумки лиру, как будто без удовольствия, но мгновенно изменился, как только начал играть.

Бирмун заслушался и, пусть ненадолго, отвлекся от своих мыслей и тревог. Он ненавидел приказы шамана, его советы и его знания, его приводящую в бешенство улыбку. Но вскоре ноги Бирмуна почувствовали себя лучше, пока он вместе с другими шел пешком. Казалось, музыка уняла его беспокойство и напомнила, что нужно дышать прекрасным воздухом долины, пока есть возможность. И постепенно – возможно, с грустью – он был вынужден признать: что бы еще ни было правдой об этом шамане, какой бы ад или бог его ни породили, он часто оказывался прав.

* * *

Им потребовалось целых два дня долгого пути, чтобы добраться до Вархуса. Поначалу Букаяг заставлял Бирмуна чувствовать себя неуютно, а под конец поездки он его прямо-таки пугал.

Прежде всего складывалось впечатление, что шаман почти не устает и не спит. После долгих, изнурительных дней пути даже арбник валился в сон, а Букаяг начинал расчищать место привала и разводить костер, не вымолвив ни слова жалобы или озабоченности по поводу усилий остальных.

С наступлением ночи он собирал хворост. Однажды, когда Бирмун проснулся во тьме, чтобы отлить, он застал шамана за строганием.

Только щепотка лунного света окрашивала мир в бледно-серый, и Бирмун увидел: золотистые глаза Букаяга светятся во мраке, как у зверя.

– Хочешь? – Тот поднял руку в темноте.

Бирмун пробормотал «спасибо» и взял фигурку, а позже, сидя у огня, рассматривал невероятную детализацию и мастерство исполнения – идеальные тонкие крылья какой-то птицы с огромными глазами и с вырезанными на спине двумя замысловатыми рунами, хотя Бирмун не мог их прочесть.

– Благодарю за подарок, – смущенно повторил он утром. – Он прекрасный. Но что это? И что тут говорится? – Он указал на символы.

Букаяг улыбнулся, и Бирмун подумал: возможно, за острыми зубами и уродством крылось неподдельное удовольствие, хоть и с примесью насмешки.

– Это филин, – сказал тот. – Полагаю, они не водятся у вас на Севере, или в городе. Это искусный, мудрый охотник. Руны гласят «ночной вождь».

Бирмун прочистил горло, но не знал, что еще сказать. Он поднял резную фигурку в знак благодарности, снова лишенный спокойствия странными манерами шамана.

И не только он их замечал.

На второй день, когда Букаяг отошел в поле изучить какое-то растение или Брэй знала что еще, Медэк придвинулся к Бирмуну и зашептал:

– Этот мужик – демон. Он смотреть ночью злые глаза. Я видеть его. Я уходить. Сейчас.

Бирмун оглянулся посмотреть, не следят ли за ними, потому что решил, что это очень плохая идея.

– Ты обещал отвести нас туда и обратно, – прошептал он в ответ, надеясь, что скальд поблизости не услышит их.

– Демон знает путь, я не нужен.

– Мне все равно, я хочу, чтоб нас вел ты.

– Нет. Я уходить. Перед ночью. Я не спать, когда он за мной следит.

– Тебе заплатили, и ты, проклятие…

– Какая-то проблема?

При звуке низкого голоса Букаяга оба замолчали. Бирмун почтительно кивнул.

– Нет, шаман. Мелкое разногласие.

Арбник сверкнул глазами, но придержал язык, и прошла секунда. Однако в течение всего дня натянутость казалась странно осязаемой и вездесущей, как будто шаман обладал какой-то злой аурой, которая окутывала кочевника и сводила его с ума. Вскоре Медэк начал тихо бормотать, стал напряженным и настороженным. Когда, наконец, настала ночь, он выглядел почти обезумевшим, напуганным до ужаса, его глаза обшаривали горизонт, а руки беспокойно елозили по лошади.

– Устроим привал тут, – заявил Букаяг, когда гора возникла в поле зрения. Без промедления и лишних слов он спрыгнул с коня, и арбник прищурился. Бирмун заметил, что его шея блестит от пота.

Бросив на них последний взгляд, разведчик цокнул языком, поджал колени и погнал своего скакуна прочь с поляны.

Бирмун удивленно вскрикнул, но не двинулся с места и вздрогнул, когда рядом с его головой вспыхнул свет. Казалось, будто в воздухе зажегся огонь, и Бирмун, оглянувшись, увидел, что Букаяг шагнул вперед; его плечи были расправлены, а рука объята пламенем.

Словно из небытия, появилось копье. Оно выросло, будто растение, в ладони шамана, возникнув из огня и темноты. Ухнув, шаман метнул его, и оно, стремительно преодолев большое расстояние, со всей силы пронзило спину арбника.

Медэк охнул, взмахнул руками и свалился с лошади, рухнув на землю. Несколько мгновений он стонал и ерзал в грязи, пока его пони мчался дальше, а Бирмун онемело таращился. Когда он наконец пришел в себя, то увидел, что на него смотрит Букаяг.

– Он собирался предать нас обоих, вождь.

Бирмун промолчал, хотя его так и подмывало высказать несогласие. Он подумал, не попытаться ли дать отпор или сбежать, но отверг и то, и другое как глупость.

– Наверняка ты это знал, – добавил шаман. – Он не человек чести. Он побежал бы прямо к жрицам и сказал им, что Ублюдок Букаяг жив и здоров, а его назначенный палач и его Верховная Жрица были в сговоре с ним. – Тут он пожал плечами. – Я не виню его. Это правда. И Матриарх его бы хорошо вознаградила.

Бирмун смотрел на предсмертную возню Медэка в траве и не смог удержаться от еще одной мысли.

– Он презирал тебя и называл демоном, шаман. Я полагаю, это никак не повлияло?

Глаза Букаяга сузились.

– Я слышал подобное всю мою жизнь, и кое-что похуже. Наверняка и ты тоже, когда был золотарем. Избежать этого просто, хоть и невыносимо. Просто ничего не говорить. Ничего не делать. Быть ничем.

Бирмун встретил взгляд шамана и уловил странное чувство стыда в этих словах. Он, само собой, знал, что арбнику нельзя доверять, и теперь подозревал, что Букаяг снова был прав. Он обдумал свой следующий вопрос, и его сердце заколотилось.

– Огонь и копье… Как… как ты это сделал?

Лицо Букаяга вытянулось, словно этот вопрос его разочаровал. Он вынул свой меч.

– Отдыхай, вождь. Завтра предстоит долгий путь. Тебе не пристало являться утомленным пред своей госпожой.

С этими словами он подошел к умирающему арбнику, который бессильно поднял руку, тщетно пытаясь что-то сказать. Шаман откинул ее в сторону и без колебаний пронзил ему сердце.

С широко раскрытыми глазами и встревоженным разумом Бирмун расстелил меховое одеяло, снова чувствуя оцепенение. Эгиль сидел неподалеку на камне и бренчал на лире, негромко басовито напевая. Бирмун какое-то время слушал, думая, что ничто в мире не заставит его уснуть после двух последних дней. А затем провалился в темноту.

ГЛАВА 50

Бирмун подпрыгнул, разбуженный Эгилем. Он моргнул несколько раз и увидел в глазах красивого барда нечто странное – быть может, сочувствие или жалость.

– Мир, брат, – сказал тот мягко. – Настала ночь, и мой господин ждет.

Бирмун застонал и с некоторым трудом встал, разминая шею и плечи. Тупая ломота от езды все так же корежила его тело. Он увидел небольшой холмик земли рядом со стоянкой и понял, что пока он спал, шаман похоронил арбника, оставив надписанный рунами колышек и маленький круг из камней.

– В степях, – сказал Букаяг, словно догадываясь, что Бирмун смотрит, – мертвых не закапывают, а сжигают. Но мы не можем рисковать пожаром. Я сделал ему одно из колец Вола, потому что он был, несомненно, умельцем.

Бирмун понятия не имел, что на это сказать, поэтому просто молча взобрался на коня, как и его спутники. Остаток расстояния до Вархуса они преодолели тоже в молчании, а когда приблизились, Бирмуну подумалось, что сам он не видел надобности в разведчиках или даже дозорных.

С тысячей воинов, укрепившихся на вершине горы, мысль о том, что кто-то действительно может напасть, едва ли приходила ему в голову, а зря – ведь он увидел, что представляют собою шаман и его люди, пусть даже столь немногочисленные.

По мере того, как они подъезжали, Бирмун все больше волновался и понял, что не знает, как им проникнуть внутрь. Вокруг всего подножия лагеря был возведен частокол с единственной калиткой. Бирмун повернулся к шаману, дабы обратить на это внимание, но тот заговорил первым:

– Я думал, мы перелезем через твой маленький забор. Палисад охраняется?

Бирмун открыл было рот, затем сомкнул челюсти и покачал головой. Пара человек всегда стояла у ворот, а другие люди стерегли припасы, оружие и прочие ценные вещи. Но, по правде говоря, он не был готов и к попыткам пробраться внутрь.

Они оставили лошадей привязанными к дереву невдалеке от подножия, затем подкрались к частоколу.

– После тебя, – прошептал Букаяг, пригибаясь. Бирмун забрался на самый верх и оглядел стойбище. Он увидел разбросанный мусор, пустые корзины и беспорядок, оставшийся после дня, полного дел и разъездов. Несколько луж воды отражали тусклый свет. Но никаких стражников Бирмун не увидел.

Он оперся руками о довольно тупые заостренные бревна и перелез. Букаяг помог Эгилю, затем без особых усилий почти перешагнул через забор. Тот факт, что какой-то калека просто зашел внутрь без всяких затруднений, еще больше усугубил неловкость.

Поднимались они с осторожностью, но так и не увидели, чтобы кто-нибудь бродил. Те немногие охранники, которым полагалось дежурить, должно быть, дрыхли – во всяком случае, на постах их не было. Бирмун стиснул зубы, осознав: шаман мог бы легко пробраться в лагерь, пройти весь путь к Дале в одиночку и, по всей вероятности, убить ее. И возможно, со страхом понял Бирмун, таков и есть его план.

Но будь это так, он не привел бы скальда. Букаягу пришлось ему помогать, пока они взбирались на крутому подъем, и Бирмун видел заботу, с которой шаман это делал, вспоминая, как он шептал на ухо Дагу и гладил его лоб под конец. Это казалось таким странным и противоречивым – и, как и все остальное в шамане, не поддавалось логике.

Вскоре они без особых проблем достигли вершины. У входа в пещеры стояли два стражника. Букаяг с Эгилем ждали за кибиткой, и шаман следил за Бирмуном, казалось, без всякой опаски.

– Я их спроважу, – прошептал Бирмун, – но дай мне несколько минут побыть внутри, чтобы предупредить Далу о твоем приходе. Она, скорее всего, спит.

Шаман кивнул; Бирмун сделал вдох и вышел из теней на свет факелов.

– Вождь.

Оба мужчины почтительно кивнули, увидев его, и младший зевнул.

– Идите к своим шкурам, – махнул рукой Бирмун и улыбнулся. – Вы оба. Мне что-то не спится. Посторожу лучше дырку.

Мужчины ушли – благодарно и не проявив никаких признаков подозрительности. Да и с чего бы? Подождав, пока они спустятся по центральной тропе и скроются из виду, Бирмун вошел внутрь.

Дала сидела за деревянным столом, просматривая сообщения и конторские книги при свете свечей. Увидев Бирмуна, она удивленно приподняла брови, но ее лицо почти мгновенно засияло довольством. Усталые зеленые глаза заблестели, а уголки рта приподнялись, обнажив зубы. Бирмун задумался, смог бы когда-либо жить в мире, где ее отклик был бы иным.

– У нас мало времени, – сказал он, выходя вперед. – Букаяг прибыл. Он ждет снаружи со скальдом, чтобы поговорить с тобой. Мне много нужно тебе рассказать.

Дала кивнула, не перебивая, а Бирмун качнул головой, раздумывая, с чего начать.

– Привет, Девочка-с-Фермы.

Бирмун резко обернулся и увидел Букаяга, стоящего у входа. Он не понял ни смысла этого приветствия, ни того, откуда шаман мог знать о происхождении Далы. Но она без опаски встала и кивнула в знак уважения, хотя Бирмун и уловил ее беспокойство.

– Спасибо, что пришел, шаман. Но это наверняка опасно.

– Жизнь вообще опасна. Видимо, я постоянно должен напоминать вам, жрицы, об этом. Ты помогла мне, Дала, дочь Кары. Уж не знаю почему, но без разницы. Я свои долги не забываю. Чего ты хочешь?

Бирмун покачал головой, так как едва мог представить себе мужчину, разговаривающего подобным образом с Верховной Жрицей. Но Дала не казалась оскорбленной.

– Я хочу, чтобы ты работал вместе со мной, шаман. Однажды я сказала тебе, что мы слуги одного и того же Бога, и я докажу тебе это. Помоги мне запугать орденских. Я буду держать тебя в курсе всех их передвижений и деятельности, а ты будешь нападать на них там, где и когда я скажу.

Лицо шамана приобрело столь ненавистный Бирмуну оттенок надменности и, возможно, презрения.

– И зачем тебе это нужно, Дала? Теперь ты Верховная Жрица. Ты в милости у Богини.

Дала сымитировала выражение его лица.

– Богиня не одобряет того, во что превратился Орден. Он порочен и нуждается в новом руководстве и переменах. Но сперва должен возникнуть кризис.

– Новое руководство… – Букаяг приподнял уродливую бровь. – Твое руководство?

– Да. И других, подобных мне.

Букаяг улыбнулся при этих словах.

– Не уверен, что есть другие, подобные тебе, Дала. Скажи мне: если бы я сделал тебя матриархом, что бы ты изменила? Как бы ты улучшила эту испорченную страну пепла?

Бирмун знал ее ответы, потому что уже много раз обсуждал это с ней.

– Я бы проследила, чтобы жрицы выполняли свой долг, – сказала она, и в ее голос просочилась нотка злости. – Я бы добилась того, чтобы мужчин уважали, заботились о них и наставляли в истинном учении Гальдры, и…

– Ты смогла бы выращивать больше еды? – почти выплюнул этот вопрос Букаяг. Дала моргнула и, казалось, приготовилась ответить, но шаман продолжал: – Наделила бы землей тех, кто этого хочет? Приличной землей? Откуда ты ее возьмешь? Сумеешь ли обеспечить всех пресной водой и запретить ей замерзать на полгода? Сможешь ли привести больше рыбы к этим берегам?

– Я… – Она нахмурилась и коротко покосилась на Бирмуна с Эгилем. – Подобное…

– Невозможно? Вовсе нет. – Шаман вздохнул. – Проблема не в твоем Ордене, Дала. У него есть свои пороки, как ты говоришь, но он пытался управлять этой страной хоть с каким-то подобием закона. В сущности, он бестолковый. Никчемный, как тот кусок плоти, который ты срезала со своей щеки. У тебя слишком низкая планка.

Онемев, Бирмун перевел взгляд с этого странного парня на глаза своей любовницы. У нее слишком низкая планка?! Да эта женщина хочет ниспровергнуть само устройство мира!

Дала тоже рассердилась, но скрыла это более умело.

– О чем ты говоришь?

Букаяг улыбнулся – во всяком случае, оскалил зубы.

– Я говорю, что мы должны перестать драться за объедки. Я говорю, что ты должна обратить свой разум не к ограничениям этого мира, а к его потенциалу. Я говорю, что в первую очередь мы колонизуем рай.

Дала усмехнулась, но не грубо.

– Рай – не конкретное место, шаман. Это метафора, награда от Бога. Он не существует для живых.

– О, жрица, он существует, и я его узрел. Я гулял по его золотым берегам и пил из теплой реки, которой даже не снился мороз. За пределами твоего понимания есть целый мир, Дала, но если проявишь смелость, я покажу его тебе.

Букаяг протянул руку, и так же, как в случае с копьем, выдернутым из огня и тьмы, вокруг его пальцев вспыхнули искры. Почти почерневшее железо росло вниз, пока кончик не коснулся каменного пола пещеры.

– Я пророк, Дала, как и твоя Гальдра до меня, и я несу весть о новом рассвете для людей пепла. Я плавал на Север, за море, вместе с Эгилем. – Он указал на скальда. – Вместе мы нашли белопесчаные пляжи рая. Я держал в руках его чудеса. И могу взять туда других.

Скальд с почтительной серьезностью кивнул.

– Он глаголет истину, жрица, свидетельствую перед Эддой и Нанот. Я собственными глазами это видел. Мир намного больше, чем мы когда-либо думали, и почти везде лучше, чем здесь.

Букаяг ждал – возможно, вопросов или возражений, но Дала молчала.

– Я и мои люди направляемся на Север, – сказал он. – Там мы построим корабли, которые ни один житель этой страны даже не мог себе когда-либо представить. Мы отплывем в рай через три месяца и вернемся с богатством, иноземками, которые станут матронами моих соратников, семенами для дюжины новых культур и многим другим. Когда я соберу под мое знамя достаточно людей, то уничтожу Орден и власть великих вождей, если они воспротивятся мне, и объединю эту страну под властью короля. А затем уведу храбрых подальше от этого ледяного ада, и дети их никогда не узнают, что такое зима.

Говоря, он сжал пальцы вокруг рукояти клинка, словно это видение было чем-то осязаемым, и ему требовалось только протянуть руку и ухватиться. С горящими, как в лихорадке, глазами он выглядел таким целеустремленным, что даже на фоне Далы казался фанатиком. Несомненно, он или пророк, или чокнутый, подумал Бирмун, в самом деле не имея понятия.

Дала села и подперла рукой подбородок, словно это был важный разговор, а не бред сумасшедшего.

– Ликвидация Ордена – ошибка.

Шаман моргнул, прервав свою речь, и, снова надменный, покачал головой.

– Орден себя изжил. Я уже сказал тебе.

– Да, и ты ошибаешься. У него есть легитимность, которой ты напрочь лишен, за исключением территорий Юга. Ты ничем не сможешь переломить тысячу лет веры, Букаяг – ни доказательствами, ни своей магией, ни самим богом. Ты отпрыск Носса. Я не утверждаю, будто понимаю, что именно ты предлагаешь, но ясно: твой замысел потребует времени и содействия. Тебе понадобятся воины, рудокопы, строители, рыболовы и кто знает, что еще. У этих людей есть семьи и матроны. Им нужна уверенность. Твое послание приведет их в ужас и разрушит их жизни. Поэтому в него не поверят.

Букаяг, стиснув зубы, тряхнул головой.

– Можно игнорировать реальность, жрица, но не ее следствия. В отличие от твоего Ордена, я не требую веры.

Дала засмеялась, теперь тоже высокомерно.

– О, это не так, шаман. Ты требуешь веры в то, что некий другой мир возможен и желателен, и что ты можешь создать его без меча. Но даже я в это не верю. Правда в том, что Северные вожди сплотятся и дадут тебе отпор. Если только, возможно, Орден не поверит в твою сказку. Он может придать тебе легитимность. Он может успокоить великих вождей, посулить безопасность и божественное одобрение и все упростить. Разве ты не предпочел бы избежать войны?

От этих слов шаман едва не зарычал и, на взгляд Бирмуна, вряд ли предпочел бы подобное. Но Букаяг вздохнул и сел за стол Далы, блуждая глазами, как будто изучал своим взором перспективы и возможности.

– А ты хочешь быть матриархом, – произнес он категорично.

– Да.

Шаман опустил веки, будто захлопнув книгу, и поглядел на Бирмуна, прежде чем улыбнуться.

– Теперь ясно, почему ты ей служишь, вождь. Ты понравилась бы моей матери, фермерша. И поскольку мои люди уже считают меня безумным, я доверюсь тебе. – Он сделал еще один вдох и взглянул на своего скальда. – Мы отбываем из Кормета под защитой вождя Хальвара через три месяца. Если все получится, вернемся в конце следующего сезона. Тогда встретишься со мной и убедишься сама, что ждет нас в будущем. А после мы с тобой обсудим, как сделаем тебя матриархом… – он улыбнулся, – или, возможно, королевой?

Дала осторожно и с почтением кивнула, и Бирмун задался вопросом: кого именно этот парень хочет видеть королем?

– Буду рада обсудить это, – сказала она. – Храни тебя Гальдра.

– Идем, Эгиль. – Шаман встал. – Боюсь, она права; беседа с ней была очень опасной. Давай сбежим в относительный покой горы и ее воинов.

Бирмун двинулся было следом, но Букаяг поднял руку.

– Мы сами найдем дорогу, вождь. – Он помедлил, как будто спохватившись или, может, в нерешительности. – Прими это как дар и компенсацию за жизнь твоего слуги. Надеюсь, мы еще встретимся.

Бирмун взглянул на Далу, затем принял тяжелый клинок. Не сказав больше ни слова, шаман развернулся и исчез в ночи.

Дала опустилась на стол, но улыбнулась, когда посмотрела на него, и в ее глазах все еще горел огонь.

– Нам надо будет убедить нескольких из твоих людей стать перебежчиками и придумать историю. А затем подготовиться к встрече с Букаягом, когда он вернется. – Она вздохнула. – У нас много работы, Бирмун. И нам все равно придется отвоевать Хусавик, иначе мы попадем под подозрение.

Бирмун рассеянно кивнул, занятый теперь изучением огромного двуручного клинка в своих руках. Он благоговейно к нему прикасался и не мог до конца поверить в то, что видит, переводя взгляд с лезвия на странного вида рукоять.

Вместо скругленного навершия она заканчивалась тонким куском металла, почти как еще одно лезвие, только слишком плоским, чтобы быть оружием. Внезапно Бирмун понял, что это такое, и затаил дыхание – узнавание нахлынуло смесью эмоций, слишком глубоких, чтобы их выразить: это не кинжал, а лопата – маленькая декоративная версия той, которой всю свою жизнь орудовал Бирмун, точно такая же, какой орудовали «ночные люди».

Бирмун потряс головой, чтобы сдержать всхлип, когда увидел руны, начертанные на плоской поверхности – не выпуклые, а клейменые, подобно синим изогнутым шрамам.

Дала теперь смотрела на него с тревогой, и он осознал, что в его глазах, возможно, слезы восхищения, и не только самим оружием. Руны на подаренном Бирмуну мече были единственными символами, которые он мог прочесть: им, приложив лишь минутное усилие, научил его странный отпрыск Носса в дороге.

– Здесь говорится «ночной вождь», – сказал он, зная, что Дала вряд ли сумеет понять по-настоящему – что за все годы жизни никто не научил его ни одному символу, даже мать или сестры, даже она. Что его, как «ночного человека» и просто мужчину, не признавали достойным. Он прошептал снова, на этот раз лишь для себя, сжимая в пальцах рукоять:

– Здесь говорится «ночной вождь».

ГЛАВА 51

– Все прошло, как ты ожидал, господин? Вместо ответа вассалу Рока пожал плечами, думая: Отнюдь, но из всего можно извлечь пользу.

– Не думаю, что мои слова имели значение, – сказал Эгиль. – Казалось, она приняла твою историю на удивление охотно.

Рока согласился и задался вопросом, во что на самом деле верит эта странная жрица и действительно ли всё, чего она хочет, – это править.

– Возможно. Она умна, Эгиль, и я не совсем доверяю ей, но мы еще посмотрим.

Скальд приподнял бровь.

– Для кого-то, кому ты не доверяешь, ты многое рассказал о своих планах.

Рока слегка вздрогнул, ибо это было совершенной правдой.

– Я был обязан дать ей шанс для предательства, – сказал он, зная, что это еще не всё. – Если она это сделает, я убью ее. Теперь давай вернемся к лошадям. Смотри под ноги.

Рока придерживал Эгиля за руку, пока они спускались, размышляя над словами Далы и находя в них больше правды, чем ему хотелось бы признать. Благодаря своим силам и знаниям он, конечно, мог бы победить в итоге, но какой ценой?

Он сомневался, что ее план осуществим. Орден голосовал за своих лидеров и никогда бы не избрал молодую женщину с Юга матриархом. Даже если Рока пригрозит орденцам, даже если они будут знать, что, выбрав Далу, остановят мародерствующего Букаяга, сделают ли они это?

Дети Тэгрина плохо умели оценивать риск – совсем как однажды Эгиль в отношении мальчика, неподвластного его пониманию. Несомненно, им потребуется наглядное доказательство грозящей опасности, но Рока обнаружил, что не хочет его предъявлять. Возможно, на сей раз найдется другой способ. Но это проблема подождет.

Сначала ему предстоит побережье, затем океан и, наконец, Трунг. Я не должен забегать вперед.

– Мой господин.

Рока настолько погрузился в свои мысли и свою Рощу, что перестал уделять внимание единственному месту, имеющему значение. Он проследил за взглядом Эгиля и увидел факелы там, где должны были стоять лошади. Похоже, обитатели Вархуса их обнаружили.

Его побуждением было действовать быстро, но Рока согнулся, оглядел палисад и вскоре понял, что людей больше, чем он надеялся. Другие сновали по полю, как муравьи в поисках еды. Он взглянул на горизонт и понял: скоро выглянет солнце, осветит мир и лишит их с Эгилем защиты.

– Беги, мой господин, – повернулся к нему лицом скальд. – Я останусь и отвлеку их. Они меня не знают, и я им безразличен. Я доберусь до побережья, когда смогу.

Рока посмотрел ему в глаза, пытаясь понять, не обманывает ли Эгиль, однако прогнал эту мысль, ведь у него по-прежнему имелись Джучи с мальчиком, и пока это так, скальд никогда не предаст.

Тускло светила четвертинка луны. Рока задумался, как далеко до Айдэна и его людей и сколько времени это может занять пешком. Расстояние было громадным. Но для Роки-Изгоя – преодолимым.

– Увидимся в Кормете, Эгиль.

Рока хотел сказать, что на самом деле Джучи с мальчиком не грозит опасность с его стороны и никогда грозить не будет. Но было полезно, чтобы Эгиль верил в обратное – еще одна вещь, которую Рока должен вынести ради своей цели.

Он поспешил вниз с горы и перемахнул через узкий край палисада, где еще не собрались дозорные. При слабом лунном свете он выбежал в поле, выбрав извилистую тропинку, которая привела бы его ближе к стойлам на случай, если ему все же придется украсть коня и смыться. Вскоре он услышал крик со стороны частокола. По воздуху пролетел факел и приземлился у ног Роки.

– Вон он! Попался! Взять его!

Рока зарычал и побежал.

Пригибаясь, он припустил к ближайшему разрыву в сетке воинов, воссоздавая в памяти местность. Он увидел каменистую почву с низкой травой, редкими кустами и еще более редкими деревьями. Он понял: спрятаться ему негде.

Теперь люди кричали и бежали во мраке со всех направлений. Большинство были вооружены мечами, копьями или секирами и выглядели как воины. Лишь у некоторых, распределившихся среди остальных, были факелы, но даже без них было достаточно светло, чтобы сыны Имлера могли кое-что разглядеть.

Рока насчитал пятнадцать мужчин рядом со своей лошадью – эти вели поиск и стерегли животных, а еще двадцать или больше патрулировали. Все припасы – и самое главное, вода – были навьючены на его лошадь. Если бы он приехал на Суле, то мог бы позвать его сейчас, и могучий друг прискакал бы на помощь…

– Вон там! Рядом с палисадом!

По ветру просвистела стрела и плюхнулась в грязь у ног Роки. Он не мог разглядеть, кто в него стрелял, впрочем, это ничего не меняло. Он отбросил свой меч в ножнах, приподнялся на цыпочки и припустил со всех ног. Один человек с факелом уже с криком приближался, а другие налетели роем, как мотыльки.

Рока добежал до первой прорехи и вырвался из невода тел, хотя и продолжал слышать их топот позади. Он мысленно воссоздал горный форт и понял, что не видел внутри никакой конюшни. Вполне возможно, единственными лошадьми здесь были те три, которых захватили эти люди, а если так, они, наверно, даже не умеют на них ездить. Но если они все же атакуют, тогда он убьет их и заберет свое животное. Собак он тоже не слышал, хотя, возможно, они в форте есть, и скоро их приведут.

Какой-то юнец почти взахлеб окликнул сзади, в его голосе ясно слышался охотничий азарт:

– Бежать некуда, подонок без вождя. Ты не сумеешь обогнать всех нас!

Тебе стоит быть осторожнее, подумал с осуждением Рока. Охотник всегда должен остерегаться своей добычи.

Он поднял щит из своей Рощи и передал брату, который выхватил тот из воздуха; огненные искры выковали тонкое железо из небытия и осветили тьму. Это диковинное зрелище замедлило его преследователей, и еще один выпустил в него стрелу.

Рока отразил ее, а затем накинул на шею сделанный собственноручно кожаный ремешок и повесил щит на спину, как панцирь черепахи. Ненадолго задержавшись на возвышении, он увидел преследователей, которые теперь сбились в кучу: не меньше двадцати мужчин, а другие, отставшие, их догоняли.

Он посмотрел в направлении своего лагеря и снова подсчитал, за сколько времени сможет туда добраться, прокручивая в памяти расстояние и сверяясь со своей постоянно совершенствуемой картой. Он прикинул требуемую скорость и улыбнулся сложности задачи.

Мужчины, подумал он, качая головой от самонадеянности юноши-воина. Подобно волкам, они переоценивали свою численную силу. Они были смелыми и уверенными в стае, которая придавала им чувство неодолимости. Но только сильнейшие имели значение: только те, кто хотели и были готовы и напасть и умереть за стаю, только храбрые.

Я не собираюсь обгонять вас всех, сыны Имлера. Рока улыбнулся. Я намерен обогнать каждого из вас.

Он крикнул им сверху вниз:

– Если хотите поймать меня, братики, то будьте достойны!

Полетела еще одна стрела, и Рока развернулся и помчался, сворачивая то влево, то вправо, чтобы затруднить врагам прицел. Как большинство северян, его преследователи не были опытными стрелками, а щит Роки вкупе с тусклым светом должны стать достаточным прикрытием.

Он ускорился, чтобы немного увеличить дистанцию. Уже много лет ему не приходилось загонять дичь, а в то время он был худым, сплошные жилы да хрящи. Теперь его туловище было крупнее и тяжелее, но также он стал здоровее – и по сравнению с большинством других мужчин в Аскоме, очень упитанным.

Ощущение бега и прохладного воздуха на лице смешалось с воспоминаниями о времени, когда Рока был вне закона, и он мысленно вновь оказался один в глухомани – единственный комочек тепла в мерзлой степи, преследуемый, всегда настороженный и в опасности, но совершенно свободный.

Странное чувство утраты охватило закоулки его сознания. То, что он скучает о подобном, позабавило его, и он предположил, что это утрата невинности – времени, когда его цель была простой, пусть и чудовищной. Спасение мира будет куда более тяжким грузом, чем его уничтожение. Но ради Бэйлы и ее предков Рока выдержит это бремя.

Он не сбавлял темпа. Впоследствии скорость отзовется болью, но все равно продержаться он сможет дольше других. Достаточно оторвавшись, он отправил щит обратно в Рощу, зная, что людям придется оставить свое оружие при себе, и это еще больше их замедлит.

Они уже допустили ошибку, позволив ему держаться на некотором расстоянии. Им следовало затравить его, как делают волки – наполовину окружив и заставляя перебегать туда-сюда, в то время как большинство держится позади и бережет силы. Но его преследователи – горожане, в лучшем случае фермеры или сынки фермеров. Они не охотники.

Рока бежал сквозь последние обрывки ночи, пока утреннее солнце не поднялось вместе с туманом над холмами. Он оглянулся на равнину и увидел, что некоторые из мужчин уже повернули назад – возможно, за собаками, другими людьми или лошадьми.

Остальные теперь растянулись: лучшие бегуны впереди, остальные плелись сзади. Рока пробежал еще, чтобы рассредоточить их еще сильнее, затем нырнул в траву и стал ждать сразу за холмом.

Когда подбежал, запыхавшись, первый из них, Рока встал с мечом-из-Рощи и пронзил вздымающуюся грудь мальчика, глядя в его распахнутые глаза, когда повалил его на землю.

– Ты хорошо бежал, – прошептал он, обнимая его, – теперь быстро скажи, как твое имя?

Шкет в панике задыхался, плевал кровью и шипел какой-то вздор, бессловесно отбиваясь, прежде чем затих насовсем.

Рока вздохнул. Он взял у юнца бурдюк с водой и сделал глоток, прежде чем поблагодарить его за принесенную жертву. Затем он выпрямился и вернул Букаяга к методичному бегу, а сам наблюдал, как мертвецы сооружали северянину могилу.

«Бегун-из-Вархуса», – с хмурым лицом начертал он на надгробии. Как и в случае со многим другим, до поры до времени сойдет и это.

* * *

Рока бежал без передышки ночь и два дня. Его ноги дрожали, ступни онемели, суставы и кости скрипели, как деревянные столбы в лачуге из его детства. Его глаза начали уставать, и Букаяг предложил пробежать остаток пути, пока Рока будет спать в своей Роще, но он отказался. Некоторые эксперименты лучше проводить в одиночку.

Много раз он пересчитывал дистанцию и сомневался в себе, но всегда, когда усталость казалась неодолимой, знал, что его тело способно на большее – что на самом деле оно будет бежать, пока не рассыплется, и что сомнение существует лишь в его разуме. Он столько раз представлял себе очертания леса на горизонте, что почти не поверил, когда это стало реальностью.

Он оглянулся, прежде чем войти, но знал, что давно уже оторвался от преследователей. Они так и не выслали ни всадников, ни псов и после первого дня исчезли, как песчинки на бесплодной равнине.

Луна меж тем убывала, и ее слабеющий отсвет путался в кронах деревьев. Рока почувствовал себя в безопасности.

Он знал, что его люди уже близко. Но прежде, чем попасть в лагерь, сел и закрыл глаза, чтобы отдохнуть, ибо не следовало показывать им, что он измучен и дрожит. Казалось, прошли всего секунды, но глаза Букаяга вспыхнули, когда неподалеку захрустели ветки и зашуршали листья.

На прогалину вышли несколько дозорных-разведчиков с факелами, и Рока вздохнул, затем встал из-за своего дерева.

– Мир вам, братики. – Он поднял руки. – Я вернулся.

Мужчины увидев Року в темноте, застыли, глядя на его светящиеся отраженным огнем глаза.

– Шаман… – Молодой разведчик сглотнул и опомнился. – Слава Богам.

Рока учтиво кивнул в знак вежливости, и они вместе направились к главному лагерю. Рока старательно скрывал изнеможение и боль и не потрудился упомянуть о преследователях. Айдэн приветствовал его у вечернего костра.

– На четвертый день, как и обещано. Но где Эгиль и лошади?

Рока ощутил укол гнева брата от этого приветствия. Ради всего святого, подумал он, я, вероятно, только что пробежал дальше и быстрее, чем любой другой человек за всю историю Аскома. Я ступал по пескам рая, создал сталь тверже всего на свете, доставал предметы из ничего, а тут одна лишь мелкая неудача, которой я не ожидал – и это первые слова из твоих уст!

Он моргнул и сделал долгий, успокаивающий вдох.

– Эгиль встретит нас на побережье. Лошади пропали. – Рока услышал резкость в собственном тоне и пожалел о ней, но Айдэн лишь кивнул.

– Мы добились хороших успехов. Продвижение на Север с телегами бревен и одним только Сулой, чтобы все это везти, будет медленным.

– Сула не возит бревна, – огрызнулся Рока. Или, возможно, Букаяг.

Некоторые из стоящих поблизости мужчин переглянулись. Рока напомнил себе, что южане убивают друг друга из-за малейших оскорблений, и парень вроде Айдэна не станет терпеть неуважения… Он сделал еще один глубокий вдох, зная: его собственное неприятие слабости вполне может быть слабостью само по себе.

– Не обращай на меня внимания, вождь. Выдался долгий денек. Если тебя устроит, мы можем обсудить наш маршрут и логистику наутро, и конечно, Сула в твоем распоряжении.

Айдэн сразу же кивнул, и напряжение ушло.

– Значит, наутро. Доброй ночи, Букаяг.

Рока изобразил вежливую улыбку и зашагал к своей палатке. Вдобавок он понял, что устал слышать, как его называют Букаягом. Устал обманывать и притворяться, будто его поступки – это некие священные деяния Богов, а не просто разбитые мечты мертвой, отчаявшейся матери и народа, бежавшего из рая. Это всего лишь усталость, сказал он себе. Ночь отдыха, и наша цель возродится с рассветом.

В любом случае пока он мог лишь надеяться, что это правда, и, добредя во тьме до своей постели, рухнул на меха. Даже в его Роще ложный свет небывалого неба померк, когда он прислонился к дому Бэйлы.

Когда брат заснул – всего за несколько мгновений до него – Рока осознал, что хотел бы на одну ночь забыться, как другие существа, суметь отринуть боль и любовь, истину и страдание, а также все мертвые лица, имена и слова древних людей. Снова иметь возможность жить как ребенок, полагающийся лишь на свою мать, и не быть таким одиноким. Но через несколько мгновений он заснул, как и его брат, и эта мысль исчезла.

* * *

Роке снилась женщина, чье лицо он не мог разглядеть. Он подкрался к ее распростертому телу, молчаливый и возбужденный, не имея ни малейшего представления, где находится. Несмотря на прохладный воздух, она спала в одной лишь тонкой тканой сорочке, и ладони Роки скользили по ее ногам, затем по бедрам, животу и груди.

Когда он помассировал их, она вздрогнула, боясь пошевелиться, пока его ладони блуждали по ее телу. Но когда он попытался задрать ткань на ее бедрах, она принялась брыкаться и лягаться, и ему пришлось удерживать ее. Взъярившись от того, что она мешает ему и отвергает его, Рока обхватил одной рукой ее хрупкое горло и начал сдавливать… И услышал хныканье напротив себя.

Он оглянулся и обнаружил в углу Ивара, держащего сакс. Мальчуган крепко сжимал клинок, но оставался парализован страхом, и посмотрев снова, Рока увидел, что женщина под ним – это Джучи. Ее распахнутые глаза застыли, полные слез, и Рока в ужасе отступил назад. Он бросился к пологу палатки и, выскочив наружу… проснулся на собственных мехах.

Он сел и потер щеку.

Скажи мне, что это был сон, брат. Скажи мне, что мы не перепугали ночью подругу Эгиля и его маленького сына.

Букаяг усмехнулся.

– Да какая мне разница. Ты все еще отказываешь нам. Отказываешь нам обоим в простом удовольствии, а почему? Почему, брат?

Скажи мне, что это был сон, брат!

– То, что ты делаешь в своих снах, меня не касается. Я спал. Мне нужен был отдых. И до сих пор нужен.

Рока слушал этот ответ снова и снова, но не мог определить, звучат ли эти слова фальшиво. Скривившись, он подумал, что все равно скоро увидит бывшую жрицу и мальчика и всё выяснит. Даже островной бог по имени Андо не смог заставить Букаяга говорить правду; Рока не станет утруждать себя попыткой.

Он с кряхтением встал и приветствовал солнце позднего утра. Мужчины уже сновали по лагерю, готовя еду и укладывая бревна и припасы в грубо сколоченные повозки. Рока нашел руководящего людьми Айдэна у вязанки дров.

– Доброе утро, шаман. Я начал приготовления. Полагаю, мы отбываем сегодня.

Рока кивнул, но обнаружил, что в данный момент ему плевать. Он оглядел костры для приготовления пищи и мертвые деревья в поисках признаков Джучи, но ничего не увидел.

– Где бывшая жрица и мальчик?

Айдэн пожал плечами.

– Думаю, купаются в ручье. Они нужны тебе?

При этом вопросе Рока едва не вздрогнул.

– Нет. – Заставив себя вернуться мыслями к настоящему и насущному, он представил на своей карте маршрут через лес, затем дорогу через небольшую гряду холмов на Север, к окраинам Кормета. – Когда люди будут готовы, вождь, мы и отправимся. – Пару секунд он обдумывал свои следующие слова и предпочел осторожность: – Если хочешь использовать Сулу для перевозки припасов, то конечно, пожалуйста.

Айдэн улыбнулся:

– Мужчины без дела опасны, шаман. Особенно мои. Так что им будет полезно закончить свои дни в изнурении.

Рока ухмыльнулся, согласный с ним и радуясь такой любезности. Айдэн прошелся по лагерю, разговаривая с несколькими своими людьми, и приготовления к отъезду начались всерьез.

– Я подготовил твоего коня, господин. – Эшен привел Сулу, уже с седлом и снаряжением, и Рока кивнул в знак благодарности. В обычной ситуации он двигался бы пешком, но уже чувствовал слабость в ногах и подумал, что приятно будет провести полдня верхом.

К тому времени, когда люди были готовы, подтолкнув и подтащив грубо сколоченные телеги в некое подобие вереницы, Рока заметил Джучи.

Он направился прямо к ней, не сводя глаз с ее лица. Когда она наконец увидела его, то слегка вздрогнула от испуга, но промолчала.

– Эгиль воссоединится с нами на побережье, – сказал он. – Тебе не нужно за него бояться.

Волосы Джучи были все еще мокрыми от ручья. Она была одета в кожаные штаны и защитную стеганку, совсем как мужчины-воины. Она кивнула Роке с минимальным почтением, но это его не удивило. Он не заметил в ее глазах ужаса. Как и ненависти.

– Спасибо. Но я и не стала бы. В смысле, бояться за него. – Она повернулась к своей палатке, завершив разговор, но это не являлось необычным и, в случае с женщиной, не поводом для оскорбления.

Это был просто сон. Рока облегченно выдохнул. Произойди это на самом деле, она бы повела себя странно и не смогла бы скрыть нечто подобное… Он снова взобрался на Сулу, чувствуя, как с плеч свалилась тяжесть. Затем посмотрел на суровое, хорошо вооруженное сборище своих воинов и улыбнулся. Как далеко я зашел, подумал он, вспоминая Року-Изгоя и его ничтожные амбиции.

Теперь, благодаря ему, это будут первые люди пепла, возможно, за тысячи лет, которые окажутся в раю. Они уже близко теперь, очень близко. Им нужно лишь избегать магистралей и двигаться незамеченными в продолжение трех дней, а если их заметят, они, наверное, должны убить любого, кто их видел.

Им понадобится больше древесины, больше канатов, дегтя, смолы, гвоздей и многого другого. Кое-что Рока принесет из своей Рощи, и мертвецы уже укладывали гвозди, отлитые из прочного железа в разработанных Рокой формах. На свое серебро он купит остальное, хотя если потратит его слишком быстро, стоимость может упасть, и Северные вожди, а вероятно, и Орден, заподозрят неладное. Но ему не требовалось много времени – меньше одного сезона. Всего два, может быть, три месяца, чтобы построить свои первые корабли и совершить рейд.

Он подумал о вероятных предателях. Прежде всего Хальвар – который, вполне может статься, уже предал, и по прибытии Рока обнаружит псов Ордена, поджидающих там. Еще, возможно, Дала, или Бирмун, или даже Эгиль… Но у него много верных людей. Они не продадут свои жизни задешево, и Рока знал: если потребуется, он пожертвует всем и выживет.

Возможно, позднее он прокрадется ночью в дом к матриарху и задушит ее. Возможно, в течение нескольких лет он будет сеять хаос и террор, пока мир пепла бьется в конвульсиях страха, и в этом безумии начнет все сначала. Он этого не желал, но его цель превосходила неудачу. Как обычно, мать сказала ему правду: мужчина терпит фиаско лишь в двух случаях – сдавшись либо умерев.

Сдаваться Рока не был намерен.

– Готов, шаман?

Рока моргнул, отгоняя мысли о будущем, и посмотрел на Айдэна. Теперь тот постоянно носил подарки Роки – прочные латы из черненого железа, идеально прилегающие к груди, и покрывающую торс кольчугу. Они сидели на нем ладно, как и подобало тому, кто хорошо справлялся со всеми достойными уважения задачами.

Однажды ты станешь королем, великий вождь, подумал Рока. Возможно, ты будешь править этой страной пепла ради всех, оставленных за бортом, или целым островом. Но ты должен хранить свою веру, свой ум и свое мужество.

Он кивнул, неизменно питая к этому человеку симпатию за его компетентность и потенциал. А затем вывел Сулу и свою маленькую армию бандитов и ренегатов из долины – навстречу грядущему.

ГЛАВА 52

Эгиль снова взглянул на вождя Бирмуна и его горстку воинов, нагруженных припасами. Вы наверняка все мертвецы, подумал он, уже не в первый раз. Ваша госпожа посылает вас на гибель.

Он поерзал в маленьком, непривычном седле старой одолженной лошади и попытался выглядеть довольным. Но по правде говоря, ему начал нравиться вождь «ночных людей» и не хотелось бы видеть, как его убьет Рока.

После того, как шаман скрылся в ночи, несколько мужчин таки разыскали Эгиля. Хромота и отсутствие оружия спасли его от мгновенной смерти, но ему пришлось объяснять, что он скальд, приглашенный самой Верховной Жрицей Далой. Мужчины явно не впечатлились и буквально потащили его обратно на треклятую гору.

«Госпожа, мы нашли человека, прятавшегося за палисадом. Он говорит, что знает вас, что он ваш гость».

Она тянула гораздо дольше, чем Эгиль счел удобным, вперив в него почти такой же пристальный взор, как у Роки, словно извещавший: «Я могу даровать тебе жизнь или смерть единым словом. Помни об этом».

– Он говорит правду, – сказала она наконец. – Но спасибо вам, люди вождя, за вашу бдительность и ваше усердие. Примите мою благодарность.

Они отвесили полупоклоны – как показалось, с неподдельным уважением – затем бросили Эгиля, аки мешок, и без лишних слов покинули вход в пещеру. Он нашел бочонок, возможно, для соли и со стоном уселся.

– Не сомневаюсь, твоя пещерка очень хороша, жрица, но твой дом, возможно, было бы лучше разместить у подножия горы.

Верховная Жрица Дала наградила его едва заметной улыбкой. И быть может, виной тому были ее округлости и красота, или легкий румянец на щеках, или маленькая складка на ее в целом безупречном платье, но в рассудок Эгиля полезли весьма нездоровые мысли. Темноту поколебал мужской голос, и Эгиль понял свое предчувствие.

– Вернулся так скоро, певец? Ты, видать, скучал по мне.

Эгиль кивнул Бирмуну, стерев с лица все следы плотской подозрительности.

– Даже за все вино и всех вдовиц Орхуса я не полез бы снова на вашу окаянную гору по собственной воле, вождь.

– О, вообще-то, как по мне, это скорее холм.

Эгиль ухмыльнулся, но Дале, видимо, было совсем не смешно.

– Объясни свое присутствие здесь.

Эгиль вздохнул и подчинился. Он поведал о пропаже лошадей и дюжине или более человек, погнавшихся за Рокой ночью. Затем – когда влюбленная парочка переглянулась – о своей убежденности в том, что его не поймают.

– Ты кажешься очень уверенным, – сказала жрица. – Не думала я, что ты человек веры.

Может, в ее тоне и слышалась нотка презрения, но Эгиль не возражал.

– Веры во мне немного. – Он передернул плечами, пытаясь найти слова, чтобы объяснить то единственное, помимо его любви к Джучи с Иваром, что знал наверняка. – Я сказитель, госпожа. Я знаю: такой мужчина, как Букаяг, не умирает где-то в поле среди ночи, да еще на глазах лишь у молодых, необстрелянных воинов.

Твердый взор Далы следил за ним, пока он говорил – такой пристальный, что затмевал ее молодость. Когда-то, возможно, Эгиль съежился бы под таким взглядом. Но он больше не боялся жриц.

– Скальд, твой хозяин… он хороший человек?

Эгиль улыбнулся, затем чуть не захохотал. Но когда собрался с духом, чтобы говорить прямо, собственный ответ показался ему отрезвляющим, так как он верил каждому слову:

– Нет, жрица. Но быть может, он великий человек. По-моему, никто из нас понять его не в силах. Возможно, только позднее, в легендах, его будут судить. Я и пробовать не стану. – По крайней мере, не с тобой, подумал он, чувствуя, как в обрубках пальцев ног отдаются ночные крики. За это он мог судить Року, но только он, и уж точно не по прихоти кого-либо другого.

Молодая женщина не сводила с него глаз. Она задавала еще вопросы, но он пожимал плечами, или лгал, или отвечал загадками, покуда ей не надоел.

– Бирмун и несколько его слуг отведут тебя к твоему хозяину и останутся с ним, – сказала она с некоей категоричностью. Вождь взглянул на нее широко раскрытыми глазами, прежде чем сумел овладеть собой. – И ты скажешь Букаягу, чтобы он взял их в рай. Они будут служить ему как воины, пока не вернутся.

Эгиль задумчиво кивнул, зная, что сказанное им не будет иметь значения, но в реальности думая: «Ты подразумеваешь, если они вернутся, жрица». Потому что если Рока не изволит, этому не бывать.

Но, как обычно, мнения скальда никто не спросил. Его отправили прочь с богом клятой горы – и снова пешком – в то время как Бирмун разбудил мужчин, собрал припасы и даже добыл древнюю клячу для Эгиля.

Он с покорным стоном влез в седло, и Бирмун повел его со сворой из десяти не очень молодых и слегка недовольных с виду мужчин. Два дня они ехали по Спирали, преимущественно молчаливой и смущенной компанией. Каждый вечер они занимали места у костра, и когда Бирмун второй раз увидел, как Эгиль посматривает на его винный мех, то с вопросительным выражением протянул его. И, вопреки данному Джучи обещанию постоянно воздерживаться, Эгиль взял бурдюк.

– Клянусь всеми богами, хорошо-то как. – Он закрыл глаза и позволил огню напитка опалить ему горло и живот.

Бирмун улыбнулся и достал из сумки еще один мех.

– Никогда не встречал скальда, который утолил бы свою жажду, – сказал он, и Эгиль кивнул, вытирая губы. Какое-то время они пили в приятной тишине, затем вождь «ночных людей» указал на лиру скальда:

– Как ты научился такому?

Эгиль моргнул и удивленно хмыкнул, вспомнив свое одинокое детство.

– Я был сыном богатой матроны, родился поздно и последним, а мой близнец умер, когда я был маленький. Больше мне особо нечем было заняться.

Бирмун кивнул и сделал еще один большой глоток.

– Хорошая жизнь, спору нет, – сказал он бесстрастно. Эгиль вежливо улыбнулся, думая: «Да, когда-то, возможно, так и было».

Когда они осушили мехи, Бирмун достал из своей седельной сумки еще один.

– Я думал, нам понадобится это там, куда мы направляемся, – сказал он со смешком. Эгиль чуть не застонал, заметив, что звезды в небе уже расплылись, но все равно взял бурдюк. Он не пил ни капли больше года, и вызванное вином оцепенение было подобно старому другу, забытому в пути.

– Ты правда был в раю, скальд?

Эгиль чуть не прыснул вином от внезапности и небрежного тона вопроса. Он захотел солгать, но передумал.

– Нет, не был, – фыркнул он и выпил еще.

С минуту Бирмун смотрел на него. Когда стало ясно, что Эгиль не шутит и более не расположен к откровениям, вождь выпил еще вина, поудобнее устроился в своих шкурах и засмеялся.

Эгиль нашел этот звук теплым и заразительным. Размышляя о том, почему сказал правду, он осознал, что на искренность повлияли его ощущения в пещере в присутствии Далы. Он понял, что этот парень – тоже раб великих сил, как и он сам; что его слова и поступки – всего лишь последние усилия простого гребца на могучем корабле в разыгравшемся шторме, которые не войдут ни в какие легенды. Между обреченными, подумал он, должны царить правдивость и радушие.

Когда они оба успокоились и выпили еще по несколько щедрых глотков превосходной медовухи, Бирмун заговорил снова:

– Ты думаешь, рай существует? Или твой шаман – какой-то демон или полубог, посланный нас уничтожить?

Эгиль посмотрел в серьезные глаза мужчины и сделал паузу, чтобы как следует это обдумать.

– Что касается Роки, – повел он плечами, – меня бы не удивило ни то, ни другое. – Он оторвал взгляд от огня и удивился, увидев на лице Бирмуна замешательство.

– Роки?

Эгиль застыл и заставил себя моргнуть и пожать плечами, словно это был сущий пустяк.

– В смысле, Букаяга. Рока… был его братом. Теперь он мертв.

Бирмун смерил его взглядом, но кивнул и отвернулся, будто это не столь важно.

– Когда-то и у меня были братья. Ты знал его? Этого Року?

– Я… нет. Нет, я встретил Букаяга после.

Пьяный дурак. Но впрочем, какая разница? Это уже не имеет значения.

После они почти не разговаривали и уснули, а утро Эгиль встретил с пересохшим ртом, совсем как во времена юности. Люди Бирмуна сварганили завтрак из овечьей колбасы и овсянки, затем без спешки двинулись обратно на Спираль.

Во время поездки Эгиль обдумывал, возможно ли, что Рока так и не добрался до своих людей. Вопреки недавней показной убежденности, на самом деле он не был уверен – а обратно до леса много дней пути пешком. Рока был совершенно без припасов, и за ним гнались двадцать воинов. Будь на его месте обычный человек, любой другой…

Но нет, недооценивать Року означало быть уничтоженным. Сколько раз он в этом убеждался? Рока много лет провел изгоем, не имея ничего, и выжил. Он непременно выстоял против людей Вархуса. Он выстоит против своих новых Северных союзников и предательства, пока не соберет великую и ужасную армию и не поставит мир на грань безумия. И лишь когда будут мертвы все желающие и дееспособные, сможет умереть такой, как Рока.

Но Ивар и Джучи, с другой стороны… их, безусловно, могут схватить или убить, если Хальвар предаст. А сие казалось исключительно возможным… Эта мысль изводила его днем и ночью. И к тому времени, когда их маленький отряд увидел силуэты зданий Кормета, живот Эгиля словно заполнили льдинки. Его ладони и подмышки потели, и ему не сиделось в седле.

– Ты здоров, скальд? Можем чутка отдохнуть перед тем, как войдем.

Эгиль поморгал и вежливо улыбнулся:

– Нет. Я в порядке, вождь, спасибо.

Бирмун кивнул, но приподнял бровь, а подойдя ближе, заговорил более тихо:

– Если потребуют, я могу сказать, мы пришли за припасами. Но если эти люди – союзники шамана, то возможно, они убьют нас из страха перед тем, что мы увидим. Итак, что мне сказать?

Эгиль стиснул челюсти, размышляя. Он заметил, что вцепился руками в поводья, и со всем возможным тщанием расслабил пальцы. Имей веру, подумал он и мысленно хихикнул словно псих.

– Скажи им правду, брат. Мы – люди Букаяга, явились служить. Если им это не понравится, тебе придется их убить.

Глаза вождя слегка расширились, и Эгиль на мгновение задумался, были ли произнесенные слова его собственными – или это Рока вещал через него… Да пожалуй, без разницы.

Они двинулись дальше, и вскоре им наперерез вышли дозорные Кормета. Это были типичные Северные парни с каштановыми волосами и бледной кожей, вооруженные хорошими, чистыми копьями и мечами. Несколько из них перегородили дорогу, а другие появились из-за деревьев, кустов и высокой травы, пока их не стало как минимум двадцать. Эгиль никого из них не узнал.

– Мир вам, братья, – Бирмун поднял обе руки. – Мое имя…

– Какому вождю вы служите? – грубо перебил один молодчик.

В голосе мужчины явно звучала угроза, а тон не отличался почтительностью. Воины изучали оружие и доспехи друг друга, и Эгиль понял: они слыхали о вожде Бирмуне, «Убийце Негодяя Букаяга», и если они поймут, что это он и есть, их ждет очень серьезная проблема.

Эгиль был единственным всадником, поэтому большинство взглядов обратилось к нему. Он прочистил горло.

– Я Эгиль, скальд. Я не служу никакому вождю.

Говорящий выгнул бровь.

– Твое имя нам известно. Тебе здесь рады. Но эти псы без вожака должны уйти.

Эгиль почувствовал, как Бирмун и его люди ощетинились, и будь они Южанами, непременно пролилась бы кровь.

По правде говоря, столь нерадушный прием удивил Эгиля, и он осознал: вероятно, городской вождь не хочет, чтобы ряды Букаяга пополнились. Он сделал вдох и вложил в свой голос надменность Роки:

– Как твое имя, воин?

Молодчик дернул глазом и выплюнул желтокорень, но ответил:

– Брун, сын Элены.

Эгиль уважительно кивнул, затем скрестил руки на седле.

– Что ж, Брун, эти люди явились служить Букаягу. Ты можешь либо отвести их к нему, и пусть он сам решает, либо я буду вынужден сказать ему, что ты счел себя умней его и прогнал их. Ну и что ты предпочтешь?

Он постарался не радоваться волне страха, прокатившейся по этим людям от его слов. Навлекать гнев Роки на кого бы то ни было казалось несправедливым. Мужчины заметно ерзали, пока их предводитель не выдохнул:

– Так и быть, но сдайте ваше оружие.

Бирмун полуобнажил свой громадный, и ныне очевидный, рунный меч.

– Попробуй, отними.

Дозорный вытаращился огромными глазами на клинок, и Эгиль затаил дыхание; наконец парень жестом пригласил их следовать за ним и отвернулся.

Бирмун подмигнул, и Эгиль притворно кашлянул, дабы скрыть отрывистый, полный напряжения смех. А затем последовал навстречу Роке и ожидавшему его дикому будущему, испытав на миг странный, безумный восторг – который он испытывал, выйдя на открытую равнину и не видя впереди ничего, кроме горизонта.

Но это чувство было мимолетным.

ГЛАВА 53

Кормет выглядел достаточно типично. Эгиль, несомненно, бывал здесь раз или два в прошлом, но теперь не мог вспомнить. Горожане занимались своими делами, мельком поглядывая на него и на небольшую стаю воинов рядом с ним. Парни повели их дальше, мимо зала, и Эгиль уже собирался уточнить, куда они направляются, когда увидел побережье.

Огромные, похожие на скелеты каркасы тянулись вдоль берега, заполненного людьми. Повсюду вокруг них в беспорядке валялись инструменты и бревна; мальчишки наблюдали за старшими или помогали им. Эгиль застыл как вкопанный, глядя на размеры строящихся кораблей. Судя по молчанию сопровождающих, они были потрясены не меньше.

– Великий скальд вернулся. – Эгиль узнал голос отошедшего от верстака Роки. С ним шагал Айдэн в сопровождении нескольких вооруженных слуг – будто целыми днями они только и делали, что следовали за шаманом в предчувствии насилия.

– Господин. – Эгиль спешился и почтительно кивнул. Рока ответил тем же, затем подошел и положил руку ему на плечо. Он тепло улыбнулся, и Эгиль ощутил странную смесь удовольствия, смятения и страха. Он увидел изумление и, возможно, негодование остальных мужчин при этом жесте шамана.

– Ты сбежал прямо из глотки опасности, Эгиль, и однако привел нам новых союзников? Да твое хитроумие безгранично.

– Мы пришли служить тебе и идти с тобой в море, – прежде, чем успел заговорить Эгиль, ответил Бирмун.

Рока вскинул голову, словно рассерженный такой наглостью, и пока его глаза рассматривали Бирмуна и других воинов, его лицо исказилось.

– Я тебя не знаю, – грубо оборвал он, – знаю только, что сейчас ты болтаешь вместо того, чтоб слушать. – Гримаса пропала, и он вновь посмотрел на Эгиля. – Рад тебя видеть, скальд. Твоя преданность в Вархусе не забудется.

Эгиль кивнул и почувствовал, как его щеки заливает румянец. Он даже не знал, зачем Роке воздавать ему почести здесь и сейчас, но давным-давно бросил попытки постичь этого парня и старательно подавил испытанное удовольствие.

Рока издал долгий вздох и снова осмотрел людей Бирмуна.

– Что вы умеете? – спросил наконец он все тем же неласковым тоном.

Мгновение Бирмун свирепо смотрел, затем наполовину извлек свой рунный меч из ножен. Айдэн заметил это и дернулся, а его люди подступили на шаг ближе.

– Мы воины, – ответил Бирмун, тоном дерзким и подобающе надменным.

Рока шагнул вперед и улыбнулся своей хищной улыбкой.

– У тебя отличное оружие. Но достоин ли ты его? Ты готов убивать? И умереть? – Улыбка исчезла. – Если желаешь увидеть рай, браток, поклянись этим мечом в служении старым богам и их пророку. Сейчас же. В противном случае я не приму тебя.

Эгиль, моргая, наблюдал, как лицо Бирмуна краснеет, а рука неподвижно держит меч. Несомненно, тот рассчитывал, что эта беседа состоится наедине – что он передаст приказ Далы, будет спокойно принят и провернет какой-нибудь обман.

А теперь его заставляли публично присягнуть. И хотя северянин вроде Бирмуна вряд ли верил, что Эдда слышит каждое слово мужчины и судит его, он был воином – вождем, пускай пока и тайным, – и мало что отнимало у мужчины больше чести, чем нарушение присяги.

Руки Айдэна дернулись, как будто он надеялся, что этот пришелец откажется и станет врагом, а Эгиль покачал головой, дивясь нескончаемой сообразительности Роки.

– Я… клянусь. – Бирмун махнул рукой, и мужчины позади него пробормотали свои клятвы. Угроза, исходящая от Роки, тотчас рассеялась.

– Хорошо. Айдэн – твой новый вождь. – Он указал на рослого воина, который стоял рядом, постукивая себя ножом по груди. – Ты будешь поступать, как он скажет, и научишься ходить под парусом. Моему кораблю нужен экипаж. – Он оглядел собравшихся зевак. – Хватит безделья! Волус ждать не будет.

Работники – возможно, испытывая легкое разочарование – разбрелись, а Рока направился к морю, жестом велев Эгилю присоединиться.

– Джучи с Иваром ждут тебя у корметских матрон.

– Благодарю, господин.

Рока кивнул и остановился, чтобы взглянуть ему в глаза.

– Так что там с Далой на горе? Она предаст?

Эгиль почувствовал, как странные глаза хозяина пронзают его насквозь, и понял, что лгать бессмысленно и в любом случае излишне. По правде, он даже не знал. Возможно, Бирмуна послали убить Року или хотя бы попытаться. Возможно, Верховная Жрица как раз сейчас отправила свою тысячу воинов на Север в намерении наглядно уничтожить Року и его последователей всех разом, а затем со славной победой двинуться прямиком на Орхус.

Эгиль осознал, что в глубине души предполагал это. Возможно, даже на это надеялся. Доверившись Дале, Рока выдал себя таким образом, которого скальд никак не ожидал. Но если даже она предаст, Эгиль не верил, что Рока потерпит поражение. Даже если он в одиночку сбежит в море, этот парень каким-то образом выживет, и гнев его будет ужасен. Однажды Эгиль усомнился в нем. И больше не повторит ошибки.

Он поскреб задумчиво бороду.

– Полагаю, ей небезразличен этот Бирмун. Сомневаюсь, что она отправила бы его на смерть. – Он пожал плечами. – Без крайней необходимости.

Рока кивнул, будто соглашаясь. Он воззрился на воду, и его лицо приняло тот отрешенный вид, к которому привык Эгиль.

– Здесь мы пока в безопасности. Возвращайся к своей семье. Скоро ты встретишь людей с далеких островов и начнешь изучать их язык, и увидишь все великолепие богатой страны. Вместе мы построим новое будущее для нашего народа.

Отпрыск Вишанов, изгой и, возможно, демон улыбнулся с теплотой, показавшейся искренней, и Эгиль улыбнулся в ответ, чувствуя себя дураком.

Дело было не совсем в его недоверии – хотя оно присутствовало – и не в его сомнении насчет возможности таких вещей. Просто ему казалось, будто на самом деле он улыбнулся не человеку, а голодному медведю – или приливной волне, уносящей его прочь.

* * *

Мы не видели никаких признаков более крупного отряда, господин – только скальд и эти несколько других пришли с горы.

Рока кивнул, не особо удивленный, но все же довольный. Он посмотрел на Тахара – одного из своих самых верных и грамотных вассалов – и положил ему на плечо ладонь: – Как всегда, молодчина, вождь. Однажды ты станешь великим владыкой, и никто не заслужит больше.

Тахар гордо раздулся, и Рока вспомнил, как его мать воодушевляла вождя с дружиной в Хальброне простыми словами. Спасибо тебе, Бэйла, подумал он, что научила меня их обычаям.

– Бери своих людей и возвращайся в холмы, Тахар. Мы должны знать, если враг придет с подмогой.

– Я тебя не подведу, господин.

Кивком отпустив его, Рока направился к своим кораблям. У Квала теперь было почти все необходимое. Многое Рока принес из своей Рощи, а через вождя Хальвара закупил гораздо больше на торговых судах из каждого городка и порта на Севере в придачу к сырью, доставленному на телегах Айдэна. Древесина тут стоила дешево, и поэтому приобретал он в основном ее, а также еду на прокорм своим людям.

В одиночестве в темноте он принес и аккуратно сложил на берегу ящики железных гвоздей, бочки смолы и дерево для отделки кораблей. Утром люди обнаружили все это, разинув благоговейно рты, а Рока улыбнулся и сказал, что это знак довольства Вола, и строительство продолжилось.

Недели миновали без помех. Рока представил Джучи с Эгилем Аруну и Квалу и спрятал улыбку при виде их пристальных, недоуменных взглядов. Островитяне преимущественно избегали людей пепла и держались возле лодок, но по ночам Рока заставлял их сидеть с ним и его слугами у костра и часто переводил хотя бы небольшие отрывки болтовни.

Вскоре Рока отправлял своих людей все дальше и дальше в море ловить рыбу и, по крайней мере, пытался отсрочить неизбежные жалобы Хальвара и все более непомерные цены на мясо и зерно. А сам приносил все больше и больше серебра и других припасов для обмена.

– Становится все легче, брат, – улыбнулся Букаяг, когда они закончили очередную ночь творения. Рока нашел, что должен согласиться. Каждая принесенная им вещь, казалось, укрепляла его понимание и память превращения ничего во что-то.

Мертвецы закапывались все глубже и глубже в шахты его Рощи, вырубали все больше деревьев и выполняли все больше работ даже без его ведома. Он сказал себе, что это вполне естественно и эффективно, и ему должно быть приятно, что мертвые трудятся над украшением своей страны, как и живые. И все же он испытывал тревожный страх.

Каждый день он наблюдал, как скелеты его новых кораблей – его «Королетворцев», как он их называл – обретают плоть и структуру. Он помогал Эгилю и Джучи осваивать язык Пью, и жрице, уже умеющей читать и писать, это давалось гораздо легче.

Тахар и его люди каждый день рыскали по глубинке в поисках врага. Вождь Айдэн и его дружинники помогали с кораблями и поддерживали мир между разными воинами с Юга и Севера, обычно запугивая их до полусмерти. Бирмун и его товарищи держались особняком, но делали всё, о чем их просили, и выкладывались на полную, изучая устройство кораблей и готовясь к предстоящему труду.

Вскоре Квал руководил строительством палуб, приподнятых и плоских на манер боевых судов Пью, чтобы множество людей могли вместе стоять и сражаться на них, сохраняя равновесие. Словно копья, торчали из берега огромные мачты, а скоро на них будут красоваться полотняные паруса, широко расправленные и туго натянутые ветром, подобно коже барабана.

Рока переключил мысли на предстоящий вояж. Островитяне Пью многое знали о море и звездах, а своими познаниями в навигации далеко превосходили людей пепла. Тем не менее они преимущественно использовали ориентиры, а иногда – сделанное из дерева устройство, с помощью которого можно измерить солнечную тень в одно и то же время, чтобы узнать свое положение относительно Севера и Юга. Однако точность была далека от идеальной, а Роке требовалось, чтобы каждый корабль мог определить направление в случае шторма – иметь представление о своем местонахождении и плыть без указаний.

Он знал: это наверняка возможно.

За неделю до того, когда Квал сообщил, что его корабли готовы, Рока стоял на пляже и рассматривал звезды. Он точно знал: мир – это сфера, и чем бы ни являются на самом деле небесные тела, они движутся вокруг этой сферы предсказуемым образом. И он полагал, что их можно измерить.

Стоя совершенно неподвижно, Рока наблюдал с возвышенности на побережье, вдали от огней и дыма Кормета. Он не отворачивался и не спал, и даже моргал лишь изредка. Много раз к нему подходили люди, и при необходимости он иногда говорил, в том числе однажды с вождем Хальваром, который – как обычно – жаловался, а после заявил, что Рока должен взять его сына и еще нескольких мужчин, когда наконец отплывет. Рока воспользовался моментом, чтобы его припугнуть, но согласился.

После шести дней наблюдения за небесами – видимо, с подачи сильно встревоженного Айдэна и еще пары человек в отдалении – к нему наконец приблизился Эгиль.

– У тебя… все в порядке, господин? Ты беседуешь с богами?

Рока вздохнул и позволил себе ощутить изможденную скованность своего тела. Он почувствовал, что его глаза опухли от синяков и наверняка покраснели от сухости. Но ему было плевать. На четвертый день он стал догадываться, но к шестому был уже уверен.

Наконец он отвел взор и повернулся к Эгилю, радуясь боли в глазах, ибо та по крайней мере замаскировала слезы восторга и открытия. За эти дни, прилагая все усилия, а также великий и проклятый дар своей памяти, он создал карту звезд над Корметом.

Теперь он взял воспоминание о каждом из мгновений и нанизал их вместе, переживая заново, как точки света сияют и кружат сквозь тьму в грандиозном божественном танце. Это походило на изучение математики в Пью – нечто, существовавшее всегда и однако непонятное Роке, зримое, но не замечаемое.

– Они так прекрасны, Эгиль, – сказал он, просматривая воспоминания о великом кольце, вращающемся вокруг единственной, неподвижной точки. – Это Тэгрин, – сказал он и чуть не всхлипнул. – Тэгрин – это центр. Это ключ. – Рока моргнул и повернулся к скальду, желая, чтобы хоть кто-нибудь понял. – Они знали, смекаешь? Наши предки. Они… они следовали за Тэгрином на Юг. Он неподвижен, Эгиль. Он – проводник.

Глаза Эгиля непонимающе следили за ним, возможно, опасаясь, что какая-то новая блажь овладела и без того уже безумным пророком.

– Они оставили его в нашей памяти, в наших легендах – царя среди звезд, которому доверяли тысячи лет. И теперь… теперь люди пепла последуют за ним домой.

– Как скажешь, господин, – опасливым тоном протянул певец. На прохладном ветру осенней ночи Рока рассмеялся.

Не важно, подумал он. Однажды Эгиль поймет. Однажды каждый мужчина и каждая женщина пепла узнают историю своих предков и воздадут им честь – этим храбрым выжившим, людям с моря, которые пересекли волны, чтобы спасти свое будущее.

Рока на негнущихся ногах подошел к своим людям и положил руку на плечо Айдэна.

– Боги сказали свое слово, великий вождь. Мы готовы.

Детина ухмыльнулся и кивнул. Суда были достроены и снабжены всем необходимым – пять королетворцев, нагруженные достаточным количеством еды и воды, чтобы дважды пересечь океан, и двумя сотнями воинов пепла.

Рока ушел отдохнуть, а затем с рассветом взошел на свой флагман, чей экипаж состоял из Аруна и Квала, Тахара и Бирмуна и их людей. Эшен привел Сулу и надежно разместил на борту. Рока наблюдал, как мужчины готовятся к их первому путешествию в рай, и теперь, глядя на ясное небо, ощутил себя частью грандиозной истории. Они заслужили немного ободрения.

– Вы готовы завоевать рай? – воззвал он, поднявшись на борт. Мужчины закричали и затопали от радости, а затем отплыли вслед за ним в Северное море.

ГЛАВА 54

Фарахи проснулся от очередного кошмара – или, может, видения – закончившегося, как и многие другие, утоплением. Как обычно, в этом сне он был лет на пятнадцать старше и по-прежнему королем. Его оставшиеся сыновья и внуки стояли подле него на коленях со связанными руками и окровавленными лицами.

А Император Нарана, темноволосый и седеющий, стоял перед ними и произносил триумфальную речь в бухте Сулу перед побежденным народом.

Наконец император взмахнул рукой и улыбнулся, и его матросы сбросили Фарахи в море. На этот раз его связали веревкой и утяжелили камнем – и поскольку ему никогда не удавалось завершить такие сны по своей воле, он опустился на дно и утонул.

Он умирал и другими, худшими способами. Иногда от странной, чужеземной болезни, или в бою, или плененный и замученный, сожженный на своем корабле. Он никогда не испытывал боли от этих смертей, но все-таки чувствовал страх, беспомощность и отчаяние. Иногда причиной были белокожие гиганты на боевых кораблях, тысячами вторгающиеся на острова. Но обычно это был император.

Фарахи видел также участь своих сыновей, или внуков, или правнуков. Даже если ему так или иначе удавалось продлить свое правление и защитить острова от внешней угрозы, его потомки всегда терпели неудачу. Таков был путь его видений, хотя с годами он усвоил, что будущее никогда не бывает определенным.

Со вздохом он спустил ноги со своей простой кровати и оделся для предстоящего дня. Ему никогда не нравились монаршие облачения из многослойного шелка. Жара донимала его, и в молодости Фарахи носил не более чем короткое покрывало, даже в сухое время года. Но я должен выглядеть достойно, вздохнул он, особенно сегодня.

Он созвал особое собрание малого двора – около десяти самых могущественных оранг-кайя, или землевладельцев, Шри-Кона. Он также пригласил родственников своих оставшихся жен, которых ни разу еще ни о чем не просил. Сегодня он сообщит им, что Шри-Кон собирается начать войну.

Разумеется, Кикай отнеслась к этой идее с презрением. Не к самой войне, а к ее объявлению.

«Брат, если ты хочешь войны, тогда отправь ночью каждый корабль и каждого солдата на Трунга. Уничтожь его. Вконец. Его и всю его армию. А уж затем созови собрание и «договорись» с двумя другими из этих так называемых «трех королей»».

Фарахи, естественно, поразмыслил и почти согласился. Это было самое логичное действие для скорейшей победы, и несомненно, при достаточных усилиях оно увенчалось бы успехом. Но видения Фарахи научили его терпеливости.

В течение многих ночей он закрывал глаза и вспоминал уроки с Андо, глядя в запутанное будущее, сотканное из разных нитей, переплетенных и связанных вместе. Он представлял, как Трунг будет ликвидирован, и что произойдет дальше. Он также разгромит царей Мол-топи, а после заключит мир с Капуле и много лет будет держать острова в железном кулаке. Но в каждом таком видении, что бы еще ни делал он после, Пью оказывался уничтожен.

И поэтому он ждал. Он наберется терпения и не поведет себя как его отец или братья, а дождется удобного случая.

Он знал: каждая большая ошибка может вести острова все дальше и дальше по пути разрушения, каждое действие будет оставлять ему все меньше возможностей выбора. Истинным врагом было грядущее и недруги островитян, и чтобы одолеть обоих, народ Пью должен оставаться сплоченным и сильным. Но даже тогда…

Фарахи нужны союзники, а не враги. Каким-то образом он должен контролировать свой разобщенный и разнузданный народ и обеспечить безопасность под своей эгидой прибрежным державам, ибо только союз королей и городов-государств мог противостоять Нарану.

Для этого потребуются бракосочетания и пакты, соглашения и законы, торговля и обмены и сотня других вещей. Понадобится новое поколение островитян, которые будут считать себя единым народом, станут доверять своим соседям и сотрудничать с ними, а не ставить себя выше их. Фарахи предвидел, что на эти цели уйдет вся его жизнь и богатство всей его семьи. Он не мог позволить, чтобы затяжная, разрушительная война в Пью породила лишь новую рознь, ибо при таком раскладе даже победа обернулась бы проигрышем.

Он вышел из своей комнаты и, улучив момент, чтобы вспомнить, в каком крыле почивал, кивнул своим телохранителям. Солнечные лучи едва скользили по стенам дворца, но оранжевые отблески освещали камень стен и фрески. Будь Фарахи помоложе, он бы насладился этим зрелищем, утренними ароматами, влажностью воздуха. Но Хали была мертва, и она забрала с собой красоту.

Он опустил взор и попытался поймать будущее, пока рассеянно шагал к своему кабинету. Но едва он пересек первый двор, как его окликнул посыльный.

– Государь! – Юноша с блестящим от пота лбом спустился с крепостной стены, затем помчался к ступенькам. Очень подтянутый с виду, он все-таки запыхался. – Государь. Корабль. С Юга. Это мастер Эка, господин. Он сказал разбудить тебя, он сказал, что ты его ждешь.

Фарахи вздохнул и выпустил свой разум на волю. Эта нить возникала нечасто. Имелся лишь один шанс из пятидесяти, что Арун вернется живым вместе с Рокой так скоро.

Король закрыл глаза и попытался вспомнить последовательность нитей, произрастающую из этой вероятности – пытаясь вспомнить, сколько раз видел ее отчетливее в своих снах. Он почувствовал, как его дыхание участилось вместе с пульсом, потому что в краткосрочной перспективе этих нитей было мало, и он знал ответ.

Если Рока вернулся так скоро, это могло означать, что он прибыл как друг. Это могло означать мир и альянс, а также возможность обратить один великий и опасный ум на спасение народа Фарахи – а затем на изменение мира. Но не всегда. Нет, даже не вполовину.

Тем не менее, вероятность существовала, шансы возросли. Хотя Хали была мертва и Фарахи утратил надежду, он знал, что должен попытаться. При его жизни такой шанс не представится больше.

Он прогнал все следы заинтересованности, любопытства или упования и превратил свое лицо в камень, дабы сберечь грядущее. И зашагал без спешки, словно в мире ничего не изменилось.

– Отведи его ко мне в кабинет, если он желает. Скажи ему, что я с ним встречусь.

* * *

Арун опустился на колени и поцеловал песчаный берег Шри-Кона.

– О, великая мать Хаумия. Я, твой заблудший сын, отведаю все твои щедроты, сладко пересплю с каждой из твоих дочерей и никогда больше тебя не покину. – Он поднял взгляд и увидел Квала: тот привязывал катамаран к пирсу, с лицом кислым и унылым, как всегда.

– Кончай лепетать и поспеши к королю. Я подожду, так как думаю, он отправит нас обратно.

Арун выплюнул несколько песчинок и вздохнул. Он отчаянно хотел нормально поесть, нормально выпить и – если ему очень повезет – провести дикую, неистовую ночь с Кикай. Но он сознавал: Квал прав.

Он встал и потащился вдоль песчаной отмели, но попытался для начала отстирать уцелевшие остатки шелка. Тот пропах морем и потом, а более тяжелые тканые штаны варварской работы воняли еще хуже, чем выглядели. Вдобавок они свербели, и прежде, чем выйти на открытое место вдоль Южной дороги на Шри-Кон, Арун самозабвенно почесался.

– Окаянные, дремучие, грязные дикари! Долбаные вшивые животные! – Покачнувшись, он сдался и, сорвав с себя эти гадкие портки, забросил их ногой в кусты. А затем невозмутимо направился ко дворцу в подштанниках.

При мысли о том, чтобы вновь предстать перед Фарахи, его бросило в пот, хотя какое-то время Арун лгал себе и притворялся, что виной тому жара. Его пугали отрешенные глаза монарха – он как будто бы смотрел прямо сквозь тебя, вовне тебя, словно ты всего лишь пешка в более крупной игре, которую не понимаешь.

Конечно, глаза Роки были еще хуже.

Предводитель варваров смотрел не вовне, а прямо внутрь, словно исследуя каждый изъян в твоем духе, словно с первого взгляда он видел твои самые темные деяния и величайшие победы, и твой тайный шепот в ночи… Что бы он ни увидел, его толстые губы всегда характерно кривились, а дикие, демонические глаза сверкали, как у пророка или психа.

В общении с Фарахи можно было хотя бы попытаться понять, что у него на уме. Он мог рассказать тебе, что к чему, и ты мог беседовать с ним и понимать его как равный. В обществе Роки Арун чувствовал себя неполноценным – как будто Роке требовалось так много времени, чтобы рассказать ему обо всем, что под конец его рассказа Арун уже забыл бы начало.

Он отбросил эту мысль и снова возблагодарил духов за то, что оказался на суше.

Те же самые убийцы и охранники на службе Алаку поджидали снаружи дворца и делали вид, что всё ништяк. Они воззрились на полуголого Аруна, и некоторые ухмыльнулись. Он свирепо на них зыркнул и не остановился – ведь его ждет король, и вообще, на хрен всех шпионов и слуг!

Все равно они заставили его ожидать у ворот и отправили вперед посыльного. Элитные гвардейцы отпускали шуточки насчет его наготы, и какое-то время он думал, не сломать ли пару-тройку носов, но затем просто улыбнулся, схватился за свой пенис со словами «вашу мать», и гвардейцы заржали.

Он попытался обрести спокойствие, но, как обычно, потерпел неудачу. Аруна всегда успокаивала только деятельность, и он знал, что награды и богатства теперь близко – возможно, ближе, чем когда-либо. Гибель казалась столь же вероятной. Он чувствовал, будто застрял между великими стихиями, маленький кораблик в шторме с бурлящими небесами и жестокими волнами – Дикарем и Королем-Чародеем.

Посыльный вернулся, и вскоре гвардейцы отвели Аруна внутрь, мигом стерев глумливые ухмылочки и встав по стойке смирно. Он как в тумане прошел через двор и внешнюю крепость дворца, пытаясь подготовить себя к встрече с прозорливым королем, держа наготове свою смекалку и некое подобие плана.

Затем он остановился у кабинета, посыльный накинул на него плащ и жестом пригласил войти. Арун отвесил полупоклон и увидел, что король что-то строчит за своим рабочим столом, спокойный, как ветерок Бато.

Интересно, что ты почувствуешь, как только узнаешь, что на якоре неподалеку от твоего берега стоят несколько ладей, полных варваров-убийц, только и ждущих шанса развязать хаос.

– Итак. – Фарахи, наконец, поднял глаза и отложил перо. Арун прочистил горло.

– Твой план очень успешен, господин. Рока вернулся с двумя сотнями воинов. Они бросили якорь к Югу от Халина и, как я полагаю, намерены атаковать по твоему приказу.

Фарахи кивнул, но промолчал. Он казался другим, нежели Арун его помнил – возможно, более бледным, как будто редко видел солнце, а глаза потускнели и словно утратили живость. Аруну стало не по себе в наступившей тишине, но что еще добавить, он не знал. Король же вернулся к своей писанине и лишь тогда заговорил:

– Скажи мне, что пообещал тебе Рока, чтобы ты предал меня? Мою сестру, я полагаю, и богатства. Или, может быть, островной трон?

Арун заморгал, молча слушая, как скрипит перо; у него пересохло во рту. В конце концов Фарахи встал и подошел к картине, изображающей его предков.

– Не бери в голову, – рассеянно произнес он. – Сейчас я кое-что скажу тебе, Арун – то, что говорил прежде лишь одному человеку в этом мире. – Он повернулся со слабой улыбкой. – Можешь в это не верить, но думаю, что поверишь. Полагаю, ты уже видел дары Роки и знаешь, что такие вещи возможны. Что ж, у меня тоже есть дар, как у древнего царя или витязя Рупи из какой-нибудь пьесы себу. Я умею видеть будущее.

Арун промолчал. Фарахи улыбнулся и кивнул.

– Иногда я вижу будущее очень отдаленное, более чем на целую жизнь, а иногда всего на дни или даже мгновения. Мой дар не идеален. В основном он проявляется в образах, хотя порой я слышу, чувствую и знаю то, чего мне не следует. Я вижу не истины, только вероятности – варианты, переплетенные воедино, так что каждый из них можно разделить, как волокна ткани, а затем проследить до их неизбежных концов.

Арун все так же молча смотрел на короля. Он знать не знал, к чему тот клонит, и не в пример многим людям, которых ему доводилось встречать, охарактеризовал бы Фарахи как в основном практичного – не склонного к фантазиям или заблуждениям. Он предположил, что все это какая-то уловка, подводящая к угрозе или сделке. Король Алаку повернулся; его глаза стали колючими и свирепыми, казалось, теперь сам этот взор мог пронзить насквозь.

– Хочешь, я расскажу тебе твое будущее, пират?

Не раздумывая, Арун шагнул в сторону. В прикрывающем тело плаще он неловко переступил с ноги на ногу, твердя себе, что это просто запугивание. Сейчас последует предложение – и угроза, если он не подчинится. Только и всего.

– Я много думал о твоем будущем и увидел много нитей, – сказал король. – И все они заканчиваются одинаково. Думаю, именно по данной причине я говорю тебе это. В каком-то смысле я доверяю тебе больше, чем кому-либо еще. – Тут он добродушно улыбнулся. – Ни разу ни в одном из вариантов ты не предал меня, Арун. Почему, мне неведомо. – Король пожал плечами. – Возможно, потому что ты любишь мою сестру. Возможно, потому что знаешь, что она любит меня больше, чем будет любить тебя, и предать меня – значит потерять эту любовь. Я не знаю. Возможно, ты просто сознаешь, что ни один человек никогда не даст тебе столько желаемых тобою вещей, сколько я.

Странность этого откровения парализовала Аруна, и он обнаружил, что не смеет прерывать, хотя какой-то частичкой сознания отвергал происходящее и хотел только взять нож, пристегнутый к бедру, и вонзить тот прямо в сердце Фарахи.

– О, ты можешь убить меня, – сказал король, словно прочел мысли Аруна. – Какой-нибудь другой монарх мог бы вознаградить тебя, когда хаос закончится. Либо можешь привязаться к Роке, но теперь ты повидал его народ и знаешь, что Кикай презирает его. – Король встретился взглядом с Аруном и вновь заговорил напряженно, но без злобы. – В отличие от Роки, я знаю правду – ты не хочешь быть королем, потому что быть королем значит быть рабом, а вовсе не обладать свободой. В глубине души ты это знаешь. Поэтому я дам тебе то, чего ты действительно хочешь. Я сделаю тебя могущественным и более опасным, чем когда-либо, так что твое имя, даже произнесенное шепотом, заставит людей островов дрожать в страхе. Ты сможешь посещать Бато как человек, пользующийся уважением и властью, когда тебе захочется. И однажды ты сбросишь маску скорпиона и станешь достойным, а возможно, и счастливым человеком, чьи великие таланты используются в темных целях. Вот какое будущее я вижу для тебя, пират, если ты дашь мне руку.

С этими словами король вернулся на свое место, и Арун ошеломленно застыл. На протяжении всей этой речи он чувствовал, как взмывает и падает, порываясь поспорить, возразить, объяснить свое собственное видение будущего. Но он знал: каждое слово, сказанное королем, было правдой.

– В этой комнате нет стражи, – добавил Фарахи, берясь за перо. – Ты можешь убить меня прямо сейчас и забрать мою сестру. Я могу ошибаться. Король должен идти на риск. Я понимаю: ты уважаешь Року и, возможно, боишься его. Я тоже. Больше, чем любого мужчину, которого мне доводилось знать. Мое намерение – заключить союз с его сородичами и привязать их ко мне. Мне нужна твоя помощь, Арун. Я хочу, чтобы ты помог ему увидеть великое будущее, стать нашим другом и остаться в живых. Итак. Теперь ты должен выбрать.

Арун почувствовал, как его рука рассеянно потянулась к лицу, и ощутил покалывание в воздухе, как влажность в предвестии огромной волны. Он вовсе не имел желания убивать этого человека. В реальности он боялся, что это убийство каким-либо образом станет невозможным – или величайшей ошибкой в его жизни.

Возможно, Рока был скорее человеком, нежели монстром, и добросовестно предложил путь. Арун доверял ему, но еще больше боялся. По крайней мере, с Фарахи все может быть наоборот.

– О чем ты меня просишь? – тихо выдавил он.

– Быть моей правой рукой в тенях, – сказал король, – получить всю власть, которой прежде обладала моя сестра. Ты будешь действовать через нее, когда нам это выгодно, но на самом деле исполнять мою волю. Я верю, что она тебя по-своему любит или сумеет полюбить. Это смягчит удар, когда она поймет правду. Вот что я предлагаю, мастер Эка – сделать тебя вторым по влиятельности человеком в Пью. Не монахом-неудачником Аруном и не пиратом по кличке Удавка, а новым человеком. Я предлагаю это втихую, без спешки, но со всей моей поддержкой и деньгами. И в темных закоулках этих островов ты возвысишься.

При словах короля Арун поежился и поплотнее запахнул свой плащ. Казалось, их извлекли прямиком из глубин его разума и духа и обнажили перед ним. Он мгновенно понял, что согласится, и что король об этом знает, а возможно, знал всегда. Эта мысль ужаснула его, но одновременно принесла утешение. Он словно был загнан в угол, спасен от самого себя, и опасная игра наконец-то закончилась. Он тяжело опустился в кресло перед письменным столом и поднес стоявшую наготове чашку с водой к пересохшим губам.

– Я согласен, – сказал он и выпил, и король с явной готовностью наполнил чашку снова, не выказывая ни радости, ни любых других эмоций.

– Возвращайся к Роке, – велел Фарахи. – Скажи ему, чтобы атаковал на третий день. Когда он закончит в Халине, отдай ему это письмо. – Он свернул свиток и подвинул его через стол. – И, Эка… твое первое задание на моей службе – то же, о чем я попросил тебя при нашей встрече. Так было всегда. Ты принесешь мне голову Трунга.

ГЛАВА 55

Ава дня ожидания в море не пришлись людям Роки по нутру. Плавание выдалось странным и нелегким, но все-таки его пережили благодаря неустанному труду и предвкушению славы и приключений. Однако героям легенд никогда не приходилось сидеть в ожидании на изнуряющей жаре.

Когда со Шри-Кона вернулись Арун и Квал с планом Фарахи, Рока отрядил как можно больше соратников на рыбалку или ремонт кораблей и вызвал капитанов на свою ладью для объяснений.

Следуя за Тэгрином, все они по крайней мере пережили плавание. Их «Королетворцы» выдержали пару небольших штормов, и лишь несколько человек погибло в море островитян. Теперь капитаны стояли в тусклом свете почти пустого трюма флагмана и внимательно слушали Року.

– Вы должны уяснить кое-что, братики. – Рока встретился взглядом с каждым из них. – Этот новый мир обладает великим богатством, но также опасностями. У меня здесь уже появился союзник – иноземный король, который поможет нам в рейде. Он отвлечет воинов нашего врага, затем мы высадимся, прорвемся к его твердыне и убьем его, прежде чем начнем грабить.

Мужчины выглядели в основном обескураженными. Айдэн заговорил первым:

– К чему этот союзник? Я не боюсь битвы с их воинами. Разве боги не с нами, шаман?

Капитаны дружно обратили ревностные взоры на Року, и он чуть не фыркнул от их невежества. Он знал, что должен быть терпелив. Откуда им знать…

– Боги награждают храбрых, вождь, а не беспечных. В этой стране вы увидите много такого, что будете едва ли в состоянии понять. Во-первых, знайте вот что: эти островные короли сидят за каменными стенами, такими высокими и толстыми, что их не разбить ни одним оружием Аскома. Они восседают на тронах из самоцветов и серебра, внутри неприступных фортов, окруженных водой, полной плотоядных рыб. Против нас армия, в которой больше воинов, чем у половины вождей Орхуса вместе взятых.

При этих словах капитаны заморгали, неловко переминаясь с ноги на ногу: никто не смел назвать его лжецом, хотя они, бесспорно, едва ли верили. Рока улыбнулся.

– Боги, как всегда, с нами. Но мы должны действовать стремительно и беспощадно. Мы должны держаться вместе и убивать быстро. Не позволяйте вашим людям отвлекаться на странности, богатство или женщин. Половина людей последует за мной, другие будут стеречь корабли вместе с Айдэном. Ограбление произойдет в конце. Большинство женщин мы захватим в крепости. А теперь самое время для вопросов.

– Эти женщины… – пылко, но не без тревоги подал голос Тахар. – Как мы погрузим их на ладьи?

Рока посмотрел в глаза большого, смертоносного мужчины, заставляя себя не рассмеяться ни от вопроса, ни от любопытства и возбуждения остальных.

– Женщины здесь… – Он сделал паузу и повел плечами, не уверенный, как толком объяснить. – Островные женщины… более смирные. Одна ваша внешность повергнет их в ужас. Вас научили нескольким словам и фразам, так что используйте их. Но, возможно, вам придется их заставить, братцы. Вам и вашим людям придется многих забрать на корабли силой.

При этой мысли мужчины заметно сконфузились. Некоторые поглядели на свои руки, будто силясь представить, как делают подобное.

Многие из приспешников Роки даже ни разу не прикасались к женщине, кроме своих родственниц. В Аскоме насилие над женщиной означало смерть и вечные страдания в недрах горы. Но Рока надеялся, что после резни, когда кровь этих мужчин закипит, им будет проще это сделать.

Без дальнейших вопросов он отпустил капитанов обратно на вверенные им корабли и велел держать своих воинов в узде. Затем он отвел Аруна в сторону.

– Ты уже проникал сюда раньше, пират. Как бы ты пробрался внутрь?

Арун усмехнулся, будто не понимая, что Рока говорит всерьез.

– Посредством подкупа, затем с помощью стенолазных крюков, один и ночью.

Рока сверлил его взглядом, очевидно, не найдя это полезным. Пират вздохнул.

– Пытаться проникнуть в этот замок днем, пока стены охраняются, – безумие. Ворота толстые и тяжелые, а стены невероятно высоки. У нас нет времени на осаду, да и вряд ли у нас бы получилось. И этот король не такой, как Фарахи. Ты можешь перебить всех мужчин, женщин и детей в Халине перед воротами Трунга, и он, оставшись равнодушным, не вмешается.

Рока усмехнулся, зная: Трунг не будет «равнодушным». Он будет стоять и смотреть.

– Ты прав, пират: их муки доставят ему наслаждение. Даже сейчас ему невыносимо оказаться вдали от своих драгоценных страдающих рабов. Вот почему мы не будем штурмовать стены замка, а проникнем внутрь крепости, воспользовавшись уязвимостью ее хозяина. Мы пройдем через бойцовые ямы.

Арун неспешно кивнул, будто, возможно, этого и ждал.

Рока развернул в своей Роще карту подземелий крепости. Он давно уже обозначил комнаты для слуг, камеры пыток, загоны и двери – однако он видел не всё. У Трунга наверняка есть опускная решетка и другие хитрости, чтобы запечатать каждый проход, если понадобится. Но Рока найдет способ.

Он отвернулся от карты и направился к своему тренировочному полю, где несколько мертвых кузнецов и ткачей положили крючья и веревки, которые связали вместе, а затем принесли молоты и толстые прутья, предназначенные, чтобы гнуть металлические решетки, а то и рушить каменные стены. Другие мертвецы расставили оружие и доспехи в ряд, чтобы Роке было легче выбрать то, что ему понадобится, когда настанет момент.

Он шел вдоль них, проводя мозолистой рукой по идеальным, прекрасно выполненным образцам закаленной стали. Десять полок занимала сотня дротиков; клинки в кожаных чехлах варьировались от коротких кинжалов до огромных двуручных мечей.

Однако истинным шедевром Роки были доспехи в конце ряда. Изготовив тонкую броню поверх рифленой кольчуги, он нашел идеальный баланс между твердостью, прочностью и ударопоглощением. Никакому изделию этих островитян не пробить такой доспех или ощутимо навредить Роке без сопутствющей удачи.

Ни одной стрелой и ни одним мечом Пью они не смогут убить его быстро, по крайней мере не в пылу битвы – разве что ударят его тысячу раз, используя свое оружие как дубинки. Он самолично и с великим тщанием изобразил руны, покрыв каждый дюйм латных пластин краткой версией истории Вишанов.

Эта мысль уже радовала его. Он понесет на своей груди разгадку вины островитян – отповедь их истреблению, причину их смертей, воочию явленную их глазам, если бы только они могли ее прочесть…

В мире живых Рока подошел к лееру своего корабля и устремил взор на видимый вдали кусочек рая. Он уже близко, очень близко. Ему казалось, будто правосудие – некая материальная вещь на расстоянии его руки, и если он будет терпелив, то рано или поздно сожмет ее в кулаке.

Ты получишь Трута, брат, когда придет время. Пробейся вместе со мной сквозь этих воинов и подари нашим приверженцам легенду. А затем, даю тебе слово, король твой.

Он вызвал в памяти образ Трунга, наблюдающего за ним в бойцовой яме: толстые, распухшие конечности, самодовольная физиономия, жесткие и жестокие глаза… Рока не знал, что сделает его брат с этим типом и сколько времени это займет, но, вообразив себе такое зрелище, улыбнулся.

* * *

Не успел закончиться первый день ожидания, как пошел дождь. Сперва люди пепла обрадовались и выставили бочки, дабы снова наполнить их свежей водой, смеясь под ливнем.

Он помог охладить воздух и прервать нескончаемую, нестерпимую жару, по очереди загонявшую людей под палубы, обжигая кожу и высасывая из них силы. Но непривычные к такой жаре люди пепла не ожидали и бесконечной, вызывающей наводнения сырости.

Рока надеялся, что она уйдет, но знал, что в сезон дождей вряд ли. Значение имело только то, нарушит ли сие планы Фарахи. Ожидал ли король, что Рока вообще поймет смысл дождей для его флота и повременит с отплытием? Рока не знал наверняка. Но и ждать он тоже не хотел. Взамен он понадеялся, что после стольких побед в чахэн лукавый король верно угадает действия Роки.

Спустя два дня, которые промокшие, несчастные люди провели, сгрудившись в трюмах вздымающихся и раскачивающихся под моросящим дождем кораблей, Рока отдал приказ о штурме, как и планировалось. Экипажи взялись за работу, поднимая паруса и якоря, а гребцы пересели к веслам на случай капризных ветров. Корабли отплыли, и Рока, пытаясь скрывать беспокойство, наблюдал за ними с палубы.

Когда ему надоело смотреть, он спустился вниз, чтобы подготовить Сулу, и обнаружил всегда стойкого коня беспокойным и сердитым в стойле.

– Скоро ты будешь свободен, мой друг. – Он протянул руку и попытался утихомирить Сулу в достаточной мере, чтобы надеть седло, но опасался, что если шагнет внутрь, скакун лягнет его или швырнет о переборку. Наконец он отступил назад и, замерев, рычал, пока Сула не принял вызов и не посмотрел на хозяина. – Ты воин, – тихо сказал Рока, на миг осерчав на обычно непоколебимого зверя. – Ты будешь жить или умрешь, но только не запертым и беспомощным трусом, не хныча от страха.

Он повысил голос и смотрел в черные омуты конских глаз, пока не увидел свое отражение. Сула фыркнул, успокаиваясь, и Рока засмеялся.

– Прости меня, – сказал он, понимая: на самом деле жеребец лишь выражал беспокойство хозяина. Рока шагнул вперед и погладил своего друга по носу.

– Прости мою слабость, могучий Сула. Мы преуспеем либо умрем вместе. И пусть меньшие создания беспокоятся, как именно.

Рока отвязал и оседлал коня и велел Эшену отвести его наверх, когда они приблизятся к берегу. Он увидел страх мужчины перед зверем и улыбнулся.

– Просто живи настоящим моментом, браток, и знай, что храбрые живут вечно. Об этом легко забыть, когда человеку есть что терять. Даже для меня.

Эшен улыбнулся и кивнул, и вернувшись на палубу, Рока почувствовал себя обновленным. Он прошел на нос корабля, одобрительным кивком отметив тихое спокойствие Бирмуна и улыбнувшись, когда увидел, как Эгиль и даже уже явно беременная Джучи заняли места на веслах.

Он улыбался своим членам экипажа не чтобы доставить им радость или успокоить, но потому, что представил себе вероятность успеха – и даже этот шанс еще не так давно казался всего лишь сном внутри сна.

Вскоре побережье Халина широко раскинулось в поле зрения Роки. Одна сторона его разума уже представляла остров объятым пламенем, но другая видела огромные, широкие пристани, полные торговых кораблей – великую островную крепость, что связывает Пью и Аском, островитян и людей пепла. В этой мечте они работали сообща, создавали семьи, учились друг у друга и находили новые, лучшие способы исследования и укрощения своих миров.

– Приведи моего коня! – крикнул он через плечо, и Эшен спустился вниз.

Рока повернулся к сыну Хальвара – Фольвару, который большую часть плавания был молчалив, но чей взгляд понравился Роке. Он подумал: при верном руководстве из этого мальчика сможет выйти полезный мужчина.

– Фольвар! – позвал он, и юнец, оторвав свои распахнутые глаза от пляжа, встретил пристальный взгляд Роки. – Мчись за мной, вожденок, если твоя воля выдержит. Смело укажи своим людям путь, и они последуют за тобою в ад.

Фольвар моргнул, затем вновь посмотрел на берег, но Рока подумал, что его челюсть сжалась скорее от решимости, чем от презрения или страха, и кивнул в знак уважения.

Рока вспомнил, как сам впервые узрел белый песок и пологие склоны – впервые увидел пальмы с ярко-зелеными листьями, такими широкими, что на них мог бы улечься мужчина, и тысячи жилищ и других строений в два или даже три этажа, защищенных великолепными черепичными крышами и стенами из кирпича, мрамора и камня. Он знал, что его люди видят всю эту красоту, и не винил их за восхищенные взгляды.

Вдоль побережья дрейфовали катамараны. Вскоре рыбаки Пью выпрямились в своих маленьких лодках и, заслоняясь руками от солнца, в полном замешательстве смотрели, как из бескрайнего моря возникают люди пепла. Побросав удочки с неводами, аборигены замерли при виде маленькой флотилии «Королетворцев». Мало кто предпочел удрать – большинство были зачарованы широкими тугими парусами и рядами весел, рассекающих открытое море во флотской атаке.

Рока едва не расхохотался от мысли, какой чистый, дикий хаос грядет – и как вот этот мир под ним изменится. Он знал, что на Южной стороне Халина нет сторожевых башен, но все же увидал на берегу много людей.

Некоторые явно побегут к замку или хотя бы предупредят солдат – а присмотревшись, он понял, что некоторые суда у причалов на самом деле небольшие разведывательные и боевые корабли. Однако безлюдные и не готовые к отплытию.

Не иначе военный флот использовал эту часть острова для тренировок, поскольку она была скрыта от глаз и присутствия других островитян. Группа таких моряков тоже остановилась поглазеть на корабли, а теперь многие кричали и бежали к зданиям с открытыми стенами, которые весьма напоминали конюшни. Рока стиснул зубы, когда понял: это флотские казармы.

К нему подошел Эшен вместе с Сулой, и Рока сел на коня на самом широком изгибе палубы. В Роще Пацан-Из-Алвереля закончил облачать его в доспехи, но Рока ждал, чтобы отдать их Букаягу.

Он дышал, ощущая на себе взгляды своих людей, улавливая переполняющие их эмоции и страх. Он также чувствовал их смелость. Он ждал, и вот корабль заскользил по дну взморья и наконец ударился о песок острова.

– Скачи! – Рока воздел свой меч. Сула без колебаний спрыгнул с деревянного помоста на песок и, храпя, бросился вверх по пологому склону.

Букаяг проснулся и захохотал, чуя кровь, славу и месть. Рока отдал ему свои доспехи, окутав его тело пламенем, когда тот поскакал к первым из обреченных бойцов.

Вне зависимости от исхода, он уже победил. Высадившись тут, его сородичи покинули свой замерзший мир со времени их первого бегства под сенью Тэгрина – впервые с незапамятных времен кто-то узрел их в большом количестве. Люди пепла явились в рай. И Рока намеревался сделать приход незабываемым.

ГЛАВА 56

Арун в замешательстве сидел на корабле варваров. Он не разделял безумный, дикий восторг спутников и на самом деле подумывал о том, чтобы вовсе не возвращаться на корабль – не примыкать ни к Фарахи, ни к Роке, а вместо этого сбежать далеко на континент и начать новую жизнь.

Но когда он спустился к побережью, ноги сами привели его обратно к старине Квалу, а Квал отвел его обратно на корабль. И вот он здесь.

Теперь он видел трепет, смятение и ужас обитателей Халина, которых до сего момента никогда бы не счел своим народом. Но по сравнению с людьми пепла они определенно таковыми были.

Жителям разных островов нравилось считать себя непохожими на друг на друга, но они были перемешаны настолько сильно, что узнать корни конкретного человека было почти невозможно. Они говорили на нескольких различных малых диалектах и даже языках, но все использовали «Общее» наречие Шри-Кона. У них были одни и те же боги (ну, или почти), одни и те же традиции, календарь и уклад жизни. В этот момент, рядом с людьми пепла, думать о каких-то различиях между островитянами казалось нелепым.

Корабли варваров приближались, подгоняемые попутным ветром и длинными веслами, которыми гребли великаны. Экипажи без промедления достигли отлогого песчаного берега и принялись готовиться к штурму.

Рока вскочил на своего чудовищного зверя, которого называл «конем» – и, метнув последний безумный взгляд на мужчин позади себя, спрыгнул с корабля на пляж.

Дикари разом завопили и последовали за ним; у большинства были щиты и мечи, у остальных – разнообразные топоры и копья, клевцы и крюки. Арун тихо двинулся сзади, не в силах почти ничего разглядеть из-за огромных спин бугаев повсюду вокруг.

Казалось, на берегу собралось два отряда халинских морпехов, но Арун понял: это новобранцы. Совсем еще мальчишки, сбившиеся в беспорядочные стайки позади краснолицых и перепуганных сержантов.

Объятый пламенем, Рока с диким кличем пронесся мимо них, метая уже знакомые чудо-копья из воздуха, словно какой-то демон прямиком из ада. Мгновенно поддавшись ужасу, островитяне убегали от него, а дикари с воплями бросились вдогонку.

Рыбаки, торговцы и кладовщики в спешке разбегались, а нескольких глупцов, слишком напуганных или сбитых с толку, просто порубили на куски.

Возле берега начала собираться еще одна группа юнцов, появившихся из казарм и столовых с ножами и копьями, а кое-кто – с луками. Эти сплотили других мужчин поблизости, смелея по мере того, как все больше людей пепла покидали ладьи и разделяли направления своих сил.

Арун видел готовящихся к бою малолетков – полуголых и вялых, со старым, тупым оружием, сделанным в основном из дерева, нежели из металла. Он знал: никому из них еще не доводилось убивать, видеть войну или смерть.

Затем он посмотрел на людей пепла.

Эти воины не уступали крепостью своему кованому железу; они были убийцами, которые знали лишь тяготы и насилие, и пусть даже они взирали на этот странный, новый мир с благоговением, он видел их готовность к убийству и смерти. Они наблюдали за островитянами, но не делали ничего, чтобы набраться мужества. Они стояли вместе почти непринужденно, перекликаясь друг с другом на своем резком, чуждом языке, и устремили все взгляды на великана «Адэна», который стоял перед ними, потный и закованный в железо, но с неподдельной радостной улыбкой.

Они как волки в загоне для овец, подумал Арун, испытывая некую странную смесь позора и гордости за мальчиков, приготовившихся дать им отпор. Он знал, что сейчас произойдет, и не хотел это видеть. Он помчался за Рокой и его собственным отрядом.

Налетчики сохраняли строй, хотя им было трудно передвигаться по песку. Они перешагнули через трупы, оставленные их пророком, прикончив еще несколько слишком нерасторопных или слишком глупых для того, чтобы убежать. Практически не встретив сопротивления, они направились прямо к площади – ровному, чистому участку вулканической породы в окружении торговых лавок, аккурат перед входом на арену.

До Аруна дошло, что нынче сезон фестивалей, а судя по оживлению на площади – похоже, как раз день гладиаторских боев. Если так, то на развлечении внутри присутствуют сотни мужчин и женщин.

Рока ждал своих людей у входа, массивный и устрашающий на своем звере, с высоко поднятым копьем, похожим на острие какого-то темного шпиля. Большинство торговцев уже удрали, хотя один, проткнутый насквозь, свисал со стены пещеры.

Вожак дикарей воззвал к своим людям на варварском языке, и Аруну не требовалось знать слова, чтобы понять их значение. Тон великана был резким, грубым и безжалостным. Воины пепла отозвались боевыми кличами и ринулись внутрь.

Арун последовал за ними и вскоре увидел зрителей. Они вопили; шум и азарт от драки в самом разгаре были столь громкими, что заглушили смертоубийство снаружи. Без малейшего замешательства Рока повел своих воинов вокруг арены, и началась бойня.

На миг Арун полюбопытствовал, не здесь ли и члены команды «Бахалы», но решил, что это не имеет значения. Они пираты и душегубы, и разве они не заслуживали такой участи больше, чем другие? Они всю свою жизнь губили людей, потому что были сильнее и потому что могли. Несомненно, их постигло возмездие духов.

Сам Арун не принимал участия в резне. Он держался рядом с Рокой, дабы «защитить» его, как обещал, но быстро понял: в этом нет надобности. Казалось, доспехи Роки почти не имели уязвимостей, и в любом случае враг не оказывал сопротивления.

Когда публика осознала, что творится, смятение и страх распространились подобно чуме. Люди побежали к дверям или пытались обогнуть налетчиков и пробраться к выходу из пещеры. Но там уже поджидали другие аскоми и без колебаний убили всех мужчин до единого. Женщин они полностью игнорировали.

– Пират. – Арун моргнул и осознал, что на него таращится Рока. Его доспехи были забрызганы кровью, золотистые глаза ярко светились во мраке пещеры. – Через эти проходы есть путь в крепость. Он тебе известен?

Арун кивнул. Путь был засекреченным и, возможно, перекрытым, но благодаря многочисленным взяткам перед вызволением Роки из темницы ему подсказали способ.

– Хорошо. Возьми этих людей и найди его. – Гигант махнул рукой, затем коротко обратился к нескольким воинам на их чуждом языке. – Найди Трунга, если сможешь. Моя дорога лежит через бойцовские ямы. Надеюсь, один из нас преуспеет.

Из раскрытой ладони Роки брызнул огонь, и в ней повисло нечто, похожее на веревку и металлический крюк. С безумной ухмылкой он развернулся, прикрепил тот к ограждению и спрыгнул вниз, на арену.

* * *

Рока встал на песок и улыбнулся несчастным гладиаторам, съежившимся по углам. Хоть и не так проворно, его люди начали спускаться по стенам, чтобы присоединиться к нему, и в ожидании он изучал бронзовую дверь арены.

Находясь в плену, он изучил все двери и замки, которые смог обнаружить, и подметил форму ключей конвоиров. Он быстро понял, что все они одинаковые, но двери арены можно было открыть лишь изнутри. Это потребует грубой силы.

Из своей Рощи он взял длинный, толстый рычаг из каленой стали, который сделал именно для этой цели, и просунул сквозь решетку. Тонкий, слабый металл заскрипел и погнулся, и к тому времени, когда воины Роки собрались позади него, он просунул руку в отверстие, отодвинул поперечный засов и толкнул дверь нараспашку.

Стражи, которым полагалось быть внутри, исчезли. То ли они просто смылись или побежали наверх, дабы помочь унять охватившее арену безумие, Рока не знал. И ему было плевать. Потея в своей броне от затраченных усилий и жары, он вышел к темным, грязным загонам для рабов, припоминая здешний смрад.

Он оглянулся на своих воинов и поднял руку, вынимая три ключа, которые выковал в своей Роще.

– Откройте клетки, но не трогайте пленников и оставьте их внутри.

Эшен кивнул и взял ключи, а Рока двинулся дальше. Он шел по своим собственным следам – по тому же пути, который некогда расчистил Арун, когда освободил его; через кутузку для рабов, по которой когда-то шаркал босиком.

Он чувствовал, как твердые кожаные подошвы его сапог стучат по каменному полу, и вдыхал рыбный запах, исходящий, как он теперь знал, от ламп с китовым жиром. Он думал о Трунге в своих руках и проводил лезвием клинка вдоль каменных коридоров, с каждым шагом подбираясь все ближе и ближе к добыче.

Из открытых дверей впереди высунули головы слуги. Увидев Року и его дикарей, большинство закричали, затем, развернувшись, удрали по извилистым проходам. Рока не погнался за ними, так как не имел нужды за ними следовать. Он знал дорогу.

Он шел, ориентируясь по своей мысленной карте, пока не оказался в огромной, увешанной шпалерами столовой, где когда-то впервые в жизни узрел картины и скульптуры. На сей раз тут была стража.

Десять воинов стояли, готовые встретить всё, что могло появиться из туннелей внизу. Каждый выставил вперед свой тонкий, жалкий щит, а в другой руке держал маленький изогнутый меч из хрупкого железа или бронзы. Они выглядели достаточно спокойными и собранными, хотя носили из брони лишь кожаные панцири. Их руки и ноги были незащищены, головы непокрыты, на ступнях – открытые сандалии.

– Мы демоны, – сказал Рока на диалекте Шри-Кона, – присланные из ада за вашим хозяином. – Из своей Рощи он достал широкий круглый щит, взметнув искры из невидимого горна. – Бегите, – он указал мечом, – или умрите.

Глаза гвардейцев расширились, и некоторые из них переглянулись. Одним богам известно, что они подумали об этом враге – но, к их великой чести и отваге, они не дрогнули. Принц, стоявший позади, убежал.

– Вперед! – прорычал Рока по-аскомски, затем первым двинулся через узкий коридор. Он воздел щит и без предупреждения атаковал, обрушив свое тело и весь свой вес против первой преграды у себя на пути.

Трое гвардейцев попытались задержать его. Два из их щитов ударились о его собственный, а затем упали, когда Рока ворвался в комнату. Мужчины позади пришли в себя и набросились; Рока, не теряя инерции, кружился и махал мечом. Он услышал, как зазвенел клинок о его бок, о бедро, затем еще один – о плечо. Сквозь кольчугу и подкладку он едва ощутил удары.

Его люди с криками последовали за ним, дико рубя, чтобы добраться до него, атакуя щитами и расшвыривая стражей, чтобы суметь проникнуть внутрь. Как только один гвардеец пал, все остальные отступили и защищались, ретируясь все дальше и дальше, пока не переместились почти к гобеленам. Люди пепла продолжали наступать.

Рока просто ждал, теперь с любопытством, следя за выражением глаз халинских стражей, когда десять, а затем двадцать гигантов заполнили комнату. Когда входил каждый новый воин, гвардейцы отступали все дальше и дальше, пока не оказались у самой стены с роскошными коврами и зарешеченными окнами позади. Рока видел их ужас, медленное осознание своего меньшинства.

Из другого коридора раздались крики, и прибежало еще больше островитян вместе с тем самым принцем. Фольвар зарычал, повернувшись к ним, а его собственный отряд выстроился вплотную за ним. На миг показалось, что стороны почти сравнялись в численности; оба «войска» присматривались друг к другу, словно решая, кто одержит верх. Но это была иллюзия.

Воины Роки были натасканы невзгодами; они сумели выжить, в то время как столь многие до них пали. Это были убийцы и фанатики – отчаянные люди, которым нечего терять. И теперь, обуянные жаждой насилия, они лишь воззвали к своим богам, чтобы те смотрели, как они убивают или умирают, с верой, что награда ждет лишь храбрых. Они атаковали безбоязненно.

Деревянные щиты раскололись, а бамбуковые копья задрожали и треснули, когда железо явило свою силу. Храбрейшие островитяне умерли первыми, порубленные на куски – застряв между плотью и камнем, лишившись путей к бегству. Мужчины позади них удрали.

Среди этих Рока увидел королевича и, оставив Фольвара добивать уцелевших, бросился в погоню. Беги, беги, маленький принц, думал он, покажи мне, где прячется твой отец.

Сбросив шлем, дабы отчетливей слышать шаги, он промчался по серым коридорам, затем вверх на несколько лестничных пролетов. Даже в своих латах он, скорее всего, догнал бы принца, но подстроился под его темп, ибо старался лишь следовать за ним.

Эшен и еще двое мужчин догнали Року, хотя многие, вероятно, разбрелись и заблудились. Теперь это не имело особого значения. Крепость будет зачищена, и весьма скоро настанет время собрать рабов и добычу и вернуться на корабли. Фарахи, очевидно, преуспел в отвлечении халинских солдат. Рока предположил, что день будет удачным.

Продолжив погоню, он осознал, что размеры окон и высота этажей уменьшаются и что он почти достиг вершины форта. Он ускорил шаг – и заметил принца, который остановился у широких, открытых железных дверей, чтобы оглянуться.

– Сюда, мой принц! – крикнул чей-то голос изнутри. Королевич повернулся, чтобы удрать – и тут возникшие словно из ниоткуда пальцы схватили его за руки.

Из единственного сумрачного угла коридора, возле гобелена, выступил Арун и оттащил завопившего принца в угол. Рока подбежал и бросился к железным дверям, но люди внутри закричали и захлопнули их.

– С ним десять гвардейцев, – сказал Арун, медленно выдавливая воздух из горла принца и крепко держа его.

Рока изучил стены комнаты и вскоре понял, что они сложены из толстого, цельного камня. Взломать эти двери будет практически невозможно: их спроектировали как последнюю преграду, чтоб выиграть время. Трунг и остальная его родня определенно внутри.

Букаяг заорал и, схватив из Рощи брата молот, стал бесполезно колотить о дверь, ударяя снова и снова, задыхаясь от ярости.

Мы найдем способ, мой брат. Спокойно. Я размышляю.

Букаяг уронил молот и прислонился к стене, как обидчивый ребенок.

– Торговаться за своего сына Трунг не станет, – прорычал он.

Да, я это знаю.

Рока задался вопросом: а нет ли у островного царя какого-нибудь тайного хода и не убегает ли тот прямо сейчас куда-то в недра своей крепости? Конечно, именно так поступил бы Фарахи, но этот король самонадеян и спесив. Он явно не планирует бежать.

Нет, он сидит за своей железной дверью и надеется, что его люди вернутся и спасут его прежде, чем Рока проникнет внутрь… Он подумал о зверствах этого человека, об учиненных им пытках, о его непригодности быть лидером и королем – и мысль о том, чтобы сохранить ему жизнь, вновь почти взбесила Букаяга. Но Рока повторял эту идею снова и снова, зная, что такого короля наверняка презирают многие слуги. В особенности честные.

Он выглянул в окно и увидел нескольких из них на башне. Зная, что его слова будут услышаны внутри, он повысил голос.

– Один из вас – капитан гвардии Трунга. Ты меня помнишь. Мы стояли вместе в яме, ты и я. Ты сдержал свое слово, а я свое. – Он не услышал ответа, но попытка ничего ему не стоила. – Теперь ты в капкане, друг мой, как и я когда-то. Уже скоро эта дверь будет выбита. Твой выбор таков: открой ее, и я пощажу тебя и всех твоих людей. Или жди – и умри вместе с Трунгом.

Арун посмотрел на него так, словно Рока зря тратил время, и, возможно, так и было. Затем Рока задумался, не сможет ли он попытаться забрать дверь или часть камня в свою Рощу, хотя и не создавал их. Это казалось рискованным, но он уже собирался попробовать, когда услышал голоса с башни. Они зазвучали громче, становясь все более и более возбужденными.

За голосами последовали звон железа и крики; металл со скрипучим содроганием щелкнул о камень, и огромные створки медленно разошлись. В дверном проеме стоял «Кэптин» – единственный человек в этом аду, который отнесся к Роке с уважением. С его бледного лица капал пот. Он посмотрел на доспехи Роки и на людей позади него с абсолютным, неприкрытым ужасом и попятился.

Рока один вошел в комнату. Люди капитана нацелили копья на Трунга, а также трех принцев, четырех дочерей и не меньше десяти других родственников.

– Этих воинов не трогать! – крикнул Рока по-аскомски своим людям. – Эшен, ты сопроводишь их из дворца. Проследи, чтобы другие наши воины их не убили. Они под моей защитой. Понял?

– Да, господин.

Рока кивнул и повернулся к гвардии Трунга:

– Эти люди отведут вас в безопасное место. Оружие оставьте при себе, если желаете. А теперь идите.

Капитан сглотнул, а его люди выстроились позади него и, панически дрожа и кланяясь, быстро покинули комнату.

Рока скользнул взглядом по стильной мебели, детским игрушкам, кувшинам с вином и тарелкам с фруктами и сладостями, как будто семейство устроило трапезу. В центре комнаты Рока увидел большой котел для варки еды и улыбнулся. Наконец он встретился взглядом с Трунгом.

– Приветик, «вождь бойцовых ям», – сказал он. – Помнишь меня?

* * *

Почуяв страх Трунга, Букаяг встрепенулся. Рока вспомнил Кунлу и то, как неприятно было ее убивать – как это лишило его смысла и оставило ни с чем. На этот раз, однако, цель была куда масштабнее. Она, несомненно, займет всю его жизнь – и при любом раскладе намного превзойдет и этот город, и этого царька. Но Рока все еще мог насладиться мелочами.

– Живым я принесу тебе гораздо больше пользы, – проскулил Трунг, забиваясь в дальний угол. На его красной шее выступили бисеринки пота, тонкие шелка липли к складчатой плоти на его туше. – У меня зарыто много богатств. Я… я могу помочь тебе, чего бы ты ни добивался. И я знаю секреты, много секретов, тайны, которые стоят целое состояние. Ты умен, я это вижу. Так поступи разумно.

Рока шагнул ближе и вспомнил, как почти то же самое сказала Кунла. Стоило отдать ей должное: она очень храбро вела себя в смерти. Рока не думал, что Трунг справится столь же блестяще.

– Я хочу выяснить у тебя лишь одно, великий король. Если сможешь ответить, я оставлю тебя в живых. Как можешь видеть, – он указал вслед все еще живым гвардейцам, – я человек слова.

Трунг сглотнул, и его глаза забегали, но в них читалось сомнение. Он определенно был из тех, кто мог и сам дразнить своих жертв таким образом, что бы те ни говорили или ни делали – так как знал, что их все равно прикончат. Рока, однако, был абсолютно честен.

Букаяга почти трясло от нетерпения и риска потерять свою добычу, но господином положения был Рока. Закрыв глаза, он поднял недавно изготовленный в Роще стальной жезл и переслал в реальный мир, воздев руку и вложив тот в ладонь Букаяга. Он потратил много часов на проработку деталей скульптурной головы – ее изгибов и углов, особенно лица. Он велел Девице-из-Темницы-Трунга позировать ему, доводя изображение до совершенства. Это была очень тонкая работа.

– Как зовут эту рабыню, король, – ту, которую ты привел на смерть от моих рук, будто собаку? Скажи мне это, и я освобожу тебя.

Рока, держа девушку за руку, подошел к ее могиле с памятным камнем. Он приготовил знак на случай, если этот мужчина знает, но был убежден, что ему невдомек. Он посмотрел в полные ужаса глаза короля и увидел отчаяние, неприкрытое двуличие, проявившееся так отчетливо, что ложь распухла на губах у Трунга, как синяк.

– Илиана, – сказал он, – это была Илиана. – Он встретил свирепый взгляд Роки с напором, будто силой вынуждая его поверить.

Рока взглянул на Девицу-из-Темницы-Трунга, и та с печалью отрицательно качнула головой. Он прикоснулся к шарфу, который скрывал ее шею, жалея, что она не умеет говорить или хотя бы писать, но мертвые, похоже, не умели ни того, ни другого.

Рока не лгал себе и не отрицал своей ответственности за ее смерть. Однажды за этот и за все свои поступки он будет осужден – так же, как Трунг. Выполнив свое предназначение, он расплатится без жалоб. А пока он будет чтить мертвецов, придавать смысл их жертве и продолжать их деяния. Если сможет, он воздаст им должное.

Он шагнул вперед и взял Трунга за предплечье, затем взмахнул жезлом с идеально прекрасным ликом его мертвой рабыни и сломал конечность в локте. Халинский царек закричал и упал бы, но Рока его удержал. Он замахнулся снова и сломал другую руку.

– Знай вот что, пока будешь умирать, – прошипел он, перекрывая вопль. – Будь ты королем получше, не страдал бы вот так. Все было в твоей власти, Трунг. Вина на тебе.

Рока оглянулся на своих людей, изо всех сил сдерживая Букаяга, испытывая первобытный порыв разорвать этого типа и весь его мир на части.

– Убейте мужчин. Уведите женщин. Им незачем это видеть. – Он повернулся к Аруну и заговорил на островном языке: – Найди королевский гарем, пират. Всех тамошних женщин возьмут в качестве матрон.

Его грудь вздымалась, а кулаки сжимались и разжимались в предвкушении. Давление на его разум начало наконец слабеть; великая потребность должна была вот-вот осуществиться.

Ну ладно, брат. Он твой. Со всеми потрохами.

Рока взял Девицу-из-Темницы за руку и повел ее в свой сад, предоставив мертвым копать могилы для убитых им гвардейцев.

– Хочешь увидеть «дорожные розы» с моей родины? Я высадил еще один ряд возле статуи мамы.

Девушка улыбнулась и кивнула, и вместе они зашагали по чистой, ровной дорожке к саду Бэйлы, где Рока вплетет девушке в волосы желтые и синие цветы, и быть может, приляжет с ней на прохладную, влажную траву и какое-то время поспит.

Рока смутно слышал крики и ощущал привкус крови, но никогда не наслаждался подобным. Он сосредоточился на милой улыбке девицы.

ГЛАВА 57

Люди пепла прикончили мужчин из родни Трунга так буднично, словно рубили дрова.

Не желая быть свидетелем стенаний и вони, Арун как в тумане отошел к плачущим, блюющим женщинам, чтобы объяснить, что им не причинят вреда, но они должны будут пойти вместе с убийцами.

– Проводи нас в гарем. – Он схватил за руку ту, кого принял за одну из дочерей Трунга, и ее передернуло. – Не зли их еще больше, идиотка! Шевелись.

Она поглядела на остальных женщин, и те, сбившись в кучу, двинулись к открытым железным дверям. Перепачканные в крови люди пепла, закончившие свою жуткую работенку, мигом преобразились.

Гиганты отступили в сторону и склонили головы, словно в почтении к женщинам, указывая на коридор. Ни один не пошевелился, чтобы прикоснуться, хотя королевские особы рыдали при каждом их жесте. Но мужчины почти не смотрели на этих дам, а когда и поглядывали, то лишь украдкой, как будто смущались и стыдились вызванных ими слёз.

Арун не утруждал себя попытками найти в этом смысл. После ухода женщин он задержался ненадолго у двери, не сводя глаз с Роки и его трофея.

Во время резни вожак «людей пепла» ни на миг не отвлек свое внимание от короля. Он загнал мужика в угол и дубасил железным прутом, сокрушая кости и сминая мягкие ткани, пока царек не рухнул с мертвенно-бледным от страдания лицом.

Арун подумал было, что это простая жестокость, но затем вспомнил: Року избивали в тюрьме Трунга бамбуковыми палками точно таким же образом. Наконец дикарь уронил прут и забормотал что-то на своем родном языке, будто говоря с самим собой. Затем его губы скривились, и он зарычал. Он упал на колени, схватил старшего мужчину за голову и зубами оторвал кусок его щеки.

Крики ужаса Трунга и чавканье остались единственными звуками в комнате, и Арун осознал: впредь никакому количеству рома не прогнать эту сцену из его памяти.

– Прекрати! – сказал он, обретя мужество. – Его голова нужна Фарахи.

Рока повернул к нему лицо, лоснящееся от крови; глаза его были такими же дикими, как тогда, в храме Бато. Снова он как будто вообще не узнал Аруна. Он зарычал, обнажив кривые, обагренные зубы, а затем подался вперед, как будто намеревался пересечь комнату и разорвать Аруна на части голыми руками.

Внезапно он застыл и моргал, пока его лицо и глаза не прояснились. Он содрогнулся в долгом, глубоком вдохе и встал, подняв меч, валявшийся рядом. Трунг – все еще живой – плакал и жалобно умолял; Рока схватил короля за волосы, взмахнул клинком и одним ударом снес ему голову.

– Иди с мужчинами, – сказал он, бросая ту к ногам Аруна, как утратившую всякое значение. – Я оставлю преемнику Трунга небольшое послание. Помоги воинам доставить на борт женщин – сами они постесняются. Увидимся у кораблей.

Будто в трансе, Арун побрел в гарем. Полторы с лишним сотни женщин и девушек сначала уставились на него и благородных дам в недоумении, словно все это было каким-то изощренным подвохом. Арун стряхнул оцепенение, закричал на них и велел пятерым «людям пепла» помочь им собрать одежду – и женщины, заплакав, подчинились.

Вскоре мужчины повели их из крепости, перешагивая через мертвых гвардейцев и слуг и подобрав по дороге несколько перепуганных служанок. Люди пепла убили всех мужчин, кроме горстки тех, кого пощадил Рока.

Гвардейцев Трунга и слуг мужского пола они расчленяли без пощады, казалось, разозленные их слабыми попытками дать отпор. Проходя мимо, они указывали на трупы убитых и перешучивались. И Арун снова чувствовал себя как в тумане, с трудом понимая теперь, как он попал в это место и как ему отсюда выбраться.

Многих из женщин стошнило, когда их выводили через игорный зал и ямы. Больше сотни мертвых тел валялось повсюду, как мусор после шторма; мешавшие трупы отбросили в углы или к стенам, дабы расчистить проход. Оставленные снаружи воины приветствовали захватчиков дворца стуком щитов и топаньем ног, звучными свирепыми голосами громко распевая свои дикарские песни. Они покинули крепость короля Трунга как герои-завоеватели, и Арун предположил, что так и есть.

Эти люди переплыли неведомое море, штурмовали владения могущественного короля и, понеся лишь незначительные потери, убили его. Теперь они шествовали по песку чужой страны, ведя за собой вереницу молодых красивых женщин.

Когда те осознали свою участь, Аруну пришлось уговаривать, орать и насильно сажать их на корабли. Мужчины пепла образовали стену из плоти и железа, чтобы помешать их бегству, но в остальном старались не прикасаться к ним и не вмешиваться. Арун и под конец Квал помогли погрузить женщин и усадили их внизу, затем вернулись на пляж усталые и дрожащие.

Они молча переглянулись. Арун трясущимися руками зажег сигару и достал фляжку с ромом, передав и то, и другое несгибаемому капитану – и впервые Квал взял и то, и другое. На пляже оба испытали нечто невыразимое – возможно, ужасное чувство того, что содеянное ими теперь не исправить, и однажды они об этом пожалеют.

Вместе они наблюдали, как дым, а затем и огонь охватывают дворец и окружающий город. Они смотрели, как люди пепла возвращаются по двое и по трое из других мест на острове, залитые кровью и несущие добычу. Когда солнце замерло и начало клониться к закату, наконец подошел Рока.

За ним следовали еще люди, неся сундуки, отмеченные печатью Трунга, и Арун понял, что они ограбили сокровищницу. При приближении Роки большой воин, «Айдэн», заставил мужчин вокруг себя умолкнуть и опустился на колено. Остальные последовали примеру, и вскоре каждый варвар опустил закованную в броню ногу на песок.

Рока воздел руки и своим сильным голосом произнес что-то на варварском языке, затем вышел вперед, взял Айдэна и поднял его с мокрыми глазами, подав мужчинам знак. Вскоре все стояли на ногах, скандируя и восклицая с пылом, который можно было назвать лишь религиозным.

Арун смотрел, дивясь их необычности – так много среди них было братьев, даже близнецов, которые выглядели почти одинаково. Бледная, красноватая кожа делала этих людей похожими на трупы, а растрепанные бороды и волосы и покрытые грязью тела придавали им вид столь же дикий, как и их деяния. Он видел исходящую от них ужасную угрозу, чужеродную странность, их радость от убийства таких же людей, как он сам. Все его мысли занимал вопрос: Что я наделал?

– Вы молодчины, – сказал Рока ему и Квалу позже, когда они поднялись на борт его флагмана. Он указал на небольшой катамаран-разведчик на берегу, который его люди тащили к воде. – Верни это своему королю, – сказал он, положив руку на плечо Квала. – Я мало встречал таких сведущих людей, как ты, мой друг, на суше или море. Прими благодарность моего народа. Надеюсь, мы еще увидимся.

Квал чопорно поклонился, затем, по своему обыкновению, без лишних слов отбыл выполнять новое поручение.

– Пират. – Рока улыбнулся и посмотрел в глаза Аруна. – Кажется, наша сделка расторгнута. – Он достал из кармана письмо Фарахи, которое Арун решил передать ему заранее. – Я прочел слова твоего короля и, похоже, не могу дать тебе того, что обещал. Если хочешь, можешь отбыть со мной сейчас, оставаться при мне, пока я не отплачу тебе каким-либо другим способом. Но я думаю, ты этого не сделаешь. Так что возвращайся к Фарахи и своей принцессе и живи под их покровительством. Как и ты, я союзник Фарахи. Но я останусь у тебя в долгу.

Арун кивнул и насилу удержался от того, чтобы помчаться во весь опор к катамарану и удрать. Каким-то абсурдным, необъяснимым образом он все еще доверял Роке. Возможно, даже питал к нему симпатию.

Казалось немыслимым, что этот благородный сладкоречивый муж и явленный прежде дикарь – одна и та же личность. Арун видел колдуна, умеющего творить чудеса, и безобразного зверя-людоеда. Эти ипостаси были неотделимы друг от друга. Рока сочетал в себе их все.

– Я скажу ему, – ответил Арун, поднимая тканевый мешок с обгрызенной головой Трунга внутри. Затем заставил себя распрямиться, шагнуть вперед и протянуть руку, как мужчина, уважающий другого мужчину – потому что, если честно, так и было. Рока схватил ее и ухмыльнулся.

– Оставь кинжал себе, пират, и будь бдителен. Кикай коварна, а Фарахи играет своими слугами, как фигурками в чахэн.

С этими словами он отвернулся и жестом приказал своим людям готовиться к отплытию. Но когда Арун покинул палубу и направился к катамарану, Рока окликнул его с флагмана:

– И скажи своему королю: я записал на его письме, какие припасы потребуются стране пепла и сколько мы заплатим. Скажи ему, что я буду ждать первую партию товара весной.

* * *

Два дня Рока и его люди плыли при попутном ветре и ясном небе. Плыть на Юг было гораздо проще, ибо если даже их корабли далеко разнесет штормом и собьет с курса, следование за Тэгрином все равно приведет их к обширной земле Аскома.

Какое-то время эти мужчины сохраняли свой почти мальчишеский восторг, затем поблекший до тихой гордости и, пожалуй, недоверчивого оцепенения. Раненых восхваляли, истории о кровопролитной бойне распространялись по всему кораблю и обрастали все новыми преувеличениями, пока даже сами рассказчики не начали потешаться над собственными байками.

Все сходились во мнении, что Фольвар сражался храбро и вел своих людей с отвагой. Легенда об Айдэне распространилась после того, как некоторые поведали о его доблести на пляже. Казалось, только Бирмуна не интересовали все эти россказни о славе, но его молчание не заботило остальных.

Захваченным женщинам требовался уход. Мужчины поспорили и придумали дюжину способов решить, кому будет дана привилегия носить им еду, чистить их ведра или выгуливать их на палубе. Рока научил мужчин говорить «лоа», «пожалуйста» и «спасибо». И хотя все, что они делали, явно наводило ужас на островитянок, эти робкие слова и учтивость держали их в достаточном спокойствии.

Небольшая флотилия Роки попала в шторм на третий день, но благодаря усердной откачке воды и прочной конструкции «королетворцев» они выдержали бурю и вскоре продолжили свой курс.

Роке больше не позволялось делать что-либо самому. Мужчины наперебой ухаживали за Сулой, приносили Роке воду, хлеб и вяленую свинину на подносе из крышки бочонка, расшаркивались и кланялись как гребаные островные рабы при каждом его приближении. Он пытался убедить себя, что это необходимо или по крайней мере неизбежно, но счел такую перемену отвратительной.

На четвертый день он сидел один в своей каюте. Все слова Фарахи навсегда запечатлелись у него в памяти, и теперь он воспроизвел ощущение письма в своих пальцах и запах чернил. Рока мысленно перечитал его.

«Мой друг, – начиналось оно, что вызвало у Роки улыбку. – Если ты это читаешь, я надеюсь, это значит, что Трунг уже мертв или при смерти. Его кончина для меня есть нерушимый договор между нами – доверие, скрепленное кровью. Как и ты, я часто чувствовал себя одиноким в этом мире. Я не ожидал, что мои замыслы разделит одаренный человек из страны льда и снега.

Я тоже наделен дарами, которые человек вроде тебя наверняка способен распознать и принять на веру. Мой дар – видеть будущее. Я вижу возможности и вероятности, великое и малое – будущее целых государств и ход моего соперника по игре в чахэн. Лучше всего я понимаю это в моих снах, дружище, и в моих снах я видел два совершенно разных мира.

В первом твоя страна пепла и народ Пью вступают в войну. Засим всегда следуют смерть, разруха и голод – вражда и борьба до тех пор, пока та или иная сторона не будет уничтожена. Это наиболее вероятное будущее. Если оно не произойдет при нашей жизни, то возможно, при жизни наших детей или внуков. Это легкое будущее. Чтобы оно осуществилось, нам с тобой нужно только бездействовать, и однажды мои кошмары станут реальностью.

Но есть и второй мир – столь же маловероятный, как и то, что один безобразный мальчик выжил в Аскоме, пересек непреодолимое море и подружился с одиноким королем, обладая величайшим умом поколения. Это мир, где люди островов и люди пепла объединяются в братстве, очень осмотрительно и понимая все последствия – где суда-зерновозы из Пью несут жизнь к холодным берегам, а гигантские воины плавают на военных кораблях Пью. На протяжении сотен лет два народа заключают браки и перемешиваются, пока не совладают с этим миром как единое целое. В этом мире, после многих лишений и трудностей, наш народ мог бы создать величайшую морскую державу из когда-либо виденных – и обратить свой взор к далеким берегам.

Именно такого будущего я желаю для моих потомков. И возможно, его удастся осуществить с твоей помощью, с твоим умом и твоими великими дарами. Это будет сложно, Рока, и на это уйдет вся наша жизнь. Кровь прольется как в твоих землях, так и в моих, ибо нужно противостоять великой державе Нарана, и это обессилит нас обоих. Однажды Наран атакует со всей своей мощью, со всеми своими воинами и союзниками, и обоим нашим народам потребуется много изменений, чтобы выстоять. Нам с тобой придется доверять друг другу и много раз обсуждать наши планы и происки, быть готовыми убивать, лгать и жертвовать. Но с моей стороны я клянусь добиться, что договор будет исполнен. Выбор за тобой».

«Твой друг», – завершалось письмо так же, как начиналось, и Рока вытер глаза, когда на страницу упала слеза. Он засмеялся, вспоминая каждый проигрыш в чахэн вопреки огромным умственным расчетам и различным стратегиям, всегда ощущая себя на шаг позади.

Он не мог точно сказать, во что верил – но верил достаточно. Он верил, что островной король видит будущее лучше, чем кто-либо иной; что он хороший человек, который поможет народу Роки, и что его истинные враги – это захватчики вроде Нарана, сама природа и людское невежество.

Роке нужен был только предлог, чтобы примкнуть к Фарахи, а теперь их цели совпадали. Просветленный и все те, кто обрек на гибель Вишан, давно ушли в небытие. Их потомки ответственны за свою участь не больше, чем потомство Роки – за свою. Храбрецы есть храбрецы, и если чужеземная империя хочет вторгнуться в рай, то пускай придет и захватит его. Рока не винил ее. Но, во имя всех богов или духов, люди пепла предъявят свой счет.

«Помните о нас», – заповедали Вишан. И Рока сохранит память, но хорошее нужно помнить вместе с плохим.

Его предки выжили. За это они всегда будут заслуживать хвалы, но им недостало сил удержать свои острова. Они были уничтожены врагом превосходящей мощи, потому что вопреки всем прекрасным словам и красоте цивилизации, по-настоящему значимой являлась сила. И люди пепла были сильны.

Обучаясь у Фарахи, Рока прочел много книг о войнах и империях. Чтобы противостоять Нарану и любым другим угрозам, его народу понадобится собственный флот. Не только боевые корабли, но и грузовозы – сила, способная вторгнуться к врагу и уничтожить его земли и города. Его людей нужно будет научить, как сражаться с армиями и флотами, строить стены и бороздить моря, осаждать замки и торговаться с королями. Но они научатся. Рока позаботится об этом.

Он посмотрел в темнеющее небо, зная, что на горизонте собирается новая буря. Его «Королетворцы» выстоят в ней так же, как выстояли их создатели. Они достигнут суши, а Фарахи сдержит свое слово, и вдвоем они подготовят свой народ к суровому будущему.

И тогда-то грянет истинный шторм – шторм, назревающий две тысячи лет, сотворенный из сынов и дочерей некогда заклятых врагов, союз между потерянными детьми рая – шторм из пепла и песка.

Часть третья

Короли пепла

ГЛАВА 58

– Земля, шаман! Кормет впереди, я вижу рога. Рока взглянул на Эшена, покачивающегося в «смотровом гнезде» в лучах послеполуденного солнца, затем ухватился за леер, высматривая берег. Он закрыл глаза и вздохнул, и боязнь краха прошла.

Снова удача, осознал он – еще одно невероятное плавание с погодой более благоприятной, чем заслуживал человек.

– Подай сигнал капитанам. Я поговорю с ними перед тем, как мы причалим.

Бирмун согласно сделал знак одному из своих людей, который взмахнул условленным флагом, означающим сбор. Это потребует времени и займет весь недолгий остаток дня, но Рока и так предпочитал высадку почти в полной темноте.

Гребцы налегли на весла, выстроив суда в некое подобие линии, и капитаны, воспользовавшись шлюпками или сходнями, переправились на флагман Роки. Они последовали за ним вниз, и вскоре Рока сгорбился в трюме своего «Королетворца» – неподалеку от множества ютящихся пленниц, в кругу своих капитанов и вассалов.

Он рассматривал каждого из них, не желая торопить момент. Айдэн повадился постоянно держать одной рукой рунный меч в ножнах, словно готовый в любой момент убить во имя богов. Алтан носил свой тяжелый топор на ремне за спиной, но смотрел по-прежнему отсутствующим взглядом, словно едва цеплялся за жизнь. Эшен бдительно следил за лестницей, пленными женщинами и даже другими мужчинами. Борода Тахара поседела с тех пор, как Рока встретил его, но его глаза хранили все ту же нетерпеливость и свирепую хитринку. Фольвар начал преображаться после Халина: новообретенная цель распрямила ему спину и расправила плечи. Бирмун, компетентный и спокойный с виду, был единственным «вассалом», которому Рока пока не доверял.

Последним он посмотрел на Эгиля. Содеянное с ним в прошлом все еще вызывало у Роки стыд, и он знал, что однажды заплатит за это. Но, как и многим жизням, загубленным великой целью Роки, этому воздаянию придется подождать.

– Вполне возможно, что нашей высадке не будут рады, – объяснил Рока, – и что нас уже предали. – Некоторые из мужчин согласно кивнули, но промолчали. – Фольвар сказал мне, что его отец никогда не верил в наше возвращение, а если мы вернемся, он твердо намерен известить Орден, как только учует в этом выгоду.

Юноша кивнул, и Тахар усмехнулся.

– Так давай высадимся в темноте и прикончим его, шаман.

Айдэн недовольно дернул глазом, и Рока понял почему.

– Хальвар дал слово, и мы тоже. Он может предать, но пока еще этого не сделал. А пока мы должны дать ему обещанное. Мы высадимся и поприветствуем его как союзника. Но будем осмотрительны и готовы. – Тут он перевел дыхание, затем встретился взглядом с Бирмуном. – И Верховная Жрица Дала может предать. Орден, возможно, ждет нас, и если это так, то мы будем вынуждены отплыть в другое место. Нам придется начать все сначала и найти новых союзников, и все это займет время и будет непросто.

Бирмун никак не отреагировал – но оттого ли, что был согласен или понимал бессмысленность возражений, Рока не знал. Во всяком случае, остальные приняли сказанное к сведению. Некоторые не доверяли этому человеку с самого начала – особенно Тахар. Молчание нарушил тихий голос Айдэна:

– Шаман… Ты провел нас за край света и показал нам рай в этой жизни. Я провожу тебя до горы, если таков путь, и убью любого, кто встанет пред тобой. Такова моя клятва. – На мгновение он смерил взглядом Бирмуна, словно с угрозой, и Рока благодарно улыбнулся. Остальные одобрительно кивнули или хмыкнули.

Рока был растроган тем, что заслужил такую преданность от великого человека, но все же хотелось, чтобы не было нужды в обмане. Он снова посмотрел в глаза своим сподвижникам, одному за другим, зная, что его собственные золотистые зрачки выглядят странно и чудовищно в полумраке его «Королетворца», но что этим немногим, возможно, уже все равно.

– Готовьтесь, братики. Это лишь первый шаг в долгом и трудном походе. Однажды я расскажу вам всё – всё, что знаю, и насколько понимаю. А до тех пор вы должны стараться хранить непредвзятость и доверять тому, что видели.

– И богам? – улыбнулся Айдэн.

Рока заставил себя улыбнуться в ответ.

– И богам. А теперь давайте пойдем и поприветствуем нашего «союзника».

Мужчины хмыкнули или кивнули в знак уважения, затем поднялись по лестнице, чтобы вернуться к себе на корабли в порядке заслуженной иерархии. Только Эгиль задержался.

Рока приподнял бровь, и его старейший союзник (или, может, пленник) моргнул как будто неуверенно, полуобернувшись к лестнице, возможно, готовый бежать. Наконец его глаза метнулись к лицу Роки.

– Мы прошли долгую дорогу, ты и я, не так ли?

Рока поколебался, не уверенный, к чему тот клонит.

Даже сейчас он мог видеть Эгиля таким, каким тот был когда-то – красивым скальдом, странствующим по земле пепла, напиваясь и трахаясь вволю. Он видел его ужас, когда тот удирал от волков, и алчность, когда тот предложил странному ребенку из рода Вишан легенду и злополучный план.

– Да, – наконец сказал он, все еще слыша в мельчайших подробностях крики Эгиля.

Сейчас он попросит разрешения уйти, понял Рока. Он скажет, что сделал столько же и даже больше, чем кто-то еще, и что теперь он, как свободный человек, хочет увезти свою семью подальше отсюда. И я должен его отпустить.

Несмотря на все годы и воспоминания, выражение лица Эгиля казалось почти неузнаваемым и странным – эмоциональным, но без тени испуга. Наконец он улыбнулся, отвел взгляд и с легкой хромотой развернулся, чтобы подняться по лестнице. Остановившись, он произнес через плечо:

– Я не знал твоей матери, Рока, но… думаю, она бы гордилась тобой.

С этими словами скальд взобрался наверх и оставил хозяина во мраке наедине с плененными женщинами. Долгое мгновение Рока стоял как вкопанный. В Роще, сидя в саду своей матери, он глядел на ее каменную статую. Чувствуя оцепенение, он размышлял о своей жизни, обо всех погибших, о грузе истории, о надежде и ужасе будущего.

Ты бы гордилась, Бэйла?

Он не знал ответа. Не знал он и того, как изменить мир без огромного моря крови и страданий. Одобрила бы его мать подобное?

Однако без вмешательства дети пепла непременно продолжат голодать и замерзать до тех пор, пока их собственное невежество не уничтожит землю, которая питает их. Так что же правильно? И кто вправе решать?

Рока смотрел на ее изображение, пока не навернулись слезы.

Вскоре Девица-из-Темницы-Трунга подошла и встала рядом с ним. Она туго обмотала свой шарф, чтобы скрыть от глаз Роки оставленные им кровоподтеки, и улыбнулась, взяв его за руку. Он развернулся и утонул в ее объятиях, представляя улыбку Бэйлы и плача, как ребенок.

В мире живых Букаяг молча вышел на палубу и, всматриваясь в темноту, стал наблюдать, как приближается берег.

* * *

– Добрый вечер, союзник. – Рока говорил нейтральным тоном, стоя в почти безлунной ночи снаружи городского зала.

Вождь Хальвар вывалился из открытых дверей.

– Дерьмо! – крикнул он, оглядываясь по сторонам, словно в поисках оружия. Его не менее удивленные сыновья и несколько воинов столпились вокруг него. Они уставились на Року и его слуг в мерцающем свете факелов.

– Мы вернулись, – заявил Рока, ибо этот мужик явно не мог поверить своим глазам. – Наш рейд был успешным.

Казалось, Хальвар наконец вернул свое лицо под контроль, и одна из его рук нащупала эфес меча.

– Вот оно что, – сказал он. – Я вас поздравляю. Но ситуация изменилась, шаман. Моя матрона и ее сестры задают слишком много вопросов. Они хотят знать, как я приобрел так много мечей и щитов и почему все больше мужчин желают мне служить. Заявлялась и жрица со своими псами. Мне не понравилось, как она смотрела на меня и разговаривала с местными.

Обе группы мужчин оставались безмолвны, лишь горящие факелы слегка потрескивали на ветру.

– Я говорил тебе, что будут риски, – тихо сказал он. – Я пришел с твоей долей, как обещал. Теперь мне нужны припасы, кров и работники. Я требую то, что ты мне должен.

– Был должен, шаман. – Хальвар взглянул на своих людей так, словно Рока нес чушь. – Я принял твою маленькою авантюру, и моя роль выполнена. Я получу то, что мне причитается, и буду нем как рыба. Затем ты и твои люди отплывете на своих кораблях. Вам придется пополнить запасы в другом месте. И дело с концом.

Приземистый вождь выпрямился и отступил на полшага, хотя Рока не пошевелился. Мгновение он ничего не говорил, только смотрел в глаза невысокому человечку.

– Боги карают клятвопреступников, Хальвар. Эдда слышала твои слова, как и мои. На обман нужно отвечать делом.

Изнутри зала донеслись новые голоса, и Хальвар оглянулся, когда еще несколько его дружинников из любопытства приблизились к собравшимся. Он презрительно усмехнулся, явно ободренный их присутствием.

– Эх вы, Южане с вашими богами… Не угрожай мне. Со мной вдвое больше воинов, чем у тебя, и протекция Ордена. Если б не Алтан, я бы и не подумал с тобой связываться. Вернись к своим кораблям, изгой, и принеси мне мои сокровища, иначе я трахну твою Эдду в ее грязный зад.

Несколько полупьяных прихвостней вождя загоготали, но большинство украдкой взялись за рукояти мечей и кинжалов.

Рока удержал Айдэна взмахом руки. Несмотря на заявления вождя, он знал, что мог бы сжечь Кормет дотла. Однако понес бы потери и мало что приобрел, разозлив Северян и Орден и всё усложнив. Столь многие не заслуживали смерти из-за одного глупого труса.

– Я вовсе не угрожаю, – сказал Рока. – Я лишь предостерегаю тебя, как и всех людей пепла. Настало время взглянуть на свои поступки, сын Имлера. Только храбрые живут вечно. Такова истина.

С этими словами Рока уважительно кивнул и отошел в сторону, и две группы воинов начали расходиться, но тут Хальвар окликнул своего сына:

– Мальчик, иди сюда. Я послушаю, что ты видел в этом «рейде», и приму твою обновленную клятву верности прямо сейчас перед этими людьми и твоими братьями. – Он протянул руку, а остальные его сыновья ухмыльнулись в ожидании момента, обещавшего стать не чем иным, как публичным унижением. Другие воины остановились, но Рока видел по их глазам, что многие считают своего вождя глупцом, снова искушающим судьбу.

Фольвар стиснул зубы и остался стоять. Было ясно, что он намеревался вернуться на корабли вместе с Рокой. Его папаша в нетерпении открыл рот, чтобы заговорить. Его глаза расширились, и одна рука дернулась, когда он подался вперед.

Из строя Хальвара вышел человек в капюшоне – так же быстро и бесшумно, как Арун. Рока замедлил этот момент в своей Роще, всматриваясь, пока не увидел, как блеснул кинжал в свете факелов. За три удара сердца нападавший пересек грязную землю между воинами и скрылся в строю Айдэна, и Рока осознал: это был Эшен в украденном плаще.

Хальвар на глазах у всех застонал и рухнул на колени. Кровь хлынула у него из шеи чуть выше плеча, и его сыновья и несколько воинов потянулись к нему и поддерживали, пока он бился в конвульсиях и пытался что-то сказать.

– Боги молвили свое слово, – прошипел Рока. – Бесчестная смерть для бесчестного мужа.

Воины Хальвара выхватили мечи и топоры, но не отступили, а их вождь упал и умирал в грязи.

– Я самый старший. – Один из его сыновей шагнул вперед, воздев меч. – Я претендую на его титул. – Он направил меч на Року. – Ты отдашь мне убийцу моего отца и все деньги, которые задолжал, если только ты тоже не клятвопреступник.

Рока кивнул, пока его мозг лихорадочно работал.

– Я сдержу мое слово. Кормет получит то, что причитается. – Он улыбнулся, увидев ответ. – Любому, кто будет его старостой.

Шкет фыркнул.

– Не абы кому, шаман. А мне. Мальвару, сын Хальвара. Я претендую на титул! Кто бросит мне вызов?

Айдэн снова двинулся вперед со смертью в глазах, и Рока снова удержал его. Взамен он посмотрел на Фольвара.

Лоб юноши уже блестел от пота. Он встретился взглядом с Рокой, сделал глубокий вдох и опустил веки, пересилив свой страх.

– Я бросаю вызов. – Фольвар выступил вперед. – Ты ничем не лучше того дурака в грязи, брат. Я видел рай. Я побывал в царстве богов и вернулся. Я приведу людей Кормета к их славе, если им хватит смелости.

Воцарилась тишина, когда близнецы встали перед воинами и смерили друг друга взглядом. Рока вновь задумался о странностях судьбы, или случая, или какой бы то ни было силы, движущей миром, не зная точно, что он будет делать, если Фольвар проиграет. Будет лучше, решил он, гарантировать, что этого не произойдет.

– Хорошо сказано. – Рока встал рядом со своим любимым поборником, положив руку ему на плечо, затем повернулся к толпе мужчин.

– Взгляните, люди пепла, на силу богов, которых вы покинули. Взгляните на человека, одаренного за свои подвиги и за свою храбрость. Узрите, как возвысится ваш брат. – Рока поднял в своей Роще круглый щит из каленой стали, на лицевой стороне которого были вытравлены руны. В стране живых он схватил Фольвара за предплечье, склонив голову, – и вспыхнул огонь творения. Рука юноши задрожала от этого зрелища и от того, как вес дерева, стали и кожи облек его плоть. Его пальцы сжали рукоять.

– Это Эфрас, Облавщик. – Рока извлек собственный меч и, улыбнувшись, глянул на другого претендента на титул вождя. – Он умеет убивать и мужчин, и мальчиков.

Айдэн утробно зарычал, а его люди принялись топать ногами и стучать мечами по стене зала или своим щитам, пока весь этот шум не вывел остальных мужчин из транса. Предвкушение зрелищной дуэли рассеяло угрозу массовой драки, и воины подошли ближе друг к другу, образовав два полукруга.

С восторженно блестящими глазами Фольвар взял меч Роки. Он таращился на кромку, пока его скулы не затвердели, затем ударил железом о свой щит. Звук разнесся в прохладном ночном воздухе подобно звону колокола, и Фольвар шагнул в круг. Люди Айдэна взревели.

Его брат вошел с гораздо меньшей помпой. Он выхватил меч и орал на своих братьев, пока один из них не передал ему деревянный щит. Лицо Мальвара побледнело, и он уставился на покрытый рунами щит брата с недоверием и, возможно, ужасом.

Они стояли порознь слишком долго. Толпа воинов начала свистеть и требовать крови, покуда испуганный Мальвар не попытался подбодрить себя боевым кличем. Затем он ринулся в атаку.

Фольвар метнулся вперед, и их заслоны столкнулись, металлический умбон деревянного щита зазвенел о сталь. Оба брата толкались, пихались и пытались выбить друг друга из равновесия, но оба устояли. Они разошлись, поочередно делая выпады в попытке обойти друг друга и достать мечами. Стало ясно, что они равны – сражались много раз, тренировались у одних и тех же воинов и знают приемы друг друга.

После нескольких ударов щит Мальвара начал раскалываться. С краев полетели щепки, а умбон погнулся, когда искривилось его обрамление. Увидев это, Мальвар облизнул губы и дико атаковал, подставив себя под удар и вихляя в поисках лазейки, а затем взмахнул щитом по горизонтали, чтобы отбить щит брата.

Тонкое дерево его заслона выдержало на удивление хорошо, и он с отчаянной силой оттолкнул Фольвара к краю толпы, теперь вскрикивая при каждом ударе, как будто уже победил.

Внезапно Фольвар, до того берегший силы, уперся ногой, рванулся вперед и насквозь протаранил Эфрасом грудь брата.

В застывший миг победы и поражения оба дуэлянта уронили щиты и почти обнялись, глядя друг другу в глаза. Мальвар закашлялся кровью, и Фольвар опустил его на землю и придерживал, свободной рукой касаясь лица брата и гладя его по волосам, бормоча слова успокоения.

Жажда крови и выкрики мужчин сошли на нет. Фольвар поднялся, обагренный кровью брата. За время дуэли полукруги сошлись воедино, и всякой угрозы насилия как не бывало. Воины обеих сторон топали ногами, стучали своими щитами или выкликали похвалы.

Фольвар закрыл глаза, снова открыл их и посмотрел в ночное небо. В течение тянувшейся вечность секунды все вокруг него купалось в горько-сладкой славе, и в чуде, и трагедии жизни.

– Что это такое? Что ты наделал?

Воины почти дружно выдохнули, поворачиваясь к залу, и наваждение исчезло. У главных дверей стояла группа женщин, а перед ними – седовласая матрона в платье Первой Матери. Фольвар шагнул к ней.

– Я вернулся, мама, из-за края мира. Я ступал на берегах рая и убивал мужчин в битве. Я обрел союзников и владею оружием богов. – Он указал Эфрасом на тело своего отца. – И я присвоил себе титул этого недостойного человека. Не в пример ему, я прослежу, чтобы матроны Кормета увидели причитающиеся им награды.

Первая Матерь окинула пристальным взглядом Року и его людей, затем трупы и посмотрела в глаза воинов своего городка, прежде чем вновь воззриться на сына.

– А твой брат? Он тоже был негодным?

Фольвар стиснул зубы.

– Нет, мама. Твой сын боролся за титул как мужчина. Он храбро сражался и воздал себе честь. Он будет рожден заново.

Многие из мужчин одобрительно хмыкнули при этих словах. Его мать вздохнула, но ничего не сказала, затем посмотрела на Року.

– Я слыхала о тебе, шаман. В Ордене тебя зовут преступником и еретиком. Это правда? Ты развратил мою семью? Ты здесь, чтобы погубить всех наших сыновей, отцов и братьев?

Рока шагнул в круг. В его Роще мертвецы уже копали надгробие для Мальвара, который, по его мнению, и впрямь сражался храбро.

– Ты умеешь читать, Первая Матерь?

Глаза женщины сузились, как будто она собиралась ответить резко, но передумала.

– Я достаточно умею читать руны, сын Носса.

Рока кивнул.

– Покажи свой щит, Фольвар.

Отрок нагнулся и поднял щит, и стало ясно: в дуэли тот не получил даже царапин. Матрона вгляделась, прищурив глаза, и Рока испугался, что она подслеповата.

– Тут говорится о мужестве, – сказал он, обращаясь не только к матроне, но и к толпе. – Вол отмечает ее своими знаками, ибо только храбрость по-настоящему защитит твоих людей и оградит их от всего, что бы ни случилось. Твой сын наделен ею, Первая Матерь, как и каждый великий человек с тех пор, как нас породил Тургэн Сар. – Он указал рукой: – Взгляни на своего сына. Воззри на героев, которые стоят рядом с ним. Именно они отведут ваших дочерей в рай, если их воля останется верной. – Он повысил голос, чтобы его было слышно даже в зале: – Узрите их подвиги, матери Кормета! Узрите дух, сияющий в их глазах подобно богам-звездам, и скажите мне: я ли развратил их, или жрицы? Разве я не сделал их свободными?

Мужчины воспряли от гордости при его словах и доказали его правоту. Матрона неотрывно смотрела, эмоции и мысли бушевали в ней непостижимым Роке образом. Когда она повернулась к сыну, ее лицо не скрывало одобрения.

– Твое краснобайство может стать нашей погибелью, шаман. Но если мои сыновья последуют за тобой, то дочери Кормета поддержат их. Тебе нужна будет матрона, Фольвар. Мы пойдем и выберем. – Она в последний раз глянула на своего мертвого ребенка. – Верни его пеплу, вождь. Он был молод и силен. – Она скользнула глазами по своему многолетнему спутнику жизни, и в ее лице отразилось лишь презрение.

Она развернулась, и матроны последовали за нею в зал, несомненно, ради долгой ночи торгов, прений и резких слов – битвы убеждения и воли, чтобы успокоить встревоженные умы и найти путь к гармонии. Рока улыбнулся. Поединок матрон.

Он увидел, что мужчины, прежде выглядевшие испуганными и настороженными, теперь казались довольными, и снова задумался над словами Далы. Она была права, он это знал. Ему понадобится одобрение женщин пепла, а не только вождей. Возможно, ему даже понадобятся жрицы, ибо он не мог по-настоящему устрашить матрон насилием и не хотел убивать всех их сыновей и отцов.

Эта мысль не принесла ему покоя, ибо это значило, что он утратил власть, которой, как ему казалось, обладал, а власть Далы возросла. Он не знал, врет ли она и предаст ли, и не мог знать до решающего момента. Но даже если (и когда) тот настанет, что именно он сможет предпринять?

ГЛАВА 59

Через два дня после того, как Фольвар возвысился до вождя, Рока стоял вместе со всеми своими людьми и союзниками на взморье возле «Королетворцев». Вместе с капитанами он рассматривал грубо нарисованную карту, изображающую очертания Аскома и побережья Пью.

Конечно, при желании Рока мог бы создать идеальную карту известного мира по наранским вычислениям, но эти люди не были готовы к подобным вещам. Сейчас он постарается изложить им суть истины, а подробности оставит на потом.

– Страна пепла должна измениться. – Он прищурился от яркого утреннего света. – Некоторые из вас узрели будущее. Вы видели теплые берега рая и его богатства. Но захватить его и удержать будет непросто. Это будет означать укрощение нового мира со множеством воинов и народов, королей и кораблей. И мир включает в себя гораздо больше, чем вы повидали. Эта новая страна состоит из кучи островов, братики, но за ними есть другая, еще более обширная земля. Чтобы выстоять против подобного, люди пепла должны объединиться.

Тут он умолк, дабы оценить их реакцию, которая казалась в основном недоуменной. Эгиль откашлялся, уже зная после стольких лет свою роль без подсказок.

– Как же мы это сделаем, шаман?

Рока отвел взгляд, словно боги говорили с ним даже сейчас.

– Для начала, захватим Плодородное Кольцо. – Он взмахнул пером и провел по карте линию, отделяющую сельхозугодья и полуостров от остальных земель. Мужчины несколько смущенно глазели, пока не подал голос Алтан:

– Разве не так поступил Имлер, шаман?

Рока почти ухмыльнулся, думая: Да, так как это единственный способ.

– У Имлера не было кораблей, – парировал он. – А используя наши, мы быстро захватим побережье, завладеем фермами и прекратим всю торговлю через Северное море. У Ордена и вождей нет на воде ничего, что может нас остановить. – Он выждал снова, хотя ему не очень-то понравились выражения лиц. «А вы что думали? – хотелось ему крикнуть. – Вы ожидали, что мы одолеем Северных вождей словами?»

– Итак, кто это исполнит? – вопросил он. – Кто пойдет по стопам падшего короля?

Он, конечно, знал ответ и не был удивлен. Айдэн почти рванулся вперед, как Сула в битве, глаза его пылали жаждой славы.

– Я, шаман! Я разобью армию вождей, охраняющую полуостров, и расчищу море. Плодородное Кольцо будет моим даром тебе.

Рока кивнул:

– Хорошо сказано. – Он посмотрел на других своих вассалов. – Алтан. Ты знаешь лучше любого из нас о глупом расточительстве хлебных земель. Итак, скажи мне: не будь у тебя квот и хозяев, как бы ты распорядился каждым полем полуострова?

Среднеземец был явно удивлен обращением и, оглядевшись по сторонам, пожал плечами. Затем он прищурился и, казалось, действительно задумался.

– Следует бороться с болезнью, шаман. Она свирепствует после стольких сезонов, когда росла в основном пшеница. – Он помотал головой, словно все это было глупой болтовней. – Большую часть посевов следует сжечь и оставить на год под паром. Мы должны знать хотя бы, кто что и где сажает, и разделять это с другими культурами, льном, горохом и так далее. Некоторые фермеры пробуют уже так делать, но это сложно, когда землей распоряжаются разные вожди, которые поголовно соперники друг другу и не заморачиваются такими вещами.

Рока улыбнулся.

– Ступай с Айдэном, Среднеземец. Теперь ты хозяин этих земель. Ты будешь работать с фермерами, и вы сами решите, что лучше.

Алтан снова оглянулся в растерянности, словно это заявление было безумием само по себе. Рока только что объявил, что контролирует богатейшую землю в Аскоме.

– Разве Орхус и все вожди не придут за нами? – спросил стоявший обособленно Бирмун. – Разве мы не нарушаем почти каждый закон, за который предусмотрена кара?

Тахар открыто усмехнулся – бесполезный, но все-таки примечательный жест. Рока произнес без укора:

– Сначала законы, потом законотворцы. – Он посмотрел на Эгиля. – Великий скальд отправится в Орхус. Многие из тамошних вождей уже носят мои подарки. Я не думаю, что появление Эгиля заставит их сильно насторожиться, но он изложит мои условия – достаточное количество зерна, доставленное весной кораблями, вместе с серебром и другими подарками, чтобы превзойти лучший урожай, когда-либо собранный на их землях. Все, о чем я попрошу, это чтобы они ничего не предпринимали – намеренно тянули время и ждали до весны. Хотя бы некоторые внемлют, и противостоящие нам силы уменьшатся. Нам понадобится всего два сезона.

– Эта задумка их не остановит, – неустрашимо сказал Бирмун. – В Орхусе тысячи воинов. Как только ты захватишь Кольцо, они явятся с подмогой, и нас перебьют.

Казалось, Тахар готов был выхватить меч, и другие мужчины тоже забормотали, пока не заговорил, перекрывая шум, Алтан:

– Да забудьте вы это! Мы не можем выполнить такое обещание, шаман. Если я сделаю с землей то, что ты повелел, потребуется целый год, чтобы справиться с болезнью и собрать урожай, да и то если повезет. А тем временем Аском будет голодать. Так что же нам делать с пропитанием?

Конечно, это был очень резонный вопрос, но ведь Алтан не знал о Фарахи.

– Позволь мне позаботиться об этом, Среднеземец. Еды у нас будет достаточно. Более чем достаточно. Вообще-то, – он посмотрел на нового предводителя Кормета, – нам нужно будет начать строительство новых складов и закромов, чтобы вместить весь урожай, по крайней мере с полуострова. Я помогу твоим строителям с фундаментами, но после у меня будет урочная работа в другом месте.

Юноша кивнул без возражений, хотя многие выглядели обеспокоенными. Рока вообще не заикнулся об угрозе нападения, но пока и не намеревался.

– А что ты будешь делать, шаман? – спросил Айдэн вежливым тоном, как будто просто любопытствуя. Рока улыбнулся, и большинство мужчин воззрились на него жадно распахнутыми глазами, как будто сейчас он поведает им следующий акт великой легенды. Их доверие было почти бескрайним.

Он взглянул на море.

– Мне понадобятся три корабля, могучий вождь. И, Фольвар… мне потребуются все рыбаки Кормета с их лодками. Можешь сказать, что им выпадет шанс заслужить место в раю, даже не поднимая меча. Пришло время людям пепла побороть другой вид страха. Сигун дал свое благословение. Мы будем охотиться на великих зверей моря.

* * *

Рока смотрел, как брызги от китов-нарвалов поднимаются аж до самой мачты «Королетворца», затем поднял руку, подавая сигнал десяти рыбачьим судам. В своей Роще он стоял возле ряда гарпунов, хотя надеялся, что понадобится только один.

– Давайте привлечем их внимание. – Он улыбнулся, и старый капитан рядом с ним кивнул, его морщинистая кожа стала влажной. В то время как их корабль с плеском рассекал волны, копьеметатели в каждой лодке приступили к своей работе, а остальные члены экипажа налегли на весла и приготовили снасти.

Три «Королетворца» ждали дальше в море: им полагалось только ждать и при необходимости попытаться отогнать китов поближе к суше.

Рока выжидал, пока страшные существа не подплыли как можно ближе, и наконец осмелился. Экипаж переместился напротив, чтобы держать равновесие, и Рока перегнулся через борт, отведя руку назад и напрягшись всем телом, пока набирал каждую каплю инерции и траектории в тесном пространстве. Он отвел назад свое оружие и, ухнув, метнул.

Гарпун скользнул в пену, затем пропал в бело-красном вихре. Ладья Роки поднялась и накренилась, когда существо забилось в конвульсиях. Взметнулся огромный серый хвост, а затем с силой шлепнулся в воду, забрызгав корабль. Роке оставалось лишь держаться и полагаться на веревки, обмотанные вокруг его талии и ног.

Почти в унисон, будто стая китов услышала какой-то боевой горн, самцы повернулись и закружились вокруг самок с детенышами. Люди Роки взревели, ударили море веслами и метнули свои копья вдоль строя, плывя вперед в безумной надежде, что звери попытаются удрать.

Веревки, прикрепленные к мишени Роки, туго натянулись, когда кит попытался нырнуть. Мужчины схватились за поммель и попытались удержать сталь и дерево в целости. Они бросили весла, больше не нуждаясь в гребле. Теперь их судно не плыло, а волочилось.

Рока посмотрел на своих перепуганных, но все еще управляемых людей и засмеялся.

– Кричите, братики! Кричите так, словно горите в горе! Мы охотники, а не они! Ну, кричите!

Мужчины, вдохновленные его азартом, подхватили крик; вереница рыбацких лодок (некоторым тоже удалось загарпунить собственные мишени) спустила паруса и гребцы, как сумасшедшие, бросились в погоню.

Рока стоял в закутке метателя, уперевшись обеими ногами, сжимая ладонями в перчатках канат и напрягая руки, а волны окатывали его, снова и снова обрушиваясь на корабль. Казалось, он, или корабль, или копье вот-вот развалятся на части, как будто всё, когда-либо им созданное, могло разрушиться в мгновение ока морского божества. Никогда еще Рока не ощущал себя таким живым.

Киты удирали прямо впереди судов, охваченные паникой и застигнутые врасплох тем, что на них охотится сверху какое-то существо, которое они не в силах увидеть или понять. Многие из более сильных и быстрых зверей развернулись, проскользнули мимо длинной вереницы кораблей и спаслись. Но большинство – нет.

Рока мысленно вернулся на открытую травянистую равнину, где не было ничего, кроме неба, поля и охоты. Однажды он пешком преследовал взрослого самца оленя, вооруженный только ножом, и одолел великого бегуна на пике формы, противостоя силе с помощью силы и смекалки охотника-одиночки.

Но люди, подобно волкам и собакам, животные стайные. Они не должны охотиться в одиночку. И здесь, на волнах, вместе с кличами и орудиями сынов Имлера и местных людей пепла, Рока на одно чистое мгновение ощутил силу своего племени возле себя.

Предоставив своему телу сосредоточенно и уверенно выполнять задачу, он смотрел, как эти храбрые, умелые мужчины делали то, чего их предки не могли себе даже представить. Он ощущал родство с ними, желая им успеха, частью которого станет и сам. Он смотрел на людей, сражающихся с китами и волнами, глядя, как жалкие конструкции из деревяшек, веревок и гвоздей бешено влекут их сквозь нечто столь мощное, огромное и стихийное, что это должно было вызывать лишь ужас. Он взирал на их отвагу с гордостью.

Берег маячил все ближе. Голоса надломились и охрипли от воплей, покрасневшие лица исказились болью, когда охотники напряглись сверх всякой человеческой выносливости или здравомыслия, и только их выдержка и цель придавали им волю держаться.

Мягко, почти нежно скользнув о дно и смяв тину и песок, первый панически уплывавший кит врезался в пляж и был выброшен на берег.

Люди со взморья помчались в воду, швыряя гарпуны. Еще несколько китов на полной скорости врезались в сушу, отнесенные собственным весом на расстояние десяти мужских ростов к мелководью, где им было уже не спастись – вначале пять зверей, затем десять.

Рока и его охотники подплыли сзади них, но не помогли забивать добычу. Вместо этого они упали на темный песок или откинулись на спины в своих лодках, положив головы на свои окровавленные руки или дрожащие спины товарищей.

Рока сошел с корабля и поднял руку своего капитана, а люди на берегу смеялись и скандировали радостные возгласы, подхваченные горожанами Кормета, большинство из которых пришли в доки посмотреть на нечто, еще никогда не виданное в стране пепла. Дети с матронами выкрикивали похвалы, зная, что предстоящее пиршество спасет всех от голода на несколько недель – а с достаточным количеством соли, быть может, и месяцев.

Мысленным взором Рока видел все больший потенциал страны и людей, так долго брошенных на произвол судьбы. Они отставали от остального мира в столь многих отношениях, особенно в области знаний. Но он знал: страдания сделали его народ сильным.

Возможно, опасности внешнего мира объединят людей пепла так, как не под силу ничему другому. Фарахи пришлет зерно, а Рока их обучит. Теперь возможно было всё. Они пересекли непреодолимое море и поохотились на зверей Сигуна. Это займет время, но они восстанут из снега и пепла, как Тэгрин, или как Носс из его огненной горы. Ты была права, как всегда, мама, подумал Рока. Легенды из книги были по-своему правдивы. Они все-таки были правдивы.

* * *

Спустя два дня, которые потребовались, чтобы разделать китов и решить, что делать с мясом, костями и жиром, напал Орхус.

Первыми явились несколько разведчиков. Они открыто двигались через холмы, возглавляемые конным арбником, почти нахальные в свободном строю и при свете дня. Тахар и его люди углядели их задолго до того, как те прибыли.

Стоило по крайней мере поаплодировать их гонору. Похоже, судя по их численности, один-единственный вождь явился за славой с сотней воинов, думая воспользоваться шансом прежде соперников. Разумеется, в отсутствие Айдэна у врага было почти столько же людей, сколько у Роки. И если бы они напали средь бела дня в надлежащем строю, Рока вполне мог бы задуматься о бегстве, чтобы предотвратить свои потери. Вместо этого незваные гости переместились на окраину городка и стали ждать.

Их главные силы затаились на возвышенности перед пологой территорией Кормета, и Рока быстро осознал: они хотят совершить набег ночью.

Он велел Фольвару и его людям приготовиться: собрать все луки и все метательные орудия, копья или топоры, и чтобы их матроны были готовы погасить все огни в каждом доме. Юноша изогнул бровь.

– Луна почти не светит, шаман. Мы будем так же слепы в темноте, как и они. – Новоиспеченный вождь говорил без обиняков и не выказывал страха, и Рока еще больше порадовался его возвышению.

– Провидец умеет видеть там, где другие люди слепы, – ответил он. – Я разоблачу твоих врагов огнем. Когда их увидишь, атакуй.

Фольвар нахмурился, но кивнул и сделал, как было велено. По мере того как свет угасал, Рока ждал, пока воины Кормета не поползли прятаться за домами и заборами или вдоль холмов и высокой травы, где будут ждать его сигнала.

Он ждал, пока солнце не опустилось полностью за горизонт, зная, что враг даст мужчинам Кормета время напиться, расслабиться и поспать. Затем, в самом сердце тьмы, они тихо перевалят через возвышенность аки стая волков, бросая факелы в дома и приканчивая любого мужчину, который побежит от пламени.

Убив или разогнав всех до единого мужчин, они направятся в зал, где дождутся матрон и предложат им свою «защиту». Они потребуют, чтобы женщины выбрали их на замену прежним сожителям, а иначе перебьют и их мальчиков.

Но Рока не даст врагам добраться до города.

В темноте он тихо спустился на пологую землю с бурдюками, наполненными китовым жиром. Один за другим он опорожнил их на каменистую землю по кругу и для собственного развлечения (а может, и для богов, если они существуют) нарисовал жиром руну, которая означала «сюрприз».

Он двинулся в густой мрак ночи, огибая край вражьего холма, пока не подобрался достаточно близко, чтобы увидеть, как они подкрепляют отвагу выпивкой, готовят оружие и факелы и высматривают засаду.

Один дозорный на границе лагеря уставился прямо во тьму и прищурился, затем ухмыльнулся и подтолкнул локтем своего товарища.

– Там койот? Али волк? Храбрец, что подошел так близко к людям.

Другой тоже посмотрел, и Рока воззрился на них. Он видел их четко. Крохотный отблеск лунного света, проглядывающий сквозь облака, лился на землю перед его глазами, озаряя ее холодным, серым светом. Рока знал, что и сам принадлежит к этому неглубокому мраку – за пределами дневных созданий Гальдры, бледное черное отражение. Возможно, так было всегда. Подобно волкам Носса в ночи, он отбракует слабаков человечества и сделает всех остальных сильнее.

Он поднял руку. В извергшемся из воздуха огненном ливне Букаяг выхватил свой первый дротик из царства мертвых. Дозорные удивленно отступили в панике, а Рока метнул свое оружие, пробив грудь первого мужчины. Затем выхватил длинный эспадрон, рубанул им второго патрульного в спину и бросился вперед, без разбора шинкуя обескураженных и праздных воинов, сидящих с бурдюками.

– Засада!

Прозвучал окрик, и люди разом бросились наверх. Одни в панике выпустили стрелы в камни да кусты, другие метнули топоры или ножи. Рока отступил и снова растворился в темноте.

Он бросился с возвышенности вниз к городку, слыша гневные крики мужчин и зная, что вместо атаки они могут решить отступить. Он надеялся, что так и будет. В этом случае удастся спасти много жизней, и возможно, гораздо больше людей пепла увидят рай. Но если враги нападут, как планировали – если помчатся вперед, чтобы поджигать дома и угрожать маленьким мальчикам – он истребит их без пощады.

Их вождь зарычал, закричал и шагнул с холма, а его люди последовали за ним. Рока наблюдал и ждал.

Да будет так.

На краю пропитанной жиром земли он поднес к губам рог. Люди гурьбой двигались к далеким огням Кормета; те, что по краям, уже образовали стену из щитов. Их дисциплина впечатлила Року. Они вместе спустились по склону, и он молча ждал их впереди. Он выхватил из своей Рощи еще одно копье, и брызнувшие искры полетели на землю, поджигая китовое сало. Рока протрубил в рог.

Огонь охватил топливо и помчался по земле. При звуке рога костры в Кормете стали гаснуть, пока единственный в мире огонь не остался гореть под ногами мужчин.

Рока услышал свист стрел прежде, чем увидел их. Фольвар и его люди вышли из своих укрытий в траве и холмах и начали обстрел.

Одни налетчики запаниковали и кинулись прочь от огня, другие, забросав пламя землей, собрались вместе за стеной щитов. Вождь звал своих людей и пятился назад. Рока ждал в ночи. Он убивал каждого, кто отбегал слишком далеко от пламени, рассекал всякого, кто думал укрыться в тени.

Стрелы поражали врага за врагом, а Рока кружил, метая дротики. Огонь осветил его, когда Букаяг зарычал и засмеялся, и несколько мужчин атаковали вместе. Он взял два меча и в мерцающем свете встретил врагов. Он крутился между ними, ломая щиты и ревя, с телом, одетым в стальную кольчугу и куртку, неуязвимые для их клинков.

– К холмам! – крикнул вождь налетчиков.

Букаяг сбил с ног человека перед собой, взял новый дротик и метнул, пробив горло вождя.

Все вокруг закричали в испуге и отступили назад или разбежались кто куда. Они подняли щиты над собой, заслоняясь от дождя темных, ужасных, невидимых стрел. Большинство сорвались с места и ринулись наутек – охваченные неподдельным страхом добычи перед хищником и бездумной надеждой спастись.

Рока позволил брату преследовать и убить нескольких беглецов, споткнувшихся на неровной земле. Он смотрел, как другие в ужасе удирают, и оставил их, потому что в сущности они не были ему врагами. Он повернул назад и избавил наиболее тяжело раненных от страданий.

Две трети налетчиков лежали мертвыми либо истекающими кровью на камнях. Мужчины Кормета уже собрались, глядя на Року и поле трупов. Они посмотрели на его глаза, на кровь, покрывающую его доспехи, и на людей, лежащих плашмя и пронзенных дротиками, выхваченными из ниоткуда. Но Фольвар уже видел все это раньше. Он ослабил тетиву своего лука и отважно встретил взгляд Роки.

– Нам закопать их, шаман?

Рока взглянул на побоище, но выбросил его из головы. Дело сделано, и следом явится еще больше врагов. А пока что надо действовать.

– Сожгите их, – сказал он и зашагал обратно к поселению. – Вам, мужчинам, понадобится ваша сила. Завтра мы примемся за траншею.

– Какую траншею, шаман? – окликнул после паузы вождь.

Пока что Рока ничего не ответил. В своей Роще он принес еще камней с помощью мертвецов и подождал, пока они нанесут слой раствора, чтобы он мог приняться за следующий уровень. В отличие от живых, работники в его Роще никогда не уставали, что в данном случае было самым важным. Времени у них было мало, а работы еще очень много.

ГЛАВА 60

– Нам нужна жрица, шаман. Очень много женщин больны. Ты должен прийти.

Рока вздохнул и оперся на лопату, выглядывая из траншеи. День был относительно прохладный, и гораздо приятнее было работать здесь, чем под палящим солнцем Шри-Кона. Он предположил, что Хеми так бы не подумал, и воспоминания об этом человеке заставили его улыбнуться.

– Скорее всего, они просто устали, замерзли и несчастны. – Рока собрался встать. – А жрицы знают о травах и снадобьях куда меньше, чем я, Фольвар. Но если ты хочешь, я приду. – Со стоном он перешагнул через край и оглянулся. Они добились разумного прогресса. От взморья до места недавней бойни землю раскапывали и выравнивали по прямой и отмеренной линии. Рока вспомнил, как мужчины уставились на него с недоумением, когда он изложил им задачу.

«Мы должны вырыть траншею, – сказал он при свете зари. – Она должна быть шириной с два столба и глубиной в половину. Она должна пролечь от этого побережья до другого края полуострова».

Фольвар прищурился и оторвал взгляд от карты Роки, грубо нарисованной в грязи.

«Что ты имеешь в виду?»

«То, что я и сказал, вождь. Мне нужна траншея, которая пересекает Плодородное Кольцо».

И все же тот артачился. «Целый… весь полуостров?» Не дождавшись от Роки ответа, он тряхнул головой и фыркнул. «Это… Прости, но это невозможно, шаман. Это слишком далеко. У меня всего две сотни мужчин, это займет у нас… Я не знаю, может, месяцы».

«У нас одна неделя. Для этого надо привлечь ваших матрон, детей и женщин, которых мы забрали из рая. Я пришлю еще больше мужчин».

«Какой прок от траншеи, шаман? Конечно, мы можем сразиться на краю, но… уж точно не по всему полуострову. Враги все равно нас обойдут».

Замечание было весьма разумно и правдиво, но Рока не был готов сказать больше. Какое-то время они спорили, но в итоге, как обычно, чудеса Роки позволили ему побороть здравый смысл этих людей.

Вскорости жители Кормета пришли со своими детьми, лопатами, кирками и заступами, собрались вдоль линии, которую Рока обозначил кольями, и начали копать.

Теперь Рока взглянул на растущую тучу и понадеялся, что дождя не будет. Он шагнул из углубления в земле, поднялся, возвышаясь над Фольваром, и последовал за ним в сторону города. Они миновали недавно заложенные основания округлых зернохранилищ, которым теперь предстояло дождаться сооружения траншеи. Но в любом случае они не понадобятся до весны. Рока лишь надеялся, что они действительно придутся кстати – что Фарахи оправдает его расчеты. А иначе Аском будет голодать, и вся работа Роки превратится в руины, смерть и войну.

Однако беспокойство не имело значения. Рока ничего не забывал, но поместил эту тревогу на задворки сознания и оставил там, как камень, сдвинутый с проторенной тропинки.

– Почему мы идем в зал? – спросил он, осознав направление. Он полагал, что больные женщины будут выздоравливать в домах матрон, которые их приютили.

– Их стало слишком много, – сказал Фольвар. – Только зал достаточно просторный.

Рока ускорил шаги.

Кормет нынче в основном обезлюдел, за исключением молодых матерей с младенцами, а также нескольких стариков и больных, так что путь был свободен. Рока увидел пустые улицы и перешел на бег. Он мчался по узким гравийным и грунтовым дорожкам к огромным рогам, торчащим из городского зала. Когда он распахнул двери, в нос ему ударил запах.

Иноземки лежали, завернувшись в одеяла, или сгрудились вокруг огня главного очага. Их бледные, осунувшиеся лица с мутными глазами повернулись к внезапному источнику света. Рока увидел рядом с женщинами отхожие ведра, и другие – у своих ног, и еще больше – у дырки в полу, используемой для сброса отходов наружу.

– Это как если бы они пили грязную воду, шаман, – объяснил Фольвар, запыхавшись. – Но они пьют то же, что и мы, и никто из нас не болен.

Рока кивнул и шагнул внутрь. Мудрое наблюдение, подумал он. Вода в Пью была невероятно чистой. Возможно, организмы женщин не могли справиться с осадком или какой-то другой примесью из рек и колодцев Аскома. Но Арун и Квал вроде были в порядке.

– Как твое имя? – Он наклонился к одной из женщин, сохранившей достаточно сил, чтобы помогать остальным, затем опустился на колено, став с ней одного роста. Как и большинство халинок, она была молода и красива, с темными волосами и глазами. Она съежилась при приближении Роки, но когда он заговорил на ее родном языке, она моргнула и посмотрела на остальных.

– Лиа… Лиана, господин.

– Хорошо. Меня зовут Букаяг, и я жрец моего народа, а не господин. Тебе не нужно меня бояться, ибо я не обижу тебя и не дам тебя в обиду. Расскажи мне о своем недомогании, пожалуйста.

Она выглядела измученной, смущенной и, возможно, недоверчивой. Рока ее не винил. После рейда и пленения она знала только долгие недели в море – только страдание и страх после встречи с людьми пепла. Рока всегда знал, что некоторые из пленниц не переживут случившееся, будь то из-за подобной болезни или вследствие упадка духа. Однажды он за это заплатит.

Сделав глубокий и решительный вдох, девушка опустила глаза и рассказала о рвоте, поносе, высыпаниях и мириаде других симптомов. Рока все время кивал и спрашивал ее, что они ели и пили и как с ними обращались местные. Ничто не казалось необычным.

– Спасибо, Лиана, – сказал он, выслушав ее ответы, затем хотел встать, но помедлил. Он увидел в глазах девушки отвагу. – Мы дурно с вами обошлись. Но уже скоро вам дадут жилища. Вам будет позволено выбрать мужей и обитать здесь как почитаемым женам и матерям, защищенным и практически равным с другими женщинами. Жизнь несправедлива, но вы можете выжить и даже преуспеть, если у вас есть воля.

Девушка наблюдала за ним, и непонятная ему эмоция отразилась на ее чуждом лице. Она вытерла слезу, скатившуюся из влажных глаз, но он решил, что плечи у нее сильные, спина прямая. Она справится; она выживет.

Рока перешел к другой девушке и задал ей похожие вопросы. Затем велел Фольвару принести кувшины и чашки, воду и любые травы, какие есть у матрон. Женщинам он посоветовал перед питьем сперва кипятить воду на огне, а затем показал им, что имел в виду. Он смешал зелье, которому научила его мать, затем добавил несколько вещиц, которые узнал в Пью, надеясь, что это поможет при рвоте. Приготовив достаточно для всех почти двухсот женщин, он потянулся, взглянул на вход в зал – и увидел в открытых дверях женскую фигуру.

Солнце висело у нее за спиной и подсвечивало ее фигуру. На миг остолбенев, Рока поморгал светочувствительными глазами, готовый поклясться, что увидел перед собой свою мать, чьи светлые волосы сверкают в лучах послеполуденного солнца…

Женщина улыбнулась.

– Кузнец, шаман, моряк, воин, травник, разведчик… Есть ли что-нибудь, чего ты не умеешь, Букаяг?

Рока моргал, пока его мать не исчезла, сменившись девочкой в лачуге, полной мертвых сирот. Но и этот образ померк при воспоминании о Верховной Жрице Гальдры в одежде матроны. Явилась Дала.

– Жрица. – Рока шагнул вперед с непреднамеренной угрозой. Он прислушивался к шагам, или лязгу железа или дерева, или скрежету кожаных ножен, когда слуги Ордена ворвутся внутрь, чтобы убить его… Но не услышал ничего.

– Я одна, – сказала гостья, словно прочитав его мысли. – Я пришла, как и обещала. И, сказать по правде, рада видеть, что ты жив.

Рока шагал вперед, пока не встал на расстоянии вытянутой руки от своей «союзницы». Он выглянул из зала и не увидел никаких признаков людей, хотя они, конечно, могли прятаться за домами и заборами. Рока почувствовал порыв брата выхватить из ниоткуда холодную сталь и зарубить Далу. Та встретила его пристальный взгляд, не дрогнув и не отпрянув в сторону.

– «Сказать по правде», – эхом повторил он, овладевая собой. – Странный оборот речи для жрицы.

Она фыркнула и прошла мимо него.

– Итак. Это и есть райские женщины? – Она окинула взглядом кожу и волосы островитянок и нахмурилась. – Я думала, они будут выше. Надеюсь, ты и твои люди относитесь к ним с должным почтением? Они говорят на нашем языке?

Рока поморщился, напомнив себе, что его народ ничего не знает об окружающем мире и не может иметь представления о многообразии языков и их различиях.

– Нет. Но я умею с ними говорить.

Глаза Далы сузились, и Роке захотелось улыбнуться. Он ждал, гадая, удержит ли ее собственная гордость от того, чтобы спросить каким образом, или же она просто была уверена, что он так или иначе солжет. Наконец она повела плечами.

– Я рада, что ты заботишься о них. Но нам понадобится больше.

Рока моргнул, как обычно удивленный и смущенный речью и манерой Далы.

– Больше чего, жрица?

– Больше матрон. Вы безнадежно в меньшинстве. Полагаю, ты это сознаёшь.

Естественно, он это сознавал, хотя столь откровенный тон Далы его рассердил. У него имелись планы, но в данный момент намерения были слабы и уязвимы. Если вскоре из Орхуса нагрянет армия врагов, он не сможет их остановить.

– Не владею методом завоевывать матрон, – сказал он и пожал плечами. – Я не пользуюсь популярностью у женщин.

Вообще-то Рока обдумывал, какими словами либо действиями мог убедить матрон Орхуса. Но, за исключением угроз смертью их сожителям, отцам и сыновьям, он мало что смог придумать. Он снова посмотрел на Далу и обнаружил в ее взгляде неприкрытое веселье.

– Нет, – засмеялась она, – полагаю, что нет.

От ее открытого презрения Рока едва не зарычал. Столь явно над ним насмехаясь, она рисковала тем, что его брат вырвется, словно какой-нибудь демон из ада, и похитит жизнь из ее горла… Он вышел из пропахшего человеческим дерьмом зала на свежий воздух и попытался взять себя в руки.

– Букаяг!

Он обернулся и обнаружил, что Дала настигла его. Ее рука скользнула к его предплечью.

– Я оскорбила тебя. – Он почти отшатнулся от ее прикосновения, но замер, увидев сожаление и, возможно, сочувствие в ее глазах. – Я не имела в виду… – вздохнула она, – я думала, ты говорил в шутку. Если женщины пепла не видят твоей ценности, значит, они дуры. Я возлагаю вину на них. Ты заберешь их детей в рай, шаман, я искренне в это верю. Я восхищаюсь тобой.

Рока следил за ее глазами в поисках обмана. Упрекающий взор брата искал в ней ложь, рассчитывая – возможно, даже надеясь – найти какой-либо след притворной похвалы или откровенной издевки. Он таковых не нашел и не знал, что сказать.

– Проблема остается, – сказала жрица, словно не заметив или просто оставив без внимания его пристальный взгляд. Она вздохнула, и несколько прядей золотистых волос расплелись на ветру, сверкая в лучах заходящего солнца. – Без влиятельных матрон, их земель и семейств мы всегда будем привлекать к нашей затее только маргиналов.

– У тебя есть предложение, – сухо сказал Рока.

Дала улыбнулась, и он больше не мог притворяться, что не замечает ее красоты.

– У Матриарха есть кузина, Вальда – самая влиятельная матрона в мире. Она презирает Орден и презирала всегда. Если мы сможем убедить ее, то, вероятно, за ней последуют и другие.

Рока повернулся обратно к траншее, дабы скрыть свою усмешку. Возможно, тот факт, что влиятельная матрона презирает матриарха, не должен был удивить его, но это было так. Вопреки всем их словам о сестринстве, мире и единстве, Рока предполагал, что властью делиться не так-то легко. А попытка убедить Вальду привлекала его куда меньше, чем копание в грязи.

– Ты согласен? – окликнула Дала. – Если да, нам надо отправиться сейчас же. Верхом мы могли бы прибыть в Орхус еще до утра.

Рока продолжал идти и хотел сказать «нет». Он желал власти, которая позволит игнорировать этих женщин, их политиканство, слова и интриги – но знал, что не может ее иметь. «Ты должен научиться удерживать умы мужчин своим благочестием и влиять на них своей приверженностью», – сказала ему Бэйла.

Она подразумевала приверженность старым богам, богам мужчин – богам тьмы и страха, крови, железа и подвига. Она ничего не сказала о Боге Гальдры. Бэйла никогда не учила его, как влиять на умы женщин – возможно, потому что думала, что у него нет никаких шансов. Несомненно, она была права. Как обычно.

– Если хочешь, жрица, мы пойдем. Но я не рассчитываю на успех. Как бы сильно Вальда ни презирала Орден, он поддерживает ее власть и богатство. Мы предложим старухе только риск и потрясения. – Он скрипнул зубами. – Она обрадуется этому не больше, чем безобразному сыну падшей внучки.

Он остановился, обернулся, увидел замешательство Далы и вздохнул.

– Мы уже встречались раньше, мельком. Но этого хватило, чтобы старая богатая женщина разрушила надежду мальчика на уют и безопасность. Я тогда был всего лишь ребенком и совершенным одиночкой в этом мире. – Рока вызвал в памяти лицо старухи. Одной мысли о том, что ему снова придется просить ее о помощи, было достаточно, чтобы пожелать: лучше бы весь мир сгорел дотла. Он увидел строптивое любопытство Далы и понял: она жаждет объяснений.

– Вальда – моя родня, жрица. Моя прабабушка. Она отвергла меня при рождении, а затем снова, когда умерла моя мать. Теперь она отвергнет меня в третий раз.

Дала по-прежнему ничего не говорила, но внимательно слушала. Рока впечатлился тем, что она умеет ждать молча, позволяя ему взлетать и падать самостоятельно, без слов. Очень немногие на такое способны.

Вероятно, поэтому он поймал себя на том, что хочет рассказать ей больше – поведать, как он воспринял ту злополучную встречу, что делал после, и многие подробности своей жизни с тех пор и по сей день. Но Букаяг был нетерпелив и, возможно, мудро недоверчив. И потому он повернулся к их траншее.

ГЛАВА 61

Вальда, дочь Вальдайи, закатила слезящиеся глаза при виде хнычущей правнучки. Иногда ей казалось, что она терпела женские слезы всю жизнь. Нет, две жизни, подумала Вальда. И, Гальдрины сиськи, ей не улыбалось терпеть еще больше.

– Саша! – Девчонка вскинула голову при звуке голоса Вальды. – Вытри лицо и сядь прямо. В моем присутствии держи себя в руках.

Саша хлюпнула носом и попыталась, как велено, сдержать рыдания резкими вдохами.

– Да, праматерь, – сказала она, вновь обретя голос. Вальда подвинулась на подушках.

– Итак. Ты потеряла еще одного ребенка. Это всегда трагедия. Вождь Ода будет горевать, ведь мальчик почти дожил до дня именин, а брату тяжело будет остаться одному. Но именно поэтому мы и рождаем близнецов. Я пережила десятерых детей, Саша, и четырнадцать внуков. Я похоронила сотни родичей. И знаешь, чему я научилась?

– Пожалуйста, поведай мне, бабушка. – Молодку вновь сотрясли сдавленные рыдания, и Вальда схватила ее за руку.

– Я терплю. Вот что значит быть матроной. Наш долг – заботиться о других наших детях, о нашей родне, пережить смерть и несчастья, дабы сохранить наши семьи. Тебе предстоит единственное испытание, которое имеет значение. Сумеешь ли ты вынести его? Вот что шепчут твои матери и бабушки с лицами, почерневшими от слез и пепла их детей. Ты сможешь вынести такую жизнь, потомок? Сумеешь заслужить место среди нас?

Девчонка сидела, парализованная такими словами и таким тоном, но заново принялась плакать. Вальда подалась вперед и крепко схватила ее за подбородок костлявой рукой.

– Ну?

– Да, праматерь, я так и сделаю, – всхлипнула девица. Вальда смотрела ей в глаза, пока не поверила, что это может быть правдой.

– Хорошо. Ты – из рода Вальдайя и Вишан, и мы больше, чем кто-либо еще, несем эту ответственность. На публике у тебя не должно быть слез. Ты должна возлечь со своим партнером, улыбнуться и рассказать ему обо всех других детях, которых вы создадите вместе, успокоить его, что такие вещи случаются и ожидаемы. Ты будешь стоять с прямой спиной в своем доме, в зале и на улицах Орхуса, пока другие женщины не взглянут на тебя и не подумают: «Боже, как она может быть такой сильной?» Когда ты это заметишь, то улыбнешься так, словно это пустяки. Не для тебя. Только не для внучки Вальды. А уж потом – наедине, совсем наедине, в компании сестер – ты можешь поплакать. Уразумела?

– Да, праматерь.

– Вот и умница.

Вальда благословила своего потомка знаком Брэй, богини жизни и красоты, и Эдды, богини слов, ибо дом Вальдайя долгое время придерживался старых обычаев, даже когда принял новые.

– А теперь возьми себя в руки. Иди к своей матери и своим детям. – Она взяла с подноса молочную конфету. – И передай это Мине. Скажи ей, что она моя любимица.

Саша содрогнулась от прерывистого смеха.

– Я скажу ей, но она уже знает.

Вальда улыбнулась:

– Вот поэтому она моя любимица.

Ее правнучка грациозно поднялась и стряхнула с себя очевидное горе быстрее, чем ожидала Вальда. Учтиво и смело поклонившись, она гордо направилась к двери, расправив изящные плечи, выходя из спальни.

Вальда понадеялась, что этого достаточно. Хотелось бы ей, чтобы у матери этой девицы было столько же здравого смысла и характера – и мудрости, чтобы преподавать такие уроки самой. Но не важно; такова функция семьи. Одни всегда будут сильнее других, в различные моменты. После смерти Вальды Саша, возможно, сама станет великой матроной и первой матерью и будет справляться на должном уровне.

Взмахом руки Вальда подозвала свою праправнучку и служанку. Та была не столь сообразительной, как девчонка, взятая богом клятым Орденом, но она справится, а Вальда могла вынести эту потерю, как и все что угодно.

Она легла на спину и закрыла глаза, прежде чем явится следующая девица со слезами и «проблемами».

Чем ближе маячила смерть, тем меньше у Вальды оставалось терпения. Но вздремнуть никогда не мешало.

* * *

Вальда проснулась от холода и слизнула слюну с подбородка. Она плотно накинула на плечи свою шаль и воззрилась на открытое окно, гадая, кто мог быть таким идиотом в эти зябкие вечера. Это снова напомнило ей о Смутной Поре – о смертях и убийствах по ночам, когда все мужчины и женщины Орхуса боялись темноты. Пострадали даже ее влиятельные родственники. Она потеряла внуков на дуэлях, ее дальних родичей зарезали на улицах. А одно Вишанское семейство истребили почти полностью в собственном доме, перебив даже младенцев и женщин.

С тех пор Вальда держала охрану, тем более ночью. Те события обеспокоили ее куда сильнее, чем служителей Ордена. Видимо, жрицы списали все эти бесчинства на обыкновенную ссору вождей, зашедшую слишком далеко, или на жажду мести каких-то изгоев. Но Вальда думала иначе.

Некоторые из величайших вождей Орхуса шептались о войне. Они знали, что Орден слаб и неспособен решить растущие проблемы Севера. Вальда видела, как власть жриц ослабевает, поскольку их правила казались все более усложненными, туманными и бесполезными с каждым годом.

Урожаи Кольца ухудшались, это факт; рыбачьи уловы каждый сезон сокращались, Юг ворчал о мятеже, и даже старые племена конников скрывали свою численность – несомненно, просто ожидая, когда один человек или одно сильное племя объединит их.

Именно сыновья Вальды и подобные им люди справлялись с этими неурядицами – именно они давали сородичам еду и кров, защищали от мороза и дикарей, от наводнений, ветров и снега. Воистину, миром Вальды заведовали мужчины – они просто не могли договориться, как этим миром править. И тем самым у Ордена имелась цель.

Но если его самозваные главари забыли эту цель и считают себя ответственными за весь мир, значит, они верят в собственную дурацкую ложь. Они всего лишь играли свою роль точно так же, как вожди и матроны – свою. А жрицы с чего-то удумали считать себя вершителями… Идиотки! Пока у народа есть в желудках еда, он может быть благодарен, но в тот день, когда еды не станет, он точно будет знать, кого винить.

Вальда поежилась и потянулась за колокольчиком для вызова служанки, но его под рукой не оказалось. Она испытала растерянность, ибо даже несмотря на свои годы обладала превосходной памятью и знала, что оставила тот на столе.

– Я решил, нам будет лучше поговорить наедине.

Вальда застыла.

Из затененного угла выступил некто огромный и темный и заговорил низким, звучным голосом. Его рослое тело скрывал черный плащ с капюшоном, и гость наклонился, так что его лицо оказалось на одном уровне с лицом Вальды. Его яркие глаза сияли в сумраке: зоркие, подвижные и блекло-золотые, как солнце за дымкой тумана. Это были глаза мальчика, рожденного подававшим когда-то надежды потомком.

– Ты – сын Бэйлы, – сказала Вальда после долгой паузы, стараясь держать голос под контролем. – Итак, ты этот самый «Букаяг». Я так и думала, что ты можешь им быть.

Вальда увидела, как на потроганном Носсом лице гиганта пролегло удивление, и ощутила, что хоть в какой-то степени владеет ситуацией. Она устроилась в своем кресле.

– Пришел убить меня, не так ли? – Она фыркнула. – Я скоро уйду и без твоей подмоги.

Руки ее правнука переместились на колени, когда он опустился на корточки. Он улыбнулся, и его странные, золотистые глаза сверкнули в тусклом свете камина. Он промолчал, и мнение Вальды о нем возросло.

– Значит, мамаша научила тебя выдержке. Отлично.

– На твоем месте, – его улыбка исчезла, – я бы не заикался о моей маме.

Вальда открыла рот, чтобы отчитать его, но увидела резкий, оскорбленный взгляд мальчика. Она закрыла рот и кивнула. Возможно, он заслужил ее молчание на этот счет.

– Чего ты хочешь? – спросила она взамен. – Извинений? Все мы – пленники одних и тех же правил. Я сыграла свою роль. Ты сыграл свою. Слова бессмысленны.

Высказавшись, она почувствовала легкую покорность судьбе, ожидая, что теперь он сделает то, за чем пришел. Мысль о пытках вызвала укол страха, но она завопит во всю мочь своих старых легких, и прибегут мужчины, и он будет вынужден убить ее быстро. Если таков ее удел, так тому и быть.

Сын Бэйлы подался вперед и улыбнулся острыми зубами.

– В этом мы согласны. Но ради нашего же блага, давай надеяться, что мы ошибаемся.

Она взглянула ему в глаза, и ей почудился голодный взгляд хорошо дрессированного волка – как будто он только и жаждет прикончить ее голыми руками, но пока сдерживается. Стук в дубовую дверь заставил Вальду вздрогнуть, и ее служанка прошептала сквозь перегородку:

– Праматерь, тут одна женщина хочет вас видеть. Одета как матрона, но говорит, что она жрица с Юга. Мне впустить ее?

Рока кивком дал знак и отступил обратно в темноту.

– Да, но оставь нас.

– Да, праматерь.

Теперь Вальда ощутила искренний прилив интереса и удивления. В преклонном возрасте успех и трагедия имели свойство становиться рутиной. Но все же по ее скрюченной спине пробежали мурашки.

По половицам застучали сапожки, и в комнату Вальды вошла фигуристая женщина в простом коричневом платье небогатой матроны. Она низко поклонилась в знак почтения, затем откинула капюшон, открыв хорошенькое юное личико, обветренное и загорелое. Она закрыла за собой дверь и села в кресло для гостей.

– Меня зовут Дала, я Верховная Жрица Южной Префекты. Я пришла с предложением и за вашей помощью. Вы уже знакомы с моим союзником.

Вальда узнала девчонку. Это была та ученица, которая принесла мешок с головами на весеннее празднество и вывалила их под ноги матриарху. За одно только это она бы понравилась Вальде, но вдобавок она явилась бесстрашно, объявив о мятеже и бесчинствах, и призвала мужчин остановить Букаяга и его разбойников. За один день она сплотила больше людей, чем Орден за целое поколение.

Вальда перевела взгляд со жрицы на преступника, которого та обещала остановить, и задалась вопросом, как и когда именно эти двое вступили в свой сговор. Она сделала вывод, что это не важно.

– Хорошо сработано, девочка. – Вальда засмеялась, что вызвало небольшой приступ кашля. – О, просто отлично сработано, – сказала она спокойнее, прокашлявшись. – Но мне плевать и на твой Орден, и на то, кто им правит. Придя сюда, ты совершила ошибку.

Девица вежливо улыбнулась, ее руки расслабленно лежали на коленях.

– Я так не думаю, – сказала она. – Орден – это всего лишь плацдарм. – Она указала на «Букаяга». – Ваш внук плавал на Север, через бескрайнее море, и нашел землю. Это новый мир невообразимых богатств. Мы намерены создать новое будущее для нашего народа. Но задача эта будет трудной. Нам потребуется помощь. Деятельная помощь.

Вальда всматривалась в глаза гостьи в поисках обмана или безумия и не ощущала уверенности. Она, конечно, уже слышала донесения о странных кораблях у Северного побережья полуострова. Ее сыновья уже спрашивали своих строителей, возможно ли такие создать, а задолго до этого она велела кузнецам изучить невероятное, покрытое рунами оружие, которым дрались и за которое устраивали поединки по всему Аскому. Конечно, все это не означало открытия нового мира, но Бэйлин сын, казалось, умен, очень умен. Мог ли он обдурить эту Верховную Жрицу? Могут ли эти корабли и образцы оружия быть полностью его собственными?

– Предположим, что я тебе верю, – наконец сказала Вальда. – Зачем идти ко мне? У вас есть корабль и сообщники. Так вперед! Плывите в свои «новые земли».

Дала посмотрела на Року, и Вальда тоже. Он уставился на маленький огонь камина и вздохнул.

– Мы – ысего лишь маленький уголок огромного и сложного мира, Вальда. В этих новых землях есть люди и короли, великие города, в которых могли бы разместиться десять наших столиц. Там есть армии и армады кораблей, по сравнению с которыми мы – разрозненные дикари, каковыми и являемся. Нам не обрадуются там. Чтобы претендовать на место в этих землях, нам потребуется сила, которой мы не обладаем. – Тут он сделал паузу и улыбнулся, повернувшись к Вальде. – Но эта затея могла бы и объединить нас. Я могу дать твоим вождям больше славы и врагов, чем могли бы пожелать даже самые амбициозные. Вместе мы могли бы дать им идею, более грандиозную, чем в любой древней книге или в мечтах любого предка. С твоего благословения, возможно, они ухватятся за нее.

Вальда почувствовала струйку слюны на подбородке и вытерла ее. Она глядела в странные глаза своего родича, не зная наверняка, что порождало тех немногих детей, подобных ему. Ее предки говорили, что это был бог хаоса. Она так не думала, и это утверждение вызывало у нее страх и стыд. Большинство таких детей предавали мечу в то время, как она была девочкой, и, без сомнения, задолго до того. И даже в нынешнюю пору их часто бросали.

– У тебя есть доказательства? Хоть какие-нибудь?

Рока встал, склонив голову набок. Он протянул открытую пустую ладонь и посмотрел старухе в глаза с намеком на улыбку, как будто мог видеть ее мысли.

– Ты ведь изучаешь мое оружие, да?

Вальда никак не отреагировала, и улыбка Роки стала шире.

– А теперь смотри, как оно делается. – Его голос зазвучал громче, театральнее. – Узри еще один мир, которого ты по невежеству чураешься.

Из его ладони вырвался свет. Даже в тумане своих полуслепых глаз Вальда увидела искры и формирующийся корпус клинка, возникший прямо из воздуха. Толстые пальцы Роки сомкнулись на эфесе.

– Ты была права, Вальда, дочь Вальдайи – ты сыграла свою роль, а я свою. Но легенда должна измениться. Началась новая эра.

Вальда глядела на оружие и заставила свой разум вернуться к реальности. Вообще-то она уже поверила Роке. На протяжении многих лет она чувствовала сдвиги, перемены в мире, а теперь и прямолинейную, честную натуру этого парня, какие бы россказни он ей ни плел. Он был из тех, кто умел доносить правду посредством лжи.

– Направишь ли ты свой народ в сей новый мир? – вопросил он так, будто репетировал эту речь тысячу раз. – Или позволишь бесконечному колесу времени стереть тебя в пыль?

Вальда ощутила, как на ее лице формируется улыбка, и не сдержала ее – удовольствие, возникшее от гордости за ее падшую внучку, которая спасла это существо при рождении и воспитала из него этого мужчину.

Немногие воины пепла смогут устоять перед его проповедью, Вальда верила в это. И значит, пришло время для короля… Странно, подумала она, что это будет не великий вождь, победивший своих врагов, или могучий воин, выигравший сотню поединков. Это будет отпрыск Носса, рунный шаман из легенд, который сумеет связать Север с Югом. Ну да ладно – это все равно будет один из Вишан и родич Вальды.

Она подавила страх перемен и риска и подняла чашку с водой, чтобы смочить свое старое, пересохшее горло.

– Я из рода Вальдайя, – ответила она, затем скорчила гримасу, будто рассерженная. – Я всегда буду помогать моему народу. Но у меня есть одно условие. – Она задумалась и поправила: – Нет, два.

Прищуренные глаза Роки посмотрели на Далу.

– Когда вы займете эту новую страну, – сказала Вальда, – ты гарантируешь, что моим родственникам будет предоставлен выбор, соответствующий их вкладу. И прежде, чем я совсем увяну и скончаюсь, ты покажешь мне этот рай.

При этих словах на лице Роки медленно появилась ухмылка, однако он молчал.

– И, поскольку я старая женщина, ты позволишь мне третье условие, о котором я забыла, – сказала Вальда, и он медленно кивнул. – Мы поговорим о твоей матери, и ты это разрешишь. Потому что вот истина, а я слишком стара, чтобы лгать: Бэйла была моей любимой внучкой. Мне неприятно вспоминать о ней как об изгое.

Великан дернулся, и его глаза вспыхнули. На миг Вальда забеспокоилась, что ступила в скрытый омут безумия, слишком глубокий, чтобы его можно было расчистить. Но если Рока не сможет на это согласиться, тогда, возможно, его потенциальное величие будет поглощено безумием, и поэтому при любом раскладе лучше всего будет отказаться и уничтожить его. Она смотрела, как борются эмоции на лице молодого мужчины и, наконец, как он приструнил собственных демонов. Она перевела дыхание.

– Как пожелаешь, – сказал он как ни в чем не бывало. – Но Бэйла никогда не была изгоем, Вальда, ибо никто ее не изгонял. Это меня вы не приняли. За это она и решила уйти от вас. Ни разу она не пожалела об этом выборе, не увязла в жалости к себе и не говорила, что сожалеет. – Его глаза смотрели вдаль и увлажнились от гордости, как будто сейчас он мог видеть свою мать. – Львице нет дела до визга шакалов, старуха. Теперь послушай это, и послушай хорошенько: воспитай она во мне ненависть, я бы убил тебя и всю твою родню, и ни один человек или бог не смогли бы меня остановить. До конца дней, Вальда, помни: твой род живет милостью Бэйлы.

С этими словами он повернулся, шагнул в окно и исчез во мраке, двигаясь уверенно и легко в темноте. Вальда, проводив его взглядом, застыла в тишине.

Она не покинула свое место еще долго после того, как жрица учтиво встала и ушла со словами благодарности и обещания, а Вальда пробормотала что-то любезное в ответ. Огонь в камине угас, а она даже не заметила – сердитая, затем печальная, затем оцепенелая и, наконец, умиротворенная.

Ах, жизнь, подумала она, какое чудо.

Она услышала правду в словах Роки, так как была слишком стара, чтобы утруждать себя ее отрицанием. Даже тогда, отослав Бэйлу прочь, она чувствовала, что допустила ошибку – о да, она знала это, но не предполагала, сколь серьезной та ошибка оказалась.

Вальда возблагодарила всех существующих богов пепла за то, что в мудрости своей они сотворили своих чад неодинаковыми, дабы если одни сбивались с пути, их могли искупить другие. Бэйла была обетованным ребенком, и ее сын ясно видел это. Он был создан любовью, затем спасен ею, а теперь она спасла и Вальду. Она улыбнулась, потому что за все годы жизни у нее никогда не было любимого внука.

Она откинулась на спинку кресла и в тысячный раз пожалела, что не может жить вечно – пожалуй, последняя детская причуда, так и не отринутая Вальдой. Она вздохнула, устраиваясь поудобнее. На самом деле она скоро, слишком скоро умрет, ее роль в великой истории будет закончена и предоставлена другим. Но она сделает всё, что в ее силах, для своих родных сейчас, сегодня.

Или нет, лучше завтра.

Она закрыла глаза и заснула, ибо утро сулило быть очень хлопотным, а вздремнуть никогда не мешало.

ГЛАВА 62

Шагая рядом с Вальдой, Дала всем нутром чуяла нарастающую напряженность.

Как ни посмотреть, этот момент стал кульминацией многих лет ее замыслов и упорных трудов. Но она не знала истинных намерений престарелой матроны, и это тревожило ее.

После их «встречи» Вальда собрала семерых внуков, чтобы те сопроводили ее с Далой через Орхус. Двое были великими вождями столицы, еще один меньшим, а остальные – воинами разной степени известности. Вначале древняя матрона спорила с этими мужчинами при закрытых дверях, возможно, разъясняя суть дела, пока Дала с Букаягом нетерпеливо ждали в утреннем тумане. Громкие голоса и бормотание неразборчиво плыли по лесу. Но мужчины, вопреки своим протестам, согласились.

Теперь Букаяг шел среди них, накинув простой капюшон и сгорбив плечи.

Они вместе шагали по городу в медленном темпе древней старухи, которая отказалась ехать верхом или быть несомой. «Никогда не делай за кого-либо то, что он может сделать сам», – отрезала она, затем сосредоточилась на дороге, сверля ее взглядом, словно какого-то старого недруга, и переставляя миниатюрные ступни по грязи и гравию.

Многие обыватели зажиточных вождеств заметили процессию. Они глазели на Вальду – каргу-Вишан и великую матрону Севера – и на двух могучих вождей и группу богатых старших воинов с мечами. Но, как и большинство мужчин рядом с ней, Дала все-таки украдкой поглядывала на Букаяга несмотря на его «камуфляж».

Вот он, сын Носса, оказавшийся в недрах власти. Изгой, убивавший жриц – объявленный еретиком, объект охоты практически каждого воина в цивилизованном мире. Нет, в Аскоме, поправила она себя, не в мире. И все же вот он, у всех на виду, в столице, направляется к самому истоку закона, окруженный тысячами врагов. И он не выглядит испуганным.

Каков мужчина, подумала Дала, наблюдая за ним, и внутри у нее потеплело. Да, это правда, он безобразен лицом – но не телом. Даже ссутулившись, «последний рунный шаман» Букаяг высился над окружающими воинами. В Алвереле он был по пояс голый, и Дала видела его поджарую, рельефную, закаленную плоть, покрытую рунами. С тех пор он вырос и пополнел. Теперь жилы на его шее выступали, будто кости какой-то крылатой птицы, что вот-вот взлетит. Он шел как хищник, целеустремленный и опасный – филин, готовый растерзать когтями выводок соловьев. Одинокий волк в облике мужчины, и правда заключалась в том, что Дала вожделела его.

А если Дала вожделела его, то возможно, так было задумано самой Богиней. Каков лучший способ приковать его? Руководить им? Несомненно, он никогда не знал прикосновения женщины…

Но покамест она прогнала эти мысли. Процессия пересекла Железную Реку и вошла в старую часть города, и Дала ощутила тревожный трепет, поскольку ей, скорее всего, придется войти в зал Ордена одной. Верховные Жрицы и Старосты уже наверняка собрались вместе в Зале Гальдры, подсчитывая голоса и строя козни. Неделями они будут соперничать за должности, торговаться и подкупать, пока старая матриарх не объявляла конец, а затем подсчитывался окончательный итог и определялась новая иерархия на год. А в этом году, как полагалось делать каждые пять лет, они даже назначат нового матриарха.

Разумеется, новых матриархов никогда не выбирали. Правящую жрицу, то бишь наиболее приближенную к Богу, всегда переназначали, если только не пошатнулись ее здоровье или разум, ибо этот пост давал такие преимущества и власть, что сместить с него было почти невозможно. Дала не станет утруждать себя попытками. Взамен она убедит матриарха, откуда ветер дует, сохранит свой пост Верховной Жрицы и попросит, чтобы Орден поступил благоразумно. Несмотря на свою коррумпированность, Орден – практичная инстанция. Он уступит здравому смыслу.

– Там полно гвардейцев Гальдры, бабушка. – Сын Вальды, Марнук, нахмурился, когда в поле зрения появился зал Ордена. Вальда, соизволив-таки согласиться на его поддержку при ходьбе, повернула голову так и эдак, пытаясь что-нибудь разглядеть сощуренными глазами. Вздохнув, она села на ближайшую скамейку.

– Если они не дадут мне пройти, ты убьешь их?

Детина пожевал густую щетину на губе, затем посмотрел на своих родичей.

– Нет, бабушка. Только если нас атакуют. Затеять драку с гвардией Гальдры… это бесчестно. Это подорвет нашу репутацию. Навредит имени нашей семьи.

Вальда втянула воздух и покачала головой. У Далы перехватило дыхание, когда Букаяг откинул свой капюшон.

– Я убью их, Вальда, если ты меня попросишь.

Старуха посмотрела на него и улыбнулась, и Дала задумалась, какова точная природа этой улыбки.

– Там не меньше десяти человек, – сказал Марнук так, словно при обращении к Букаягу испытывал боль. – Мы… не сможем тебе помочь.

Шаман встретился взором с вождем, затем оглядел его с ног до головы, будто бы оценивая его достоинства.

– Это не я просил о твоем присутствии, сын Имлера. Поступай, насколько тебе хватит отваги.

Дала ощутила вспышку напряженности – мужская гордость вздыбилась, учуяв оскорбление. Шаман, казалось, ничего не заметил, а может, ему было все равно.

Он высоко простер мощные руки, как псих или провидец, словно призывая небо для какой-то цели. Дала глазела бы вместе с остальными, если бы уже не видела такое и не знала, что будет дальше. И все же она смотрела.

Воздух зашипел, как жир на сковороде. Внезапно тело Роки как будто раздулось и выросло, и Дала, проморгавшись от вспышек света, увидела, что его кожа стала серой. Она моргнула снова и увидела, что там, где ничего не было, теперь красуются гладкие железные пластины, соединенные кольчугой. Металл украшала дюжина рун силы. Вместе с остальными Дала вытаращила глаза.

Букаяг повернулся и зашагал к залу, и Вальда последовала за ним, тычком локтя возвращая внука к реальности.

Гвардейцы Ордена ожили, увидев Букаяга. Они прервали отдых и выстроились в шеренгу перед залом, положив ладони на ножны; их темные куртки и плащи распахнулись, являя под собой добротные кольчуги и кожаные латы. Напротив двери стоял мужик с бронзовым венцом отличия и серебряной серьгой капитана, образуя острие «клина». Зорким взглядом он окинул визитеров, начав с Букаяга и закончив им же.

– Ты явился вооруженным в святое место. Оставь оружие здесь, или умрешь.

Дала была удивлена мгновенно ставшими агрессивными тоном и словами. Она мельком увидела, что Букаяг улыбнулся, но встала перед ним и откинула капюшон, явив накинутую на плечи гальдрийскую шаль.

– Я Дала, Верховная Жрица Юга. Я пришла на голосование и хочу обратиться к этому священному собранию. – Она указала на старую матрону. – Это Вальда, дочь…

– Я знаю, кто она такая. – Тон мужчины вновь шокировал ее, и она поняла: что-то не так. – Только жрицы входят в зал. – Он посмотрел Дале прямо в глаза, что почти всегда считалось грубостью для мужчин, не приходящихся родичами. – Добро пожаловать, Верховная Жрица. Но знай, что ты обвиняешься в нескольких преступлениях. Ты предстанешь перед судом на камне внутри.

Дала медленно кивнула, наконец понимая. Она знала, что такое возможно. Обвинения кандидаток в преступлениях из политических соображений накануне выборов были нередки, хотя непочтение капитана наводило на мысль, что обвинители Далы уже установили ее «виновность». Это мало повлияет на ее доводы, хотя, возможно, увеличит цену в случае ее неуспеха. Она собиралась ответить, но капитан заговорил снова:

– А этот выродок, должно быть, Букаяг. Похоже, обвинения против тебя правдивы, жрица. – Рука мужчины потянулась к ножнам, и ухмылка шамана сделалась шире, отчего, впрочем, не стала дружелюбнее.

– Мы уже встречались раньше, капитан. Или, по крайней мере, я тебя видел.

Жилистый солдат молча сверкнул глазами. Букаяг продолжал:

– Ты не помнишь. Я тебя не виню. Ты был занят убийством безоружной женщины по имени Нойон, матроны из Плодородного Кольца. Ты также убил всех ее молодых сыновей и забрал ее дочерей. – Притворная веселость шамана исчезла, и Дале стало ясно: этот мужик понимает, о чем тот говорит. – Ночь была темной и тихой, – произнес Букаяг. – Но Боги наблюдали. И вот мы стоим перед залом Нанот. Сдается мне, подходящее местечко, чтобы устроить суд.

Вальда прочистила горло.

– Нет никакой необходимости в недоразумениях. Отойди в сторону, капитан, и мы…

– О, с недоразумениями давно покончено, праматерь. – Яркие глаза Букаяга впились в мужчину, и он усмехнулся. – Эти сыны закона не воздадут тебе по заслугам, капитан. Но об этом позаботится Носс.

Ранее существовавшая «напряженность» между Букаягом и вождями в сравнении с нынешней была подобна жидкому бульону. Воздух казался густым и гнетущим, и кожу Далы словно покалывало от угрозы насилия. Капитан стоял как вкопанный.

– Думаю, я скормлю эти гнусные глаза моим псам, – сказал он. – Иди-ка сюда, еретик.

Букаяг не шелохнулся. Они стояли друг напротив друга, разделенные дорогой: воин Гальдры со множеством людей за спиной, шаман в одиночку. Букаяг посмотрел на них и засмеялся.

– Ты нравишься мне, капитан… Какой позор. Ты был благословлен силой, сноровкой и отвагой. Но ты злоупотребил сими дарами. Думаю, судить тебя будет Вол.

Капитан повращал глазами и взглянул на своих товарищей. Букаяг высоко поднял руки.

И снова воздух замерцал. На этот раз лицо Далы овеяло жаром пронесшегося по улице ветра. Шаман вспыхнул светом, словно озаренный ревущим костром. Перед ним, аки огромный гриб, рос из земли металл, изгибаясь и скрежеща, как будто принимая некую форму. Когда все закончилось, это выглядело так, словно гигантский лук лежал плашмя на наковальне или какой-то подставке – диковинное орудие размером с человека, сотворенное прямо из воздуха. Все вытаращили глаза.

В центре орудия располагалась стрела размером с мужскую ногу, нацеленная в зал. Букаяг держал руку на металлической палке, торчащей сбоку оружия. Выгнув голову, он осмотрел штуковину, а затем потянул.

Раздался звук, похожий на удар молота в колокол. Повисло эхо, а стрела вырвалась и полетела. Капитан моментально выхватил меч, и тут стрела вонзилась ему в грудь.

Его сбило с ног с такой силой, будто в него врезался бык. Мужчина отлетел назад и разбил дверь в зал; кровь брызнула из его тела, как выплеснутая с утеса вода. Дверные створки треснули и раскололись, вырвались из петель и загремели на камнях пола.

Из коридора свернула жрица-служка с перепуганным взглядом.

– Вол сказал свое слово, – прорычал шаман, затем повернулся к прабабушке: – Путь открыт, Вальда. – Он приподнял бровь и оглянулся на воинов Гальдры. – Если только еще кто-нибудь не хочет увидеть правосудие?

Гвардейцы воззрились друг на друга, затем на подрагивающий труп их капитана. Они отошли в сторону.

Вальда щелкнула пальцами, и Дала моргнула.

– Идем, девочка. Я не буду жить вечно.

Они рука об руку вошли внутрь, переступив через останки дверей и изуродованное тело капитана, верхняя часть которого почти оторвалась от нижней. Дала посмотрела на невероятную рану и на громадную стрелу, наклонно торчащую в зияющей дыре, и поняла: на древке вытравлены руны. Они были слегка запачканы кровью, но женщина все равно смогла их разглядеть. Простым, но элегантным почерком они гласили: «Правосудие Алтана».

* * *

Аала впервые в жизни вошла в Зал Нанот. Она была назначена Верховной Жрицей заочно при провозглашении матриарха и приняла эту новообретенную власть быстро и без проволочек. Но теперь, шагая в огромном, пещероподобном логове правопорядка, она ощущала себя такой маленькой – фермерская дочка со шрамом, одна в неприветливом городе.

Она смотрела на лица самых могущественных женщин в мире, Жриц и Старост, расположившихся соответственно рангу на нисходящих скамьях, обрамляющих подобно круглым ступеням трон матриарха. Все лица обернулись к Дале и ее свите. Все глаза округлились.

Дала была глубоко потрясена смертью капитана и странным, божественным орудием его убийства. Давным-давно она приняла полномочия Богини в мире смертных, и этот Букаяг тоже служил Ее воле. Но видеть эти полномочия примененными так… непосредственно…

Она дышала, контролируя свои движения в попытке сосредоточиться на настоящем и успокоить нервы. Букаяг – величайший воин Богини, подумала она, так почему бы Ей не даровать ему божественную мощь?

Эта мысль, по крайней мере, успокоила Далу. Теперь ей предстоит иметь дело с этими женщинами и одолеть их протесты и возражения, а Вальда с Букаягом все это время будут ждать и наблюдать. Но она пережила и худшее.

Дала посмотрела в сердитые глаза матриарха. Старуха, очень напоминающая Вальду, восседала на двойнике «священной скалы» Алвереля. Она сидела рядом со скамьей, покрытой камушками, чашами для подсчета и коробкой, где, как было известно Дале, лежал торф, возжигаемый после избрания новых матриархов. Несомненно, ему было несколько лет.

Казалось, присутствующие вот-вот опомнятся от замешательства. Матриарх выглядела готовой встать и заговорить, и Дала поняла, что время пришло: сейчас или никогда. Ей нужно захватить контроль над этой публикой, и быстро.

Вальда повернулась к ней:

– Если ты не против, жрица, я хотела бы первой обратиться к собранию. Ты, конечно, можешь и прервать. Но думаю, тебе понравится то, что я хочу сказать.

Мысли Далы заметались. Инстинкты велели ей не уступать контроль. Но ведь эта женщина – ее союзница. Она согласилась, с великой угрозой для собственного положения и богатства, привела сюда своих сыновей и, очевидно, бросила вызов Ордену.

Так что же она хочет сказать? Только Богиня знала наверняка. Так много риска, так много непредсказуемого. Дала не могла решить. Пошли мне знак, Богиня, ты нужна мне сейчас. Я так близко. Случится ли это? Предаст ли она?

Наконец Дала кивнула, поджав губы, так как времени было в обрез, а ничего лучше она придумать не смогла. Вальда склонила в знак благодарности голову и подошла к краю спускающихся вниз скамей. Она жестом подозвала Букаяга, и тот шагнул из-за ее спины на всеобщее обозрение. Женщины ахнули, или выругались, или вскочили.

– Мы пришли на выборы, сестрица! – крикнула Вальда, опираясь на трость.

Матриарх встала, на ее лице проступили красные прожилки.

– Ради блага твоей семьи надеюсь, что ты его пленница, Вальда. Тебе здесь не рады. – Ее тон повышался с каждым словом. – У тебя нет полномочий. Ты не имеешь права.

Вальда простерла руку, как бы признавая это и успокаивая свою родню.

– Я ничья не пленница. Но мне надоело быть лишенной права голоса в этом зале, сестрица. Так что сейчас я буду говорить, а вы будете слушать, а иначе вот этот мой бешеный, еретический пес будет спущен с поводка. Насколько я понимаю, ему не очень-то нравятся жрицы.

Букаяг улыбнулся, обнажив зубы, слишком хорошо играя свою роль. Дала на мгновение задумалась, каков настоящий человек под всей этой показухой, что им движет и как он был создан. Он вышагивал за своей прабабкой так, будто едва сдерживал неистовство, и Дала задумалась, не притворяется ли он.

Матриарх в злобе стиснула челюсти, но промолчала. Несомненно, ей очень хотелось знать, где ее гвардейцы и как именно этот Букаяг проник вовнутрь. Вальда с кряхтеньем села на ближайшую скамью, заставив жриц уступить ей место, и достала из кармана платья комок желтокорня.

– Старая привычка, – пояснила она, будто извиняясь, и сунула жвачку за щеку. Она говорила непринужденно, словно беседуя с родней. – Должна сказать вам, сестрицы… Вы не очень-то меня устраиваете. Эти квоты на фермерство, – она сплюнула оранжевую слюну на чистую белую ступеньку, – ваше нежелание идти на Юг, вмешательство в личную жизнь матрон, политика и назначение вождей… – Она сплюнула снова, на этот раз почти у ног одной из женщин.

Матриарх выглядела так, будто хотела перебить, но замешкалась от полного чистой злобы взгляда Букаяга. Вальда продолжала, словно ничего и не заметила:

– Да, да, я знаю, по большей части всё ради того, чтобы к власти не пришел король. Такое расточительство. Как вы все боитесь мужчины у власти! Бог весть почему. Я знавала многих мужчин, которые могли бы стать прекрасными царями, и от трех из них у меня были дети. Но сестрицы, и вы должны меня выслушать, мужчины… они не такие, как мы. Они хотят короля. Для них это вполне естественно. Мужчины всегда спрашивают, кто самый сильный, кто лучший. Это то, что движет ими, сестрицы. У вас нет ни детей, ни сожителей, и потому вы этого не видите. Да и с чего бы? Их не интересует ваше пресное «единство». Они не хотят ваших навязанных мира и гармонии. И рано или поздно, с вами или без вас, они получат себе короля.

Она воспользовалась моментом, чтобы окинуть собравшихся взглядом, как бы давая им это осмыслить.

– С вами или без вас, сестрицы, – повторила она, будто не веря, что до них дошло. – Да и почему бы такому не быть? Мы им не враги. Разве мы не их матери, сестры, дочери и матроны? Разве богиня луны не спутница Волуса? Разве не боится он ее гнева и ревности, даже обращая свой взор на прекрасную Зису? Если она не ровня богу солнца, с чего бы ему ее бояться?

– Избавь нас от этих древних сказок. Имлер научил нас, что способен вытворить король, – прорычала матриарх. – Вожди уничтожат сами себя, а заодно и всех нас. Этого нельзя допустить.

– Что они уничтожат? – Вальда закатила глаза. – Повсюду вокруг вас мои мужчины созидают и содержат этот мир. Они строят ваши дома, они выращивают и добывают вам еду, они борются с холодом, волнами, погодой, самой природой. Почему они это делают?

– Потому что они рождены для этого, – сказала матриарх, – но, как и псов, их нужно дрессировать, иначе они станут опасными.

Старая матрона вздохнула и, сплюнув сок, понизила голос.

– Мне искренне жаль тебя, Эллеви. Они делают это ради своих семейств. Они делают это ради своих матрон, детей и богов. Ради меня. И да, ради вас. И однако вот вы стоите, защищенные кольцом таких мужчин, один из которых только что умер за ваше дело, и выносите приговор. Как мои сыновья могут быть мне врагами? Вы что, все с ума посходили?

– Ты думаешь, этот мужчина – наш союзник? – Матриарх ткнула пальцем в Букаяга. – Или твой, сестрица?

Старуха вытянула шею, чтобы посмотреть на него, и ее беззубый рот растянулся в улыбке.

– Он открыл новый мир, сестрица, и по причинам вне моего понимания он вернулся, чтобы забрать нас туда, несмотря на то, как мы с ним обращались. Так что да, он наш союзник. Возможно, величайший союзник, который у нас когда-либо будет.

Дала посмотрела на шамана и увидела нахмуренный от удивления и, возможно, волнения лоб: маска бешеного пса сползала.

– Нет другого мира, кроме этой страны пепла, – молвила матриарх с застывшим в глазах презрением. – Тебя обманул этот монстр, этот сын хаоса. Бог весть, почему он так делает.

Вальда со свистом выдохнула.

– Ах да, ваша драгоценная книга. От нее меньше пользы, чем вы думаете, и этот сын хаоса уже доказал ее неправоту. Примите это. Меня редко обманывают, сестрица, потому что я мало цепляюсь за иллюзии. Я говорю ясно, а не бесконечными загадками, как вы и вам подобные. Так что дайте-ка мне сказать без обиняков. – Она сплюнула, затем с кряхтением встала на ноги и указала тростью.

– Ваш Орден больше не заберет дочерей Вальдайи. Я и все мое семейство – все мои мужчины, земли и матроны – присоединяемся к этому еретику. – Она улыбнулась, возможно, воцарившемуся в зале шоку. – А после мы предадим ваш мир огню.

Большинство жриц вскочили с мест, выкрикивая грубости или обмениваясь словами, которых Дала не могла расслышать. Вальда ударила по камню своей тростью, и звук разнесся эхом. Все умолкли. Она заговорила снова, с явной угрозой, старческий голос перекрывал нарастающий гул с каждым словом:

– Мы будем убивать ваших братьев и отцов, пока Орхус не станет красным от их крови. А когда все ваши мужчины будут мертвы, мы сожжем ваши святые места и уничтожим вас.

Под конец ее угроз собравшиеся снова притихли: казалось за гранью воображения, что подобное безумство может произнести такая именитая матрона, как Вальда. Она пожала плечами.

– Либо вы можете избрать голосованием Далу, дочь Кары, вашим новым матриархом. Вот прямо сейчас.

Дала от неожиданности почти вздрогнула, когда все взоры обратились к ней. Она оглянулась на Букаяга; тот ухмыльнулся.

– Сделайте это, – сказала Вальда, – и я доверю ей начать новую эру Гальдрийского лидерства – лидерства, которое даст вождям и матронам право самим решать, как ими управлять, содействуя нам по мере возможности. Если тебя выберут, девочка, могу я на это рассчитывать?

Дала молча кивнула, ибо не доверяла своему голосу, стараясь держать подбородок достаточно высоко, чтобы казаться уверенной, но не слишком высоко, чтобы казаться гордой. Старуха подмигнула.

– Хорошо. Теперь, пока я здесь, заберу-ка я и мою внучку. Талия, иди сюда, деточка. – Она протянула руку, и молодая женщина со свирепым взглядом тотчас же встала из глубины зала. Она сбросила свою шаль как ни в чем не бывало и с широкой улыбкой зашагала к бабке.

– И дочери Нойон, – добавил шаман, чей звучный голос прокатился по стропилам. – Их забрали против их воли, и их место рядом с отцом.

Старуха взглянула на него, приподняв бровь, но кивнула, и еще две девушки поднялись из рядов прислужниц на краю круга и робко приблизились к Вальде.

– Идемте, девочки, оставим жриц заниматься их делами. – Она в последний раз оглядела круг. – Я жду вашего решения. Мы будем тут недалеко.

С этими словами она развернулась и захромала к раскуроченному входу, опираясь на внучкино плечо как на костыль. Букаяг поднял бровь, глядя на Далу, как бы спрашивая: «Мне остаться?» Хотя Дала предпочла бы именно это, она отрицательно качнула головой. Он почтительно кивнул и последовал за своей родней.

Дала стояла одна на краю круга под негромкий ропот и бормотания жриц. Матриарх приобрела пурпурный оттенок.

– Это богохульство, – прошипела она. – Орден не позволит помыкать собой матронам и их собачонкам. Каждый из вас будет за это гореть. Считаешь нас безвластными?

– Да, – сказала Дала, игнорируя шушуканья. – Но функция Ордена – не властвовать. А вести – вести верным путем к Богине через Ее пророка. Роль, о которой вы забыли.

Дала оглядела помещение. Она увидела несколько знакомых лиц, но никаких союзников. Но вот она заприметила жрицу Амиру – женщину, которая ведала конклавом Далы, когда она стала жрицей. Эта женщина помогла ей тогда, и увидев ее глаза, Дала твердо убедилась, что Амира и, возможно, не только она – истинные слуги Богини. Женщина улыбнулась и встала.

– Я считаю, нам следует сделать, как она говорит. Ради Ордена и Аскома мы должны подчиниться.

Некоторые из женщин издали слабые звуки согласия, но другие фыркнули или отвели глаза. Дала намеревалась убедить их – заставить их увидеть великое будущее, более соответствующее всеобщим целям. Но иногда, возможно, Букаяг был прав. Иногда слова почти ничего не давали, и эти женщины уже осознавали свой страх и риск.

Они знали, что Вальда может заручиться достаточной поддержкой, чтобы ввергнуть Аском в гражданскую войну и, вероятно, победить. Все их существование зависело от предотвращения подобного, ибо иначе зачем вожди и матроны обеспечивали их?

– Возможно, нам стоит начать голосование! – крикнула Дала, перекрывая голоса, затем плавно спустилась к старухе на камне закона. Полностью отбросив притворную скромность, она вскинула голову и посмотрела в глаза женщине как равная. Она вспомнила весеннее празднество и как поняла уже тогда, что эта старая жрица неспособна постичь происходящие вокруг нее перемены.

– Не нужно табличек, – прибавила Дала, – достаточно поднять руки. – Она ступила на камень, потеснив матриарха, которая была явно готова оттолкнуть ее, но увидела глаза Далы, а также сакс у нее на поясе, и передумала.

Дала воззрилась на лица, которые напугали ее, когда она вошла – на женщин, которые, как она думала, понимали послание и учения Богини и совместно помогали наставлять Ее паству. Она видела их страх – самый настоящий смертный страх лишиться власти и положения, а не того, что они могли не выполнить свой долг. И в этот миг она утратила всякую тревогу и беспокойство о том, как завоевать их преданность. Они послужат, а иначе она пойдет к истинным слугам Богини и своим союзникам и приступит к очищению.

– Время голосовать, – сказала она, вложив в голос как можно больше грозной жестокости. Матриарх оглядела зал словно с надеждой, словно не могла уразуметь, что ее время и все, во что она верит, подошло к концу. – Кто выбирает Далу, дочь Кары? Поднимите руки.

Дала как будто вернулась на свою церемонию выпуска, стоя перед сверстницами в ожидании вердикта. Сейчас, как и тогда, она привела мужчин с холодным оружием. И сейчас, как и тогда, она без колебаний их задействует.

Одна за другой женщины переглянулись и подняли руки. Как и они, Дала знала, что итог уже ясен – что Дала, тронутая Носсом, скромница и Южанская уродина со шрамом, станет самой святой женщиной в Аскоме. Пришло ее время, и она исполнит Божью волю. И горе тем, кто встанет на моем пути.

Она бросила взгляд на бледное лицо низложенного матриарха, челюсть которой отвисла, обнажив лишь несколько пожелтевших зубов. Дала не отводила взгляд, пока старуха не отошла от своего камня закона. Дала взглянула на слуг матриарха.

Нет, поправила она себя, теперь они мои слуги.

– Не хотите же вы, чтоб наши союзники неверно поняли посыл? – Когда девицы не пошевелились, она повысила голос: – Жгите этот треклятый торф.

Те заморгали и лихорадочно оглядели присутствующих. Не увидев ни возражений, ни поддержки, ни каких-либо признаков других распоряжений, они поспешили к пыльному ящику.

ГЛАВА 63

Вернувшись в Кормет после Орхуса, Рока стал готовиться к войне.

Что бы там ни говорили Вальда или Орден, он знал: многие вожди не согласятся на компромисс без боя. Многие не уступят никому, кроме воина. И потому они придут, и он должен быть готов.

Он быстро и в одиночку покинул Орхус, а вернувшись к траншеям, обнаружил куда больше работников, чем ожидал, и гораздо больший прогресс.

– Это «ночные люди», – доложил ему Фольвар у стен зала. – Их Бирмун привел. Они копают словно звери, пашут даже в темноте.

Рока улыбнулся. Бирмун, должно быть, действовал быстро, чтобы собрать их. С очевидной поддержкой Далы он больше не сомневался в лояльности вождя «ночных людей». Но все же Роке было не по себе, и ему не потребовалось много времени, чтобы понять почему.

Он вожделел жрицу, это правда. Но мигом прогнал эту мысль как дурацкую блажь. Дала – его союзница и даже, вероятно, дружелюбна с ним, но ни одна женщина, имеющая маломальский выбор, не захочет его себе в партнеры. При этой мысли его настроение испортилось и ухудшилось еще больше, когда вождь продолжил свой доклад.

Некоторые иноземки умерли, шаман. Однако большинство выздоровели или, по крайней мере, чувствуют себя лучше.

Рока последовал за ним, обогнул зал и увидел несколько неглубоких безымянных могил. Неподалеку плакали женщины.

– Я подумал, ты, возможно, захочешь увидеть тела, – объяснил Фольвар. – Но… мы сейчас их сожжем, если не скажешь иначе, или они предпочли бы какой-то другой ритуал?

Рока покачал головой. Островитяне хоронили своих мертвых, но не придавали этому обряду большого значения, за исключением их королей. Он откопал тела погибших женщин, дабы установить их личности, и спросил их имена у плакальщиц. В его Роще мертвецы вырыли могилы и установили надгробия с символами Пью, а затем он позволил мужчинам сжечь трупы.

Возможно, они не появятся в его Роще, ведь Рока не убил их и не желал им смерти, но все же они умерли из-за него. Однажды он будет скорбеть и уплатит цену за все жизни, загубленные ради великого будущего, и примет любое воздаяние. Но не сегодня.

Он проведал Сулу и обнаружил того сытым и скучающим, затем поприветствовал Айдэна, вернувшегося с полуострова. Могучий хусавикский вождь ухмыльнулся и с почтительным кивком сжал предплечье Роки.

– Фермы под нашим контролем, шаман. У них было мало охраны и еще меньше кораблей. А теперь нет ни того, ни другого. Я оставил Алтана с несколькими телохранителями работать на земле.

Рока кивнул. Налетчик, ставший фермером, исполнит свой долг. Позже он успеет воссоединиться со своими детьми, а до того момента Рока обезопасит их в Кормете. Затем он встретился с Тахаром и его людьми, которые были заняты преследованием северных разведчиков и арбников у границы Плодородного Кольца.

– Пока никаких крупных сил, господин. – Экс-вождь был весь в поту, грязи и крови, с залегшими под глазами синяками. – Но мы увидели много следов. А человек сперва глядит, куда идти, затем идет.

Рока согласился:

– Отдохни. Поешь. Затем возвращайся в холмы, – проинструктировал он. – Ты молодец, Тахар, хотя меньшего я и не ожидал.

Умелый воин удалился с довольством во взгляде – хотя и несколько меньшим, чем надеялся Рока. Чтоб заручиться верностью людей вроде Тахара, требовалась не только признательность, но и награда, но Рока достаточно скоро сможет предоставить и то, и другое. Невестаиноземка станет прекрасным началом.

Вскоре следом за ним явился молчаливой тенью Эшен. У Роки никогда не было телохранителя, но он обнаружил, что при таком обилии забот наличие оного и впрямь успокаивает. Рока напомнил себе, что засада и предательство более чем вероятны, а если он погибнет, мечта о рае и лучшем будущем для Аскома рассыплется в прах на ветру.

– Как они приняли мои подарки и послание? – спросил он Эгиля позднее, с наступлением ночи, когда тот вернулся от вождей.

– Весьма неплохо. – Эгиль скорчил гримасу и осушил чашку воды со стола Фольвара. – Нынче в Орхусе столько рунных клинков, что ценность каждого уменьшилась, но они по-прежнему очень дорогие, и риск владения ими, по крайней мере, снизился.

Рока кивнул и задал более насущный вопрос: какие вожди будут выжидать в соответствии с просьбой, а какие попытаются добыть славу?

– Короткий ответ – я не знаю. – Эгиль оглянулся, чтобы убедиться, что они одни, затем повел плечами. – Если навскидку, могу сказать, что родственники Вальды подчинятся ей и дадут тебе время. Как и большинство их союзников. Но есть много ненавистников, для которых это шанс ослабить клан Вальдайя. В частности, вождь Бальдер и Ходэн. Я думаю, они придут с единомышленниками. Ради такого дела они могут даже сплотиться.

– Нет, они попытаются в одиночку. – Рока отвел взгляд, представляя себе наилучшее место для сражения с Орхусом. – Сколько у них людей?

– Тысяча на двоих. Может, больше. Я не знаю.

Рока почувствовал, как напряглись его челюсти. Вместе с людьми Айдэна, Фольвара, Далы и даже «ночными» у него была лишь половина от этого числа.

– Ты молодец, Эгиль, как и всегда. Этим вечером иди к своей семье. У меня для тебя еще одно, последнее задание, после чего ты будешь полностью свободен.

Глаза его первого слуги расширились, а руки застыли на ненадкушенном хлебе.

– Вернись в Орхус. Предложи всем авторитетным мужчинам и женщинам, вождям или жрицам, собраться в Алвереле. Скажи им, что через десять дней я выступлю на склоне горы, как герои древности. Пусть приведут своих воинов, если желают. Но они должны внимать мне. Я буду говорить о будущем. Я буду говорить, и затем они вместе решат, поведу ли я их в это будущее или же умру на скалах. Что бы они ни сказали, я подчинюсь.

Эгиль в полном оцепенении смотрел на него. Затем пожал плечами, будто это пустяк.

– Через десять дней мы все можем быть мертвы. Что ты будешь делать до тех пор? – Тон скальда был осторожным, а пронзительный взгляд полон противоречия.

Рока хотел бы, но не мог объяснить – хотел, но не мог выразить ему свои надежды, страхи и печали, как другу. Но в отсутствие Бэйлы он был одинок, за исключением, возможно, Фарахи. Только Фарахи мог бы в конечном итоге понять его и стать собратом по разуму.

Эта мысль согрела и утешила его, ибо он, возможно, обрел своего рода веру, веру в человека – в Фарахи, не забышего их уговор. Он поможет людям пепла влиться в большой мир, и за это они станут его союзниками, как он и просил – ибо, в отличие от Империи на Севере, он не искал рабов. Но Аском должен быть готовым.

– Я сделаю то, что требуется, – ответил Рока после долгой паузы. – Доброй ночи, Эгиль. – Он встал и покинул зал, кивнув охранявшим дверь воинам Фольвара. Он вдыхал прохладный ночной воздух, мысленно представляя себе великие труды, необходимые в будущем, отвагу, приверженность и вероятные бедствия.

Его народу придется научиться говорить на новых языках, плавать под парусом, воевать, сосуществовать с островитянами, которые думают, поклоняются и ведут себя иначе, чем аскоми. Они столкнутся с океаном и его гигантскими волнами, а затем с королями и армиями. И, как он теперь понял, с обеих сторон неизбежны недуги.

Болезнь может выкосить юных, старых и слабых, словно жатка, сколь бы мирными ни были их намерения и как бы они ни пытались ее предотвратить. Эта мысль претила Роке. Она отяготила его дух, как железный якорь, что вот-вот утянет под воду.

Или мы можем бездействовать, подумал он. Остаться на нашем ледяном клочке скудной земли, и пускай остальной мир изменяется и борется, как ему угодно.

Такой вариант тоже казался невыносимым. И в любой версии грядущего, при любом выборе, будут страдания и смерть, и однажды недуг распространится все равно. Но как могут люди остановить болезнь, не подхватив ее сами и не позволив слабым умереть? Наверняка имеется способ, даже если Роке он неведом.

Несмотря ни на что, выбирать должен будет не только он. Вопреки своей цели и словам Бэйлы, он начинал верить, что важна не только его собственная воля. Он остановит бессмысленную битву и на время защитит самых честолюбивых мужчин от взаимоистребления. Но он знал, что должен прекратить обман и лукавство. Ибо что толку спасать сородичей ложью, когда однажды придет настоящее испытание их воли?

* * *

Через три дня траншея была готова. Тысяча мужчин, женщин и детей из союзников Роки перекопали и выровняли землю от моря до моря. Они были изнуренными и грязными, многие с ободранными до крови руками.

Тахар вернулся с холмов и сказал, что из Орхуса выступили двумя отрядами несколько сотен дружинников. Они прибудут еще до темноты.

По его тону было ясно: он уверен, что им следует бежать. А еще было ясно, что он и все воины считали траншею Роки бесполезной тратой времени, а то и безумством. Фольвар, глядя из-под набрякших век, спросил, готовить ли ему своих людей к битве.

– Нет, вождь. Никакой битвы не будет. Пусть твои люди выстроятся перед траншеей в линию, от берега до берега.

Мужчина поморгал в усталом недоумении, но, уже посвятив себя всей этой затее, ушел выполнять. Перемычка у входа на полуостров была узкой. Стоящий посередине человек мог видеть море с обеих сторон, так что Рока встал именно там.

В его Роще мертвецы водрузили последние камни на верх стены. Использовали они в основном известняк из карьера, перевозя огромные, основательные блоки на бревнах, перекатываемых в унисон в стиле Пью. Они обвязали эти блоки веревками, лебедками и шкивами и уложили рядами один на другой, затем заполнили пространство между ними камнями меньшего размера и раствором.

Теперь стена мертвых возвышалась на двадцать лири (единица измерения в Наране) и шириной была в точности как «Плодородные Врата».

Рока приложил ладонь к холодному, твердому камню и закрыл глаза. Мертвые встали в шеренгу, совсем как мужчины и женщины пепла. Пацан-из-Алвереля улыбнулся одними глазами, радостно хлопая сломанной челюстью. Он руководил изготовлением ворот, сделав их из железа наряду с деревом и даже нарисовав руны, теперь гордо выставленные напоказ.

Рока был готов, но ждал. Если он потерпит здесь провал, то все планы рухнут, и ему придется бежать и, возможно, начать все сначала. Но если он преуспеет, будет лучше, если это увидят все.

Когда Волус поднялся в свой зенит, первые воины из Орхуса появились на возвышенности, что вела в низину. Сотни людей в беспорядочной шеренге, несущие мечи, копья и щиты и одетые в лучшие доспехи, купленные богатыми и влиятельными вождями.

Многие из вассалов Роки смотрели на них в страхе, но не бежали. Некоторые оборачивались посмотреть на Року, возможно, для храбрости, и он отвечал ухмылкой любому, кто встречался с ним взглядом.

– Имейте веру, братики! – крикнул он всем, кто был достаточно близко, чтобы услышать. И все-таки он ждал, пока еще больше его «врагов» соберутся и приготовятся к атаке. Он хотел, чтобы они были достаточно близко, чтобы счесть свою победу неизбежной, чтобы они с недоверием смотрели на тонкую линию, наполовину состоящую из женщин и детей. Он раскинул руки.

В его Роще наиболее покорные мертвецы приложили ладони к стене. У некоторых были сломаны пальцы или раздроблены руки, поэтому они прислонились лбом или спиной. Многие все еще ненавидели Року за то, что он с ними сделал. Он часто видел это, когда они проходили мимо него, шагая на свою бессрочную, вневременную каторгу с угрюмыми лицами и горечью в глазах. Но они не питали ненависти к жизни и к живым. Даже в смерти их поддерживали старые цели и привычки, а может, любовь, или просто воспоминания о меде и солнечном свете.

– Она простоит тысячу лет! – крикнул Рока. – Она продержится дольше, чем любое существо на этом поле – это великий памятник погибшим. И сегодня она спасет этих людей.

Казалось, его слова успокоили большинство ходячих трупов, и Рока лишь надеялся, что это правда. Он все еще не знал пределов своей Рощи. Может ли он сделать всё, что бы ни придумал? Являются ли единственным ограничением его знания и его средства? И почему только Рока на это способен?

Он знать не знал и не предполагал никаких ответов. Пока он мог только воображать и экспериментировать.

Сперва он вообразил себе стену. Он представил каждую деталь, начиная с огромного прочного основания, которое должно было стоять на выровненном грунте траншеи, и заканчивая зубцами и валами наверху. Защитите нас, воззвал он к мертвым, защитите ваших родных. Однажды мы разделим вашу участь, но пускай это будет не сегодня.

Другие трупы приблизились к стене, как будто поняли. Они заставляли свои изломанные, лишенные сухожилий и нервов тела двигаться только силой воли, и Рока наблюдал за этим с гордостью.

Живые были стольким обязаны мертвым. Они были обязаны Вишан, бежавшим за море, а после – тем, кто наперекор всем страданиям выжил и родил детей, укрощая землю и поодиночке создавая орудия труда на протяжении тысячелетий… Что ж, они могут задолжать мертвым еще немного.

Брате, возьми эту стену, используй ее. Мертвым нет пользы от камня.

Рока приложил к стене обе пары ладоней, свои и брата, и оба мира вокруг него задрожали.

Началось с Букаяга. Сначала тепло без огня, затем медленное поднятие почвы, холм, вырастающий из грохота, который должен был сопровождать разлом – землетрясение в обратном порядке.

Рока чувствовал, как воля мертвых смешивается с его собственной, а их цели пересекаются, взаимно усиливаясь и струясь по траншее. Энергия казалась направленной, но неудержимой, подобно мощным водам Куби. Жар и целеустремленность рекой потекли по стране пепла, а воздух мерцал и дрожал, как подернутая рябью гладь пруда.

Вдоль всей стены Рока услышал крики. Хоть он и не знал их причину, это ничего не меняло. Процесс было не остановить.

Когда камни возникли наяву, он мог только стоять и наблюдать, бессильный и незначительный рядом с реальностью такого сотворения. Там, где только что не было ничего, теперь высилась огромная стена из мира мертвых, толщиной в рост мужчины, а высотой в четырех, извергающаяся из воздуха и земли подобно оползню наоборот. Шум ее сотворения поглотил всё – рычание и рев стихийных сил, что сталкивались и сплетались воедино.

Это продолжалось всего десять капель водяных часов – и однако целую вечность. Внезапно грохот неба прекратился, и мертвецы в Роще отступили от полосы смятой травы, которая только и осталась на месте их сооружения.

В стране живых Рока стоял у открытых железных ворот массивной каменной стены, словно выросшей из его рук. Он посмотрел по сторонам и увидел, что она тянется вдоль траншеи от моря до моря, перегораживая все Плодородное Кольцо.

Он увидел, что многие мужчины и женщины вдоль нее упали, хотя и не знал почему и с какого перепугу. Одни прижимали ладони к ушам или груди. У других шла носом кровь. Третьи, видимо, стояли слишком близко, и Рока увидел несколько тел, отброшенных назад и изломанных.

Им воздадут честь, подумал он, делая шаг вперед, чтобы скрыть собственное потрясение. Внутренности его трепетали от страха и растерянности, но в этот момент он был обязан быть сильным. От него потребуют ответов, но чего бы это ни стоило, стена получилась. Горстка мертвых горожан спасла тысячи.

Рока вышел вперед, чтобы все незваные гости могли его хорошо видеть. Приближающиеся вожди остановились, и воины в благоговейном страхе уставились на гигантскую преграду. Рока вошел в открытый портал – отныне единственный проход в Кормет, если не считать высоких скалистых утесов по краям полуострова или холодных и опасных вод, охраняемых Айдэном и его кораблями.

Со скрежетом смазанной стали Рока потянул за хитроумную лебедку из Пью, и покрытые рунами ворота захлопнулись.

ГЛАВА 64

Мертвые вырыли еще больше могил. Рока уже потерял им счет, но по возможности предпочитал не смотреть.

– Как… что это было, шаман? Как это возможно? – Побледневший Фольвар указал дрожащей рукой на стену.

Вассалы Роки столпились вокруг него. Пятнадцать человек серьезно пострадали – одних оглушило, другие ушиблись. Еще девятеро погибли, в том числе две женщины и ребенок. Все, казалось, были сильно потрясены.

– Я ощутил… я почувствовал… что-то. Холод. Я как будто задыхался, – прошептал Фольвар. – Как будто… Носс душил меня своей рукой, шаман.

Рока кивнул, но отмахнулся, будто этого следовало ожидать. На самом деле он был сильно встревожен. Он не знал правил своей Рощи, да и вообще того мира, который мог видеть своими глазами, или любого другого мира за его пределами. Он не знал, чем вызван «холод» – тем ли, что мертвые цеплялись за живых, или некоей силой, необходимой для создания стены. Он не знал, какова цена подобной власти.

Но не было другого пути, кроме как вперед, а без жертв не бывает величия. Он проигнорировал страх и велел Фольвару и остальным продолжать готовить зерносклады, строить корабли и охранять берега.

– Сейчас я должен идти в долину, вождь. Но ты можешь оставить себе всех воинов.

Молодой вождь явно встревожился.

– В долину? Зачем, шаман? Мы уже победили. Мы вне опасности минимум на сезон. Мы можем удерживать эту стену против армии, десятикратно нас превосходящей. Даже если вожди прямо сейчас договорятся и объединятся, уйдут месяцы, чтобы построить достаточно лестниц и переправить через стену достаточное войско, чтоб выбить нас отсюда. Полуостров наш.

– Да. – Рока повернулся к стойлам. – Мы вне опасности. Но богам нужно кое-что большее, чем безопасность. Они требуют силы и отваги. – С этими словами он зашагал вдоль городской окраины к стойлам и, возможно, к своей смерти. Немногочисленные обыватели, занятые своими делами, глядели на него, таращась, как зайцы при виде хищника. Он их не винил.

Если человек способен творить такие чудеса, преграждая своей волей целую армию, значит ли это, что он по-прежнему просто человек?

Рока не ощущал никаких перемен в своем теле. Уж если на то пошло, в своем разуме и Роще он чувствовал себя менее управляемым – истинный сын хаоса, захваченный вихрем или огромной волной и только играющий свою роль, как заявила Вальда. И однако что еще он мог поделать? Ему осталось сыграть одну последнюю роль.

– Мы пойдем вместе, старый друг. – Рока прижался покатым лбом к щеке Сулы и произнес это слово из языка Пью. Зверь фыркнул, но не отстранился – самое близкое в его характере подобие приязни. Рока все равно улыбнулся, так как счел это уважением.

– Эх, могучий Сула. Какой бы из тебя получился мужчина… – Он похлопал мускулистый бок жеребца, затем оседлал и завязал подпруги. Боевой конь стал еще крупнее – крепкий, здоровый и тучный благодаря сочной траве, которую жевал в ожидании хозяина. За время, проведенное в Кормете, Сула также произвел нескольких жеребят, и ради грядущего величия Рока надеялся, что детей у него будет еще много.

«А что же я? – подумал он. – Умру ли я бездетным? Прервется ли на мне род Бэйлы?»

Наверное, это и будет его наказанием. Если так, то он не станет роптать. Возможно, еще через тысячу лет явится человек, подобный Роке – а может, благодаря всему, что изменилось, уже другое поколение сынов и дочерей пепла двинется на Север. Возможно, Рока уже посеял семя перемен, и даже если Фарахи предаст и Рока будет уничтожен, светлое будущее все-таки сможет наступить.

Эти мысли успокоили его ум. Рока вскочил в седло и выехал из стойла на Юг, в сторону горы и долины закона. Поездка по Спирали будет короткой, но даст ему время отдохнуть и поработать в Роще, пока его брат будет ехать по вымощенной камнем и гравием дороге.

Впереди, на окраине Кормета, он заметил группу воинов, перегородивших дорогу. На мгновение он хотел было поехать в зал вождя, но тут узнал Айдэна и его людей с оружием и в доспехах, будто для битвы.

– Мы идем с тобой, шаман, – сказал великий вождь Хусавика, стоило Роке приблизиться. Рядом с ним стояли Тахар, Бирмун, Фольвар и многие из их воинов.

Рока улыбнулся им.

Почти каждый воин имел при себе рунный клинок, топор или копье. Большинство были старейшими вассалами Роки – людьми с тяжелой судьбой, которых завели в долину и бросили. Они выжили, будучи вне закона, повторно взяли Хусавик, отплыли в рай, затем захватили богатейшую землю в Аскоме. Будь их подвиги записаны в Книге Гальдры, они уже считались бы героями.

– Вы все вольные люди. – Рока взмахнул рукой, пытаясь совладать с голосом. – Вы можете идти, куда вам угодно.

Здоровяк-вождь ухмыльнулся. По площади сзади него простучали копыта – и к воинам подъехали Дала, Эгиль, Джучи и множество корметских матрон в дорожной одежде.

– Мы тоже идем, шаман. – Улыбка новоиспеченной матриарха сияла, как рассвет на островах. – Не хотим пропустить выступление великого Букаяга перед Алверелем.

В знак почтения Рока кивнул ей и другим женщинам, затем повернул к долине. Он не хотел, чтобы кто-то из толпы видел влагу в его глазах.

Медленным, спокойным шагом он поехал к груде камней, разрушившей его жизнь. Тысячи лет Алверель был самым священным участком земли в Аскоме – огромная гора, вздымающаяся к облакам, застывший монумент богам. Именно там выступали с речами все великие герои, чьи слова запоминались и пересказывались в основном неграмотными мужчинами и женщинами в течение целой эпохи.

Рока знал каждое слово из каждой истории. Ребенком он играл в лесу, притворяясь то Эгилем Храбрым, который сплотил пять городов против кочевников, то Хаки Бесстрашным, который пообещал остановить могучего зверя и достиг в том успеха.

Но Имлер-Предатель тоже держал речь в долине. Он сулил величие и мир, которых надлежало достичь кровью и железом. Рока знал, что, вероятно, тех героев не существовало вовсе – что это были просто истории, поведанные, чтобы создать представление о мире, которое мужчины и женщины пепла могли бы понять, копировать либо избежать.

И все же Тэгрин указывал путь кораблям, сияя, словно маяк в небесах. Руны, начертанные древними руками, все-таки мог прочесть давно потерянный сын. Так что, будь они реальностью или вымыслом, рассказы в книге основывались на правде. Легенда об Имлере была мрачной историей человека, который убивал, потому что мог – который брал, потому что хотел, и чья любовь к власти коренилась глубоко в груди большинства искренних существ.

Тем самым Рока знал: Имлер так же реален, как ненавидящий все мироздание брат. И что бы это ни значило, каковы бы ни были правда или смысл вещей – Имлер тоже держал речь в долине.

* * *

По дороге в Алверель Рока мало что говорил своим людям. Конечно, они уже много раз видели, как он совершал «чудеса», но стена была явлением иного порядка. Стоило Роке приблизиться к спутникам, те умолкали и опускали головы, наспех освобождая ему место или спрашивая, не хочет ли он пить, глядя так, словно ждали какого-то громкого заявления. Никогда еще Рока не чувствовал себя таким одиноким.

В некотором смысле он завидовал их вере в него – тому, что упование на какой-то грандиозный замысел, на какого-то всесильного пророка утешает их и придает им смысл и цель. Самому Роке только и оставалось надеяться, что прошлое не служит залогом будущего – что при достаточных усилиях и жертвах человек может собственными руками изменить свой мир к лучшему.

В минуты затишья ему не хватало Хеми с его артелью и моментов, когда они вместе пили ром, утомленные под конец долгого, незатейливого дня трудов. Ему не хватало Аруна, Квала и всех грамотных иноземцев, которые многое знали о мире. И ему не хватало Фарахи – его терпения, его холодных, внимательных глаз. И даже его побед в чахэн.

– Что-то порадовало тебя, шаман? С тобой говорили боги?

Рока встрепенулся и увидел осененную верой физиономию Айдэна рядом с собой. Он почувствовал, как искренняя улыбка исчезает.

– Нет, вождь. Я представлял себе лицо нового Законовещателя, когда подойду к ее камню.

Айдэн оскалился и взглянул на мужчин, бывших свидетелями того, как Рока придушил старого Законовещателя. Вскоре все смеялись, вытирая глаза, и хотя бы на мгновение Рока снова ощутил себя просто человеком, а не пророком, пусть даже за счет мертвой старухи.

Но продолжалось это недолго. На второй день, когда они приблизились к долине, Рока ехал один впереди, а его свита – сзади. Только Дала осмелилась выдвинуться вперед и ехать рядом с ним, и на миг он полюбил ее за это.

– Должно быть интересно, – усмехнулась она. Вместе они смотрели на огромные клубы дыма, поднимающиеся над тесной долиной. Люди уже столпились сверх обычного на временных рынках и в месте сбора, практически превратившемся в город. – Мне поговорить с Законовещателем от твоего имени? – Дала насмешливо прищурилась, но было ясно: она предлагала всерьез.

Рока испытал побуждение отказаться и обидеться на ее веселость, но теперь он знал, что эта реакция – слабость, выросшая из жизни, полной презрения. Он учтиво кивнул.

– Будет кстати. Спасибо тебе, жрица.

Солнце освещало дорогу и долину, за исключением огромной тени от горы, и Рока подхлестнул Сулу. Он проследовал вдоль берега реки Брэй к Западному краю долины, и низкий гул собравшихся людей доносился с каменных утесов, делаясь все громче и громче, пока гости не достигли первого моста. Рыбаки с пастухами останавливались и глядели на них.

Рока явился в полном облачении своего альтер-эго. Он обрил голову и посыпал ее пеплом, на котором нарисовал пальцем руны, а затем надел шлем, состоящий в основном из железных прутьев. Из своей Рощи он принес тонкую кольчужную рубаху, покрытую плоскими дисками с именами каждого из главных богов. Даже Сулу он заковал в сталь, словно для войны – гордую шею коня прикрывали шипы, торчащие из темной кожи доспеха. Раз уж я должен внушать страх, подумал Рока, пусть это будет не без оснований.

Многие на подступах к долине разбегались, едва его увидев.

Рока не менял темпа и игнорировал торопливо надевавших доспехи воинов, собирающихся по краям толпы небольшими стаями. Он провел свою свиту в глубь долины прежде, чем вождь, ответственный за ее оборону в этом году, собрал достаточно людей, чтобы попытаться дать отпор.

Эти выстраивались в защитную стену аккурат перед камнем закона, и вскоре сотня мужчин стояла как попало, а другие продолжали бежать со всех сторон, чтобы влиться в их ряды. Рока велел своим слугам не выхватывать оружия, если только их не атакуют.

Конечно, сборищу этот приказ был невдомек, и все же многие подошли ближе, чем диктовал разум, все еще цепляясь за веру в закон и его мнимую защиту. Роке захотелось устроить насилие, просто чтобы их поучить их уму-разуму.

Дала цокнула языком и выехала вперед.

– Букаяг, сын Бэйлы, прибыл держать речь на вершине. Посторонитесь.

Невысокий, но плотный мужчина в передней части щитовой стены уставился на шаль Далы, затем на Року и на стаю воинов, увешанных рунным оружием и доспехами. Рока увидел на нем серьгу вождя, но судя по его не особенно крепким рукам, он заслужил свой пост больше словами, чем делами.

– Да… госпожа. Конечно. Только… вы… – лицо бедного дурачка исказилось озадаченной тревогой, – ты прибыла добровольно?

Рока почти осклабился, когда глаза женщины вспыхнули.

– Вождь, я не бываю нигде подневольно. Святой Орден Гальдры избрал меня Высшей Слугой Нанот. Я матриарх.

Лицо коротышки побледнело.

– Да… да, госпо… Ваше Святейшество. Да, конечно. – Он вытер пот с лица рукавом той руки, в которой держал меч, затем жестом приказал своим сбитым с толку людям разомкнуть стену щитов.

Рока кивнул союзнице, насладившись зрелищем, пожалуй, больше, чем следовало бы. Он поехал дальше, чувствуя на себе взгляды отовсюду: помесь отвращения и страха, любопытства и волнения.

У подножия горной тропы он сказал, чтобы Дала поручила Законовещателю и долинному вождю раздать редко используемые голосовальные камушки – взятые из реки голыши, с одной стороны окрашенные белым. Каждый мужчина и каждая женщина в долине получат по одному такому, чтобы поднять в руке, когда настанет момент. Краска означала «да», голый камень – «нет».

Рока подождал некоторое время, но вскоре его ноги ступили на легендарную тропу – извилистую мешанину из вырубленных в камне ступенек и горного склона, достаточно пологую, чтобы взойти по ней без посторонней помощи. Подъем был нелегким, и Рока предположил, что так и задумывалось. Взбираясь все выше, обходя каждый камень и используя каждый плоский участок, он задавался вопросом, таким ли образом поднимались и великие герои.

Достигнув наконец вершины, он посмотрел вниз на собравшихся в Алвереле, который показался ему ближе, чем он ожидал на таком расстоянии. Его предки выбрали это место, потому что гора и склоны долины разносили любой голос дальше – природный эквивалент гулких крепостных дворов на островах.

Рока ждал, не выходя вперед, и наблюдал за толпой. На переднем краю столпились богатейшие матроны и даже многие жрицы. Позади них стояли богато одетые воины – многие из них, несомненно, вожди либо их доверенные слуги. Тысяч пять, а может, и больше человек заполняли пространство вокруг них.

Вид такой толпы власть имущих из Орхуса, да еще и собранной так быстро, придал Роке хоть какую-то надежду. Без сомнения, все они шептались о стене, о новом матриархе, о чудесном оружии и кораблях и о захвате Плодородного Кольца. Они сознавали, что мир вокруг них меняется, и чтобы преобразовать его, скоро потребуются слова или кровь. Рока испытывал и чувство гордости за Эгиля-Скальда, который сколотил такую большую публику за такое короткое время. Видимо, все-таки слова не столь уж и бессмысленны.

Наконец Рока шагнул к краю, чтобы заговорить, и толпа стала затихать. Он репетировал эту речь много раз и намеревался убедить самых богатых и могущественных граждан пепла по одному его слову направить все свои усилия на единственную цель – подготовку к тому, чтобы однажды покинуть свои дома и отправиться в море, о котором им говорили, что оно бесконечное; вкалывать ради одного дня, который настанет лишь много лет спустя. В отличие от выступлений прошлого, это не мог быть мятежный призыв к отчаявшимся людям. Рока не мог и не хотел играть на слабости попранных.

На сей раз он хотел внушить благоговение и трепет – силу и обетование богов забрать своих детей в рай. Но глядя сверху вниз на толпу, он подумал о лжи, которую произнесет и будет поддерживать на протяжении лет, и словно утратил дар речи.

Он понял, что если солжет этим людям сейчас, если обманом посулит им избавление, то ничем не будет отличаться от Ордена. Его «новый мир», возведенный на песке, однажды он рухнет. В глубине души он верил, что народ, которому требуется ложь во спасение, попросту недостоин жить.

Он снял шлем, сбросил с утеса и заговорил мощным красивым голосом, как научил его Эгиль.

– Вы знаете, кто я такой. – Он выждал. – Я пришел впечатлить вас безделушками и подвигами. Но чего я добился? Эта страна все так же мерзнет и голодает. Сколько б я ни разглагольствовал, в следующем году здесь будет по-прежнему холодно и голодно. – Он умолк, окинул взором своих слушателей и понял, что они заинтригованы. – Посему я предлагаю одну правду и один выбор, и эта правда такова: на Севере, далеко за морем, есть страна. Эта страна уже полна людей, городов и царей, живущих под теплыми солнцами на хорошей черной земле, которая шире, чем степи. Несколько мужчин и женщин из вас уже видели эту страну, но и они могут передать увиденное лишь словами. Я привез диковинных людей и вещицы из этого нового мира, но они могут оказаться подвохом. Я не прошу вас верить. Я только предлагаю выбор.

Вы можете проигнорировать меня. Это легкий выбор. Можете и дальше мерзнуть и голодать, рассказывая своим детям байки про Ублюдка-Букаяга и его безумие. Выбрав это, вы рискуете всего лишь потерять ваш единственный в жизни шанс дать этим детям что-то лучшее. Сделайте так, и я сделаю то, чего не смогла моя мать – я брошусь с этой кручи и умру. – Он отвел от них взгляд, внезапно ошеломленный высотою скалы. Страх перед ней разозлил оратора и придал его тону жесткости. – Сегодня моя жизнь в вашей власти, сородичи, но учтите: больше она вам не достанется. – Он ожидал, что публика начнет бормотать и шушукаться, но зрители все так же не сводили с него глаз, видимо, слишком изумленные для слов. – Либо, – он расправил плечи, – вы можете последовать за мной в сей новый мир. Это трудный выбор. Вам придется ждать много лет, а тем временем относиться к старым врагам как к союзникам. Вам придется вкалывать и нести жертвы и однажды смело встретить неизвестность. Некоторые из вас погибнут в этом долгом пути. Вам придется слушать сына Носса, хотя даже мне не под силу сказать, что ждет в будущем. Но что бы это ни было, если решите встретить его не дрогнув, оно ваше. Я всё сказал.

С этими словами он подал знак Дале, а та, немного помедлив, Законовещателю у ее камня. Рока шагнул к обрыву.

Толпа ожила, и собравшиеся стали роптать и выкрикивать, так как ожидали гораздо более долгой речи. Было ясно, что многие голосовать не готовы, вне всяких сомнений, желая подробно узнать, что да как да почему, и кто будет принимать решения, и какова судьба их земель, урожаев и тысячи других вещей.

Рока позволил им бормотать и пререкаться. Некоторые даже орали и толкали его соратников у подножия горы, словно вознамерились подняться наверх и показать этому выскочке-шаману, где раки зимуют. Наконец Рока перекричал их всех, и голос его разнесся по долине резко и властно.

– Словами не выковать дела. Вам не под силу договориться с зимой или торговаться со смертью. В успокоительных речах не найти ни утешения, ни безопасности, ничего. Мы – дети мертвых. Столкнувшись с болезнями, лютым холодом, смертоносными тварями, намеренными их уничтожить, наши предки могли бы спрятаться в своих пещерах, но не стали. Они вышли на эту землю и храбро встретили свою судьбу. Они сделали свой выбор. А теперь его должны сделать мы. Выбирайте.

Рока снова посмотрел вниз, на камни, что сулили ему смерть. Он все еще слышал болтовню, препирательства, даже шум драки, и подумал, что эти существа, пожалуй, обречены. Он почувствовал, как при этой мысли внутри него вскипает ярость Букаяга, возмущенного столь глупой затеей, желающего только спуститься тем же путем, каким они пришли, и посеять ужас в толпе этих ничтожеств.

– Это их неудача, – прошипел Букаяг, – не наша. Это слабость, брат. Мы не просим. Мы не умоляем. Мы требуем.

Рока закрыл глаза и вздохнул, думая: Нет, не в этот раз, это решать не нам. Люди – животные стайные, и в одиночку ему не искупить мертвых.

В его Роще трупы стояли вокруг него и пялились. Они пришли, когда он отвлекся, и окружили его, и глаза их были полны сожаления или ненависти, любви или печали. Пацану-из-Алвереля мешала сломанная челюсть, но Рока все же видел в его глазах улыбку.

Искупите нас, воззвал Рока, упав на колени, к мужчинам и женщинам пепла. Оправдайте всё, что я сделал, и всё, что я должен сделать. Искупите нас, искупите меня, умоляю вас. Пожалуйста.

Он боялся, что вместо этого умрет здесь и сейчас и потерпит поражение, но каждое из его слов было искренним. Если существует ад, то именно туда и отправится Рока, но не станет роптать. Он заслужил это своими поступками, и если загробная жизнь справедлива, он примет эту кару. Но он не хотел, чтобы народ Бэйлы погиб.

Словно какая-то огромная змея, сбрасывающая кожу, сборище перед ним колыхалось и замирало почти в унисон, заскользив по долине, когда мужчины и женщины начали переговариваться и поворачивать к нему свои лица.

Рока в недоумении пытался осознать. Он увидел, что Законовещатель подняла руку. Это была просто еще одна старуха, еще один выкормыш того самого Ордена, который обрек маленького мальчика на страдания и смерть. Он ожидал, что и теперь ничего не изменится, и чуть не рассмеялся, подумав, что на сей раз, возможно, это и впрямь будет справедливо.

Старая карга обнажила свою костлявую руку, и Рока, заморгав еще сильнее, понял, что в ней окрашенный камень. Он перевел взгляд и увидел, что первой свой камень подняла Дала, а за ней и все его слуги у подножия горы.

Словно свежевыпавший снег обелил камни закона возле матрон и вождей, всех присутствующих в толпе и в долине с Востока на Запад, так что под ним почти скрылась пожелтевшая трава.

Рока рухнул на колени у обрыва и не пытался скрыть своих слез. Его тело сотрясалось от рыданий, назревавших два десятилетия, и он видел влагу даже в устремленных на него глазах соратников, похоже, удивленных этим проявлением эмоций не меньше него.

Дети пепла держали свои камешки поднятыми гораздо дольше, чем было необходимо, поглощенные или, возможно, очарованные тем, как сын Носса плачет на вершине героев. Рока не мог говорить, хотя ему хотелось похвалить их – рассказать им о Вишан и о том, как они почтили теперь этот народ своей отвагой.

Держа свои белые голыши на виду у звездных богов, народ его матери заговорил – дети Тэгрина наконец достигли зрелости, и своими первыми словами они выбрали жизнь. Они будут жить. И они этого заслуживали.

Ты была права, Бэйла, подумал Рока в своей Роще, тоже опустившись на колени перед образом матери и коснувшись дрожащими руками ее ног. Я не демон, я не ошибка.

Бэйла пощадила его, искупила его, и теперь ее народ будет жить, а значит, она искупила и его тоже. И она сделала это без слов и без крови – а только любовью к своему ребенку, сильной и требовательной, без горечи или ненависти. Одним лишь этим Бэйла спасла их всех.

ГЛАВА 65

ТРЕМЯ МЕСЯЦАМИ РАНЕЕ,

ВО ДВОРЦЕ ШРИ-КОНА

– Брат? Фара-че? Фарахи? Роа меня побери, брось витать в облаках хотя бы на миг и ответь мне!

Фарахи моргнул и заставил себя отвлечься от видений грядущего. Он сидел в одной из столовых королевского крыла, в простом кресле напротив сестры. Слуг отослали прочь. Еда на тарелке короля оставалась нетронутой.

– Брат, мои шпионы донесли мне, что ты приказал каждой царской семье на островах явиться к твоему двору. – Кикай выглядела более взвинченной, чем обычно. – Что ты сделал это несколько дней назад. И однако мы с тобой сидели вместе и трапезничали, вот как сейчас, а ты и словом не обмолвился.

Фарахи снова моргнул и нахмурился. Он почти поймал конец одной полезной нити.

– Я не обсуждаю с тобой каждую мелочь, сестра.

Она сверлила брата взглядом, нарезая свинину с куда большим усилием, чем требовалось. Они вели этот же самый разговор в различных формах с тех пор, как умерла Хали, но из всего, о чем Фарахи умолчал, эта «мелочь» была самой важной.

– Что ты замышляешь и почему не говоришь мне? Я лишь хочу помочь тебе, защитить тебя.

– Мне не нужна в этом ни твоя помощь, сестра, ни твоя защита.

– Так же, как не были нужны, когда тебя чуть не выпотрошили в кресле отца? – Она разрезала кусок свинины пополам. – Когда ты чуть не умер, и тебя рвало у меня на руках? Ты забыл об этом, брат?

– Нет, – сказал он, снова полузакрыв глаза, чтобы отыскать финал видения. Он услышал, как звякнул ее нож.

– «Нет»? – Кикай резко дернулась. – «Нет». Просто «нет». – Она презрительно усмехнулась. – Отец был прав, ты бываешь таким холодным, таким закрытым от мира. У меня чувство, будто я говорю с камнем.

Он со вздохом подумал: Начинается.

– Знаешь, как отец тайком называл тебя, брат? Фарахи Рыбий Глаз. Мать говорила, ему никогда не удавалось тебя рассмешить. Он корчил рожи и говорил чудными голосами, а ты просто сверлил его этим взглядом, как будто судил. А потом ты стал старше и ничуть не изменился, всегда наблюдая, всегда осуждая. «Он жизни не рад», говорил отец. «В нем нет любви». Может, я просто жалела тебя, может, именно поэтому и уделяла столько внимания. Но теперь я знаю: это правда. После всего, что я сделала, ты по-прежнему игнорируешь меня, как будто я ничто.

Фарахи позволил сестре выплескивать гнев. Использование их отца в качестве оружия означало, что у нее нет других вариантов и она в отчаянии, что вовсе не доставило ему никакого удовольствия. По правде, он хотел ей рассказать все это время. Ему не хватало ее советов и поддержки. Но он не мог доверять, зная, на что она способна.

Кикай никогда бы не приняла выбранное братом будущее. Она ненавидела Року, и потому король никогда не сможет поведать ей о своей истинной цели. От этого знания Фарахи чувствовал себя более одиноким, чем когда-либо, так как вопреки своим порокам сестра была единственной персоной в мире, которой он доверял, помимо Хали – единственным родственником, помимо его детей. Для маленького Фарахи она была цветом в его сером, опасливом мире, искрой жизни, которую он благоговейно созерцал и иногда разделял сам.

Вот почему он много лет назад не дал ей сесть на корабль с отцом и тем самым спас ей жизнь. Он рано увидел вариант будущего без Кикай и по привычке предупреждал ее о каждой опасности.

С того дня она верила, что Фарахи каким-то образом знал, что случится с остальными членами семьи. Сестра об этом не обмолвилась, но он знал, что она подозревает о его причастности – о том, что он, возможно, надоумил отцовских врагов. Она поверила самому худшему о нем, тем слухам, что распространяли обыватели – якобы все это время, даже будучи ребенком, он хотел стать королем и ради этого убил свою родню.

Если бы он в самом деле знал, то попытался бы предотвратить беду. В детстве видения Фарахи были сбивчивыми; лишь позже им придала ясность помощь Андо. Тогда он увидел будущее без любимой сестры и подумал, что море, возможно, заберет ее, только ее одну. Он не боялся за всю остальную семью.

Фарахи доел свинину и вытер лицо салфеткой, затем отодвинул свое кресло. Давным-давно, когда они болтали ногами в озерной воде Ланконы, Андо сказал ему: «Быть королем – значит быть одиноким».

– Ты узнаешь, что я сделал, когда я изложу это при дворе, сестра. Однажды я тебе всё объясню. А пока ты, возможно, поймешь, что доверие – это не река, текущая в одну сторону. Возможно, ты сумеешь вспомнить, что я король, и дашь мне хотя бы презумпцию невиновности.

Фарахи встал, и она со звоном швырнула вилку через всю комнату. Он знал, что приступы ярости сестры могли быть летальными, но решил, что на сей раз она в итоге успокоится. Ну а если нет, на крайний случай у него есть Эка.

Он вышел на утреннее солнце, зная: так много важных нитей зависит от исхода этого единственного дня. Иногда, думалось ему, было бы легче не знать. Легче жить, как другие люди, шагая по жизни без постоянного страха оступиться и досады оттого, что если бы только он поразмыслил дольше и внимательней, будущее могло быть спасено.

Всю свою жизнь он наблюдал, готовился и ждал. Но не сегодня.

Он сжал кулаки и очистил разум, как научил его Андо. В течение многих лет он играл роль, почти не допускал ошибок и оставался жив. Теперь этой осторожности пришел конец. Теперь настал черед выбора, поступка и большого риска в его личной партии в чахэн. Теперь он выберет будущее для своего народа.

* * *

– Повтори мои инструкции. – Фарахи стоял у входа в зал для придворных рядом со своим недавно назначенным «глашатаем» – актером себу, которого выбрал из хорошей семьи.

Его отец никогда бы не задействовал такого человека. Он был громким, общительным говоруном, который обожал играть в гостеприимного распорядителя и ни разу не упускал такого шанса. Но Фарахи полагал, что выглядел отец при этом как дурак – хвастливый и самовлюбленный. И главное, совсем не устрашающий.

Фарахи всегда считал, что голос короля должен быть гнетущим, или подобным вспышке насилия – нечастым, шокирующим и, в конечном счете, убедительным. А болтовня и обаяние – удел не столь великих государственных мужей.

Все гости уже прибыли – многие королевские семьи просто прислали своих делегатов. За исключением царя Мол-топи, явились его союзники, а также их меньшие семьи. Явка оказалась не такой впечатляющей, как надеялся Фарахи, но все же лучшей, нежели он опасался.

– Я не должен вас объявлять, – повторил глашатай. Он выглядел нервным, однако уверенным в себе. – Я буду ждать на возвышении, пока рассаживается королевская семья, а затем приглашу священников исполнить их ритуал. Я не должен улыбаться и говорить что-либо гостям.

Фарахи кивнул и жестом указал внутрь, а глашатай собрался с духом и вошел в зал, чтобы занять свое место.

Следом войдут через обычную дверь и займут свои места Кикай и жены Фарахи с детьми. Фарахи явится в одиночку через самые дальние ворота.

Впервые на публике он был одет не в полагающиеся ему изысканные монаршие накидки, а в более простой тонкий шелк, выкрашенный темным, почти черным цветом. Он надел серебряный венец вместо короны Алаку и снял все кольца и украшения, а также амулет с шеи. Он не хотел создавать впечатление, что каким-либо образом состязается с другими, так как не был намерен это делать. После сегодняшнего дня он будет выше всего этого.

Глубоко дыша, он прижался лбом к прохладной каменной стене. Многое из предстоящего уже было сделано. Игра началась, и будущее неслось вперед быстрее, чем кто-либо мог спланировать – будущее, которое создал Фарахи.

Настал момент, когда его друзья, враги, все люди на островах, а вскоре и государства на берегах континента и дальше увидят первый гамбит Фарахи. Вопреки своим видениям и множеству предсказаний, он все же не мог знать, каков будет всеобщий отклик.

Наконец он выпрямился во весь рост и зашагал, заложив руки за спину. Он выбрал обувь из твердой кожи с металлической набойкой, дабы его шаги раздавались под аркой и на всем пути к помосту. От громкого стука его неспешных шагов собравшиеся встрепенулись и притихли. К тому времени, когда он преодолел половину пути, король шел в тишине.

Он с большой осторожностью взошел по ступенькам, затем оглядел придворных, как будто только сейчас заметил их существование. Он воссел на свой новый трон – простое металлическое кресло с тонкой подушкой. Он сидел прямо, непринужденно раскинув руки и ноги, и кивнул глашатаю, который подал знак священникам.

Священники-алхунан из храма Шри-Кона зажгли ароматические палочки и загремели колокольчиками, а монахи с Бато начали свое горловое пение. Оба ритуала были знакомы гостям, хотя раньше они видели такое только в храме. Жрецы установили бронзовую статую первого Алхуны – первого благосклонного духа, который помогал защищать людей от богов, своего рода заместителя Просветленного.

Наконец вспотевшие священники повернулись к присутствующим точно так же, как делали в храме. Глашатай спросил, отвергают ли семьи насилие? «Да». Отвергают ли ложь? «Да». Принимают ли срединный путь, что соединяет все сущее? «Да». Верят ли, что только раса людей может защитить мир от разрушения? «Да».

– Тогда, исполнясь отваги и смирения, – сказал глашатай, – давайте снищем мудрость Просветленного.

– Алхун, – произнесли заученно придворные, хотя и с неловкой паузой и не в унисон. Позади группы монахов стоял старый мастер, держа в руках пурпурную мантию – Плащ Странника – хотя, разумеется, не оригинал. Это была церемониальная реликвия, которую, как говорили, носил Просветленный, когда впервые прибыл на острова, и прежде выставлявшаяся исключительно напоказ. Фарахи встал, склонил голову и с подобающей торжественностью позволил накинуть мантию ему на плечи.

Монахи и священники заняли свои места, а Фарахи вернулся на трон, чтобы понаблюдать за безмолвной, глазеющей толпой.

Судя по выражениям лиц гостей, они понятия не имели, что думать. Ни один король еще не удостаивался привилегии носить эту мантию. Она всегда символизировала связь с божественным и с миром духов – с разрушительной мощью самих богов. Правители Пью не общались со жрецами иначе, как для того, чтобы засвидетельствовать свое почтение и попросить о защите, ибо ни один человек не смел искушать богов, претендуя на влияние за пределами царства людей. Многие сочли бы, что это высшая степень гордыни и что поступать так – значит навлечь беду.

– Король благодарит вас за присутствие. – Голос глашатая был хорошо отлаженным, а осанка твердой. – Он пригласил вас к себе по двум знаменательным причинам. Во-первых, получить копию новых законов, которые коснутся всех островов. И во-вторых – провести важное голосование. – Засим он поклонился и с простертой рукой отошел.

Фарахи, не вставая с трона, ждал. Он увидел, как присутствующие королевские особы ощетинились при слове «законы».

– Вам известно, – сказал он наконец, понизив голос настолько, чтобы публика напрягалась, пытаясь расслышать, – что пиратские набеги стали такими же многочисленными, как дождевые капли, равно на суше и на море.

Теперь многие в толпе заерзали. «Пиратские набеги» сделались практически синонимом для «аристократов, исподтишка воюющих с соседями», в то время как великие цари враждовали друг с другом и не вмешивались.

– Торговля между островами страдает, – продолжил Фарахи. – Что еще более важно, страдает торговля с нашими соседями на материке. Нельзя допустить, чтобы это продолжалось. Поэтому я разработал несколько морских законов, чтобы привести наши воды в порядок.

Он подал знак Глашатаю, и вошли тридцать слуг со стопками свитков, которые принялись раздавать присутствующим. Фарахи подождал, пока все получат свои экземпляры, зная, что они сочтут все это бессмыслицей и никто все равно не думал подчиняться. Он вообразил себя камнем, торчащим из волн, и полюбопытствовал, какая из них обрушится первой.

– При всем уважении. – Тама из Кеалы – кузен царя Мол-топи и влиятельный оранг-кайя с Восточных островов – поднялся. Когда он заговорил, то больше смотрел на собравшихся, чем на Фарахи. – Мы не твои вассалы. Нас защищает флот Халина. И хотя мы ценим твою заботу о торговле и мире, мы не подчиняемся твоим законам.

Это было, естественно, правдой. Почти каждый остров имел свою систему законов, свое правительство и своих союзников. Ни один из островов никогда официально не присягал на верность Алаку. На протяжении ста лет все признавали их господство и неформально подчинялись им, но имелись исключения. Фарахи даже глазом не моргнул.

– Очень жаль, что царь Мол-топи не смог присутствовать. Методы управления его островом, а равно и твоим, меня не касаются.

Губы Тамы изогнулись в лукавой улыбке, и снова он обратился скорее ко двору, чем к Фарахи:

– О, я уверен, что он глубоко сожалеет о своем отсутствии, великий король. Но могу я спросить: если ты не намерен применять свои законы к его острову, зачем ему об этом сожалеть?

Многие в толпе захихикали. Фарахи ждал еще долго после того, как смешки смолкли.

– Законы перед тобой – это морские законы, Тама, и теперь они будут применяться к каждому морю, носящему мое имя. Халин окружен этими морями, как и Восточные острова. Но не бойся, тебе не нужно читать весь документ целиком, эти законы довольно просты. – Фарахи наконец повысил голос. – Пиратство отныне карается смертью. Предоставление укрытия пиратам отныне карается смертью. Сознательное приобретение припасов или товаров у пиратов отныне карается смертью. – Гости уже роптали, поднимаясь, но Фарахи продолжал говорить: – Каждый купец, каждый город и каждый царь, которые используют море Алаку, отныне будут платить морской налог, дабы помогать исполнению этих законов.

Даже союзники Фарахи побагровели, а оранг-кайя и мелкие вельможи обоих полов переглядывались с недоумением или обидой. Лицо Тамы исказилось.

– Возможно, нам следует освободить семью Алаку от такой ответственности. – Никто не осмелился согласно воскликнуть, но в ответ раздались робкие возражения. – Я полагаю, мой кузен будет охотно защищать наши моря без какого-либо «налога» на своих соседей. Но спасибо за предложение, великий король.

Теперь Фарахи улыбнулся, увидев, как озадачился его недруг, и подал знак глашатаю. Тот махнул рукой в сторону дальнего входа в зал.

Вошел Эка в одежде священника, которая, вынужден был признать Фарахи, шла ему лучше всего. На вытянутом в руках большом серебряном подносе он держал гниющую, обглоданную, отрубленную голову короля Трунга.

Он ступал так плавно и спокойно, что Фарахи напомнил себе: этот парень вообще-то мастер чинга. В длинном, свисающем до пола одеянии он скорее плыл, чем шел, паря по проходу, пока не поднялся на возвышение, где поставил поднос на один из нескольких круглых столиков.

Толпа вытаращилась, и в наступившей тишине Фарахи заговорил с едва сдерживаемым презрением в голосе:

– С прискорбием уведомляю вас, что король Трунг не в состоянии ничего защитить, поскольку король Трунг мертв.

Тама опешил вместе со всеми остальными, глазеющими на этот жуткий предмет в несомненной попытке понять, не обманывает ли их зрение. Улыбка Фарахи исчезла.

– Наследный принц Трунг тоже мертв. И принц Тури. И принц Рата. – Он помолчал и приподнял брови: – Увы и ах, можно плыть много дней в любую сторону и не найти никого, кто носил бы фамилию Трунг. Похоже, не осталось даже женщин.

Тама моргал, вперив глаза в голову Трунга, его лицо покрылось испариной, а толпа следила за ним, словно надеясь, что зрение обманывает его и на самом деле это не его союзник, а какой-то фокус.

– Ты напал на мирный город? – прошептал он, затем повысил голос: – Ты истребил женщин и детей? В последние несколько дней?

Фарахи ощетинился.

– Я не сказал, что убил их я. Но никакие законы не помешали бы мне это сделать, не так ли? Как бы то ни было, все вы видели, что боевой флот Шри-Кона не покидал своего порта и не участвовал ни в каких сражениях.

Фарахи позаботился об этом. Каждый из присутствующих был приглашен прибыть в королевский порт, где в настоящее время размещался весь флот Шри-Кона – в целости и полной сохранности, без малейших повреждений.

Небывалое и жестокое зрелище отрубленной головы продолжало делать свое дело, и придворные чиновники вытирали пот и глядели на выходы, не иначе всё более обеспокоенные, чем все это закончится. Трунг был вторым по могуществу человеком на островах. Родословная его семьи была такой же древней, как и Пью.

– Все мы знаем, что Трунга отличали нездоровые пристрастия, – пожал плечами Фарахи. – Он обожал насилие и пренебрегал Путем. Храм Халина разрушается и коррумпирован. Если люди мирятся с таким поведением своего короля, то, несомненно, навлекают на себя катастрофу. Мы должны быть мудрее, друзья мои. Мы должны быть благочестивыми и культурными. Мы должны подчиняться законам.

Тама остался стоять.

– Если ты его не убивал, – сказал он без тени веры, – то как именно у тебя оказалась его голова? Она упала с неба, государь?

Фарахи вздохнул, как будто в раскаянии.

– Мне стыдно признаваться. Но все вы знаете, что мы с королем Трунгом не ладили. Я открыто признаю, что однажды, в минуту глубокой безысходности, прошептал в темноту и попросил у духов голову Трунга. Поймите, я не подразумевал это буквально, и поразмыслив, тотчас пожалел об этом. Но слова имеют силу, о да, и намерения тоже. Однажды, когда я завтракал и играл с моими детьми, она и появилась. Я чувствую себя виноватым. Я уже приступил к искуплению, как требуют священники.

На протяжении этой речи Тана глядел со все большим отвращением. Он окинул взглядом гостей и, шумно выдохнув, брызнул слюной:

– Ты попросил духов? Так это духи принесли тебе голову царя? Ты хочешь, чтоб мы поверили…

– Да. – Голос Фарахи прозвучал коротко и резко, и воцарилась тишина. – И духи оставили Халин в огне, Тама, о чем, я полагаю, ты очень скоро услышишь. Поговори с выжившими. Поговори с гвардейцами. Они тебе расскажут, что увидели. Кое-кто уже принес мне весточку из флота Халина. Адмиралы тоже стремятся искупить свои прежние поступки, свой беспредел. Они желают мира со Шри-Коном от имени любой новой семьи, которая будет выбрана, чтобы править Халином. Конечно, я согласился. По-видимому, также опустела халинская казна, так что я предложил содержать халинский флот и платить его матросам. И продолжу делать это до тех пор, пока не будет наведен порядок.

Услышав это, даже кузен царя Мол-топи онемел. Солгав о чем-то подобном, Фарахи повел бы себя как дурак, а что бы ни думали о нем люди в этом зале, они не считали его дураком. Следовательно, они сочтут это правдой.

То, что Фарахи мог позволить себе такую выходку, само по себе вселяло страх. То, что это было согласовано и уже сделано – что Алаку теперь могли приказать второму по величине боевому флоту на островах по меньшей мере бездействовать, а вероятно, даже сражаться за них, делало Шри-Кон неуязвимым.

А теперь смертельный удар.

Фарахи посмотрел в глаза одному из немногих оставшихся у него публичных врагов.

– Я также известил нашего великого партнера, Капуле из Нонг-Минг-Тонга, что никакие пираты больше не будут мешать его судам с зерном в моих морях. Чтобы успокоить его, я пообещал гарантировать все его поставки из моей казны. Посему он больше не будет торговать рисом с другими островами. Но не бойтесь, вы сможете закупать его при посредстве Шри-Кона, и я позабочусь, чтобы мои торговцы были честными. Конечно, я возьму скромную пошлину, но едва пиратству придет конец, вы увидите, что цены будут снижаться.

При этом заявлении двор больше не роптал и не жаловался, поскольку это не было обычной политикой. Если то, что сказал Фарахи, было правдой, то исчез главный источник конфликтов и возможностей на морях. Фарахи пригрозил смертью всякому, кто продолжит заниматься прибрежным пиратством, этим отличным источником островных доходов. Он заставил каждый остров зависеть от него в снабжении продовольствием, в котором они ежегодно нуждались, и он убил своего злейшего врага, и все это – за один день.

Фарахи решил, что пришло время уходить. Слова короля должны внушать жестокость, а не утомлять. Он встал, и по этому сигналу глашатай улыбнулся толпе и прочистил горло.

– Король благодарит вас всех за прибытие, друзья и союзники. Он приготовил пир в вашу честь. Он надеется увидеть вас и всех других членов царских семей на собраниях двора, которые в ближайшие несколько лет будут происходить чаще.

Фарахи уже сошел с помоста. Он улыбнулся при мысли о финальном блюде на пиру – головах очень своеобразного типа рыб, который встречается только близ Халина.

– Ты сказал, что будет голосование! – крикнул Тама, возможно, с чуть меньшим пылом в голосе, но не с меньшей ненавистью. – Я должен немедленно вернуться к своей семье, так в чем дело?

Фарахи остановился, повернулся, стукнув металлическими подошвами, и вежливо улыбнулся.

– Я даю тебе ответственное задание, господин. Пожалуйста, проведи обсуждение с моего благословения. Ты должен решить, устроим ли мы следующую встречу при дворе в день Матохи или в какое-либо другое время месяца в будущем. Что бы ты ни выбрал, это будет приемлемо, но, пожалуйста, учитывай удобство каждого.

С этими словами он подал знак принести первое блюдо и покинул зал, уже поглощенный думами о будущем и положившись на то, что молчаливый Эка предугадает какие угодно угрозы. Бывший монах уже начал нанимать людей для собственной шпионской сети – пиратов, которым скоро понадобится сменить работенку. Он обладал коварным умом и без зазрения совести марал собственные руки. Фарахи не мог быть более доволен.

Следом он разберется с правящей семьей Мол-топи – возможно, окружив ее порты и потопив несколько судов, чтобы преподать урок. Затем нужно будет усмирить несколько самых вероломных из его собственных вельмож, так как он был уверен, что как минимум господин Санхэра активно настроен против него и является третьим «царем» в так называемом «Троецарствии».

Однако он мало чего боялся, по крайней мере в краткосрочной перспективе. «Война» между островами завершилась, не успев начаться. Весть о смерти Трунга распространится как пожар, и хотя никто не будет знать, что именно произошло, будут предполагать, что это сделал Фарахи. Его будут ненавидеть сильнее, чем когда-либо доселе, но он давно уже понял, что не сможет преодолеть недовольство при помощи разума или примерного руководства, поэтому он будет править посредством суровых законов и страха.

Вскоре, дабы скрепить свою сделку с Капуле, он примет от него «подопечную», что ожидалось в таком важном соглашении. Он возьмет маленькую и ничего не значащую дочь, чтобы продемонстрировать свое доверие – возможно, девочку возраста Кейла. Он попросит Кикай взять ответственность за нее, потому что его сестра не имела детей и, возможно, это поможет смягчить ее характер.

Фарахи обнаружил, что не может даже смотреть на Кейла, не думая о Хали. Порой один-единственный взгляд вновь разжигал угасающую любовь, которая еще боролась за жизнь в его груди. К сожалению, он не мог позволить себе привязанность. Он дал мальчику братьев, а теперь даст ему подружку и тетю, а позднее и лучших учителей в мире. Он знал, что это не замена отцовской любви, и это несправедливо, но такова жизнь.

Он знал, что сейчас должен действовать быстро и сосредоточенно и обратить свое внимание на Юг. Рока попросил выслать припасы весной, и выбор момента будет трудным. Ему придется заблаговременно добиться от Капуле крупных поставок, а после действовать с максимальной секретностью, возможно, позволив Квалу возглавить флотилию с минимальными экипажами и заставить их поклясться хранить всё в тайне. А Эка позаботится о том, чтобы они не слишком-то болтали.

Фарахи, насколько мог, следовал за нитями своей авантюры на Юг, проходя по своим залам, а безмолвный Эка плыл рядом с ним. Существовало много вариантов катастрофы, включая штормы, предательство, даже провал Роки еще до того, как прибудут корабли Фарахи.

А далеко за этими пределами и перекрывая всё остальное, простирались деспотичные щупальца Наранской империи, неудержимо оплетающие всё и тяжелые, будто железные цепи, не далее чем через пятнадцать лет. Нужно еще так много сделать. Только могущественный народ, объединенный и готовый, мог противостоять империи.

Но все же Фарахи попытается. И, по крайней мере, теперь он не один.

Он задумался, где сейчас Рока и чем занимается. Образ нитей этого человека возник перед ним, устрашающий и блистательный, как море, сияющее в рассветных лучах.

Нет, Фарахи не одинок. Невероятно, но вопреки всем многочисленным нитям предательства и гибели, теперь у него есть Рока. И за то время, что у него есть, за полтора десятка или больше лет до катастрофы, Фарахи установит контроль над своими мятежными островами, а затем встанет между двумя нитями и попытается уравновесить одну с другой. Да, Хали мертва и величайшая надежда на светлое будущее исчезла – но если план Фарахи осуществится, возможно, его народ сумеет выжить.

ГЛАВА 66

С корметского берега Рока увидел, как упал в объятия своих дочерей Алтан. Когда вернувшийся с полуострова фермер увидел их со своей лодки, его лицо мгновенно стало мокрым от слез. Рока оставил их наедине, но позже его верный слуга пришел к нему и Эгилю в зал Фольвара.

– Все идет по плану, – сказал Алтан с глазу на глаз, – хотя фермеры опасаются того, что произойдет, когда настанет жатва. – Он покачал головой и пожал плечами. – Нам надо использовать больше Севера под пахотные земли, шаман. Большая часть Орхуса расположена на доброй, жирной почве, как и некоторые другие города и поселки. Границы провели горожане, которые в этом ничего не смыслили.

Рока кивнул, так как уже думал о том же.

– Тогда мы их передвинем. И еще – мы разделим реку Брэй. Наверняка удастся сделать две, может быть, даже три рукава. Это поможет с орошением и некоторыми другими заботами.

Он ухмыльнулся, когда и фермер, и скальд разинули рты.

– Теперь возможно всё. – Рока смотрел на огонь в очаге, его глаза и разум были устремлены далеко, пока он работал в своей Роще. – То, что мы должны сделать, займет много лет. Может быть, даже целое новое поколение людей пепла, которые знают мореходство, чтение и письмо и воюют как солдаты. Мы проложим трубы под землей, – почти зашептал он, – обширные сооружения, достигающие каждого дома, чтобы мы могли перемещать воду дальше на Юг, не давая ей замерзать, и сбрасывать отходы в один из речных рукавов. Мы будем охотиться на китов дальше в море. Мы построим более совершенные и теплые дома с чистыми постелями и научим наш народ, как беречь зубы, очищать воду и готовить еду.

Мужчины озадаченно молчали, пока Среднеземец не нахмурился:

– Что такое «трубы»?

Рока засмеялся.

– Неважно. Не всё сразу. Мы обустроим это место по-новому, братики, даже пока будем готовиться к отплытию в новые земли. Вот увидите.

И он не шутил. Алверель изменил всё. Скорость прогресса теперь совпадала с тем, как быстро люди могли строить, снабжать и сообщать о своих подвижках, и уже целые семьи прибывали со всего Аскома на работу. Такие проблемы только радовали, но вот логистика была сущим кошмаром.

Корабелам Роки требовалось больше древесины, причем разных видов. Он отправил мужчин в маленький, но зато близкий Западный лес нарубить столько деревьев, сколько потребуется, зная, что ему придется заплатить местным вождям. Корметским строителям нужны были гвозди для кораблей, закромов и дополнительных жилищ для всех новых матрон. Им нужно было больше инструментов, больше еды, больше воды, больше парусины – всего на свете.

Каждую ночь Рока становился на берегу и брал необходимое из своей Рощи, но все равно этого было недостаточно. Он отправлял запросы Дале о поставках из Орхуса и по всему Аскому, и их количество поражало умы его посыльных-арбников – полной властью руководить ими его наделила Дала. Некоторые переспрашивали или просили разъяснений, и Рока терпеливо повторял свои слова. Он платил серебром, шкурами или мехами, древесиной и камнями, железом и оловом – и все это давала его Роща. Он справлялся, но едва-едва.

В непрестанном труде прошел сезон.

Рока набрал тысячи людей, многие из которых пришли со своими вождями, другие – сами по себе или вместе с семьями на телегах, нагруженных пожитками. Он принялся перемещать близлежащие городки и поселки, несмотря на вызванные этим гнев и замешательство.

Дала прислала ему жрицу, чтобы помогать взаимодействовать с матронами – женщину по имени Амира, по ее словам, достойную доверия, и пока что казалось, так оно и есть. С какой бы безумной просьбой он к ней ни обращался, жрица обещала, что убедит Первых Матерей и проинформирует Орден.

Сама же новая матриарх была занята в Орхусе. Для каждого из немыслимых изменений, задуманных Рокой, ей придется успокаивать богатых матрон и жриц и уговаривать их расстаться с припасами или поменять свои торговые маршруты и привычки, дабы поддержать «мечту о рае». Они с Рокой обменивались сообщениями почти ежедневно, и теперь он слышал ее голос даже в написанных ею словах. Когда он сказал ей, что народу пепла понадобится больше сыновей и дочерей, чтобы противостоять большому миру, ее ответ был поразительным.

«Я приказываю каждой Гальдрийской дочери рангом ниже Верховной Жрицы взять себе пару, шаман, и учреждаю новые праздники плодородия. Если сможешь накормить нас, я подчеркну обязанность каждой матроны рожать детей. Пожалуйста, сообщи своим людям».

Он громко рассмеялся, когда прочел это, решив, что она такая же полоумная, как и он, и в самом деле достойный союзник. Он ожидал, что эти меры спровоцируют бунт, но уже вскоре женщины Ордена приехали в разрастающийся Кормет, чтобы выбрать себе дома и спутников и стать кем-то вроде матрон – какими уже начали становиться женщины из Пью.

Дала также предложила помилование многим изгоям и бунтарям, включая, само собой, Айдэна из Хусавика и всех сообщников Роки. Она разрешила «ночным людям» из Орхуса подобно всем другим мужчинам работать днем и носить оружие, дабы отстаивать свою правоту. Она даже «поощрила» жриц старшего возраста брать их в сожители.

Конечно, не обошлось без проблем. По мере того как Южане, Среднеземцы и Северяне смешивались, напряженность росла, и дуэли с потасовками случались регулярно. Вожди, потерявшие половину или больше своих дружинников, начали задаваться вопросом, остаются ли они вообще вождями и значат ли еще что-то прежние территории. Южные городки были заброшены. Повальное воровство вынуждало Року стеречь припасы и привлекать к этому людей, от которых могло быть больше пользы. Строители на Севере не были мастерами своего дела, и Фольвар докладывал о постоянных травмах во время перемещений и перестроек, часто по вине неопытных салаг.

Китобои Роки и Северные рыбаки прибегали ко всяческим ухищрениям, дабы прокормить столько новых ртов, и все равно еды никогда не хватало. Скот забивали быстрее, чем удавалось поддерживать его численность, и Рока старался не думать о том, что произойдет, если корабли Фарахи весной не прибудут.

Никто из соратников Роки не покинул его, за исключением Алтана, который вернулся на свою ферму вместе с дочерьми, и Бирмуна, который возвратился в Орхус. Хотя Рока отпускал Эгиля, тот остался, поселившись в одном корметском доме вместе с Иваром и Джучи, которая вскоре родила двойню.

Айдэн отослал многих из своих людей домой в Хусавик, но сам остался с Рокой, постоянно держа в руке рунный меч, готовый к насилию. Тахар обрел себе пару из Пью, дом и заслуженный отдых. Эшен привез свою матрону из Хусавика, но в остальном оставался бдительной тенью Роки.

Сам Рока оставался вечно занятым. Верхом на Суле он разъезжал вдоль и поперек Аскома, стремясь улучшить соляные и железные рудники, лесозаготовки, а также многочисленные кузницы и ткацкие мануфактуры в Орхусе. Он выбрал место для усовершенствования реки и пахотных угодий, участки для посадки новых деревьев и надеялся однажды отправиться в степи, чтобы найти союзников среди конных племен, а может, даже и на крайнем Юге.

Аскоми пережили осень, а затем зиму без урожая с Плодородного Кольца. Они забивали скот, растягивали посевы из Среднеземья до предела и больше, чем когда-либо, полагались на рыбную ловлю. Они выжили.

Рока считал каждый день. Он отмечал месяцы по убывающей луне, как принято в Пью, и пытался выбросить из головы боязливую мысль, что все закончится крахом, если один иноземный король подведет. Огромные пустые закрома стояли наготове в Кормете, и вскоре они станут либо символом великого грядущего изобилия, либо скорбным, никчемным ориентиром – свидетельством разбитой надежды и началом новой войны за зерно.

Рока вернулся в Кормет за день до весны.

Больше, чем когда-либо, к нему относились будто к пророку или полубогу, и с пугливой почтительностью его сторонилось большинство, кроме собственных вассалов. Его стена стала религиозным артефактом, привлекающим паломников из Орхуса и далее до самого Юга; путники приходили, дабы оставить возле нее безделушки, нацарапать руны на камне или попросить подачек у богов. Рока лишь сожалел о земле, которую тем самым сделал бесполезной.

Каждый день он помогал строителям или корабелам, а по утрам становился на пляже и смотрел на горизонт, но глаза обманывали его каждым отблеском света или каплей океанских брызг, так что он вновь погружался в работу.

Запасы продовольствия с каждым днем таяли. Если Фарахи потерпит неудачу или предаст, никакие уговоры или посулы не сдержат безумия, которое настанет вместе с голодом. Даже Дала не сумеет помешать матронам и великим вождям сделать то, что придется, чтобы прокормить своих детей и самих себя. Война будет неизбежна, и она зальет детей пепла кровью.

Весна шла своим чередом. В почву вернулось тепло, а с Севера прилетели стаи птиц, орущих на рыбаков и спаривающихся на побережье. Рока теперь плавал вместе с китобоями, пытаясь помогать им искать новые источники промысла. Они отплывали всё дальше и дальше, всё больше рисковали и теряли всё больше людей. Вскоре он заставил себя задуматься о том, что делать без Фарахи – смогут ли они охотиться на конские табуны в степях, но ведь это будет означать войну и смерть для живущих там племен… Взамен он выбрал своего рода веру и стал ждать.

Он работал сутки напролет – в дневное время плавал с китобоями, а по ночам строил в одиночку дома. Раз в неделю он падал на свою меховую постель в зале Фольвара, чтобы дать отдых телу. Но и тогда он работал в своей Роще – или, во всяком случае, пытался.

В один из последних дней весны Рока резко проснулся от быстрых шагов и панических криков юнца. Он лишь смутно запомнил ночной кошмар, в котором умирал от голода на пустынном острове.

– Шаман! – В зал, запыхавшись, ворвался Фольвар. Он выглядел перепуганным. – Шаман. В море. Боевые корабли. Идем скорей.

Рока прогнал сон и бросился вслед за союзником, испытывая лишь затяжное чувство страха. Он бежал рядом с Фольваром к берегу, опасаясь какого-то глубинного, ужасного предательства – какого-то непредвиденного маневра, который разрушит его тщательно продуманную стратегию и положит конец всей игре. Но он не мог понять смысл.

Что получил бы Фарахи от агрессии против Аскома? Он просто решил уничтожить зарождающуюся угрозу? А может, это какой-то другой островной царь, который выведал их секрет? Испытав нечто вроде паники, Рока подумал: Возможно, это Кикай.

Он прошлепал на мелководье и, прищурившись, посмотрел на море. При свете его глаза были не так остры, как у Фольвара, но вскоре он увидел сине-серебристые флаги Алаку и огромные паруса, изгибающиеся на ветру. Они сгрудились вместе, и по мере их приближения Рока различал все больше и больше.

Он чуть не поперхнулся, когда рассмотрел их более отчетливо и осознал правду. Он положил руку на плечо Фольвара.

– Это не боевые корабли, – сказал он, зная, что парень решил так из-за их габаритов. Рока почувствовал, как на его лице появляется улыбка, и не воспротивился ей. – В новом мире, братик, это грузовозы.

Он ждал и наблюдал за скоплением судов, и тут один из кораблей отделился и поплыл к побережью, спустив на воду еще одно плавсредство, поменьше.

Нетерпеливый, но с бесстрастным лицом Рока смотрел на стоящего у руля безбородого юношу с квадратным подбородком.

– Лоа, сударь. – Капитан Квал во второй раз ступил на темный песок Аскома. Несколько гребцов позади него с плохо скрываемым изумлением взирали на берег и туземцев. Квал держал в руке свиток и размахивал им, пока говорил.

– Тут записано все содержимое на борту моих пятидесяти кораблей. Помимо большого количества риса и соленой свинины, есть семена пшеницы, фенхель, горчица… – Он равнодушно повел плечами. – Я ничего не смыслю в земледелии, сударь, но человек Фарахи сказал, что тут набор культур, которые могут выжить в холодном климате, и предоставил подробности. Я также привез королевского архитектора и его людей. Мой господин сказал, что им предстоит служить тебе до следующей весны, когда мы вернемся с новыми припасами. Меня предупредили, что ты, возможно, сумеешь снабдить нас небольшим количеством серебра и железа. Но король говорит, что в этом году будет достаточно всего того, что вы сможете дать, хотя мне также понадобится пресная вода. В следующем году мы будем ожидать больше товаров и содействия в войне, если он призовет, но мой господин сказал, я цитирую: «Это вряд ли понадобится».

Рока всмотрелся в почти равнодушное лицо человека, который только что принес целому народу избавление и надежду на жизнь. Он взял свиток и мгновение изучал его, затем рассмеялся, шагнул вперед и сграбастал удивленного капитана, оторвав от земли. Квал наконец ухмыльнулся и тоже обнял его.

– От тебя разит ромом, – сказал Рока, уткнувшись лицом в его плечо и не удержавшись от улыбки во все зубы.

Квал фыркнул.

– Я морпех, сударь. От нас от всех ромом разит.

Рока со смехом поставил его на ноги и, не находя слов, посмотрел на грузовую флотилию. Он попытался и не смог представить себе усилия, цену, абсолютную невозможность того, что сделал Фарахи.

– Полагаю, я могу передать моему господину, что ты принимаешь его товары и дружбу? – Квал приподнял бровь, как будто существовала возможность отказа.

Рока поклонился так низко, как только позволила гордость.

– Можешь передать своему господину, что он обрел вечного союзника. Заверь его, что мы сделаем Алаку еще более знаменитыми благодаря серебру. И пусть его враги трепещут от страха.

Квал вежливо улыбнулся и повернулся к своей шлюпке.

– Мы начнем разгрузку, сударь. Но у меня маленький экипаж. Большую часть работы придется выполнить твоим людям.

Рока рассеянно кивнул, испытывая столь огромное облегчение, что едва удерживался на ногах. Его руки задрожали, и вместе с этим ощущением он почувствовал, как его брат угасает, словно готовясь к долгой спячке подобно растениям и животным, возможно, зная, что в нем больше нет нужды. Рока счел это мудрым, ведь у него теперь был другой брат, брат по разуму за морем. Фарахи сдержал обещание.

Люди пепла наконец-то обретут время и поддержку. Они обустроят свои мерзлые земли по-новому, а Рока найдет способы остановить болезни и хвори, которые распространялись среди них и их новых союзников. Он забудет прошлое и застарелую ненависть, которую питали комната рун и наследие Вишан. Однажды он расскажет своему народу всю историю, но это может подождать. Фарахи сдержал обещание.

Аскоми с островитянами будут мирно работать вместе и готовиться к будущему, которое узрел Фарахи. Если он прав, это будет непросто. Их судьбы и перспективы сплетутся так же, как, вполне вероятно, были сплетены с того дня, когда пришел Просветленный. Но прошлое не обязано определять будущее. Однажды народы Фарахи и Роки вместе взглянут в лицо большому миру и сохранят наследие своих предков.

Он посмотрел на птиц, кружащих над кораблями с островов – тех самых птиц, которые когда-то привели изгнанника на Север – и улыбнулся. С возвращением, сметливые собратья, подумал Рока, с возвращением.

ГЛАВА 67

ХОЛОДНАЯ, ТЕМНАЯ МЕСТНОСТЬ.

15 ЛЕТ СПУСТЯ. НАСТОЯЩЕЕ

Кейл проснулся от потрескивания очага и низкого, звучного напева. Над собой он увидел резные балки, поддерживающие деревянную крышу из окрашенного дерева. Доски, что служили стенами, украшало множество рисунков животных, незнакомых и престранных, но все они были выполнены с невероятной искусностью и детальностью. На многочисленных полках стояли деревянные фигурки – тоже реальные или фантастические звери, такие затейливые и совершенные, что казались живыми.

– Спящий пробудился.

Кейл заморгал и резко приподнялся на локтях. Он лежал на кровати вдвое больше него самого, накрытый чем-то, похожим на густой темный мех. В голове мучительно пульсировала боль, и он увидел, что его обнаженный торс кое-где забинтован тканью. Яркоглазый великан сидел у огня и помешивал какое-то варево в железном котелке.

– Я смазал твои раны мазью и перевязал их. А еще дал тебе настойку, чтобы облегчить боль. – Он указал на котелок: – Тут в основном крольчатина с картошкой. Но теперь у меня много специй из Пью, и я попытался приготовить что-нибудь, знакомое на вкус принцу Алаку. Если, конечно, ты голоден.

Осознав, что великан произнес его собственную фамилию, Кейл моргнул.

– Ты знаешь, кто я такой?

При этих словах великан вздрогнул и пролил немного бульона. Он всматривался, пока его глаза не стали водянистыми.

– Ты говоришь. Я… мне показалось, я слышал тебя, но не был уверен. Я не думал, что ты мертв, но… ты говоришь. Да, я знаю, кто ты такой.

Реакция этого человека или существа показалась Кейлу странной, но, застрявший в куда более странной реальности своего окружения, он не обратил на это особого внимания.

– Где я? И кто ты такой?

Великан помешал в котелке и вздохнул.

– Это трудные для понимания вопросы. Меня зовут Рока. – Он прищурился и оглядел дом. – Когда-то я считал это место фантазией ребенка, невинной грезой, приютившей беспокойный детский ум. Но это нечто большее. Как и в другом известном тебе мире, тут действуют правила, которые мне толком не понятны. Как ты сюда попал, даже как я создал это место, я не знаю.

Он налил полный ковш супа в деревянную миску и поставил ее на стол возле кровати.

– Ешь, – сказал гигант, но не стал пододвигать емкость ближе.

Кейлу пришлось подняться, чтобы взять миску. Застонав, он стянул с себя меха и уверенно поставил ноги на пол. Он решил, что, верно, до сих пор спит, или лежит без сознания, или в наваждении, хотя и не помнил, чтобы это когда-либо происходило так отчетливо. Это был престранный сон. Зрение Кейла затуманилось, но стоял он достаточно прочно, раскинув руки, чтобы удержать равновесие.

«Рока» следил за ним и довольно кивал, но так и не предпринял попыток помочь.

Кейл рассудил, что принятие воображаемой пищи не более необычно, чем все остальное в этом сне, поэтому он сел за крепкий стол и поднес ложку ненастоящей еды к губам.

Он понял, что умирает с голоду. Он склонился над миской и начал хлебать, как если бы снова был во флоте, обжигая себе рот, но не замечая этого. Хозяин дома молча наблюдал, и мир Кейла свелся к жеванию и наполнению желудка. Наконец, опустошив миску, он перевел дух и откинулся на спинку стула.

– Почти что кокосовый суп, – сказал он удивленно, и странное существо из его сна улыбнулось. Кейл поймал себя на том, что таращится в его безобразное лицо – разительно контрастирующее с красотой этого небольшого, но уютного жилища.

– Так диковинно, – сказал он.

– Что именно, принц?

– Что я мог вообразить такого устрашающего парня, как ты, и все это место в деталях. Вообще никаких воспоминаний. И все же я надеюсь, что скоро проснусь в моей постели во дворце.

«Рока» прищурил глаза, и они сверкнули в свете огня. Его ухмылка угасла, и хотя Кейл знал, что фактически попросту говорит сам с собой, он немного смутился своим выбором слов.

– Возможно, ты не прочь размять ноги и осмотреться?

Кейл расправил плечи, затем вежливо кивнул. Они вместе встали, и на мгновение Кейл покачнулся, но устоял на ногах. Верзила следил за ним, но кидаться на помощь не стал. Вместо этого он подошел к двери и открыл ее, слегка поморщившись от скрипа одной из петель.

– Идем, островной принц. Посмотри, что еще выдумал твой спящий разум.

Благодарно кивнув, Кейл прошел через приоткрытую дверь и ступил на сочную зеленую траву. Воздух поразил его – прохладный и сухой, как в дворцовом погребе, а густой туман клубился над изобилием красочных и многообразных растений. Многоуровневый дом огибали грядки овощей, разделенные и помеченные деревянными кольями. Позади них кольцами росли огромные чужеземные деревья вперемешку с пальмами и, возможно, манго и смоквой, да так густо, что закрывали обзор. Их кроны уходили ввысь, в туман, и Кейл не мог видеть неба, за исключением, возможно, нескольких ярких точек звезд.

Он посмотрел на «Року», но тот закрыл глаза. И в этот миг с небес донеслось мелодичное пение. Кейл прислушался и понял, что это голоса монахов из Пью и, возможно, с Бато, дополненные низким, гортанным напевом и тихим бренчанием какого-то струнного инструмента. Эти медленные и печальные звуки умиротворяли. Они то нарастали, то замирали, и Кейл смотрел, как великан раскачивается им в такт, словно в экстазе, а после вновь открывает глаза.

– Сюда, юный Алаку. – Великан двинулся вперед, вдыхая воздух так, словно это место тоже было ему в новинку, и Кейл зачарованно последовал за ним.

Они зашагали по изысканному саду с кустами, цветами и фонтанами. Благоухающие красные, синие и фиолетовые цветы были высажены, словно указывая путь, вдоль дорожек из плоских, гладких камней, идеально подогнанных друг к другу.

– Это прекрасно, – прошептал Кейл, потому что так и было, и великан улыбнулся.

– Это для моей матери. А также дом, огород и многое другое. – Он указал на поляну, и глаза Кейла расширились. В центре стояла самая реалистичная, совершенная скульптура, которую он когда-либо видел. Изваянная из камня женщина словно выступала из сердцевины сада; одна ее рука была воздета к небесам, а другая прикрывала небольшой бугорок на животе, словно она была беременна. Различимы были даже морщинки на ее лице и тончайшие пряди длинных волос – каждый фрагмент камня был скруглен, или вырезан, или гравирован так, что она казалась почти живой.

– Ты, должно быть, очень сильно любил ее, – выдавил Кейл, потрясенный этим зрелищем. – Я никогда не знал свою маму. Она умерла, когда я был маленьким.

«Рока» взглянул на него, затем, будто смутившись, отвел взгляд. Он развернулся и повел Кейла по одной из многочисленных тропинок прочь от поляны, и какое-то время они шли молча. Ощущения Кейла немного напомнили то, что он почувствовал на Бато – своего рода безмятежное бегство от жизни, слишком совершенное, чтобы позволить вторгнуться в него простым заботам.

Внезапно гигант повернулся к нему и нахмурился.

– В этом месте я не обманываю. Я знал твою маму, Кейл. Я пытался спасти ее, но не сумел. Яд проник слишком глубоко. Мне очень жаль.

Транс, навеянный песней и садом, прервался. Кейл взглянул в странные глаза великана.

– Моя мама умерла от болезни. И что ты имеешь в виду, говоря, что пытался ее спасти?

Исполин выглядел сперва сбитым с толку, а после рассерженным.

– Уверяю тебя, она умерла от яда. Его подмешала ей в чай вторая жена твоего отца. Хали умерла вечером, под половинкой яркой луны, и это разбило твоему отцу сердце.

Кейл вытаращил глаза, не зная, что и думать. Однако, не видя смысла спорить со сновидением, проследовал дальше вдоль дорожки цветов, которые теперь стали желтыми и зелеными, как водяные лилии, придав отчетливое ощущение, будто он заходит в воду.

Наконец он обнаружил темную, тихую реку – и фыркнул от удивления, когда узнал в ней почти идеальную копию Куби возле дворца Шри-Кона. Он увидел тот же мост, и даже дамбу, или «ступени утопающих» – сооружение наподобие плотины, которое он однажды показал Амиту из Нарана, когда провожал старика во дворец. Качая головой, он рассматривал дамбу.

– Откуда она тут взялась? Наяву я считал ее скучной. Казалось бы, снам положено быть интереснее.

Рока встал рядом с ним.

– Это была практика, – тихо сказал он, затем перешел через мост на другое широкое поле с аккуратно подстриженной травой.

Не зная, что еще предпринять, Кейл последовал за ним, и стоило им пересечь реку, он увидел повсюду вокруг себя возникшие из тумана деревянные стойки с оружием и доспехами. Там были мечи, копья и секиры – иные с мужчину длиной – а также увесистые железные латы вроде тех, какие он видел в Наране, и все они были выполнены в сотне различных форм. Они лежали идеально ровными рядами, украшали подставки или были накинуты на деревянные подобия людей.

Кейл повернул голову, ощутив какое-то движение в тумане – но что бы там ни было, оно исчезло.

– Мы уже близко. – Гигант проследил за его взглядом. Что-то в его тоне изменилось и заставило Кейла насторожиться.

– К чему? – спросил он.

– Сам увидишь.

Теперь Кейл испытал тревогу – желание развернуться и убежать, и не видеть того, что хочет показать ему этот странный человек или существо. Он понимал, что это сон, однако знал и то, что даже сны могут быть опасными – ведь никто по-настоящему не застрахован от самого себя. Но все равно двинулся следом.

Они шли вдоль реки по тропе из круглых плоских камней, таких же, какими был вымощен сад. Берег вдоль мутной воды был застроен широкими каменными сооружениями, похожими на стенки трубы; когда Кейл посмотрел вниз, он увидел в бортах несколько отверстий, за которыми пряталось еще больше труб или, возможно, пещер. Великан заметил его интерес.

– Нет ничего важнее чистой проточной воды. – Он поглядел на эту самую воду и нахмурился. – Но лучше бы она была накрыта. В мире солнца тепло испаряет воду, и много ее пропадает зря.

Кейл кивнул, вконец обескураженный. И снова, разглядывая все вокруг, думая о странности этого места и этого Роки, он испытал чувство неправильности – как будто все это исходит не из его разума. Он попытался вспомнить, что делал перед сном, и не смог – но вдруг начал понимать, что не был во дворце, и уже долгое время. Он вспомнил, как был изгнан, как отправился в Нандзу, столицу Нарана, где узнал о Жу и подружился с Асной, Оско и Ли-йен…

О Боже, а что стало с Ли-йен? Он ощутил ее улыбку, ее ласковые мягкие руки, и услышал ее голос. Узнал ли об их любовной связи Император? И если да, то что бы он сделал?

В тумане опять что-то зашевелилось. Вначале Кейл принял их за бесформенные тени, но вскоре разглядел руки, плечи и затылки. Это были люди.

Казалось, туман слегка рассеялся, и продвигаясь вместе с Рокой вперед, Кейл увидел, как некоторые из этих людей копали лопатами землю, а другие толкали тележки или тачки, перемещали грунт или носили камни. Все эти камни были белыми, гладкими плитами, и вскоре Кейл увидел их ряды, аккуратно вкопанные в землю, совсем как в саду. Они были помечены символами.

– Это кладбище, – объяснил Рока.

И с этими словами туман, казалось, отступил еще дальше, и Кейл оказался перед целым полем из могил и деревянных кольев, широким, как внутренний двор во дворце.

Среди могил стояло еще больше мужчин и женщин. Некоторые обернулись посмотреть, как и другие, которые занимались копошением в земле. Они начали останавливаться или выходить вперед по двое и по трое.

Кейл смотрел на них – и, сколько бы ни моргал и ни тряс головой, начал видеть разбитые лица этих людей. У одних были странно изогнуты конечности. Другие, осознал он, имели открытые раны или покалеченные тела, и все были с бледными, застывшими лицами. Он увидел, что у некоторых закатились зрачки, а глаза были залиты кровью.

– Они мертвецы, – сказал гигант с холодным выражением. – Это страна мертвецов.

Кейл ощутил пот на лбу. Он отступил от Роки в поисках другой тропы, какого-нибудь пути к спасению, который увел бы его прочь от этих мерзостей.

– Вообще-то я был бы рад компаньону, который умеет говорить. – Рока последовал за ним обратно в туман. – Но ты не должен здесь задерживаться, Кейл. Из любви к твоему отцу и ради матери, которую я не смог спасти, я должен помочь тебе. Ты должен покинуть это место, принц. Ты должен вернуться в мир живых.

Этот голос последовал за ним дальше в туман, но Кейл продолжал бежать, хотя и не знал куда.

– Проснись, – прошептал он, чувствуя, как что-то сжимается в груди, заволакивая разум и чувства и вызывая дрожь на губах. Проснись, проснись, проснись и прекрати этот кошмар, проснись!

Он мчался в никуда. Он бежал прочь от реки, в еще более густую темноту, которая вела к факелам и огромной, широкой каменной пещере. Повсюду он обнаруживал еще больше ходячих трупов. Одни держали кирки и молоты и ползали по скале, как муравьи. Другие перекатывали огромные глыбы по срубленным деревьям с помощью тросов. Мертвецы оборачивались и глядели на него, и он удирал от них тоже.

Он бежал, пока не увидел вдали то, что ужаснуло его не меньше, чем покойники – почти идеальную копию дворца Шри-Кона. Тот казался огромным в его поле зрения, и вдоль его стен двигалось еще больше трупов, занятых покраской и строительством, обрезкой и озеленением. Это было словно какая-то гротескная пародия на его детство: слуги, приговоренные вечно исполнять свои обязанности в аду.

Золотистые глаза Роки снова отыскали его во мраке. Принц убегал, пока его снова не настиг туман, и вскоре всё, что он мог видеть, кроме звезд и травы – две золотистые щелочки, мерцающие в скудном свете. Он закричал.

Он заблудился и чувствовал беспомощность, воздев руки, словно пытаясь остановить роковой удар, которого так и не последовало. Он крепко зажмурился и сжег свои мысли.

Это сон, снова сказал он себе. Да, это кошмар, но и только. И вообще, я – ничто, как и все остальное – ничто, так почему смерть должна вызывать во мне страх?

Но в памяти Кейла всплыла некая цель, более важная, чем его собственная жизнь. Контролируй свои мысли. Ты – ничто, мы все – ничто, и есть только страдание и любовь.

Он медленно стал вспоминать Нонг-Минг-Тонг – как взмыл в небо над его побережьем и погрузился в темный омут, который поглотил всё, что Кейл имел и чем был, без малейшей заминки. Он оставил незавершенным великое дело. Нити энергии затвердели в его руках, как железные прутья, издеваясь над любой попыткой их вытянуть. Но вспомнив это, он не испытал никакой радости – из-за его провала многие умрут.

– Это не имеет значения, – сказал он себе, опускаясь на траву. – Все это бессмысленно.

Великан приблизился и зарычал, словно выражая презрение.

– Спроси у голодающего, бессмысленна ли еда.

Кейл захлопал глазами. Он обдумал эти слова. Да, голод является страданием и, следовательно, существует, и, безусловно, лучше его не испытывать. Но это все равно казалось пустым и неубедительным – недостаточным, чтобы оправдать мир таким, каков он есть.

Великан усмехнулся, словно прочел его мысли.

– Твоя жизнь принадлежит не только тебе, – прошипел он. – Ты в долгу перед мертвыми больше, чем кто-либо иной, принц рая. Ты произносишь слова, которые они тебе дали, ты живешь в условиях мира, созданного из тайны и хаоса их кровью и каторжным трудом. Ты принял их дары, и поэтому ты несешь бремя их деяний. Ложись и умри, если хочешь, но твой долг перейдет к твоим потомкам.

Кейл посмотрел в жуткие глаза великана, зная, что в какой-то мере сказанное им – правда.

– Я могу потерпеть фиаско, – прошептал он. – Я слишком много взвалил на себя. Тем, кто нуждаются во мне, и тем, кому я дал обещания, придется за это платить.

Лицо «Роки» снова исказилось.

– Успех – не твоя обязанность, парень. Успех зачастую – лишь везение, и думать иначе – дерзость. Твое бремя – лишь в том, чтобы стараться. Смело встречай свой путь, и будь что будет.

Кейл помотал головой.

– Ты не понимаешь, в чем трудность.

Приподняв брови, Рока рассмеялся.

– Все думают одинаково, и все правы. Однажды ты умрешь, и спасения нет. А пока твоя задача – прожить эту жизнь. Иди в обход, маленький Алаку. Иди рядом, иди поверху, разглядывай со всех сторон, пока напряжение не сломает твой дух, пока ты не перекуешь себя сто раз. Парень, большая часть тебя – сухостой, сожги его. А после воспрянь вновь и посмотри, что осталось под пеплом.

Пробуй, пока твои вены не истекут кровью и твой рассудок не утонет в безумии. Тогда ты умрешь с честью. Возможно, твои дети справятся лучше.

Кейл поежился от этих слов, таких резких, таких угнетающих. Он уставился на великана, чувствуя себя нагим перед несгибаемой волей. Он чувствовал, что его судят – и наверняка справедливо.

– Встань так, будто имеешь хоть немного достоинства, – прорычал гигант и наклонился, пока его глаза не впились в глаза Кейла: – Ты был рожден с великим именем, юный принц. Всю свою жизнь ты покоился у ног великанов. Теперь встань. Заслужи это имя. Живи.

– Если это не сновидение, – прошептал Кейл, – то откуда ты знаешь меня? Кто ты такой? Что ты такое?

– Просто мужчина, принц Алаку. – Рока улыбнулся, но совсем не успокаивающе. – Смотри на свои поступки, сын Фарахи, сын Хали. Отвага зовет, и только храбрые живут вечно. Теперь встань.

Кейлу показалось, что его подняли на ноги, но поднялся он самостоятельно. Само это действие придало ему сил, и хотя прошло всего несколько мгновений, он почти устыдился, что так долго проторчал на одном месте.

– Я не знаю, как уйти, – пожал он плечами, – я не знаю, куда идти.

Наконец верзила схватил Кейла за руку и повел его обратно на поле, в туман. Он посмотрел на небеса.

– Прекрасно знаешь. Ты спустился с неба. Возвращайся туда.

Кейл покачал головой.

– В той пустоте есть тени, какие-то темные ужасы, раздирающие плоть. Я не видел света нигде, кроме как здесь.

– Ты не слушал, – прорычал великан. – Мужчина терпит фиаско лишь в двух случаях. Он либо сдается, либо умирает. Умер ли ты?

– Нет. – Кейл поднял глаза и поежился, вспомнив о жаре и почти незримых существах, царапавших ему спину. Во всяком случае, я так не думаю, подумал он. – Я ничто, – прошептал он, – но важен мотив.

Детина хмыкнул.

– Да нассать на твою скромность. Ты жив, а все вокруг тебя мертвы. Заслужи эту жизнь или утрать ее, ибо многие здесь хотели бы занять твое место. Уходи быстрее. Я снова помогу тебе подняться, если ты упадешь, это моя клятва.

Засим Рока отошел в сторону и стал ждать, его необычайные глаза сияли во тьме, как маяки Пью.

Кейл не уловил в этих словах никакого обмана и устыдился вновь – за то, что судил этого мужчину по внешности, когда все его деяния были в помощь ему. Наконец он посмотрел на точечки света, виднеющиеся наверху, и вздохнул.

Он вообразил темный, пустой пляж и свой костер, затем сжег все мысли, кроме как о том, что ему надлежит сделать. Он не знал, сколько это продлилось, но наконец открыл глаза и потянулся к своему телу, пытаясь ощутить его. И внезапно осознал, куда идти.

Он с надеждой повернулся к своему странному собеседнику и улыбнулся, а затем вновь задался вопросом, почему тот здесь.

– Рока, ты тоже мертв?

Гигант моргнул, и его челюсть напряглась: похоже, он задумался.

– Возможно, часть меня – да. Я – тень человека, или он – тень меня. Это больше не важно.

Кейл кивнул, хотя ничего и не понял.

– Спасибо, Рока, за помощь мне. – Он не знал ни того, что еще сказать, ни что происходит, ни почему он здесь. Он посмотрел в почти звериные глаза своего спасителя и не увидел ни злобы, ни ненависти, ни обиды. Пожалуй, они были слишком суровы, чтобы когда-либо стать красивыми или даже добрыми. Но в них была властность – и возможно, подумал Кейл, даже с оттенком гордости.

Гигант слегка поклонился на манер Пью.

– Всего доброго, принц Алаку. Я надеюсь, мы еще встретимся. Но не слишком скоро.

Кейл поклонился в ответ, затем вытянул руки, обнаружив, что даже здесь, в этом чуждом месте, под пустотой, присутствует энергия. Я ничто, подумал он, я невесом, и небо, и туман, и существа на моем пути – ничто. Есть только то, что я обязан сделать.

Кейл вознесся вместе с пеплом своих мыслей, поднявшись над туманом и диковинной страной красоты и смерти, и полетел навстречу свету.

ГЛАВА 68

– Он очнулся! Ведите лекаря!

Кейл открыл глаза и увидел белые алебастровые плитки гостевой комнаты короля Капуле. Он ощутил запах ладана и привкус крови, а когда сел прямо, суставы и мышцы заныли.

– Спокойно, островняк. Ты был два дня в отключке.

У кровати Кейла расплывался силуэт стоявшего на коленях Оско. Видимо, он и помог ему сесть.

Фигуры, которые могли быть Асной и несколькими мезанитами в полной броне, стояли у дверей и окон комнаты, словно в ожидании опасности. Казалось, они обыскали вошедшего старика в мантии, проверив даже волосы лекаря, прежде чем его впустить.

Старик вытерпел досмотр молча. Склонившись над кроватью, он принюхался к дыханию Кейла, затем заглянул ему в рот, в глаза и в уши и потыкал в несколько разных мест, прежде чем с ним заговорить.

– Как твое имя? – задал он вопрос на довольно чудовищной версии островного наречия.

Кейл повращал глазами, с каждой секундой чувствуя себя все лучше. Он спустил ноги с кровати и мягко оттолкнул руки Оско. Несмотря на жажду, слабую мигрень и общую болезненность, он чувствовал себя хорошо. Даже более чем. Он схватил кувшин воды со столика рядом с кроватью и выпил сразу половину.

– Ладно. – Он судорожно вдохнул. – Я возвращаюсь к морю. – Он вытер лицо и встал, слегка покачиваясь, пока мир не обрел устойчивость.

Брови Оско были категорически против.

– Там беспорядки, – возразил он. – Твоя… предыдущая попытка вогнала в ужас всех, кто был ее свидетелем, а дождь так и не пошел. Капуле захочет поговорить и…

– Асна. – Кейл шагнул мимо своего друга и прошел к двери. – Мне понадобится плащ, чтобы прикрыться. Мы идем к морю. – Он оглянулся на мезанита. – Я буду очень рад любому, кто пожелает мне помочь. Но безусловно, если ты хочешь, оставайся здесь.

Генеральский сын не отводил глаз, и теперь, глядя прямо на него, Кейл осознал, что половина лица его друга покраснела, словно обожженная. Это наблюдение немного смягчило его взгляд – ведь именно его усилия стали тому причиной. Он взглянул и увидел, что и других мезанитов подпалило или, может, обморозило.

А вот Асна выглядел прекрасно. Он порылся в шкафах, пока не нашел подходящую вещь, затем, подмигнув, накинул ее на плечи Кейла.

– Из-за тебя другой друг чуть не насрал на пляже, принц. Великое событие истории. Асна будет помнить насовсем.

Оско перевел свирепый взгляд на кондотийца, затем рявкнул приказ мезанитам на своем языке, и они с топаньем столпились у двери.

– Очень хорошо, король Алаку. – Генеральский сын вздохнул и выступил вперед, наполовину обнажив меч. – Но если тебе все равно, на этот раз я буду стоять подальше и прикрываться щитом. Или, может, несколькими.

Кейл кивнул, думая, что это наиболее разумно. Он сдержал ухмылку.

Выбраться из королевского замка оказалось не так-то просто. Дворец Капуле, обычно всегда открытый и гостеприимный, по-видимому, превратился в крепость с охраной и запертыми воротами. По крайней мере создалось впечатление, что покинуть его проще, чем попасть внутрь, и первые несколько стражей пропустили состоящий в основном из мезанитов отряд без особых проблем. Однако у главного выхода во внутренний двор капитан и его солдаты подняли копья.

– Никто не входит и не выходит без разрешения короля, – сказал молодой парень с грозным лицом.

Кейл откинул капюшон и шагнул вперед, и глаза воина расширились от узнавания.

– Я отправляюсь к морю, капитан, чтобы снова попробовать вызвать дожди. Я могу подвести. Я могу умереть. Но каждая секунда промедления принесет новые страдания твоему народу.

Капитан отступил назад, положив руку на свой меч. Его люди переглянулись, и некоторые приготовили луки или опустили оружие, побледнев и округлив глаза.

– Я… Я получил приказы, принц Алаку.

– Понимаю. – Кейл вежливо улыбнулся и, закрыв глаза, протянул руки. Тут же один из солдат запаниковал и выпустил стрелу, но Кейл заставил ее повиснуть в воздухе и застыть неподвижно. Мужчины ахнули, когда Кейл сделал жест – исключительно для вида – и ворота сами собой открылись, тяжелые деревянные створки со скрипом раздвинулись.

– Я здесь, чтобы помочь вашему королю и его народу. Я поговорю с ним, но сперва я должен дать ему то, что обещал. – С этими словами Кейл прошел вперед. Стражники расступились, пропуская принца с его отрядом.

Огромные зернохранилища во дворе стояли закрытыми. Внешние ворота были заперты, и там, где прежде шумел открытый базар, ныне царила безжизненность. Тишину серого, жаркого утра нарушали только крики людей, требующих, чтобы их впустили внутрь. Кейл глубоко вздохнул.

– Я думаю, твоим людям придется подождать здесь.

Он знал, что если попытается пройти через эти ворота со своими воинами, то спровоцирует бунт. Многие будут покалечены и, возможно, убиты.

– Островняк. – Лоб генеральского сына блестел от пота. – Тебе понадобится защита. В прошлый раз ты упал там, где стоял, и Асна отнес тебя во дворец. Я и мои парни проломили сотню черепов, чтобы тебя вытащить. Ты же не можешь…

Кейл скрестил ноги, и его тело оторвалось от земли. Дух принца тончайшей из нитей повлек его вперед, и он откинулся назад и протянул еще одну друзьям, улыбаясь, когда они в испуге закричали и взмыли позади него.

Асна от неожиданности заморгал, но вскоре выровнялся и грациозно поплыл, в то время как Оско ругался, махал руками и неуклюже вертелся, пытаясь укротить неукротимое. Все мы ничто, подумал Кейл, в сравнении с небесами и землей. Против этого не поборешься, мой друг.

Он перелетел через стену, однако не потрудился взмыть выше и скрыться из виду. Он улучил момент, чтобы почувствовать, как его обдувает прохладный ветер, снова окинуть взглядом Кецру и насладиться красками, звуками и полнотой жизни, которая будет продолжаться с ним или без него. Он видел, как немногочисленные горожане смотрят вверх и указывают на него, пока он летел в сторону моря, и жалел, что они не могут присоединиться к нему – не могут летать, видеть нити энергии и помочь ему, а человечество не могло вместе с ним узреть сей новый мир.

Но он знал, что им это не под силу, по крайней мере пока. Некоторые сначала должны в одиночку пересечь незнакомые воды, прокладывая путь для отстающих. И в данный момент эта задача лежала на нем.

Его сандалии коснулись желтоватого песка на тонгском берегу. На пляж накатывал прилив, и Кейл шел вперед, пока вода не омыла его ступни и голени и не поднялась до колен. Он вдохнул соленый воздух и подумал о своем детстве, о своих братьях и Лани, тете Кикай и няньках и, да, даже о своем отце.

– Я прожил хорошую жизнь, – сказал он со слезами радости оттого, чем уже обладал. Он успел полюбить и быть любимым. Он летал по небу и плавал за своими братьями и разделил триумф «расходных сыновей». Возможно, у него даже есть сын, если только мальчик еще жив. Но он тут же сжег эту мысль.

Осталось еще так много вопросов, так много истин, которые предстояло раскрыть, так много несделанного… Но прежде, чем он сможет совершить больше и устремиться к большему, во имя Бога, или Богов, или духов, он принесет этим людям их дождь.

«Мужчина терпит фиаско лишь в двух случаях, – сказал ему тот странный, убедительный великан. – Он сдается либо умирает».

Кейл поежился, вспомнив ту страну мертвых. Еще одна загадка, еще одна тайна, которую он не мог объяснить – как и в случае с мальчиком Андо, который не был мальчиком, или мастером Ло и его тенью, и мастером Тамо, который научил Кейла танцевать чинг в зале, полном символов и света.

До чего странный и чудесный этот мир, насколько исполненный тайн и красоты, а не только страданий.

Кейл вгляделся сквозь мягкие гребни валов в глубь моря с его неукротимой мощью. «Откуда берутся волны?» – спросил он в детстве своего старшего брата Тейна. «Огромный зверь баламутит глубины», – сказал тот.

Кейл рассмеялся, хотя и жалел, что не знает ответ, потому что ответ был важен, но не сегодня. Сегодня важно только то, что делает Кейл. И сегодня он либо принесет дождь в Нонг-Минг-Тонг, либо умрет.

Он был готов и, возможно, теперь понимал Оско лучше, чем когда-либо. И это не было стремление к смерти – всего лишь декларация о намерениях, принятие смысла. Я смертен, хрупок и ущербен, подумал Кейл, но это не помешает мне сделать то, что я должен.

Его дух вознесся ввысь над телом и потянулся к плотным сгусткам энергии, простирающимся далеко за пределы Западных гор. Он продел в эти сгустки одну руку, думая о том, что он уже пробовал раньше и как это не сработало.

«Обойди, перейди, пройди насквозь», – услышал он голос великана. Золотистые глаза «Роки» взирали на него с клубящегося неба, как и тогда из тумана. Кейл вспомнил, как его друг-мезанит сопротивлялся нитям энергии в воздухе, беспомощно барахтаясь в стремлении всего-навсего их укротить. Но Кейл не должен предпринимать таких попыток, ибо это невозможно.

Он мгновенно понял, что был спесивым болваном. Нельзя пытаться контролировать мир – только плыть по нему, как в островных лодках, рассекая волны, задействуя силу моря и ветра, но не повелевая ничем, кроме себя самого.

Кейл опустил другую руку в море. Прикоснувшись к сгусткам энергии внизу, он почти ощутил желание стать единым целым и почувствовал притяжение влаги дождя и моря, подобных двум частям огромной мозаики, бьющихся о свои преграды, чтобы однажды слиться воедино и устремиться в одном направлении.

Он вскрикнул и потянул. На этот раз он пытался только согнуть нити мира, а не разорвать их. Он увидел, как вода взбурлила пеной и волны неестественно закружились в ответ, словно сопротивляясь какой-то еще более могучей силе. Он едва не рассмеялся – потому что впервые по-настоящему понял историю о Ранги и Роа.

Вероятно, его предки, зажатые между небом и морем, могли передать это понимание только посредством легенд, ибо все остальное отсеялось. В той легенде витязь Рупи не был ни могучим воином, ни колдуном, творившим чудеса, ни грозным королем, повелевавшим людьми, – он был пройдохой. Рупи разрезал солнце и пролил его тепло, украл огонь, а затем сердце моря, и скрылся под волнами. Он использовал великую силу, но сам ею не обладал.

Кейл попытался сделать то же самое. Он влился в круговорот энергии между великими силами, которые карали за оплошность или малейшее проявление спеси. Он позволил им омыть свои тело и дух, подманивая всё ближе и ближе, пока не настал момент столкновения – будто два зверя бросили друг другу вызов. А затем он побежал.

Сила обрушилась на него, словно пытаясь раздавить, пока небо не коснулось моря и не раздался треск, подобный грому. На мгновение Кейла откинула единственная вспышка молнии, омывшая волны и облака идеальным дневным светом, тихая, неподвижная и прекрасная.

Его дух вместе с телом отбросило прочь.

Он лежал на взморье, глядя на завихрения красок бескрайнего неба; нити энергии были многослойными подобно радуге и столь же неисчислимыми, как звезды.

– Ты в порядке?

Оско осматривал его на предмет ран, когда с Запада прогремел гром. Облака набухали и темнели, и вскоре даже дух Кейла потерял из виду скрытые за ними нити. Он подставил ладони первым упавшим каплям дождя и захохотал словно Рупи, обогнавший Смерть.

Он знал, что он всего лишь человек. Да, он это знал, как и то, что все люди – ничто. Но ему вспомнилось, как гигант по имени Рока, быть может, просто-напросто ему приснившийся, хмурится во тьме. «Да нассать на твою скромность, – изрек он, – ты все еще жив».

Кейл наблюдал, как небо движется быстрее всех законов мироздания и тянется тучами к морю, неся воду, жизнь и спасение миллионам страждущих. Эта сила, что спасла их, не принадлежала Кейлу, а исходила от земли.

Но все же он, Ратама Кейл Алаку, с помощью морских вод призвал муссон. Быть может, за один этот подвиг он станет легендой, ожившим мифом из старинной книги. Четвертый принц, так будут повествовать о нем, расходный сын – подобно Рупи, разрубившему зверя-солнце или облапошившему Роа, бога моря – Кейл, Принц-Чародей, воззвал к небу, и небесный бог откликнулся.

ГЛАВА 69

НЕДАЛЕКО ПО ТУ СТОРОНУ СЕВЕРНОГО МОРЯ

АЛАКУ. НАСТОЯЩЕЕ

– Посмотри-ка на воду, шаман!

При оклике Эшена Рока хмыкнул, даже не взглянув. Он стоял на Северном взморье Шри-Кона под палящим послеполуденным солнцем, руководя боевой подготовкой группы юных воинов-аскоми.

– Копейщики, – прорычал он, – в два ряда.

Мальчишки-подростки – все из «поколения Гальдры», как стали именовать люди пепла сыновей тех жриц, которые создали семьи после рескрипта Далы – тяжело дышали, но, встрепенувшись, подчинились. Пот струился по красной коже их непокрытых лиц и шей. Они покинули свой плотный строй и рассредоточились, как приказано. Рока отвернулся и пошел к воде.

Приблизившись, он заморгал, сбитый увиденным с толку. Он поднес ладонь ко лбу, заслонив глаза от солнца, и уставился на море, думая, не обманывает ли его зрение. Но это длилось слишком долго. И звук – сам звук моря был неправильным.

Дневное тепло исчезло, и по внутренностям Роки растекся холодок.

Небо вдалеке заволокло густыми темными тучами, вероятно, предвестницами шторма. Не столь уж необычно в это время года на островах, но Рока вскоре понял, что привлекло внимание Эшена: прилив. Прилив полностью прекратился.

А еще дальше в Северном море Алаку самая вода, казалось, застыла, словно пруд в отсутствие ветра. Совершенно ровная гладь простиралась от белого песка, насколько хватало взгляда Роки. Он знал: такое невозможно. И все же он видел это собственными глазами.

– Что это значит, господин?

Рока мотнул головой и уже собирался ответить, но вдруг подскочил, когда небо обрушилось с оглушительным грохотом. Словно связанные какой-то божественной цепью, темные тучи далеко на Севере столкнулись воедино, а затем ярко сверкнула широкая молния, за которой последовала сотня бледных отголосков первого «бум».

Подняв руку, Эшен изобразил знак Брэй, и в первый раз в жизни Рока испытал искушение поступить так же. Вместо этого он потряс головой, на миг застигнутый благоговейным трепетом.

По воде пошла рябь, и вскоре прилив усилился, вспенился, и от волн полетели белые брызги, стоило воде возобновить свою атаку на песок. Еще через несколько ударов сердца всё, видимо, вернулось на круги своя.

Рока долго вглядывался и вслушивался, потому что ничего не понимал. Образ человека, пронесшегося по небу как метеор и врезавшегося головой в страну мертвых, отказывался покидать его разум. Но Рока отложил его в сторону. Пока что он не будет ничего предполагать, а если ему кто и мог дать ответы, так это Фарахи.

– Занятия окончены. Возвращайтесь на свои посты. – Обернувшись, Рока увидел, что юные воины сумели не только подчиниться его приказу построиться в шеренги, но и повернуться лицом к берегу, дабы поглядеть на зрелище. Вопреки опасениям, это вызвало у него улыбку.

Но, как обычно, у него не было времени на приятные мелочи. Он трусцой побежал ко дворцу, а Эшен – за ним по пятам с открытой пачкой писем и заметок. Этот северянин выучился читать и писать вместе с «поколением Гальдры» и уже достаточно давно знал Року, чтобы не подвергать больше сомнению небо или море, а сосредоточиться вместо этого на том, что требует внимания.

– Айдэн вернулся из Мол-топи, шаман. – Он даже не запыхался от бега. – Он сказал, все дворяне из списка подлежащих казни найдены, кроме одного, который, по его мнению, сбежал на континент.

Рока кивнул; на отдельных островных князьков ему вообще-то было наплевать.

– Сколько у нас потерь?

– Пятьдесят три убитых, сотня или больше раненых.

– Так много? – Рока мигом переключил внимание на своего слугу и заговорил громче, чем намеревался. – Что, проклятие, произошло?

– В основном погибли в море, господин. У Мол-топи было несколько военных кораблей. Наши дрались храбро.

Дернув кистями рук, «шаман» ускорил шаг. На хрен эти острова, подумал он, на хрен многогранный мир Фарахи, всю его знать и все их ничтожные проблемки. Уже и без того так много глупых трат впустую. Так много казней островных вельмож и оранг-кайя, потому что так подсказал Фарахи, потому что «когда явится империя, они предадут», и потому что Фарахи обычно был прав. Даже в раю богачи грызлись из-за того, чья тарелка должна быть самой полной.

Мы должны были прибыть с миром, едва не прорычал Рока. Но Фарахи сказал, что островные вельможи такого не примут – что даже сейчас у Алаку слишком много врагов, и в каждой версии будущего, что бы он ни предпринимал, король видел заказные убийства, пиратство и даже прямой союз с Нараном. Лучше уж пусть «нападет» Аском, заверил он – лучше убить врагов короля в мнимых «рейдах», а впоследствии, когда все «проблемные князьки» будут мертвы, заключить наконец прочный мир.

Поэтому, как всегда, Рока сделал то, что требовалось. Фарахи отослал почти весь свой боевой флот на «учебные маневры», а Рока высадился, чтобы «захватить» открытые врата Шри-Кона в темноте. Вот уже несколько месяцев он и его люди уничтожали островную знать, и число смертей и напрасных трат продолжало расти. Еще пятьдесят три, подумал он. Еще пятьдесят три храбреца из людей пепла, отправившихся так далеко, никогда не насладятся плодами своих трудов.

Рока попытался выбросить это из головы. Он вышел за пределы флотского округа и оказался на окраине собственно Шри-Кона. На улицах, как обычно, кипела торговля. С начала оккупации гражданские лица Пью и Аскома проявляли максимум ловкости, чтобы взаимодействовать. Это не всегда шло гладко, но ситуация улучшилась.

Воины стояли на постах – или, скорее, укрывались в тени рядом со своими постами, так как островитяне после стольких месяцев преимущественно мирного контроля вернулись к повседневной жизни. А до местных женщин, изначально перепугавшихся и попрятавшихся, стало доходить, что эти белокожие гиганты не желают им зла и, более того, даже боятся их, однако имеют склонность пялиться.

Рока сразу же приказал своим людям не применять насилия, и большинство повиновалось, хотя случались инциденты. Продовольствия по-прежнему хватало, потому что Фарахи сделал запасы, но вследствие столь длительной засухи положение могло измениться.

Однако все это служило лишь отдушиной – истинной проблемой были хвори.

Со времени первых случаев с наложницами Трунга Рока сделал все возможное, чтобы понять, как это распространяется и как это лечить. Он выяснил: болезней больше, чем одна. В течение десяти с лишним лет он экспериментировал, испытывал, готовил зелья и травяные препараты, выделял и перечислял симптомы и все вероятные сочетания, которые он мог испробовать. И все равно недуги распространялись. Худшие начинались кожной сыпью и лихорадкой, затем рвотой и диареей, которые можно было лечить, но не блокировать. Самые юные или пожилые часто умирали до того, как это прекращалось.

Люди пепла тоже начали сообщать о странных болезнях, хотя и гораздо менее серьезных. На их коже возникали различного рода пятна и сыпь. Глаза наливались кровью, и случались приступы лихорадки, а также множество мелких недомоганий. Однако до сих пор он привозил на острова только сильных и здоровых мужчин, и мало кто из них умер.

Хуже всего приходилось детям Пью. С момента высадки Рока потратил почти все свое время, пытаясь лечить их и сохранять им жизнь. Фарахи сказал было ему, что это неизбежно и не его вина, что со временем все они окрепнут и будут сопротивляться хворям. Но это казалось таким несправедливым. Как будто два столь непохожих народа не могли объединиться без участия смерти; как если бы независимо от их намерений – война или мир, торговля или грабеж – сама природа людей отвергала их цели.

Каждый день Рока заставлял себя совершать обход могил. Фарахи заблаговременно учредил «военные округа», чтобы располагать там заболевших, и это хотя бы позволило сдерживать распространение заразы. Люди пепла служили больным островитянам сиделками и поварами, и хотелось верить, как минимум некоторые из тех, кто выжил, станут воспринимать своих «захватчиков» иначе.

Вместе с Эшеном и несколькими телохранителями Рока шел по оживленным городским улицам, и островитяне таращили глаза. Многие, как обычно, разбегались перед ним, и улица редела по мере того, как жители оттеснялись к обочинам и толпились возле зданий.

Разумеется, Рока не хотел и не причинял им зла, но понимал их реакцию. Он был одет в островные шелка, но покрыл себя изображениями рун из темной краски, просто для устрашения. Пусть лучше эти люди будут в страхе, думал он, а затем наберутся смелости восстать и тем самым вынудят его усмирить их. Он всегда носил меч со щитом и знал, что его наголо бритая голова и уродливое лицо наводят страх даже на его сородичей. Островитяне знали: он – один из предводителей вторжения.

Рока перешел по мосту через Куби и кивнул нескольким рабочим, которые как раз начинали устанавливать сточную трубу. По иронии, новая столица и Северные городки Аскома имели теперь гораздо более развитые водопроводы, нежели Шри-Кон. Более десяти лет аскоми прокладывали под землей медные трубы, протянувшиеся аж до Тургэн Сара, и каждый дом на этой территории обрел к ним доступ.

За те несколько месяцев, что он провел на островах, Рока уже начал проект по улучшению притока пресной воды, а также сооружению дополнительных заслонов против наводнений в дождливый сезон. Ему даже помогал его старый друг, архитектор Хеми, хотя к этому времени тот вышел в отставку и с трудом передвигался по причине скверного здоровья из-за вредных привычек на протяжении всей жизни.

Рока ухмыльнулся, подходя к молодым стражникам-аскоми у ворот дворца. Сбившись в кучу, они лежали ничком в тени дворцовой стены, а заметив Року, еще пуще покраснели, кинулись на свои посты и вытянулись во фрунт с копьями наготове.

– Успокойтесь, – тихо сказал Рока, проходя мимо, – я не обмолвлюсь вашему вождю.

Их «вождем» был Тахар, которого Рока назначил ответственным за безопасность острова, и относительно мягкотелые парни-Северяне и новая юная поросль вскоре познали железную дисциплину старого Южного изгоя.

– Спасибо, шаман, – поблагодарил старший из близнецов. Рока знал его по имени, точно так же как знал по именам всех мужчин, приплывших в «Первой Волне». Он похлопал шкета по плечу и, отпустив своих гвардейцев за воротами, направился ко внутренним дворам.

За дворцом по-прежнему присматривал небольшой контингент слуг. С момента первоначальной атаки это были в основном женщины – так воины Роки с меньшей вероятностью могли вызвать проблемы. К тому же многих работников-муж: чин убили его не в меру ретивые налетчики во время нападения.

Миновав первый двор, Рока принялся идти по своей мысленной карте крепости Фарахи. Теперь он знал каждый коридор, каждую фальшивую комнату и потайную дверь, в мельчайших деталях. Фарахи держал большинство «неприятных» комнат в одном и том же крыле, и поэтому на пути в темницу Роке пришлось пройти через камеру пыток, разминая при воспоминании о ее посещении свою четырехпалую кисть. Он подавил идеально воссозданное чувство боли, а затем и вкус плоти мучителя, заменив эти пренеприятные ощущения радостью от спасения Аруна.

– Лоа, пират. – Рока ухмыльнулся, добравшись до камер.

Арун, или Эка – имя, которое он теперь предпочитал – начал свои вечерние растяжки в собственной «келье». Держа тело в нескольких дюймах от каменного пола, он диковинно изгибался. Хотя стукнуло ему не меньше сорока лет, подобные нагрузки, очевидно, были этому парню совсем не в тягость, да и вообще он практически не изменился внешне с тех пор, когда ему было под тридцать.

– Лоа, дикарь, – приветствовал он без малейшего напряжения в голосе.

– Я спешу. – Рока постучал по прутьям, и бывший монах нахмурился, вставая.

– Твои гвардейцы…

– Да, да, я оставил их у ворот, открой эту треклятую дверь.

Большинство людей Роки не были посвящены в секретный альянс и обман, думая, что действительно вторглись на острова, чтоб заявить о себе. Так было проще для понимания тех, кто воспитан в воинской культуре.

– Раньше ты выглядел намного веселей, – заметил Рока.

Начальник шпионов короля вежливо улыбнулся, щелкнув потайным рычажком, и дверь камеры, скрипнув, отворилась одновременно с воротами.

– Да, ты уже говорил, – ответил он, как будто не был ни раздосадован, ни обрадован. Рока вошел в «келью», поднял кровать и спустился по скрытой под нею потайной лестнице.

У подножия ступенек раскинулся тонкий красный ковер; голые каменные стены узкого коридора омывал тусклый свет. Рока вошел в единственный проем.

– Ты рано, – проворчал король Шри-Кона. Он сидел за своим любимым рабочим столом в своем любимом кресле с простой подушкой, в окружении книг и пергаментов, чернильниц и перьев. Он ущипнул себя за нос и поморгал в уютном полумраке свечей и камина.

Рока нахмурился.

– Я знал, что пожалею, подарив тебе водяные часы. Мне нужны твои таланты.

Фарахи пожал плечами и вернулся к своим почеркушкам.

– Ну, а я не готов. Мне предстоит еще закончить три послания для семей на Восточных островах и еще один короткий список имен для опалы.

– Еще один гребаный список? – Рока хмыкнул и уселся в единственное кресло для гостей. – Без разницы.

Забудь свои письма, это куда важнее. – Он довольно вздохнул, наслаждаясь прохладой воздуха в «подземелье», и вытер пот со лба тонкой шелковой тканью своей рубашки.

От интонаций Роки монарх сдвинул брови.

– Новая вспышка болезни? С моим внуком все в порядке?

– И нет, и да. – Рока досадливо махнул рукой. – Я прибыл с побережья. – Он посмотрел на старого друга и выдержал его взгляд. – Сегодня я увидел чудо или, по крайней мере, какое-то природное явление, которое я не могу объяснить. Я наблюдал, как темные тучи набухают, словно распираемые водой, над Нонг-Минг-Тонгом. Я слышал гром без молнии. И я наблюдал, как само море застыло. Я не могу объяснить, но это чувствовалось… управляемым. Как будто чем-то или кем-то. Я подумал, вдруг тебе известно больше.

Глаза Фарахи сузились; он откинулся на спинку кресла и уплыл куда-то далеко. Этот человек умел скрывать свои эмоции лучше, чем практически все, кого когда-либо знал Рока, однако сейчас на каменном лице монарха отразилось нечто большее, чем удивление.

Однако тот промолчал – а Рока по опыту знал, что его друг неизменно победит в состязании на выдержку. Он встал и начал выжидательно расхаживать по комнате, затем подумал, не поработать ли в своей Роще, но мертвые давно перестали нуждаться в его помощи.

– Я знаю, ты уже видел такое. Что это значит? – спросил он, когда больше не мог ждать.

Фарахи моргал, но в остальном оставался неподвижным, несомненно, все еще перебирая свои видения. Рока размял кисти рук и сделал вдох, глядя на несколько картин, изображающих предков его союзника. Выполнены были эти портреты весьма неплохо, но сами холсты оставляли желать лучшего, да и сходство представлялось чересчур искаженным.

Наконец король выдохнул.

– Да. Я видел подобное раньше. Я думал, что это был сон.

– Разве не все твои видения – «сны»?

Рока многое узнал о видениях Фарахи за прошедшие годы. Он знал, что его друг по какой-то причине умел видеть будущее – по крайней мере, свое собственное или своих потомков. Обычно он лучше всего делал это во сне, но способен был и наяву, если позволял своему разуму отвлечься.

Многому, однако, удавалось скрыться от его взора. Как объяснял Фарахи, он видел «варианты», поэтому требовалось немало времени и усилий, чтобы сузить их круг и решить, какие из них наиболее вероятны. Он никогда не мог быть по-настоящему уверен, и по мнению Роки, полагался на такие наваждения чрезмерно.

– Мне понадобится время, чтобы заглянуть за пределы, – сказал весьма осторожно король. Он поворошил свои бумаги.

Рока разбросал по его столу фигурки от неоконченной партии в чахэн.

– Нет у вас больше времени, – прошипел он. – Я каждый день теряю воинов из-за твоих проскрипций. Мне нужно добавить людей и отправить обратно корабли с продовольствием. И нам нужно прямо сейчас начать взаимодействовать с Капуле и привлечь твоих сыновей и все другие прибрежные государства, дабы восстановить Шри-Кон под нашим новым руководством. Время для опаски, раздумий и заговоров кончилось, Фарахи. Пришло время действовать. А теперь расскажи мне, что ты видел, потому что я должен к этому подготовиться.

Рот Фарахи открылся и тут же захлопнулся. Он был сдержанным, осторожным человеком, и его иногда приходилось подталкивать.

– Это еще не всё, – сказал Рока, подбирая несколько фигурок. – Я видел твоего сына.

Король моргнул, и его лицо слегка исказилось от гнева.

– Я думал, мы договорились пока держать Тейна в неведении. Он хотя бы все еще под стражей?

– Твоего младшего сына, Фарахи. Каким-то образом Кейл явился ко мне в моей Роще, или, может быть, он заблудился. Я не знаю, как и почему.

Фарахи моргнул снова и откинулся назад, как будто его ударили. Рока его не винил. Его союзник многое знал про его «дар» созидать, но мало что про его Рощу – за исключением того, что в ней полно мертвецов.

– Он жив, – сказал Рока после некоторой паузы. Он осознал в тот момент, когда Кейл упал с неба и сумел заговорить, что в мире что-то изменилось. Затем он увидел бурю. А теперь и упорство Фарахи… Он пристально наблюдал за своим союзником. – Я думаю, Фарахи, у твоего сына есть дарование, как и у тебя. И я думаю, он возвращается домой.

Король бросил взгляд на глаза Роки. Он уронил фигурку для чахэна, которую держал в руке, и, откинувшись назад, воззрился на единственный в комнате портрет своей семьи.

– Жизнь такая странная штука, – прошептал он, доставая из ящика стола почти нетронутую бутылку рома и два маленьких стакана. – Человек может быть таким осмотрительным, Рока, он может запланировать сотню вероятных вещей, но пренебречь одной, и именно это упущение губит его.

Рока наблюдал за каждой черточкой лица своего друга, запечатлевая их в уме, чтобы позднее изучить. Фарахи сделал глубокий вдох и большой глоток рома. Островной король не был человеком, склонным к драме или сентиментальщине. Фарахи отхлебнул и продолжал смотреть на свой портрет, возможно, с легкой усмешкой на губах.

– Скажи мне, что это значит, – попросил Рока, теряя терпение. – Как мне подготовиться?

Король издал смешок и покачал головой.

– Я не знаю. Не уверен. Мне снилась моя смерть во время шторма, но я никогда не видел ее причины. – Он подошел к изображениям своих сыновей и грустно улыбнулся. – Я могу видеть будущее моих потомков, Рока, но никогда, пока я жив.

– Скажи мне, что это значит, Фарахи.

Мужчина стиснул челюсть, и его глаза увлажнились, пока он пил.

– Во всех моих снах я ни разу не видел Кейла его глазами. Я всегда полагал… Я думал, он может умереть юным или, по крайней мере, раньше меня. Если говорить начистоту, возможно, из-за этого я старался не любить его, а возможно, это было просто из-за Хали. В любом случае, я думал, что потеряю его, и что я ничего не смогу поделать.

– Выкладывай, будь ты неладен. Что ты видишь?

Фарахи встретился взглядом с Рокой. На закаленном утесе его лица была высечена некая смесь гордости и печали, досады и страха.

– Я вижу флотилию моих кораблей. Они везут армию для отвоевания этого острова. Я не знаю, ни когда они прибудут, ни кто их возглавляет. Но повсюду вокруг них – мятеж, хаос и смерть, а позади них – великий шторм, заслоняющий солнце и звезды. Этот шторм сметает с моря твои корабли, а с берегов – твоих людей. И я не вижу, как его остановить.

– Это Кейл, – сказал Рока, – Кейл – это шторм.

Фарахи посмотрел ему в глаза, но промолчал, как будто сам еще не мог поверить. Рока снова наблюдал за мальчиком в своей Роще – как тот стремительно несется сквозь туман, врезаясь головой в грунт с силой метеора.

Он нашел меня там, подумал Рока, где бы я ни был. И он умел говорить. Что это значит?

– Я должен остановить его, Фарахи. Мы ведь уже добились так много.

– Ты не можешь остановить шторм из моего видения, Рока, это… – Глаза Фарахи снова замерли, будто в благоговении, – это как Бог. Как энергия огромной волны, направляемая человеком. Остановить ее не сможешь даже ты.

Рока встал и сжал кулак.

– Ты всегда слишком доверяешь своим видениям. Я проверю, что это за «шторм». И если парень в самом деле настолько силен, мы должны его убедить. Он твой сын, Фарахи. Поговори с ним.

Король глубоко вздохнул.

– Мы расстались очень скверно. Вряд ли он станет меня слушать.

– Ты его отец. Он придет в ярость, но прислушается к тебе. Возможно, нам пригодится эта армия. Ты можешь вынырнуть прямо сейчас, раньше, чем планировалось. Я объявлю о мире, и мы создадим альянс, как и было задумано.

Фарахи поморгал и чопорно кивнул.

– Да, пожалуй. Могу попробовать. Но Кейл так многого не знает и не поймет. – Он умолк и поерзал в кресле. – Ты мог бы сдаться ему. Позволь ему вступить во дворец героем-завоевателем, тогда мы с тобой получим время поговорить и убедить его.

Рока едва не зарычал от этой мысли. Его сородичи прибыли сюда за новой землей и новой жизнью в большом мире. Они трудились и приносили жертвы, страдали и умирали. Они явились не затем, чтобы кланяться.

– Каждую неделю я убиваю островных князьков, потому что ты говоришь, что они не подчинятся, – заговорил он, пытаясь сдержать свое презрение. – Не только твой народ имеет гордость, Фарахи. Люди пепла здесь не ради того, чтобы капитулировать перед неопытным, сердитым мальчишкой, стоит ему на них рявкнуть. Для нас это бесчестье. Это невозможно. Если у Кейла есть способности и воины, что ж, посмотрим, каковы они. Каждый из моих людей скорее умрет, чем будет опозорен. Хочешь мира – имей уважение. Если Кейл решит драться, то мы его научим.

Фарахи встретил взгляд гиганта и натянуто улыбнулся.

– Будем надеяться, что я ошибаюсь. А ежели я прав – Кейл научился терпению и стал мудрее своего отца.

Рока выдохнул, немного сбавив раздражение, затем кивнул и повернулся к лестнице. Он прибережет свои корабли и взамен подготовит войско на берегу. Если Кейл наделен такой силой, то наверняка не станет ее использовать, если только не увидит достаточной угрозы. Следовательно, такую угрозу надо создать.

Когда Рока вышел из каземата и направился навстречу своим людям, он почувствовал, что его шаги стали быстрее и легче, чем за последние месяцы. Его тело двигалось с силой, которой он не знал уже много лет – возможно, с какой-то иной целью, кроме спасения других. К тому времени, когда он миновал ворота и объявил о совещании со своими слугами, ему пришлось признать: он возбужден.

Всю свою жизнь он хотел встретиться с богом. Вероятно, теперь ему выпадет шанс.

ГЛАВА 70

По мере продвижения муссона дождь над Кецрой превратился в потоп. Когда Кейл потратил каждую крупицу воли, чтобы подчинить море, он почувствовал, что окна дома его духа почти закрылись.

– Куда нам идти? – крикнул Оско, перекрывая вой ветра.

– К моим людям! – прокричал в ответ Кейл, сомневаясь, что друг вообще услышал. Ну и пусть. Он даже глаза держал открытыми с трудом и потому скорее ощутил, чем увидел, как друзья подняли его за плечи и поволокли к тому, что осталось от военного флота Шри-Кона.

Несмотря на крайнюю усталость, Кейл боролся со сном, наслаждаясь тем, как густые капли воды падают ему на лицо. И вскоре он увидел суда – начиная от десятиместных разведывательных лодок и заканчивая большими военными кораблями на сто человек, причаленные и пришвартованные в различных состояниях готовности. На них роились голые по пояс матросы, привязывая паруса или укладывая провизию.

Внимание Кейла особенно привлек один морпех. Он стоял на песке и руководил другими, тыча пальцем и покрикивая. Это совсем еще юноша, осознал Кейл – полуголый, в одной лишь островной набедренной повязке, расхаживающий по берегу, оставляя следы грязных ног в мокром песке.

Узнав его, принц не удержался от улыбки: это был Хаку – один из капитанов, который служил вместе с ним во флотском училище и спас его команду от полного провала, когда их предали и сбросили в море.

– Отведите меня… к нему. – Он указал пальцем. Когда они приблизились, Хаку повернулся и вытаращил глаза, прекратив свои окрики и удивленно моргая.

– Капитан… Принц Алаку… – Что-то рядом с кораблями привлекло его взгляд, и он, казалось, разрывался между протоколом и гневом. – На борт его. – Парень указал на ближайший флагман и отвесил наикратчайший из поклонов, прежде чем снова наброситься с руганью на своих подчиненных.

Даже в полубессознательном состоянии Кейл ухмыльнулся и обнял бы его, если б мог. Если выжил Хаку, то, вполне возможно, и остальные тоже – и Тхетма, и Фаутаве с Лауаки. Он понял, что ему бы очень хотелось увидеть их снова.

Асна и Оско, не говоря ни слова, протащили его мимо нескольких глазеющих морпехов, затем вверх по трапу, подальше от дождя, и без стука – в каюту. Офицер вскочил со своей койки, заорав как резаный, затем присмотрелся к незваным гостям повнимательнее и умолк.

Кейл промямлил что-то вроде извинения, пока мужчина помогал Оско опустить его на койку. Он хотел спросить, как зовут моряка, но вскоре услышал только скрип дерева и завывание ветра. Затем воцарилась блаженная темнота.

Ночью его навестил адмирал Махэн. Принеся свои извинения и осведомившись о здоровье Кейла столько раз, что впечатлился бы и самый занудный наранийский дипломат, он перешел к делу.

– У нас почти закончились припасы, мой господин. После ваших… стараний на взморье тонги перестали приносить зерно. Конечно, мы ловим рыбу, хотя местные презирают нас за это, и было немало инцидентов. Но… нам надо уходить. Я предлагаю, будет разумно рассредоточиться вдоль побережья вплоть до Самны. Будет больше дезертирства, но сейчас у нас слишком много людей в одном месте, чтобы их прокормить, и…

Кейл поднял руку и сел прямо. Он уже чувствовал себя окрепшим, хотя все еще мог бы проспать неделю.

– Завтра я поговорю с парнями, адмирал. Мы ждали слишком долго. Пора возвращаться домой.

Махэн стиснул челюсти и выглядел так, будто не был уверен, стоит ли говорить.

– Мне жаль, мой принц, но мы не можем. Мы проиграем. Даже если мы разгромим их флот или застигнем врасплох и высадимся, и даже если мы победим всех бойцов, какие у них есть, у нас нет необходимых припасов. Они засядут во дворце, и у нас нет возможности пробить стены. Нам придется грабить наш собственный народ ради еды и воды – что, вероятно, уже сделал враг. Рано или поздно мы будем вынуждены ретироваться.

Кейл заставил себя не перебивать мужчину, сознавая, что всё, им сказанное, наверняка вполне резонно. Он знал: адмирал не верит, что это он принес муссон – а полагал, что дожди просто должны были начаться и теперь льют, как им положено.

– Я могу провести нас внутрь через ворота или стены, – сказал Кейл. – Я также могу нанести большой урон флоту врагов или их армии. Как только мы высадимся, жители Шри-Кона встанут под наше знамя. И в этом я тоже помогу. – Он улыбнулся. – И ты еще не видел моих мезанитов в бою, адмирал. Они стоят войска, впятеро превосходящего их числом. А то и больше.

Он изучил выражение лица старшего мужчины и увидел, что своего мнения тот не изменил. Еще одно чудо могло бы произвести желаемый эффект, подумал Кейл. Но правда заключалась в том, что этот офицер обязан служить ему, какова бы ни была его оценка их шансов, и Кейл уже устал от попыток убедить его.

– Больше я об этом говорить не буду. Я твой король. – Он пристально смотрел на Махэна, пока тот не ответил на его взгляд. – Мы в состоянии войны, адмирал. У тебя два варианта. Исполнить свой долг… – Он намеревался сказать «или быть разжалованным», но тяжесть их положения и, вероятно, собственный гнев Кейла подсказали иное. – Либо умереть.

Своим духом он прошептал кое-что Асне и открыл дверь, и кондотиец вошел, держа руку на одном из своих многочисленных кинжалов. Махэн оглянулся, затем перевел взгляд обратно на Кейла, словно оценивая серьезность заявления. Кейл искренне надеялся, что адмирал поступит мудро.

– Как скажете, мой король. Я выполню мой долг. – Адмирал не выказал ни капли удовольствия, но Кейл верил: он человек чести и сделает, как пообещал. Засим он развернулся и пригнулся, чтобы покинуть каюту, и по кивку Кейла наемник отступил в сторону.

– Никого больше не впускай. Мне нужно отдохнуть.

Асна ухмыльнулся и закрыл дверь, а Кейл откинулся на спину и сморгнул слезы, чувствуя, что с каждой секундой, даже в своих мыслях, становится все больше и больше похож на Фарахи. Еще один король-чародей, подумал он, пришедший к власти после смерти всей своей родни.

Та часть его, что оставалась мальчиком, а не принцем или королем, завопила от досады. Он не хотел этого, ничего из этого. И все же завтра он попросит тысячи людей рискнуть своими жизнями ради его амбиций. И, так или иначе, приведет их на кровавую бойню.

* * *

Проснувшись утром, Кейл переоделся во флотский мундир, чувствуя, что стал сильнее и мыслит яснее, чем за все время после Нандзу, и вспоминая, что сказал ему странный гигант из сна насчет цели.

«Твоя жизнь принадлежит не только тебе. Ты в долгу перед мертвыми, принц рая. Ты принял их дары, и поэтому ты несешь бремя их деяний».

Это заставило его осознать: на кону гораздо большее, чем просто страдание или жизни подчиненных. Он должен чтить все, что они уже создали, как должны делать и все островитяне. Тем самым он чувствовал себя менее ответственным за грядущее кровопролитие, словно в некотором смысле оно было неизбежным и необходимым. Как и у адмирала, это был его долг.

Он вышел из каюты флагманского корабля на почти затопленный берег. Небо все еще оставалось таким темным, что трудно было сказать, наступило ли утро. Дождь лил по-прежнему, хотя и немного утих.

Моряки вовсю работали, борясь с ненастьем и набирающим силу приливом. Они накрыли брезентом и закрепили все припасы, обмотали канатами мачты и паруса, обездвиживая всё, кроме корпусов кораблей на воде. Кейл толкнул ногой Асну, который дрых за дверью под навесом. Кондотиец рывком проснулся и выхватил обеими руками по кинжалу, затем ухмыльнулся и встал, потянувшись, рядом с Кейлом.

– Хорошо смотришь, островняк. Здоров, да?

Кейл улыбнулся и вышел под дождь, используя лишь крошечную ниточку, чтобы защититься от промокания насквозь. Он вздохнул и, уже возбужденный, послал свой дух в полет; ему не терпелось испытать энергию, которую он ощущал повсюду вокруг себя.

Он прошел среди людей и вскоре обнаружил Оско и всех его мезанитов, которые разбили лагерь и ждали под ближайшими деревьями. Грозные воины промокли и выглядели довольно-таки жалко.

– В холмах такого авось не увидишь? – крикнул он. Брови его друга дернулись, как мокрые кошачьи усы.

– Мы сможем плыть на этом? – Оско указал пальцем, и Кейл усмехнулся, потому что его народ мог плавать на чем угодно. Он махнул рукой, приглашая следовать за ним, и генерал собрал своих людей.

Вместе они пересекли берег, привлекая пристальные взгляды тех, кто просыпался или уже ждал. На секунду он подумал, не велеть ли адмиралу и еще кое-кому для начала расшевелить флотских и, возможно, собрать всех, чтобы он мог выступить с речью, но осознал: ему не нужно представление. Он может перемолвиться с каждым, когда ему будет угодно.

Кейл шел у всех на виду, прямо и целеустремленно – как подобает военному моряку и, возможно, принцу, которым он и был. Оско и Асна держались рядом с ним, а вокруг вышагивали почти пятьсот мезанских солдат в полной отсыревшей экипировке. Матросы его корабля уже проснулись и двигались, но при его приближении молча застыли.

– Где ваш капитан? – крикнул он.

Матросы переглянулись.

– Мертв, господин. Нету его у нас. Формально.

Кейл сдержал улыбку, потому что знал всё о неформальных капитанах. С нижней палубы поднялся Хаку, и матросы освободили ему место.

– Все еще делаешь то, что должен, а, морпех? – произнес Кейл нейтральным тоном. Некоторые моряки выглядели смущенными и довольно впечатленными, и все взгляды обратились к Хаку.

– Стараюсь, господин.

Кейл широко улыбнулся. С лестницы высунулось несколько голов, которые покачивались и мешали друг другу, пока их владельцы с ворчанием поднимались на палубу. Вскоре рядом с Хаку встали Фаутаве и Тхетма и расплылись в ухмылках до ушей.

– Да ты, проклятие, прям отрада для глаз, – изрек Тхетма, чья смуглая крестьянская кожа еще больше потемнела за время учений.

– Он всегда был симпатягой, – прибавил «Здоровяк» Фаутаве, который стал еще крупнее.

Остальные моряки сконфузились, и даже Фаутаве явно встревожился тем, что, возможно, перегнул палку. Кейл захохотал, и напряжение рассеялось.

– Твой рот всегда был крупней твоего мозга, сын ты шлюхи грошевой.

Его дружбан оскалился и посмотрел на товарищей так, словно был выбран для некоей особой чести. Кейл снова повернулся к Хаку.

– Окажете ли ты и твои жалкие людишки честь доставить меня с моими союзниками на Шри-Кон, капитан?

Хаку поклонился во флотской формальной манере.

– С превеликим удовольствием, господин.

Кейл поморщился, оглянувшись на мезанитов.

– Нам понадобится еще один или два корабля, разрешаю тебе выбрать самому, какие именно. И… хотя мои союзники бравые и грозные воины, они… – Кейл не смог подобрать нужных слов, чтобы закончить, и нахмурился. – Они никогда не плавали на корабле.

Хаку и многие матросы медленно расплылись в ухмылках и оглядели молчаливые ряды тяжелых пехотинцев, естественно, понятия не имеющих, о чем толкуют эти парни.

– Мы разместим их внизу, сударь, – сказал Хаку, – ажно по-царски, пока не достигнем берега.

Кейл засмеялся, представив, как воины с холмов барахтаются в трюме, страдая от морской болезни, словно юнги.

– Очень хорошо, капитан. – Он заметил нетерпеливое выражение бровей Оско и понял, что мезанит, вполне возможно, говорит на его языке и никогда этого не раскрывал. Кейл кивнул, и генеральский сын выкрикнул приказ. Почти в унисон холмовики с топотом разбились на шеренги, чтобы взойти на борт, низко опустив копья и выставив перед собой щиты.

Островитяне глазели с какой-то смесью благоговения, страха и насмешки, но затем Хаку начал орать, и все перешли к паническим действиям. Одни лихорадочно стали расчищать пространство на палубах, затем принялись за паруса, в то время как другие побежали реквизировать еще несколько судов. Кейл решил им в этом помочь.

Своим духом он зашептал в уши каждому человеку на взморье.

«Я Ратама Кейл Алаку, называемый некоторыми Принцем-Чародеем. Ныне я ваш король. По священному праву я принимаю командование этим флотом от имени моих прародителей. По требованию крови я объявляю войну тем трусам, что напали на мой остров. Поднимайте ваши задницы, флотяги, и готовьтесь. Мы отплываем в наш город сегодня, прямо сейчас. Мы вернем себе наш дом».

Он смотрел, как в продолжение этой краткой речи реакция многих людей сменилась с ужаса на удивление и затем на решимость; некоторые даже согласно восклицали, а после застенчиво озирались, не слышат ли этот голос и другие. Кейл понял, что добился своего.

Вскоре весь берег был охвачен действием. Матросы и морпехи начали погрузку, оснастку и обвязку. Они проверяли обшивку и паруса, весла и понтоны, киша на кораблях с мастерством и четкостью, которые делали его народ величайшими мореходами в мире. А Кейл наблюдал, стоя на своей палубе, у всех на виду и – хотелось надеяться – с видом короля.

Со своей относительно спокойной точки обзора он вскоре увидел стаю солдат Капуле, спускающихся из дворца, и насчитал в общей сложности человек пятьдесят, вооруженных и готовых к бою, вышагивающих защитным кругом. Кейл подавил порыв изучить их своим духом, взамен угадав, что они сопровождают посланника, и уделил это время тому, чтобы решить, что скажет визитерам.

А пока он ждал, то увидел – дальше по берегу и позади этого скопления людей – сотни наконечников копий, блестящих под дождем.

С растущей тревогой он устремил свой дух навстречу приближающимся солдатам – и обнаружил, что их минимум несколько сотен, а может, и больше тысячи, одетых в зипуны из плотной ткани, вооруженных не только копьями, но и щитами и длинными кинжалами.

– Оско, – прошептал Кейл, – уведи своих воинов с кораблей и верни в строй. Возможно, нам придется пробиваться с боем.

Генерал поморгал, но колебаться не стал. Заорав своим людям, он вскочил и помчался к ведущим на песок сходням, и вскоре следом за ним раздался стук сапог. Меньшая группа тонгов пробралась мимо глазеющих матросов и морпехов Пью и двинулась прямиком к флагману Кейла. Из круга телохранителей вышел Капуле собственной персоной.

– Я пришел пожелать вам удачи, – объявил он, и несколько натянутая ухмылка исказила округлые черты его пухлого лица. Он был облачен в королевские шелка, закутанный с ног до головы, несмотря на влажность и жару. Его спутники выглядели такими же нервными, как и он сам.

– Спасибо, – сказал Кейл нейтральным тоном. – Уверен, это сообщение можно было бы доставить, не наводнив целый берег солдатами. – Он указал на растущий лес копий.

Король Тонга поглядел в их сторону, и его ухмылка растянулась в улыбку.

– Я видел, как ты улетел из моего дворца, юный Алаку.

Кейл расправил плечи. Он подавил первый пришедший на ум ответ: «Да, и даже всем солдатам в мире не защитить тебя от меня». Король почти подкрался вперед, пока не достиг ограждения флагмана Кейла, и махнул рукой своему телохранителю, чей взгляд метался туда-сюда, как у встревоженной мамаши.

– И тогда я подумал: если ему это по силам, то что еще возможно? Я думаю, ты и впрямь принес дожди. Я верю, что это правда. Так что я решил тебя отблагодарить. Эти солдаты в твоем распоряжении, юный Алаку, потому что твой отец мой союзник, и если он действительно мертв, то я надеюсь, его сын остается в союзе со мной. Я на твоей стороне, Кейл, и надеюсь, что ты – на моей. Мне не стыдно заявить, что эта надежда теперь зиждется как на уважении, так и на страхе! Скоро, я полагаю, мы встретимся снова. Плыви к своим людям и передай им мое расположение. И если увидишь своего папашу, скажи ему, какой он скользкий змей, и… – Тут он прервался и стал больше похож на отца, чем на короля. – Если увидишь мою дочь, скажи ей, что ее мама очень волнуется.

Кейл оценил слова и глаза этого человека и не обнаружил ни злого умысла, ни грандиозного обмана. Он увидел, что воины Тонга остановились на безопасном расстоянии от его людей, дабы не всполошить их, и держат оружие свободно, а их спины нагружены припасами. Кейл не знал, как благодарить этого человека.

– Вам не следует меня бояться, государь, – сказал он, контролируя свой голос. – Вы уже дважды доказали свою дружбу. Мой народ этого не забудет.

Капуле улыбнулся и похлопал Кейла по руке, лежащей на леере.

– Как и мои счетоводы, юный Алаку, заверяю тебя.

Засим он развернулся и подал знак свите, и Кейл едва сдержал смех, когда приземистый король вразвалочку направился к холму, где его челядь уже соорудила нечто вроде смотрового шатра из бархатной ткани и подушек, защищенного шелковыми шторами.

Приподняв бровь, Кейл развернулся обратно к своим людям и жестом велел им вернуться к работе. Хаку мгновенно взревел, подгоняя мезанитов в трюмы, а морпехов на корабли.

К середине утра остатки боевого флота Пью мягко плыли вдоль Северной кромки моря Алаку. Небольшие корабли-разведчики юрким хаотичным строем устремились вперед, направляясь сквозь волны на Юг, чтобы искать и обнаружить врага.

Выстроившись огромной непрерывной вереницей, величайшие боевые суда, полные морпехов, подали сигналы и вышли в открытое море; гребцы, обливаясь потом, напрягали все силы.

В бою они задействуют паруса, если позволит ветер, но пока что в них нет нужды. Если появится враг, они будут пускать покрытые смолой горящие стрелы, метать крюки и копья, пойдут на таран и абордаж, чтобы при необходимости переправить своих морпехов на корабли врага. Столь же искусно они отойдут назад, позволяя лодкам-разведчикам и меньшим кораблям отвлекать и сеять хаос в контролируемой, но яростной атаке огнем и снарядами, настолько точной и сбивающей с толку, что большинство противников едва могли понять, что происходит.

Несомненно, когда эти враги впервые рассеяли флот, они попросту застали его врасплох. Откуда бы они ни явились и что бы вообще собой ни представляли, королевский флот не был готов. Но теперь все изменилось.

Островитяне Пью ходили в море с незапамятных времен; они были рождены любить и ненавидеть океан так же, как тонги любили и ненавидели свои сельхозугодья. За тысячу лет они не проиграли ни одной битвы на волнах. И Кейл намеревался показать этому засаднику, этому бесчестному ночному вору, это искусство.

– Так вот что значит плавать.

Кейл заморгал, когда к перилам рядом с ним привалился Оско. Его лицо было бледным, и он стискивал челюсти, сглатывая желчь.

В другой день и в каком-нибудь ином контексте Кейл обрел бы чистую радость в муках этого стоического воина. Но сегодня Оско был нужен ему в лучшем виде, и он жалел, что нет другого способа. И все же почувствовал легкую иронию.

– Станет еще хуже, если начнется бой, и твои люди будут бесполезны. К счастью, вы нам не понадобитесь. Как только мы высадимся, вы оклемаетесь, и глазом не успеете моргнуть.

Брови Оско выразили недовольство тем, что его назвали «бесполезным», но он промолчал, затем прищурился:

– Почему «если»? Разве твои способности здесь… непригодны? Разве не пора тебе уже высматривать глазами духа?

Кейл снова посмотрел на корабли и волны и согласно кивнул. Он задышал и почувствовал колыхание воды, осознавая, что под ним – течения, столь протяженные и мощные, что устрашили бы любого, кто способен понимать. Он ощутил муссон, и заключенное в воде тепло, и проносящийся над ней Северный ветер.

– Разведчики выполнят свою работу, – сказал Кейл. В нем уже нарастал гнев по мере приближения к дому. Он обнаружил, что неспособен по-настоящему сжечь мысли о своей семье, члены которой брошены в тюрьму или перебиты, и о своем народе, атакованном какими-то иноземными врагами. То, что ему ничего неизвестно об этих врагах, делало ситуацию еще хуже – они представлялись неким безымянным злом, а их нападение на невинный народ, который никогда о них даже не слышал, откровенно злодейским. Кейл попытался испытать к ним хоть какое-то понимание или сочувствие, но не смог. Он не видел никаких оснований проявлять милосердие.

– Флот моего отца – величайший в мире, – сказал он. – И здесь мои «способности» сильнее, чем когда-либо. Я надеюсь, они вышлют свои корабли, Оско. Правда-правда. Я надеюсь, они вышлют их все до единого, набитые их воинами. Потому что в этом случае я не оставлю от их кораблей ни дощечки, а их людей скормлю морскому богу.

Кейл посмотрел на молодого воина, который слабо кивнул, испытывая очередной приступ тошноты. Он подумал о том, как воспринимает мир его друг и, несомненно, все воины, включая завоевателей Шри-Кона – об их убежденности в том, что сильные правят слабыми, и так уж устроен мир.

Отлично, подумал Кейл, чувствуя себя пропитанным стихийными силами, бесконечными и ужасающими, незримыми и предназначенными только для него. Если правит сила, давай-ка посмотрим, как эти захватчики воспримут меня.

ГЛАВА 71

Днем ветер усилился. Море колыхалось, но боевой флот Шри-Кона все так же шел в строю позади своих разведчиков, несмотря на приближающийся шторм.

Оско продолжал блевать, а затем вернулся в трюм, чтобы страдать вместе с подчиненными. Асна, к его чести, стоял рядом с Кейлом и сиял, не проявляя ни намека на дурноту.

– Мне нравится это плаванье, – сказал он по-нарански. – Когда островняк будет королем, он должен сделать Асну… Главным Капитаном Пиратов.

Кейл только ухмыльнулся. Он смотрел на горизонт, и ему становилось немного не по себе.

Его разведчики не обнаружили ни единого признака присутствия врага, и Кейла уже подмывало начать поиски самому. Побережье Шри-Кона было теперь близко, на горизонте уже вырисовывались другие маленькие острова. Но уверенность Кейла в его разведчиках не изменилась. Если они ничего не нашли, то наверняка ничего не найдет и он сам. Возможно, враг испугался шторма.

– Нет, нет, – продолжал Асна, упрекая себя. – Капитан – это мелочь. Адмирал! Пиратский адмирал Асна Фетлан. Ужас Моря, Гроза Кораблей, Похититель Целочек! Твои враги будут дрожать, островняк.

Кейл со вздохом оттолкнулся от перил.

– Алаку истребляют пиратов, Асна, хотя и менее успешно, чем это делает море. Лучше придумаем тебе что-нибудь другое.

Кондотиец нахмурился, но глубокомысленно кивнул, затем снова перегнулся через леер, как ребенок, пытающийся поймать брызги пены.

Кейл начинал подозревать, что морской бой вообще не состоится. Возможно, все корабли его противника спрятаны на другой стороне острова и выдвинутся только в случае полной уверенности. А может, все они вернулись туда, откуда явились. Скорее всего, они прятались от ветра. Так или иначе их, казалось, не пугало то, что враг совершит высадку, и эта мысль отрезвляла.

– Я думаю, нам пора подготовить солдат, – сказал Кейл в основном сам себе.

– Можешь довериться Асне, – закивал наемник и направился вниз, ко входу в трюм. Но Кейл не нуждался ни в его помощи, ни в чьей-либо еще. Он потянулся наружу своим духом и обратился к экипажам всех кораблей одновременно.

Готовьтесь к высадке. Разбейтесь на отряды, как определил адмирал Махэн. Мои люди составят авангард.

Он понадеялся, никто не запаникует при звуке его голоса, внезапно снова возникшего в их сознании. А под «моими людьми» Кейл подразумевал теперь как мезанитов, так и копейщиков Капуле. По правде говоря, солдатами те и другие были куда более опытными.

Пью были превосходными моряками, и служба на флоте являлась престижной, но в армию шли только самые неудачливые, беднейшие или отчаянные души. А с ограниченной потребностью даже таких вояк обучали и оснащали из рук вон плохо. У большинства были короткие копья, кинжалы и луки. Они не располагали достойными упоминания доспехами, редко имели щиты и сражались, если мягко выразиться, «свободным» строем – или, как сказал бы Оско, «неорганизованной толпой».

Разведчики Кейла уже приблизились к Шри-Кону, затем повернули в обе стороны вдоль побережья, чтобы продолжить поиск врагов. Основные боевые суда ждали донесений, но, не увидав предупредительных флажков, бросили якорь и спустили на воду шлюпки.

Кейл погрузился рядом с Асной, Оско и некоторыми из его людей в первую шлюпку. Он сидел тихо и спокойно, пока на лодку обрушивались волны, пока не был развернут парус и установлены понтоны, и они поплыли в более спокойном ритме.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил Кейл. Оско лишь простонал в ответ.

Прибрежная вода заполнилась сотнями шлюпок; тысяча человек одновременно мчались к берегу, работая веслами. Все причастные были наиболее уязвимы в этот момент, ведь если они будут атакованы, то не получат защиты от боевых кораблей, которые сами подвергнутся риску, если только не отойдут дальше в море, где больше пространства для маневров. Кейл все еще не боялся, потому что разведчики предупредили бы их. Он не сводил глаз с пустынного берега.

И снова это его удивило. Если войско неприятеля обнаружило их и намеревалось вступить в бой, то уже должно было собираться на береговой полосе. Чем дольше ждут противники, тем больше у вторгшейся армии шансов слаженно построиться и сойтись с ними на открытой местности. Но Кейл по-прежнему ничего не видел. Наконец он потерял терпение и сжег свои мысли, отправив свой дух ввысь и над водой, чтобы осмотреть побережье.

В этот момент он осознал, что впервые наблюдает свой дом сверху очами духа. Он мимолетно пожалел, что не может делать это лишь ради удовольствия и лениво плыть по небу, высматривая достопримечательности детства.

Присмотревшись, он понял, что не видит вообще никаких повреждений. Ни горелых остовов складских помещений, валяющихся как скелеты, ни разрушенных причалов или домов, ни перевернутых и разнесенных вдребезги торговых лавок. Единственной странностью было отсутствие жизни: Кейл совершенно не видел людей. Дома выглядели чистыми, но запертыми, большинство окон закрывали ставни. Кейл спланировал ниже, чтобы заглянуть в одно из открытых, и услышал, как мать отчитывает детей:

– Уходите оттуда! Там будет бой! Вы что, своих дядей не слышали? Марш к себе в комнаты!

Кейл заморгал, на миг сбитый с толку, затем отстранился и полетел к побережью. Открыв свои реальные глаза, он увидел, что его и многие другие лодки уже достигли береговой полосы. Люди выпрыгивали наружу и толкали шлюпки обратно в воду, затем выстраивались в шеренги. Некоторые мезаниты целовали песок.

Кейл почувствовал граничащую с паникой тревогу, но не понимал, где мог бы затаиться враг, кроме как внутри самих прибрежных зданий, но таких было не очень много. Насколько мог видеть Кейл, поблизости попросту не было никаких врагов. Инфантерия, конечно, могла прятаться дальше на острове или в городе, но ко времени ее прибытия воины Кейла будут собраны и построены… Бессмыслица какая-то.

Прибывали все новые и новые лодки, и пехотинцы вскоре исчислялись тысячами. Они начали строиться в три группировки, как было приказано; люди Кейла стояли впереди на небольшом возвышении холма по направлению к Шри-Кону, а большинство остальных – на флангах ровного пляжа.

Кейл почти готов был отдать приказ к выдвижению и отправиться в город, как вдруг что-то услышал – или, скорее, ощутил. Песок у его ног зашевелился, как прыгающие по земле насекомые, задрожал и затрясся, точно живой. Секунду спустя Кейл догадался, что это такое. Острова страдали не только от гигантских волн и могучих бурь, но и от землетрясений.

За свою жизнь Кейл ощутил их немало и успокаивающе поднял руки, но тут увидел, как брови Оско в панике взметнулись. Выкрикнув предупреждение, Кейл расставил ноги, когда началась дрожь, но вообще-то в сравнении с большинством других она казалась довольно слабой. Он опустил руки своего духа в землю, чтобы почувствовать, как под ним движутся великие силы, но никакой тряски не ощутил. Нити казались прочными и неподвижными, как ни в чем не бывало дремлющими.

Затем он услышал крики.

Люди на Восточном фланге в ужасе перекликались и вопили. Воспарив своим духом, Кейл заметил, что с берега поднимается пыль. Он уставился и прищурился, не понимая, что именно видит. Пыль взметали за собой, мчась по белому ровному песку так быстро, что это казалось невозможным, какие-то наполовину люди, наполовину звери о четырех ногах.

Атака невиданных зверей сотрясала землю, и разум Кейла помутился, опустел, потому что они приближались так быстро.

Его друзья были там, на Восточном фланге, потому что это он отправил их туда. Он хотел спрятать их в тылу, чтобы за них могли сражаться настоящие солдаты. Вместо этого они оказались прямо на пути диковинных врагов.

Расстояние между ними и сбившимися в кучу островитянами Кейла с каждой секундой сокращалось, и он понятия не имел, что делать. Он воззвал своим духом, приказывая беззащитным мезанитам пересечь землю, как-то подготовиться, сделать что-нибудь, что угодно, прежде чем он сам подлетит ближе, чтобы попытаться им помочь. Двигаясь, он собирал нити энергии, но понимал, что опоздает.

* * *

Рока мчался в атаку, и теплый морской бриз овевал его лоб. Он поджидал сразу за изгибом первых деревьев, пока враги полностью завершат высадку. Он спрятал всю свою пехоту, а конницу заставил ждать, пока островитяне не почувствуют себя в безопасности. Он знал, что они не станут искать вражеский отряд так далеко – им было невдомек, что какие-либо солдаты на суше могут так быстро преодолеть такое расстояние. Рока и его люди всё ждали и ждали, а затем поскакали со скоростью ветра.

На судах своей первой великой флотилии он привез двести пятьдесят боевых коней из страны пепла. Они были одним из его секретных видов оружия – мощь, никогда не виданная в этом Новом Мире, где не имелось ничего по-настоящему похожего на них. На протяжении нескольких лет он обучал коней и всадников атаковать следом за храбрейшими воинами в зигзагообразном порядке, дабы сокрушать пехоту, словно копьем, или скакать вдоль нее, снося головы. Правда, эти скакуны были предназначены для противостояния наранским копейщикам, но сойдет и такая мишень. Их еще не испытывали в деле.

Сам Рока возглавлял их верхом на Суле. Несмотря на возраст коня – двадцать с лишним лет – по-прежнему не было никого храбрей и величественней его. Сула произвел на свет великое множество жеребят, и теперь многие мчались вслед за ним, неся на себе великих вождей пепла и их сыновей – всех, кто жаждал славы так же отчаянно, как любой человек жаждет жизни.

Отвагу подкрепляла их собственная легенда, уже сочиненная, но еще не заслуженная. Эгиль взялся придумывать истории о «коннице Пророка», и хотя Рока закатывал глаза, он все-таки научился это терпеть из-за красивого названия: Эгиль окрестил их «Сыновьями Сулы».

– Мы сломим их волю, братики! – взревел Рока, перекрывая шум ветра. – Ударьте по ним, затем езжайте врассыпную. Мы здесь, чтобы внушить шок и ужас. Следуйте за могучим Сулой. За Аском. За мертвых.

– За мертвых! – прорычал Магнус, великий вождь из Орхуса, чей взор застила жажда крови. Мужчины вскричали и ударили длинными копьями о щиты, железные латы или конские доспехи. Все ждали этого момента десять лет, а то и всю жизнь – убийства врагов, которые не были их земляками; мишени для их мастерства и гнева, которая принесет великие почет и славу и поставит их рядом с героями старины.

Всадники потели на жаре, отягощенные весом доспехов, копий, мечей и дротиков. Но они устремятся в атаку даже по иссохшему песку, и бой будет коротким. Враг не имеет ни малейшего представления о том, что грядет. Если Кейл владеет магией, то наверняка использует ее; Рока увидит это собственными глазами, и тогда его люди отступят.

Две сотни жеребцов, облаченных в сталь и кожу, топтали берег, размалывая сухую древесину, панцири крабов и трупики дохлых рыб, сотрясая землю. Они обогнули последний изгиб и увидели тыл врага. Люди Роки завопили, охваченные буйной радостью. Рока тоже ее ощутил.

Возможно, на том пляже – бог.

– Скачи, Сула, – прошипел Рока, выхватив из царства мертвых пылающую пику и высоко воздев ее, прежде чем опустить для атаки. Он обмакнул ее в смолу, чтобы она горела еще долго после того, как будет призвана в реальность. И он, и Сула были покрыты испещренной рунами сталью, украшенной клыками и шипами, придающей им облик демона из ада. Он хотел, чтобы каждый человек перед ним увидел свою гибель и бежал.

Но он не питал к своим врагам ненависти. Он не верил, что они заслужили ту смерть, которая им уготована. И все же они не были невинны. Они были солдатами, явившимися уничтожить Року и отнять мечты его народа – обратить против него свои волю и оружие, независимо от своих мотивов. А как известно, поднявший копье от копья и погибнет.

Рока зарычал; настали финальные секунды. Островитяне запаниковали задолго до столкновения, но не знали, куда бежать. Люди, оказавшиеся по краям, напирали на остальных. Многие сразу припустили обратно к своим шлюпкам или просто бросились в море – Рока увидел распахнутые глаза и ошалелые телодвижения, когда те оглянулись на своих вожаков. Несколько человек нацелили свои коротенькие копья на врага.

Наконец расстояние исчезло. Им противостояла тысяча живых тел, и Сула не подвел.

Не замедлившись, великий родоначальник Сыновей смял первого человека своей железной грудью. Рока пронзил копейщика рядом с собой, сбив полуголого солдата с ног ударом в плечо, словно тараном. Островитяне повсюду вокруг него кричали и падали на песок еще до того, как их сомнут. Всадники Сыновей позади него метали дротики и восклицали, тараня копьями врагов. Рока не дал передышки.

Он заметил три группы солдат и морпехов Пью и вознамерился проскакать вдоль них, держась побережья. Слева от себя, на холме, он увидел настоящих копейщиков и солдат в плотном строю со щитами и доспехами. Они уже выдвигались на перехват, и ему надо действовать быстро, иначе тыл его конницы окажется в ловушке.

– Скачи! Вперед! – Рока бросил копье и выхватил длинный, утяжеленный меч, созданный как раз для этой цели. Он пришпорил Сулу и начал рубить, как серпом, любого, кому хватало смелости преградить ему дорогу. Вокруг него свистели стрелы, некоторые бессильно ударили в его латы или доспех Сулы. Другие враги швыряли копья, кинжалы или даже камни, вместо того чтобы приблизиться к нему. Их оружие было грубым и столь же никчемным.

Рока не гнушался несением смерти. Мир для его народа невозможен без уважения, а уважение невозможно без страха. Вначале они пустят кровь этому самозваному герою и покажут свою силу. И только после этого заговорят.

Их атака разбила первое сборище солдат и пронеслась ко второму. Оглянувшись, Рока увидел, что его всадники в полном порядке. Это были вожаки людей, и они умели подчиняться. Он зарычал и взмахнул мечом, вжимаясь в седло и вдавив ноги в стремена, и его кровь закипела, когда он определил свои следующие цели. Сыновья Сулы почти не встретили сопротивления, и он не видел ничего, что могло бы помешать его атаке.

Воздух вокруг него затуманился, и Рока удивленно заморгал. Он почувствовал, как мгновение застыло, словно было лишь воспоминанием, сценкой из юности, похищенной из его памяти для изучения. Словно рядом с его головой прогремел гром, и мир как будто бы перевернулся вверх дном.

С пляжа сами по себе, словно ожив, взмыли песчинки и повисли в воздухе. Их становилось все больше и больше, и зрение Роки помутилось. Он вскрикнул и прикрыл глаза, а прекративший скакать Сула встал на дыбы. Всадника и коня поглотила песчаная буря, ослепляя и обрушиваясь на их доспехи с такой силой, что звук оглушал.

Волосы на теле Роки встали дыбом. Казалось, повсюду вокруг него разлилась мощь, сопровождаемая громом. Даже высокое небо в его Роще потемнело, рассекаемое вспышками молний. Внезапно пробудился Букаяг. Он заорал, будто в ярости или, может, в агонии, хотя Рока не понимал, почему. Он знал только, что не должен останавливаться.

– Покажи им свою храбрость, – попытался он перекричать бурю, – скачи, Сула, вперед!

Неизвестно, услышал ли его зверюга, но Рока пришпорил его, щелкнул поводьями, и Сула побежал. Всего через пару секунд зрение прояснилось. Несмотря на жжение в глазах, он и Сула снова вырвались на открытое пространство, свернули в сторону от второй группы островитян и ринулись прямиком в просвет.

Содрогнувшись, он оглянулся на своих людей и увидел только песчаный вихрь, а сверху – темные густые тучи, нависающие слишком низко над землей. Они снова и снова посылали молнии в пыльную бурю, а гром грохотал ударами молота по железу. Рока увидел нескольких изувеченных людей, обгорелые и упавшие тела коня и всадника за пределами этой неестественной силы. Он отвел взгляд в сторону, к отряду копейщиков, спускающихся с холма – и узрел ее источник.

Сын Фарахи парил в воздухе, подобно песку. Это был тот же худощавый юноша, которого Рока видел в своей Роще, хотя теперь он был облачен в цвета династии Алаку. Его руки были вытянуты вперед, а спокойное лицо обращено к небу. Паря над своими людьми с почти безмятежным лицом, удерживая недруга в капкане своей власти, Кейл определенно выглядел как Бог. Рока подавил порыв призвать копье.

Вместо этого он развернулся и удрал. Он не знал, скольким из его людей удалось скрыться следом за ним или, возможно, другим путем, но сейчас ничего не мог для них сделать – не против такой силы. Невероятно – но как обычно – Фарахи был прав.

Обратная поездка Роки во дворец выдалась очень долгой и очень странной. Всю свою жизнь он был окружен меньшими существами – созданиями, в конечном счете более слабыми и хрупкими, чем он сам. Он испытывал некоторую вину за то, что противостоял им, какое-то чувство жестокости, какое мог бы испытывать волк, поедая не лань, а олененка. Но здесь – наконец-то – был иной вид жизни. Это не был ни собрат-волк, ни какой-либо зверь, известный Роке. Это был и не человек, по сути, а скорее потоп или пожар. Ничто в здравом уме не выстоит против такого.

Больше Рока не отправит людей на смерть. Фарахи придется убедить своего сына присоединиться к ним, иначе Рока сдастся. Возможно, люди пепла не побрезгуют преклонить колени перед богом. И что за мир мы могли бы создать, обладая такой властью, подумал он.

Возможно, это превзойдет даже те великие подвиги, о которых грезил Рока. Возможно, вместе они смогут преобразить сушу и море на благо человечества, узнать все тайны своих спрятанных миров, и кто знает, куда их это приведет?

Он ехал с закрытыми глазами, выражая благодарность воинам и коням, отдавшим жизни в той ужасной буре. Вообще-то, подумал он, никому не следует иметь такую власть. Но это зависело не от него. Даже странная мощь собственной Рощи пугала его и многие годы заставляла его задаваться вопросом: в силах ли он вообще обладать ей и по-прежнему оставаться человеком?

Но в сравнении с этим пацаном его способности ничтожны. Рока вернулся к воспоминаниям о чуде на берегу, c благоговением, ибо казалось, что Кейл каким-то образом умеет изменять саму ткань мироздания. Это напугало его так, как не страшило ничего с момента встречи Андо из Бато – еще одна тайна, которую однажды предстоит разгадать.

Ведь кто из людей мог распорядиться такой силой мудро? Что он мог бы натворить в припадке ярости? После смерти возлюбленной или ребенка? Что бы сделал такой тип, как Букаяг?

Такие мысли одолевали Року, даже когда он благополучно достиг дворца и приказал своим людям укрыться внутри, пока он будет говорить со своими пленниками. Возможно, они с Фарахи вместе выйдут встретить парнишку и, может быть, даже приведут его братьев и сына. Имея время и терпение, они смогут его убедить.

Рока давно подозревал, что встретит людей с такими же дарами, как у него или как у Фарахи, но даже представить себе не мог чего-то подобного. Мир изменился в одно мгновение – мир, который, как ему казалось, он знал и над улучшением которого работал. Но, возможно, подобно великой горе Тургэн Сар, в гневе извергающей лаву и пепел, или огромной волне, захлестывающей берег, этот пацан мог сграбастать весь этот мир и уничтожить… Надежда надеждой, но Рока почувствовал, как его брат стиснул их общие зубы.

ГЛАВА 72

Большинство странных воинов и их зверей рассеялись и бежали от шторма Кейла, хотя скорее всего, только половине удалось выжить.

Кейл стоял на пляже со своими людьми, которые таращились в зачарованном ужасе или осматривали трупы товарищей. Оско, нахмурив брови, обходил павших, проверяя, нет ли выживших среди врагов.

– Ты говоришь по-нарански? – попробовал он, затем снова на дюжине других языков, прежде чем испытать в итоге разговорный Пью.

– Проклятие, я так и знал, – пробормотал Кейл безо всякого чувства. Оско проигнорировал его, как и неприятель.

Огромный воин был почти белокожим, как и утверждалось в сообщениях. Густая поросль черных волос на его голове и лице была испачкана кровью и песком. Пришелец лежал рядом со своим еще более массивным зверем, сжимая в одной руке изогнутый клинок. Он посмотрел на Оско снизу вверх, сплюнул кровью, затем со стоном лег плашмя.

Генерал мезанитов нахмурился. Он поднял одно из вражеских копий, проверил острие и звякнул им о свой клинок. Он покачал головой.

– Их вооружение… потрясное. – Он благоговейно продемонстрировал образец. – Я никогда подобного не видел. Их броня, эти животные и эта атака. – Он взглянул на Кейла, шевеля бровями более возбужденно, чем когда-либо.

– Я хочу понять, сколько моих людей только что погибло, – отрезал Кейл. – И есть ли среди них мои друзья детства. Но ради богов, продолжай развлекаться.

Он отвернулся и направился к месту первой бойни, а Оско, с подобающе пристыженным видом, последовал за ним. Вместе они поговорили с адмиралом Махэном, который сказал, что, по всей видимости, погибло не меньше сотни человек или около того, а раненых вчетверо больше.

– Я думал, будет хуже, – подытожил адмирал, со все еще явными следами страха в глазах.

Кейл велел разложить тела в ряд на песке и ходил среди них, ужасаясь жутким ранам. Большинство бедолаг были скорее затоптаны и раздавлены, чем поражены оружием. Кейл остановился, найдя Фаутаве.

Глаза здоровяка закрылись в момент смерти. Сбоку из его туловища торчало копье, очевидно, пронзившее сердце. Подавленный собственным горем, Кейл подумал, что другу хотя бы не пришлось долго страдать.

– Он выстоял, – сказал Тхетма, уже стоящий рядом на коленях. Его глаза были красными, а грудь перепачкана кровью. – Ему следовало убежать, как и всем нам. Он всегда был тупым ублюдком, капитан. – Он вытер нос кулаком, а Кейл положил на плечо друга ладонь и попытался улыбнуться:

– И храбрым.

Тхетма с неохотой кивнул. Они улучили момент, чтобы прикоснуться к мертвому товарищу, но Кейл уже чувствовал позади себя нетерпение Оско и знал, что они по-прежнему в опасности. У него мало времени на ритуалы.

– Давай убираться с этого треклятого пляжа. – Кейл встал и повернулся к окраине города. Несмотря на мощь, которую он обрушил против захватчиков, сила принца почти не уменьшилась. Повсюду вокруг него нити творения пульсировали энергией, словно умоляя, чтобы их извлекли, преобразили. – Я полагаю, на улицах они не смогут атаковать нас этими богом клятыми… животными.

Оско медленно кивнул:

– Это нарушит наш строй, островняк, но я согласен.

Использовав свой дух, Кейл шепотом изложил план солдатам, надеясь, что первое столкновение еще не сломило их боевой дух. Он подумал, не выступить ли с речью, но, честно говоря, хотел только двигаться вперед и начать разрывать верзил на куски с помощью воздуха. Пусть эти парни делают, что хотят.

Он зашагал и почувствовал, что за ним идут следом – как минимум Оско и Асна, но вскоре остальные мезаниты и, возможно, копейщики-тонги вместе с ними. Продолжая идти, Кейл послал свой дух блуждать.

Шри-Кон по-прежнему выглядел в основном так, как ему и полагалось, почти без следов мародерства. Однако, судя по всему, захватчики перекрыли военные округа, разместив небольшие группы людей вокруг запертых ворот. Не обнаружив больше нигде в поле зрения никакой армии, Кейл из любопытства залетел внутрь одного из районов.

Первое, что он увидел у границы, смутило его взгляд. Вдоль всей стены были расставлены рядами столбики или деревянные таблички. Несколько женщин двигались или стояли на коленях, раскладывая у их оснований маленькие белые камушки. Именно это заставило Кейла с ужасом догадаться: он обнаружил кладбище.

В Шри-Коне детей всегда хоронили с белыми камушками, обращенными к небу, чтобы Ранги мог увидеть их и устыдиться. По меньшей мере половина из сотен колышков и надгробий перед Кейлом были ими покрыты.

Большинство женщин среди могил без утайки плакали. Кейл хотел поговорить с ними, но боялся, что его дух внушит ужас. Он сделал вдох и прошептал одной старухе, которая выглядела более стойкой:

«Не бойся, бабушка. Я – добрый дух неба. Скажи мне, что здесь произошло?»

Старуха вздрогнула и посмотрела сперва на облака. Она тряхнула головой и закрыла лицо узловатыми костлявыми руками.

– Дух, здесь обитает зло, такое зло! Чудовища заставляют нас пить зелья и настои. Они отравили мою внучку. Они даже не люди. Они насилуют юных дев и едят их плоть. Они приносят детей в жертву своим темным богам. И они ничего не говорят, никогда. Они вовсе не разговаривают. Помоги нам, дух, помоги, молю тебя. – Старая женщина низко поклонилась в песок и застонала от горя, из ее глаз обильно текли слезы. Кейл не мог придумать слов утешения; его разум пошатнулся. Он почувствовал, как к горлу подступает желчь. Все даже более скверно, чем он предвидел.

Он полетел дальше и обнаружил еще больше своих сограждан, ютящихся в запертых зданиях. Многие лежали в муках агонии, как будто умирали от голода или были отравлены, как утверждала старуха. Они валялись на кроватях или распластались на полу, а перед каждым домом и входом стояли белокожие гиганты с оружием, словно держа этих бедняг в плену.

– Эй, островняк, нам надо свернуть на главную дорогу ко дворцу. Если они атакуют с их гигантскими ослами, мы сможем отступить на боковые. – Оско указал рукой, и Кейл, моргнув, пришел в себя.

Он чувствовал, как в нем закипает ярость, куда более сильная, чем он ожидал – куда сильнее даже той, которую испытал он к неизвестному врагу с корыстным умыслом. Эти пираты напали на мирный народ без всякого повода, без всяких объяснений. Они сделали горожан своими узниками, которых, быть может, подвергали надругательствам и пыткам, и уж точно держали в плену страха. И они убивают наших детей.

– Я увидел достаточно. – Кейл дрожал в припадке нетерпения, сжимая-разжимая кулаки, когда почувствовал такую тягу к насилию, на какую никогда не считал себя способным. – Тут беспредельная мощь. Я не стану больше тратить усилия на пешек или слать людей на смерть. – Он указал на дворец: – Их вожаки вон там. Скажи людям, пусть удерживают свои позиции и охраняют корабли. А я покончу с этим. Я разнесу всё это на куски, пока не найду тех ублюдков, которые несут ответственность. Вы со мной или как?

Асна шагнул вперед и наполовину высвободил из ножен свой меч; на его лице расползлась улыбка.

– Снова летать? Я буду самый красивый птиц в раю! – Он распушил свое декоративное оперение для пущего эффекта.

Оско издал долгий, протяжный звук и повернулся к своим людям, выкрикивая приказы.

– Я этого не рекомендую, – просто сказал он, затем расставил ноги в боевой стойке, словно сражался с воздухом.

– Заметано. – Кейл закрыл глаза. С помощью крошечной нити он поднял их всех в напоенный энергией воздух. Под благоговейные взгляды товарищей он полетел с ними над территорией Шри-Кона, задаваясь вопросом, наблюдают ли за ними горожане. Он надеялся, враги увидят принца, парящего у них над головами, и познают страх – и хоть немного почувствуют, что беззащитны.

Обуянный жаждой крови, он помчал свой дух вперед и воззвал ко дворцу, ко всем и каждому, зная, что это будет понято любым человеком, каким бы языком тот ни владел: «Я – принц и чародей этого города, пираты, и я вернулся. Возвращайтесь на ваши гребаные лодки. Бегите, трусливые глупцы, или, клянусь могилами моего народа, каждый из вас скоро умрет».

* * *

Кейл не мог быть уверен, где разместился враг, но мог догадаться. Единственной роскошью Фарахи был главный тронный зал на втором этаже дворца. Чтобы попасть туда, требовалось проникнуть во внешний двор, затем подняться по извилистой лестнице и прорваться через еще одни ворота, и все это – в окружении бойниц и прячущихся наверху лучников. Кейл просто взял и перелетел.

И увидел сотни людей, ожидающих внизу на траве. Даже издалека он разглядел, что они в доспехах и держат оружие, подобное тому, что обнаружилось на берегу, и воспротивился мощному порыву обрушить на них смерть. Он бы с радостью убил их, но предпочел бы, чтоб они сбежали. Сначала он порвет на куски их вожаков, разбросав тела по земле, как мякину, и остальные, возможно, поймут намек.

У железных дверей несли караул два гиганта. Вытаращив зенки и обливаясь потом, они воззрились на плывущего над ними Кейла. Один из них открыл пасть, словно хотел заговорить, но Кейл не был расположен к беседе. Он схватил обоих верзил двумя нитями силы и швырнул их, вопящих, с бастиона вниз во двор. Еще одной нитью он оторвал дверь.

Асна элегантно приземлился позади него, а Оско вскрикнул, закружился и, ругнувшись, упал коленями на камни.

Даже не глядя, Кейл знал, что внутри поджидают враги, чтоб напасть из засады. Он подумал, не послать ли внутрь свой дух, чтобы найти нужных людей, но у него напрочь иссякло терпение. Он больше не станет ждать ни секунды, пока его народ страдает от рук этих зверей. Его грудь вздымалась от прерывистых вдохов, и нечто вроде праведной цели поселилось в нем, облегчая задачу. С помощью переплетения нитей, к которому он даже не смог бы притронуться год назад или в месте с меньшей энергией, Кейл ухватился за крышу отцовского дворца.

При мысли о прячущихся под ней врагах в его уме родился образ съежившихся внутри паразитов, защищенных от его взора только краденым камнем и ничтожной темнотой. Но им не скрыть того, что они натворили. Уже нет.

Раздались крики ужаса, когда Кейл приподнял потолок тронного зала. Дерево и камень затрещали, когда он оторвал мраморную громадину от ее колонн и рамы и отбросил в сторону. Посыпались обломки, а одна из стен выгнулась наружу.

Кейл не ощутил от проделанного ни слабости, ни затруднений, как будто справедливость его цели стала горьким топливом, и он почти пропел: «Важен мотив!»

Он полетел вперед, увидев, как из руин появляются еще два стражника-пирата с мечами в руках. Он раздробил им кости.

Он проплыл над железной дверью, чувствуя, как вокруг него потрескивает энергия, собирая с неба все больше нитей силы и подтянув облака над оголенным дворцом, готовый дать отпор чему угодно и кому угодно.

В комнате ожидания стояли несколько воинов, и Кейл поднял руки, чтобы схватить их, но тут дверь распахнулась и появился еще один мужчина.

– Не причиняй им вреда, принц Ратама. Я здесь. Тебе нужен я.

Кейл заморгал, услышав язык Пью. Он посмотрел на своего недруга. Как и другие, он оказался белокожим гигантом, но голова его была совершенно безволосой. Его лицо потемнело, словно от грязи или сажи. Он держал руки поднятыми, будто в знак покорности, и левая была четырехпалой. А его глаза – они были желтыми, как золото.

– Ты… – Кейл почувствовал, как ярость внутри него дрогнула. – Ты… тот великан. Ты – Рока из моего сна.

«Рока» кивнул. Он заговорил со своими людьми на чуждом языке, но Кейл уразумел своим духом:

– Опустите оружие и медленно уйдите. Не приближайтесь ни ко мне, ни к нему. Все будет в порядке.

Мужчины выказали беспокойство, как будто за своего лидера, но подчинились, и Рока двинулся обратно в тронный зал. Кейл опустился на пол и зашагал следом, Асна и Оско – вплотную за ним.

– Я не ожидал тебя так скоро и не подготовлен. Мы должны поговорить, – сказал Рока. – Многое предстоит объяснить.

Угасший было гнев Кейла вернулся и усилился. Его мечта была несущественной на фоне реальности.

– Поговорить? Теперь ты желаешь поговорить? Как хотел тогда на берегу? Или перед тем, как напасть на этот город? Теперь, когда ты в моей власти, ты хочешь поговорить?

Щупальца силы обвились вокруг брошенного оружия, словно сами по себе, и Кейл согнул и скрутил металл, разломав на куски.

– Твой отец жив. Он сейчас придет. – Великан посмотрел на останки оружия и поморщился. – Он приведет Лани и твоего сына, всех твоих братьев, Кикай. Никто из них не пострадал, уверяю тебя.

– О, как благородно, – прошипел Кейл, неспособный это переварить и совершенно не впечатленный. – Ты оставил своих заложников нетронутыми. А как насчет простых людей, Рока? Как насчет поля детских могил, которое я миновал? Как насчет моих мертвецов, затоптанных на пляже? Как насчет голода и недоедания из-за подорванной тобой торговли на всех берегах мира? Они пострадали по твоей вине?

– Ты злишься. – Великан продолжал удаляться. Его тон почти не выдавал ни раскаяния, ни тем паче страха – та же самая стальная воля из Кейлова сна. Менее чем днем ранее совет этого парня пригодился, и уже одно это едва не заставило Кейла его растерзать. – Но ты не понимаешь, – продолжал великан. – Ситуация сложна, принц. Имей терпение и выслушай.

– «Имей терпение»? Ты… меня поучаешь? Ты хочешь мне что-то рассказать? – Кейл увидел нити, дрейфующие под бесполезным отцовским троном, и разнес тот в клочья. Он поднял кресла для гостей и сломанные колонны и швырнул их аккурат мимо башки великана. – Мне стоит убить тебя. – Он стиснул зубы. – Мне стоит разорвать тебя и всех твоих дикарей на куски и оставить вас кровавыми пятнами в море моих предков. Это была бы справедливость, которую заслужили те дети.

Рока наблюдал за ним и, казалось, по крайней мере проявил при этом толику сожаления.

– Болезням неведома справедливость, Кейл. Но если хочешь отомстить, то сделай это сейчас. Я убийца, да, это правда. Каждый, кого ты видел в своем «сне», стал мертвецом из-за меня. – Золотистые глаза мужчины двигались туда-сюда, как будто прямо сейчас он рассматривал трупы. – Многие рыдали или умоляли, но я не пощадил их или не мог пощадить. Я пытал. Я обманывал и нарушал законы, которые никогда не следует нарушать. Так что да, принц, я чудовище, покарай меня. Но мои люди ни в чем не повинны. Они только пришли за лучшей жизнью. Если ты погубишь их, станешь таким же, как я.

Кейл теперь испытал отвращение от уродства гиганта.

– Мы совершенно разные. Твоим людям будет позволено сесть на их шлюпки и вернуться туда, откуда они явились. Вот милость, которую я предлагаю им.

Челюсть детоубийцы напряглась.

– То, что ты предлагаешь – это не милость. Есть судьбы похуже смерти, Принц Рая. Тебе не понять.

Кейл промолчал, так как слова не изменили бы того, что было сделано, а он бы не изменил свое мнение. Лицо великана исказила гримаса. Хотя он был на волосок от смерти, ему все же хватило наглости говорить гневно.

– Ты не имеешь права. Думаешь, теперь ты увидел страдание? – Он засмеялся отчаянным смехом. – Ты, разрушающий великие стены, возведенные твоими праотцами? Презирающий всё, что они тебе дали? Твою безопасность, твое богатство, твои слова? Что ж, сделай это. Используй эту мощь и убей меня. Но не смей меня судить. Только не ты, принц без приданого. Вырази свои притязания силой. Посмотри в глаза тем, кого ты обрекаешь на мучение, и скажи: «Я выбираю жизнь для моего рода и смерть для вашего». Ибо таково твое право, но избавь меня от своего негодования.

Кейл вздрагивал, не веря интонациям этого парня. Он чувствовал только жгучую убийственную ярость как от укусов насекомого и то, что слова ничего не значат для мертвых детей. Только помощь этого Роки в странном мире грез заставила Кейла призадуматься. Великан увидел это и усмехнулся.

– Так и остался ребенком. Сделай это, чародей. Сделай это, потому что если ты этого не сделаешь, я убью тебя и покончу с этим фарсом.

Рока выхватил из-за спины меч и двинулся вперед, а Кейл поймал нити энергии вокруг себя. Он все еще испытывал странное нежелание, но вспомнил, как Оско приставил к его горлу клинок, приказывая ему действовать или умереть.

Вопреки сбивающим с толку, неуместным словесам, Кейл уже знал достаточно. Никакая «сложность» не могла оправдать учиненных злодейств.

Он ухватился за нити, висящие со всех сторон, чтобы совершить это грубо, но быстро, вцепился в почти размытую фигуру великана, когда она возникла перед ним, и потянул.

ГЛАВА 73

Рока стоял, раскинув руки, в своей Роще и ждал смерти. Он знал, что его тон в отношении к принцу был неправильным, даже глупым. Но с момента, когда его брат пробудился на пляже, он чувствовал, как старая часть его обновилась – та часть, которая, возможно, всегда хотела умереть – и теперь испытал облегчение.

Наконец-то все кончено. После смерти Бэйлы он всегда хотел уплатить цену. С того дня, когда он перерезал горло матери, он много чего натворил, увеличив исходную цену. Всю свою жизнь он был готов к расплате и теперь не испытывал горечи.

Принц нехило разозлился, но убийство Роки отрезвит его. Вопреки всему этот Кейл, без сомнения, хороший парень, и со временем Фарахи убедит и обучит его. Союз двух народов устоит. Кейл использует свою магию, чтобы помочь защитить их всех и, быть может, остановить экспансию Нарана, и кто знает, что еще возможно? Ну а он, Рока, сделал достаточно.

Пока он ждал, мертвецы столпились вокруг него, и в глазах некоторых из них он видел удовлетворение. Они наверняка рассмеялись бы, если б могли. Умей покойники говорить, они брызгали бы пеной и слюной, желая ему за все содеянное вечности в аду.

Но не все.

Пацан-из-Алвереля встал перед ним со слезами в глазах, и Рока протянул руку, чтобы стереть каплю с его щеки.

– Возможно, есть еще одно место для мертвых, – улыбнулся он. – Если у тебя нет семьи, мы сможем обитать там вместе и строить из дерева и железа, камня и глины. Ты стал настоящим мастером своего дела, дружище. Величайшим кузнецом во всем мире. – Он почувствовал собственные слезы и сморгнул их. – Я сожалею о твоей смерти. Но… я так рад, что ты был со мной все эти годы, вплоть до самого конца.

Он заключил мальчика в объятия, затем посмотрел на Девицу-из-Темницы-Трунга, которая ждала позади. Она улыбнулась и коснулась его лица, когда он посмотрел на остальных.

– Мне жаль! – крикнул он срывающимся голосом. – Я… пытался. Я пытался придать всему этому смысл, сделать так, чтоб наши смерти были не напрасны. Я не прошу о помиловании, потому что знаю, что его нет. Прощайте.

Он уже чувствовал, как в его тело хлынула энергия Кейла, но не закрывал глаза. Он раскрыл все свои чувства, благоговея перед этой мощью и желая только одного: суметь понять ее – и многое другое – перед собственной смертью.

Мир оставался таким полным потенциала, и Рока жалел, что не смог провести жизнь, разгадывая его секреты, а не омывая ее кровью и переправляя целый народ через море. Возможно, я смогу переродиться, подумал он с надеждой. Возможно, после моих страданий Носс извергнет меня из горы, чтобы дать мне второй шанс. Думаю, я хотел бы стать птицей.

– Прощай, брат, – шепнул он. Букаяг все еще пребывал будто в спячке, но в ярости метался – зверь, которого заперли в клетке и тычут копьями, до которых ему не дотянуться. Но Рока одолел его давным-давно. Он встретил свою смерть с распростертыми руками и высоко поднятой головой. Рай или ад, он не был устрашен.

Магия сомкнулась вокруг него, плутая, сокрушая, вскрывая. Глаза парнишки сузились, а лицо расслабилось, будто в глубокой сосредоточенности. Мир грозовых туч и серебряных шпалер Алаку сменился красным, и Роке забрызгала лицо его собственная кровь.

Но боли он не почувствовал. Какое-то мгновение страны живых и мертвых казались одинаково неподвижными, как будто обе замерли, ожидая увидеть ущерб от грандиозной катастрофы. Рока открыл глаза.

В своей Роще он заморгал и ощутил вкус влажной меди. Он посмотрел вниз и увидел искалеченное, наполовину взорванное тело Пацана-из-Алвереля, который лежал на траве и покоился с миром, более мертвый, чем когда-либо прежде.

Рока взглянул на Принца-Чародея в стране живых и увидел смятение. Глаза красавчика подергивались, руки сжались в кулаки. Воздух в Роще зарябил от жара, и еще двух мертвецов разорвало на части.

Букаяг проснулся. Как будто его клетка была разбита чарами принца, он вырвался из своих оков, крича, как Носс, готовый драться и убивать всех и вся.

В обоих мирах небо взбаламутилось и опустилось к земле: приближалась могучая буря. Рока не знал, каким образом и почему он все еще жив. Но это не имело значения. Он подошел к своему арсеналу и поднял металлическую булаву. Он вспомнил момент, когда убил жрицу Кунлу, и подумал, не дать ли мальчишке сразить его и покончить на этом. Но, впрочем, этот глупец пока что был не на высоте. Рока не станет бездействовать и умирать от рук неумехи.

– Защищайтесь, – обратился он к мертвым, – приготовьтесь и доберитесь до крепости, реки и усадьбы. Что бы ни случилось. – Он почувствовал, что его сердце учащенно забилось – точно как в прошлом, когда он отплыл на Север в неизведанное море. Он всегда хотел сойтись врукопашную с богом и умереть, как подобает герою старинной легенды.

– Останови меня, – прорычал Букаяг хриплым от долгого сна голосом, – и ты это заслужишь.

* * *

Кейл снова попытался разорвать верзилу в клочья. Когда он дернул за нити энергии, что связывала его с миром, тело мужчины замерцало. Казалось, под его кожей залегала темнота, которая вспыхивала черными пятнами, всасывающими силовые нити Кейла. И вдруг эта тьма воплотилась – фигурой того же размера, что и великан, с трудом продвигающаяся вперед, будто закованная в цепи.

Из скрюченных рук воина-исполина вытянулись когти. В его золотистых глазах возникли красные крапинки, а толстые губы с кривыми зубами превратились в клыкастую пасть. Тень прыгнула вперед, поглощая нити энергии вокруг себя – тень, видимая только духом Кейла, тень, подобная той, что говорила с мастером Ло снаружи батонского храма. Вырвавшись на свободу, она взвыла.

Кейлу некогда было раздумывать. Он схватил еще больше нитей и не старался быть точным, осторожным или гуманным. Он просто сгреб столько энергии, сколько было в непосредственной доступности, и попытался сокрушить верзилу и всё вокруг него.

Тень зашипела и зарычала, но, как и прежде, энергия проникла в нее и просто исчезла. Рока бросился вперед. Из пальцев тени выросло некое оружие, которое мужчина сжал в руке.

Кейл смотрел, как бронированная туша иноземца надвигается все ближе. Какая-то часть рассудка говорила ему, что он может взлететь, разрушить дворец у них под ногами или сделать что-нибудь еще – но в этот единственный смертельный миг его тело застыло в страхе, как зверек перед атакующим хищником.

Раздался металлический лязг, а затем хриплый вздох. Кейл вздрогнул и отпрянул, а гигант неловко отступил на шаг: ему в грудь врезался мезанский щит. Взмахом короткого клинка Оско отбил в сторону смертоносный удар, и в воздухе повис резкий звон.

Остановил тебя, сказали брови мезанита. Он повел плечами и встал между Кейлом и Рокой.

Дождь с открытого потолка забарабанил по каменной плитке. Асна выхватил свой клинок и размял шею. Рока задышал, выпрямляясь во весь рост. Он втягивал влажный воздух так, словно не делал этого десятилетие. А затем – невероятно – ухмыльнулся.

Дух Кейла смотрел, как нити энергии втянулись в тень гиганта и полностью исчезли. Тело Роки окуталось языками пламени, затем облеклось в железо. Оно вытягивалось вдоль его руки, пока не образовало щит, и, наблюдая за этим действом, Кейл вдруг осознал: эта тень пожирает сам мир.

Двумя громадными шагами Рока преодолел расстояние, рубя мечом с такой силой и быстротой, что от взмахов клинка шипел воздух. Оско уклонился и отразил выпад, ответив собственным ударом в щит гиганта. Они отпрыгнули друг от друга и приняли одинаковую стойку, на миг показавшись зеркальными отражениями – хотя Оско был втрое меньше соперника.

– Островняк, убей его! И быстрее! – Оско не сводил глаз с великана.

Кейл вздохнул и отступил назад, пока не уперся спиной в стену. Он попытался прогнать как можно больше страха и досады, призывая мысленным взором свой пляж, темноту и успокоительный костер возле моря.

– Дайте мне минутку.

Наемник фыркнул, обходя Року с фланга.

– Это будет очень долгая минутка, – изрек он, и даже Оско приподнял в улыбке брови.

Кейл посмотрел на друзей и увидел в их глазах что-то вроде удовольствия – как будто это был момент славы, которым стоило восхищаться. Не в первый раз, да помогут ему духи, он возблагодарил судьбу за то, что подружился с воинами.

Он сжег свои мысли и сконцентрировался на дыхании. Дух принца взмыл во взбаламученное небо и дотянулся до каждой нити энергии. Он обернул эту энергию вокруг себя, словно броню, купаясь в ней, целиком ей покоряясь. У него уже был повод, и он больше не нуждался ни в хитростях, ни даже в домике духа. Он отдался этой великой силе и танцевал среди нитей, готовый направлять или повелевать.

Кейл мог видеть, что уже причинил тени боль, хотя казалось, она умеет поглощать энергию подобно тому, как это делает он сам. Что ж, вне всяких сомнений она и слабеет, как он.

Так тому и быть, подумал принц. Здесь тебе не место.

Всюду вокруг него извивалась и бурлила энергия – принесенная дождями, обитающая в морях и под землей. Даже если Кейлу придется разнести все это на части, он заполнит этот темный «дух» до самых краев.

И поглядим, сколько ты сможешь выдержать.

* * *

Брат Роки проигнорировал парня на фланге, атаковав того, кто вклинился между ним и его целью. Сталь его тяжелого круглого щита столкнулась с деревом и бронзой, и они треснули от столкновения. Казалось почти невозможным, что этот человечек устоит, и тем не менее он удержался. Маленький телохранитель принца дернулся и навалился всем своим весом под ровным углом, прямой, как дубовая балка.

Букаяг зарычал, прекратил свой натиск и сделал выпад, но воин пригнулся, ударил его по ногам и рефлекторно оттолкнул. Когда брат шагнул назад, его соперник атаковал щитом в ответ, и Рока пошатнулся, едва удержав равновесие.

Другой воин – «Песий Нос» – прыгнул и попытался проткнуть ему бок. Рока бросил взгляд на легкий клинок из дрянного железа и списал тот со счетов. Клинок ударил кольчугу, затем еще раз, и этот горе-боец отскочил в сторону. Букаяг чуть не захохотал.

Небеса над ними одновременно вспыхнули светом и огласились ревом. В его Роще плавно сгустился туман, а пространство наверху поглотили тяжелые, темные тучи, такие густые, что их не могли пронзить даже глаза Роки. Ветер завыл по всему миру, как стая волков. В землю ударили молнии, поджигая траву и сады, а также деревянные надстройки шахты. Мертвецы побежали к реке, зачерпывая ведра солоноватой воды, чтобы сразиться с пламенем, но в процессе разрывались на части или корчились в судорогах, словно их кости пытались вырваться из плена тел.

– Мы должны остановить его, – прокричал Рока в этом шуме, – и быстрее!

Он побежал в свой арсенал и встал перед сотней орудий войны, давая брату понять. Всё, что тебе нужно, подумал он, глядя, как сотрясается фундамент дома Бэйлы. Его надо остановить.

Букаяг зарычал – возможно, на сей раз от удовольствия. Он долго ждал такого момента. Первым делом он схватил дротик, отступил от воина на своем пути и метнул.

Прочный снаряд полетел в цель, но телохранитель увернулся и нанес идеальный удар мечом, отразив копье так ловко, что оно вонзилось в каменную стену рядом с предплечьем Кейла.

Букаяг зарычал и схватил клевец – топор с двухфутовым стальным «клювом» для пробивания щитов, доспехов, да и почти чего угодно. Сперва он крутанулся, чтобы врезать своим щитом Песьему Носу, который продолжал все более ощутимо рубить его спину. Шкет, пританцовывая, удалился, подбросив красную шелковую ткань, словно чтобы прикрыть свой отход. Букаяг растерянно заморгал и едва отвернулся в сторону, как из этой ткани вылетели два ножа и чуть не задели ему лицо.

Он вздрогнул, когда в землю у его ног ударила молния; раскат грома сбил его на колено и опрокинул несколько столов с разложенным на них оружием. Но его противников задело сильнее – оба отлетели прочь и вскрикнули, распластавшись.

Букаяг встал первым и метнул еще один дротик. Но этот снаряд как-то изогнулся в полете, словно подхваченный ветром, и промазал. Брат зарычал и кинулся в атаку, но казалось, сам воздух сдерживал его, словно толща воды. Телохранитель снова прыгнул перед ним, и Букаяг вонзил клевец прямо в его хлипкое средство защиты.

Воин охнул и отстранился; Букаяг метнулся и сорвал щит с его предплечья, увидев на рукояти кровь. Он отшвырнул клевец и усилил натиск, игнорируя отскочивший от ворота кольчуги меч юнца.

Брат уронил собственный щит и, схватив телохранителя за горло, поднял его и понес вперед навстречу резким, неестественным порывам ветра, сжимая хватку.

– Копье, – выдавил воин по-нарански, хватаясь обеими руками за пальцы Роки, отчаянно пытаясь просто не дать выдавить из себя жизнь. Но Букаяг был слишком силен. Он высоко поднял парня, затем потянулся за новым дротиком и перевел взгляд на Кейла.

Рока услыхал голос, зовущий сквозь бурю, и удержал брата на месте. Это был Фарахи.

– Сынок! Прекрати! Прекрати это, Кейл!

Заминка Роки взбесила Букаяга, который дрался лишь ради того, чтобы метать, крушить и убивать.

– Не приближайся, Фарахи! – откликнулся Рока, зная, что всё вокруг него – даже воздух – может погубить других людей. Позади короля Лани, Тейн и Кикай разглядывали округленными глазами полуразрушенный дворец и магию, извергающуюся из мальчика, которого они знали с детства.

Казалось, Кейл ничего этого не заметил. Он выглядел совершенно зачарованным: глаза закатились, руки распростерты вперед, ноги парят над камнем пола. И все же Фарахи бросился в бурю.

– Сынок! Молю тебя! Ради нашего народа, ради твоей семьи. Пожалуйста!

Рока наблюдал за этим, как бы в воспоминании или во сне. Даже находясь в самом центре событий, он испытал беспомощность и ужас, позабыв про воина в своей хватке. Он закричал – возможно, еще до того, как это случилось.

Энергия Кейла прокатилась сквозь него, сквозь его Рощу, немыслимая и богоподобная, и лишь мельчайший всплеск не достиг своей цели. Фарахи оторвался от земли, нырнул не вниз, а вбок, и его отбросило к твердой каменной стене, будто кусок лома.

Букаяг поймал момент. Пока Рока оцепенело стоял, он метнул два, затем три, затем четыре копья, и последнее из них пронзило силовое поле Кейла и вспороло руку принца.

Бок Роки пронзила боль, и Букаяг высвободил телохранителя. Крутанувшись, он обнаружил собственное копье, застрявшее в кольчуге, и замахнулся, но мимо: Песий Нос, аки танцор, отпрыгнул в сторону.

Букаяг взвыл и снова повернулся к принцу, но его враги отлетели назад, а затем воспарили в небо, как птицы. Он бросал копье за копьем, крича от ярости, но каждое словно схватила длань бога и с легкостью отбросила в сторону. Кейл и его соратники взлетели над разрушенным дворцом и в считанные мгновения скрылись из виду.

Рока рассеянно коснулся копья и отправил обратно в свою Рощу. Неглубокая рана скорее удивила его, чем причинила вред. Словно в трансе, он направился к Фарахи, зная даже не глядя, что именно увидит.

Кикай уже опустилась на колени возле брата. Было ясно, что его голова ударилась о камень: сбоку зияла красная вмятина. Похоже, он что-то сказал сестре, прежде чем его глаза закатились, а затем великий король Шри-Кона затих и застыл, и ни один лекарь уже не помог бы ему.

– Что он сказал? – Рока взял своего друга за руку и ощутил слезы. – Это может быть важно, Кикай. Что он сказал?

Великая матрона островов посмотрела на Року с таким отвращением, с такой ненавистью, что эмоции затмили ее горе.

– Он спросил о тебе, – сказала она, вытирая ладонью лицо. – Он спросил о тебе, а после умер.

Засим она встала и, оставив их обоих, вернулась к тому, что осталось от ее семьи, а Рока наклонился к своему брату-по-разуму. Король, спасший Аском, нашедший дикий народ и протянувший ему руку, оказался убит собственным сыном. Рока поцеловал Фарахи в щеку, проверяя дыхание, которого больше не было. Конец. Всему настал конец.

– Из любви к твоему брату, – сказал он, возможно, голосом Букаяга, – я сохраню тебе жизнь, Кикай, и всей твоей родне. Не нужно меня бояться.

Она смотрела на него с таким омерзением, что Рока осознал: он должен убить ее. Но какой в этом прок? Мало в чем теперь был прок.

– Шаман, ты в порядке? Мы пришли… мы пришли, как только…

От входа раздался голос Айдэна, и Рока увидел, что тот привел с собой много воинов. С ними был Эгиль и большинство других вассалов, которые обводили глазами трупы и практически уничтоженный тронный зал.

– Принц улизнул, – объяснил Рока, вставая.

Его люди осторожно переглянулись и приподняли брови, снова обозревая руины и откровенную демонстрацию богоподобной мощи.

– Нам… погнаться за ним, шаман? – Меч Айдэна уже был обнажен, его суровый взгляд уже сверлил семью Фарахи. – Наши люди все еще прячутся по всему городу или на кораблях. Их можно быстро задействовать.

Рока подумал обо всех кропотливых замыслах, пошедших прахом, но его разум все никак не мог смириться с гибелью Фарахи.

Он посмотрел на Лани, которая в ужасе глядела на мертвого монарха, прижимая к себе сына, как и в их первую встречу. Много лет назад она была обещана Роке королем, который давно знал, что его старший сын предпочитает мужчин. Рока знал, что ее ребенок рожден от Кейла, что не должно было иметь значения и раньше не имело. Но теперь сей факт был ядом в уже смертельной ране.

У этого шкета было всё. Король Фарахи в роли отца, комфортная жизнь, братья. Приятная наружность и красивая любящая девушка и в придачу ко всему этому – обладание силой, преобразующей мир. Как несправедлива жизнь! Что ж, будь он проклят Богом, подумал Рока. Глупый, невежественный шкет. Он погубил Фарахи и лишил свой собственный народ шансов противостоять Нарану.

У Роки не было стратегии, в которой бы не фигурировал Фарахи. Королю Алаку требовалось объединить островитян под единым знаменем. Он имел давние союзы с Тонгом и другими береговыми государствами. Он имел друзей, историю и репутацию, ковавшуюся десятки лет. В сравнении с ним Рока – никому не известный захватчик-пират.

Он сразу понял, что ему следует запросить мира. Ему следует как-то подружиться с Кейлом, убедить его, быть может, объединиться в скорби. Но эта мысль привела его в ярость. Теперь, после всего, что было, после целой жизни трудов, он должен просить разрешения у мальчика-бога? И естественно, Кейл мог попросту ответить «нет». Он мог бы разрывать людей пепла на куски силой воздуха и в своем невежестве нарушить карантины. И кто мог сказать, сколько еще людей погибло бы?

Рока сделал долгий, успокаивающий вдох и посмотрел на Айдэна. Могучий вождь никогда не подводил его – ни разу за все эти годы.

– Готовь корабли, – сказал Рока. – Пехоту. И то, что осталось от конницы. Готовь всё. Мы сметем этих солдат с нашего острова.

Здоровяк ответил кивком, а Тахар из-за его спины пробормотал «охрененно вовремя». Рока взглянул на Тейна, который не сводил глаз с трупа отца, понаблюдал за уже оправившейся Кикай и все еще перепуганной Лани, зная: их будущее тоже изменилось.

– Отведи их в камеры. – Он бросил взгляд на Эшена, который кивнул.

– Пират, – обратился Рока на местном наречии к Аруну. – Я считаю тебя моим союзником. Что ты намерен делать?

Экс-монах улыбнулся, вежливо и с раздражающим спокойствием, как будто в мире всё было ништяк.

– Я последую за принцессой, дикарь. Но спасибо тебе.

Рока кивнул и подал знак, чтобы их увели, прежде чем снова повернуться к Айдэну.

– Чародей – наша единственная цель. Мы должны отвлечь его и убить. Его люди ни к чему.

– Как скажешь. Второй раз ему от тебя не уйти, шаман. Боги снова тебя защитят.

В кои-то веки Роке захотелось, чтобы это было так и чтобы боги вправду существовали. Он посмотрел на разрушения в своей Роще и задумался, что произойдет, если уничтожить ее полностью. Он осознал, что боится этого больше, чем смерти.

– Я выдержу это, брат, – выдохнул Букаяг, возбужденно сжимая и разжимая ладонь. Айдэн приподнял бровь, и Рока кашлянул, прежде чем повернуться к стойлу.

Он мысленно представил себе Северный пляж и наилучший способ атаковать его. Кейл не станет драться с ним в городе, так как это подвергнет людей опасности. Он останется на берегу, так как либо намеревался бежать, либо хотел, чтобы его враги были у него на виду. В любом случае это делало его уязвимым. Сыновья поскачут снова – вне сомнений, навстречу своей гибели – со всей возможной прытью. Могучий Сула возглавит последнюю славную атаку.

ГЛАВА 74

Ступни Кейла коснулись белого песка Северного пляжа Шри-Кона, и принц повалился оземь. Он застонал, когда Оско разорвал его мундир.

– Хирурга! Долбаные глупцы-островняки. Чтоб этих колдунов, магию и всех иноземцев. Зачем тебя предупреждать, если ты просто даешь в себя попасть?

Кейл не смог удержаться от смеха.

– Я не давал. И я был немного занят полетом и попытками убить нечто, по всей видимости практически неубиваемое – ах да, и спасением тебя от удушья. Всегда пожалуйста.

Оско хмуро промыл его рану спиртом, затем проделал то же самое с собой: из его кисти и предплечья сочилась кровь.

– Нам обоим очень повезло. – Он сосредоточенно насупил брови. – Бросок этого мужика вырвал бы твое сердце, а его клевец чуть не оттяпал мне руку. Кто он, ради всего святого, такой?

Кейл понятия не имел и собирался сказать что-нибудь умное, но тут без предупреждения Оско начал зашивать ему руку.

– Что… погоди, вот дерьмо.

Он привалился к скале и попытался медитировать, но вскоре сдался и оглядел свой импровизированный лагерь.

Мезаниты и все его люди ждали, рассредоточившись веером.

Наконец его отыскал Тхетма, нагнулся, чтобы осмотреть рану, и скорчил гримасу.

– Так значит, все прошло неплохо.

Оско фыркнул, а Кейл перевел взгляд с него на Тхетму и покачал головой.

– Ты знаешь, что я вызвал муссон? Это было вчера. Это был, пожалуй, самый удивительный трюк из всех, которые мне довелось видеть. Честное слово, я впечатлил сам себя.

– У них есть чародей, – объяснил Оско, прежде чем проделать новый стежок.

– Да, – прошипел Кейл, – но я не видел, как он разрывал мир на части. Его силы более… проклятие… оборонительные, и я причинял ему боль. Я это чувствовал.

– Твои собственные раны требуют меньшей духовной интуиции, – заявил генерал.

С этим Кейл поспорить не мог. Он сбежал, так как был настолько сосредоточен, что сомневался, сможет ли уберечь своих друзей. Несмотря на всю ту энергию, которую он впитал из окружающего мира, великан и его тень забирали ее. Он обнаружил, что рискует больше, чем следовало бы, хватая ее, тянется дальше и быстрее, чем казалось безопасным, хотя это испытание, возможно, увеличило его пределы еще больше. И он не мог этого объяснить, но знал, что тень каким-то образом… истончалась.

Его магия убивала ее.

Оско закончил зашивать рану Кейла и посмотрел ему в глаза.

– Нам следует ретироваться, островняк. Мы не знаем, с чем имеем дело. Научи нас твоим чудесам, приведи больше людей. Или просто умори неприятеля голодом посредством твоих кораблей.

– Нет. – Кейл не потрудился добавить, что и его сограждане умрут с голоду бок о бок с врагом. – Я причинял ему боль. Даже если я не могу его убить, тебе и твоим людям это под силу. Я остановлю его бойцов, которые явно не устойчивы.

Нечто в глазах мезанита привлекло внимание Кейла – нечто вроде притворства.

– Ты устал… – сказал Оско. – Твои люди напуганы. Я советую…

– Я в порядке. – Кейл был скорее беспокойным, чем усталым. Честно говоря, он хотел еще раз сразиться с этой тенью. Его тело чувствовало себя вымотанным, это правда, но его дух был возбужден, заряженный всей энергией этого места.

– Их оружие и доспехи, Кейл… Они из металла, которого я никогда не видел. Мы почти не смогли причинить ему вред, и если у его людей есть что-то подобное…

– Это не остановило меня. – Кейл начинал сердиться, вспомнив разговор с Махэном. – Я разорву его Богом клятых дикарей на куски. Ты и твои люди просто ему помешаете. Один человек, Оско. Ты сможешь сразиться с одним человеком?

Брови Оско не выразили особого азарта. Кейл вздрогнул, когда мезанит дернул за стежок и перерезал нить.

– Я поклялся помочь тебе, островняк, и все мои люди сразятся и умрут во исполнение обета. Но это не значит, что я должен быть молчаливым дурнем. Я советую тебе отступить.

– Принято к сведению. – Кейл встал. – Мы остаемся. Я не позволю, чтобы эти пришельцы и дальше уничтожали мой народ. Мы подготовимся и атакуем.

Оско кивнул и повернулся к своим людям, воззвав на родном языке. С криками «ура» они затопали ногами по песку, и Кейл порадовался быстрому согласию. Он знал, что не сумеет воодушевить своих людей так же легко, и не станет пытаться. Он посмотрел на Тхетму, который ждал рядом с ним.

– Танай, ка? – спросил Кейл: «разве люди не тонут» на старом диалекте, как и во время их драки на пляже, словно произошедшей много лет назад.

– Ка, государь. – Фермерский сын ухмыльнулся. – А теперь идем-ка прикончим ублюдков.

* * *

Оско стоял на мокром песке и разминал ноющие плечи. «Вы готовы умереть, братья?» – воззвал он, и каждый ответил «да!».

Их неколебимая преданность растрогала его, но он не хотел разбрасываться жизнями. Он уже мысленно пережил заново битву в тронном зале Пью – глядя, как огромный железный шип едва не отсек ему руку, пробив щит, а старинный меч Дома Магды отскочил от брони мужика, безрезультатно погнувшись и затупившись. Сила ручищ этого гиганта будет вспоминаться ему в ночных кошмарах.

Теперь Оско и его люди снова построились в центре армии Кейла. Хотя изначально они планировали атаковать, стало ясно, что захватчики наступают быстрее. Их пехотинцы высыпали из городских домов и начали выстраиваться на окраинах в плотные, но не особо стройные шеренги.

– Там, генерал. – Его заместитель указал на гребень, и Оско благодарно наклонил голову.

Он прочистил саднящее горло, взглянул на островитян, охраняющих его фланги, и понял: они почти бесполезны против такого врага. Ему ничего не оставалось, как выстроить своих людей в каре, готовясь к неизбежному.

Все увиденные Оско гиганты были здоровенные и хорошо вооруженные – настоящие воины. Наблюдая за ними теперь, он увидел, что в их снаряге нет единообразия, а их медлительность производила впечатление неопытных солдат или, по крайней мере, плохо обученных. Но это будет не важно. При виде их генералу мезанитов стало ясно: если чудеса Кейла не увенчаются успехом, он и все его союзники умрут на этом пляже.

– Держись рядом, островняк. – Оско смотрел на своего друга, пока тот не отреагировал. – Этот колдун идет за тобой, и твоей пехоты будет недостаточно. Убедись, что на его пути все время будут мезаниты.

Кейл отрешенно кивнул. Его глаза уже остекленели, и не приходилось сомневаться: он витает своей магией над полем боя. Он моргнул и, похоже, вернулся в реальность.

– Все будет как раньше, Оско. Энергия, которую я применю, будет… разрушительной. Вам придется держать дистанцию.

Оско кивнул и испустил вздох. Поначалу он задавался вопросом: сознает ли Кейл, что натворил? Там, в тронном зале, принц был так сосредоточен, что, казалось, не заметил прибытия своей семьи. Его магия чуть не разнесла дворец на куски, и даже Оско и Асна почувствовали грозящую им опасность.

Теперь было ясно: Кейл не знает, что его отец мертв. Сообщать ему не казалось разумным ни сейчас, ни, возможно, когда-либо впредь. Впервые при мысли о своем союзнике Оско испытал мимолетный страх, но это тоже не помогло. Он переключил мысли на настоящее, на выбранную ими позицию и разгрузку припасов. Он понадеялся, что его гипотезы верны.

По-прежнему был прилив, а море лежало прямо позади них. В бою мокрый песок превратится в слякоть. Но мезаниты обучены сражаться в грязи и песке. Удерживая построение, они могли сражаться в нем сутки напролет без отдыха и воды. Противники Оско, с другой стороны, были крупные, тяжелые и в положении атакующих. Им песок понравится гораздо меньше.

– Будь готов к зверовсадникам и побереги свою… силу, если можешь, – сказал Оско, все еще думая: «Улетай, дурак, улетай к своим безопасным кораблям и забудь это место и этих монстров, твои чудеса – вот что действительно важно!»

Он чуял нутром: великан-чародей идет за Кейлом, и только за Кейлом. Кровожадность и, возможно, ярость, увиденные им в тех золотистых глазах, будут преследовать Оско во снах. Всю свою жизнь он постигал умы и привычки воинов, но никогда не видел столь необузданной жажды убийства.

Если гиганты имеют хоть каплю здравого смысла, они пришлют всё, что у них есть, всю свою армию сразу, чтобы подавить магию Кейла, отвлечь его и убить. Оско так бы и поступил.

Кейл улыбнулся как ни в чем не бывало, и его уверенность, по крайней мере, немного успокоила мезанита. Один Бог знает, на что способен островной принц, доведенный до предела. Казалось, с каждой секундой, с каждой стычкой его мощь и понимание только росли. Возможно, им надо только защитить его и держать урода-верзилу подальше. Если они смогут выиграть время для Кейла, им предоставится шанс.

А враг между тем собрал уже тысячи бойцов, рассредоточенных по предместью и пологим склонам, ведущим в направлении Шри-Кона. Но армия Кейла ждала, и Оско уже собирался выяснить причину, как вдруг услышал горны.

– Это разведчики, – объяснил Кейл, глядя на море. – Один гудок значит «враг замечен». – Протрубил еще один горн. – Два гудка значит «много». – Люди на пляже умолкли, прислушиваясь, и Кейл сжал челюсти еще до того, как прозвучал третий горн. – Три гудка значит «они приближаются». Очевидно, враг не намерен заставлять нас отступать.

Оско скрыл тревогу оттого, что этот враг, по ходу, не какой-то там безмозглый варвар. Он рассеянно приложил к шее ладонь и прочистил ноющее горло, затем нахмурился и сплюнул на песок.

– По ходу, мы их огорчили. – Он взглянул на своего друга. В глазах Кейла было какое-то странное выражение. Это был не гнев – такой взгляд Оско уже видел раньше – а нечто более знакомое, нечто уродливое: тусклый стеклянный взгляд солдата в бою, не замечающего ужасов, пока выполняет приказ.

– Просто сдерживай их. – Кейл повернулся к морю и говорил теперь так, словно ему просто любопытно. – Поглядим, кто захочет бежать.

Оско кивнул, содрогнувшись от этого тона. Конечно, любой солдат понимал волю к убийству и даже пестовал ее. Но в принятии Кейлом своего могущества было нечто пугающее, нечто нечеловеческое. На мгновение Оско представил, каково быть в шкуре его врага: мчаться по берегу перед лицом бога и быть убитым силой, которую нельзя увидеть.

Эта мысль встревожила его, но, исполнившись мужества и воли для грядущей битвы, Оско выкинул ее из головы.

* * *

Рока верхом на Суле наблюдал, как мужи пепла наступают на врага. Его боевые корабли двинулись вперед единым строем, хотя в итоге он отправил только половину. Так как они были в меньшинстве и с неукомплектоваными экипажами, после короткого боя им было приказано отступить. Роке требовалось лишь отвлечь внимание.

Пехота продвигалась тремя группами: Айдэн возглавлял центр, ибо даже Рока не смог переубедить его; Тахар занял правый фланг, а Фольвар – левый. Их воины представляли пеструю смесь со всех концов страны пепла – Северяне и Южане, Среднеземцы и изгои. Дружинники вождей стояли рядом с бунтарями и бывшими мародерами: теперь все они были добровольцами, которые пришли сюда рисковать своей жизнью и вкалывать в роли первых колонистов. Одни пришли за славой, другие – за спасением, третьи – за верностью или надеждой. Но какими бы мотивами они ни руководствовались, у всех было кое-что общее: отвага. Они сделают то, что необходимо.

Несколько островитян уже выпустили стрелы, и мужи пепла подняли щиты. Морпехи Пью выкрикивали боевые кличи и колотили копьями песок. Их настоящие воины стояли идеальным строем в центре. Увидев их, Рока осознал, что это «мезаниты» – племя или город воинов с Запада от Нарана, о которых он читал, когда жил в Пью.

Когда мужи пепла приблизились, эти солдаты выпустили дротики. Большинство ударяло в стальную преграду, отклоняясь или падая в сторону. Рока улыбнулся, ничуть не удивленный. Его мужи были закованы от шеи до голеней в крепкие кольчуги и держали тонкие, но почти непробиваемые щиты, сделанные широкими и высокими. Они так просто не сдадутся.

Небо над полем боя снова сотрясли раскаты грома, и Рока стиснул зубы. Со всех сторон сюда неслись облака, закручиваясь как при урагане, но даже легкий ветерок не касался лица Роки. Тусклое солнце потемнело еще больше, но когда сгустились тучи, вспыхнул свет. Сверкнула молния – и поразила левый фланг аскоми.

Многие закричали. Некоторых сбило с ног, другие рухнули там, где стояли, словно от удара, мгновенно потеряв сознание. Море позади врага успокоилось. Песок перед воинством Роки закружился, оживая, и набросился на людей извивающимися хлыстами. Рока смотрел, как его храбрые воины, невзирая на это, идут вперед и навстречу врагу. Они держались вместе и не атаковали, и вскоре орущие ряды сошлись в столкновениях железа и бронзы, плоти и дерева.

Рока обернулся к стоящему рядом с ним скальду. Эгиль теперь был старше, как и он сам, и стал отцом четырех пар близнецов. Все они выжили и стали частью поколения пепла, в котором погибло впятеро меньше детей, чем в любом из предыдущих.

– Мы с тобой прошли долгий путь, – сказал Рока, и Эгиль посмотрел ему в глаза. Его черная борода уже была тронута сединой, но морщины на лице неким образом подчеркивали его красоту и выдавали его мудрость. Это лицо исказилось от смеси эмоций, которые, как полагал Рока, никогда невозможно распутать.

– Подожди еще чуток, господин. Этот колдун устанет.

Рока улыбнулся, желая сказать гораздо больше – как он благодарен и сожалеет, и как сильно ему будет не хватать своего робкого, талантливого, замечательного друга… Вместо этого он повернулся к тому, что осталось от его кавалерии.

Из более чем двух сотен «Сыновей Сулы» осталось чуть больше ста. Некоторые были его родичами или как минимум родичами Бэйлы – прапраправнуками Вальдайи, которые ступили на землю рая в четыреста двадцать девятом Гальдрийском году, совершив особое плавание специально для нее, за две недели до ее смерти в возрасте восьмидесяти трех лет.

Многие из этих людей уже были ранены – некоторые так серьезно, что пришлось привязать их к лошадям. Но в их глазах все еще горел огонь.

– Мы атакуем этого колдуна, братики! – воскликнул Рока, чтобы услышали все. – Ради наших сородичей и их будущего. – Он посмотрел в глаза своему слуге и подумал, что увидел в них влагу – то ли от радости, то ли от скорби.

– Однажды ты спросил меня, скальд, чем должна завершиться история Роки, сына Бэйлы. Ты помнишь?

Эгиль очень медленно кивнул. Выражение на его лице изменилось, будто бы он услышал какую-то великую и ужасную истину. Рока наблюдал за сражением и чародейским ураганом, зная, что за всем этим стоит парень, возомнивший себя богом.

Он опустил свое забрало из железных прутьев и улыбнулся.

– Одно последнее поручение, Эгиль, и твоя работа сделана. Поведай нашему народу, как умирает сын Бэйлы.

* * *

Рока мчался по белому песку Шри-Кона, и теплый ветерок сдувал пот у него со лба. Свой шлем он бросил на пляже – авось послужит домом какому-нибудь смелому и умному крабу. А ему нужно будет ясно видеть свою цель.

«Сыновья» уже помчались вразброс, большинство – чтобы атаковать непосредственно Кейла, прорвавшись сквозь сборище врагов любым доступным способом. Двадцать всадников остались с Рокой и строем скакали следом за ним к Восточному флангу островитян, дабы помочь ему расчистить путь.

Рока надеялся, что принц-колдун слишком отвлечен, чтобы остановить их всех. Он сбавил скорость Сулы до легкого галопа, взглянул на море и увидел, что многие боевые корабли аскоми уже охвачены пламенем. Другие все еще сближались с более крупными судами, пытаясь пойти на абордаж. Понтонные лодки-разведчики роились вокруг них, как мухи, а небо над ними выглядело неестественно мрачным и враждебным. Спасибо вам за вашу жертвенность, подумал Рока, предполагая, что они обречены. Я оправдаю ваше мужество или умру при попытке.

У его пехоты на берегу дела обстояли куда лучше. Вопреки магии, разрывающей многих на куски, воины уже теснили островитян с обоих флангов, прорубая путь к морю. Полуголые морпехи-пью и плохо экипированные копейщики-тонги все еще отчаянно дрались за свои жизни, но были несогласованны и слабее – как поодиночке, так и скопом. Стены щитов аскоми крушили и кромсали их на куски всякий раз, когда вступали в бой, и островная кровь заливала песок.

Рока ждал и ждал, пока не увидел, как несколько его всадников прорвались сквозь строй, метая копья в тыл мезанского заслона. Те, кто это сделали, мгновенно упали, и Рока понял, где находится колдун. Его дыхание участилось, ибо момент настал, сейчас или никогда – вся жизнь Роки словно превратилась в острие копья.

– Скачите, мужи пепла! Дайте мне моего врага! Покажите богам силу их сыновей! – Он воздел копье, и воины вокруг него, издав кличи, бросились вперед вслед за Эшеном, наотрез отказавшимся покинуть Року.

Перевалив через небольшой гребень, Рока нетерпеливо пришпорил Сулу, и тот помчался прямо к рассыпающемуся флангу врага.

На пути у них встали многие храбрые островитяне, и все они умерли. С помощью копий и железных зверей Сыновья преодолели внешний край обороны, прорвались и понеслись вдоль берега позади нее. Развивая атаку, они мчались во весь опор по мелководью, разбрасывая мокрый песок из-под тяжелых копыт. Замаячило идеальное каре мезанитов, ощетинившееся копьями, словно добротный частокол.

Теперь, позади них, Рока увидел принца. Он снова парил, раскинув руки, а воздух вокруг него переливался клокочущими волнами. Рока приготовил копье.

И снова, когда он приблизился, мгновение застыло, и звуки словно приглушило – песок задрожал и взметнулся в воздух, на этот раз впереди них, кружась, как живое существо, превращаясь в скрежещущий смерч.

Лошади в панике взвились на дыбы. Заржав, они бросились врассыпную от ревущего воздуха и песка перед собой, огибая вражеский строй – прямо в море или в задние ряды людей.

Точнее, запаниковали все лошади, кроме одной. Рока зарычал и вскинул свой щит, чувствуя восторг Букаяга от ощущения обдирающего плоть песка.

Сула устремился прямо в бурю.

ГЛАВА 75

На фоне шума, производимого магией Кейла, Оско больше не мог слышать звуки битвы. Одно уже то, что принц вызвал муссон, было невероятным и жутким. Но сейчас творилось нечто иное.

Голова Кейла откинулась в изнеможении, а может, в экстазе. Он завис на высоте своего роста над землей, почти невидимый за пеленой колышущихся испарений. Море позади него успокоилось. Небо снова и снова потрескивало, и битву окутывала неестественная темнота от облаков, которые выделывали кульбиты, аки живые существа. Дыхание Оско застывало в воздухе, как если бы он стоял на вершине горы, а задние ряды его солдат дрожали от холода. Но ему было недосуг об этом думать.

Островная армия рассыпалась, и великаны уже атаковали его каре с трех сторон. Мезаниты пока держались, хотя мощный противник обрушивался на них, почти не замечая контратак – отчасти благодаря своей броне, отчасти потому, что был абсолютно безумным.

Эти супостаты дрались как демоны. Покрытые грязью и кровью – и даже разрываемые на части невидимой магией – они напирали так, словно вокруг не было ничего, кроме врагов. Несмотря на очевидную усталость, они дрались яростно, рубя людей Оско и разбивая щиты, и он понял: битва продлится до полного истощения. Вернее, продлилась бы.

Магия Кейла накатывала на берег ужасающими волнами. То и дело враги отлетали назад, отброшенные дланью разгневанного бога. Другие падали, когда трещины в их доспехах являли кровь и кости, либо сгорали заживо, когда сверху ударяла молния. Иногда самый песок разверзался и поглощал великанов, и они исчезали в земле, не успев даже вскрикнуть. Но их собратья всё продолжали натиск.

– Держитесь! – горланил Оско, не уверенный, способен ли его вообще кто-то расслышать. – Честь вашего города стоит за вами! Эта земля – ваша клятва! Ни шагу назад! – Он отвернулся, еще не вливаясь в переменчивый строй, и оглядел пляж в поисках всадников.

– Будь готов! – крикнул он прямо в ухо своему заместителю, который кивнул и жестом велел небольшой группе в тылу отделиться и придвинуться ближе к болезненной ауре Кейла.

Зверовсадники прорывались сквозь ряды островитян, и люди Оско по очереди сбивали атакующих дротиками. Мулы-переростки были резвы, но предсказуемы и недалеко могли убежать с четырехфутовыми бронзовыми и железными шипами, торчащими у них из ног и шей. Упавших всадников мезаниты добивали на земле.

Оско снова повернулся к берегу – и в этот момент земля под ним задрожала. Он не мог знать, была ли тому причиной магия Кейла или атака вроде предыдущей, но боевая смекалка, каждая крупица которой была вбита в него с детства, помогла осмотреться и сообразить.

– Западный фланг! – крикнул он. – Второй отряд!

Лидеры отряда завопили и принялись отталкивать гигантов, покуда еще человек двадцать не смогли вырваться из строя и встать между Кейлом и всадниками. Как можно быстрее Оско сосчитал врагов.

Таким же плотным скоплением, как и раньше, они с невероятной скоростью неслись прямо сквозь хаос, как ни в чем не бывало расшвыривая островитян. При взгляде на свою и без того уже потрепанную инфантерию генерал понял, что не может выделить больше воинов, не рискуя разгромом.

– Островняк, – закричал он, устремляясь в морозный воздух навстречу Кейлу. – Их слишком много! Западный фланг!

Губы Кейла не шевелились.

«Я вижу их».

Ветер хлынул с океана, и песок взвился ввысь как живой, защищая фланг, накрывая позицию Оско на всем пути от воды до краев его каре, словно стена из вихрей.

Со своего ракурса Оско по-прежнему видел всадников и облегченно выдохнул, когда их звери запаниковали и разбежались от магии Кейла, уворачиваясь и натыкаясь на группы островитян. Он оставил десять человек высматривать отставших, а затем вернулся, чтобы поддержать свое каре.

* * *

Плоть рычащих Букаяга и Сулы хлестал песок. Рока закрыл глаза, когда по его лицу и рукам застучали песчинки, словно ледяная крупа.

Эти ощущения и звуки затопили его чувства. Ослепленный Сула спотыкался, и Рока понял: в любой момент его может сбить с ног что-то невидимое.

Но, как и в большинстве случаев, страх спустя мгновение исчез, а вместе с ним и ураган. Рока увидел Кейла, парящего прямо перед ним, за шеренгой из телохранителей. Сула без понуканий помчался вперед.

Удивленные мужчины бросились на перехват, слегка огибая кромку по направлению к воде, несомненно опасаясь, что дикарь попытается напасть на них с фланга. Но Рока не собирался атаковать в объезд.

Букаяг метнул первое из их общих копий. Оно летело прямо в цель, пока сам воздух не подхватил его и не отбросил в сторону. Рока помчался дальше, набирая скорость несмотря на облепивший копыта Сулы тяжелый песок. С каждой секундой он приближался, его руки подергивались, тело выпрямилось в седле, готовое к прыжку. Пехотинцы врага метнули собственные копья.

Рока вскинул свой щит, и одно из копий с лязгом ударило в него и отскочило. Большинство из них попало в Сулу. Его доспех отразил почти все, но одно копье пробило животному щеку, выйдя с другой стороны и оставшись торчать, как поперечная балка. Другие вонзились ему в голени, выбив куски плоти и костей. Еще два угодили в кожаное седло и застряли глубоко в боку. И все же Сула мчался.

В дикой ярости жеребец врезался в обращенные против него копья; конский доспех встряхнул наконечники, а его массивная грудь отбросила людей и оружие в стороны. Его дыхание клокотало в горле, а тело было утыкано дротиками, но все-таки он прорвался сквозь строй. Могучий Сула победно замотал головой, брызгая кровью, и тут же, споткнувшись, упал на песок. Рока спрыгнул с его спины, издал клич и приготовился к бою.

Он отправил свои доспехи в Рощу: они сковывали движения. Он устоял на ногах и побежал дальше, чуя в воздухе ничтожный холодок, более слабый, чем одна секунда хальбронской зимы. Он чувствовал тяжесть, гнетущую и плотную, словно теперь с каждым шагом продирался через реку слез, быструю и незамерзающую, хотя она обжигала, как огонь. Он был в нескольких шагах от своей жертвы.

Вся мощь Кейла обратилась против Роки.

Его Роща содрогнулась, когда деревья вокруг вспыхнули пламенем. Мертвецы рухнули перед особняком его матери, а стены затрещали от ярости внезапного ветра. Оружие и доспехи вылетели из его арсенала, подхваченные циклоном, кружась и сталкиваясь с мертвецами и стенами. Статуя Бэйлы треснула и разбилась, и Рока закричал, когда она исчезла в клубящейся пелене воздушного вихря.

В стране живых мезаниты пытались вмешаться, но не могли. Приближаясь, они падали и кричали, беспомощные в ауре силы чародея. Воздух вокруг него кипел от жара, или покрывался инеем, или трещал от молний – как будто мир задействовал все резервы, дабы погубить Року.

Букаяг взревел и потащил их обоих вперед. Преодолевая тяжесть, преодолевая агонию, шаг за шагом, немыслимо, но верно, он бросился в пламя аки Носс, сигающий в гору. Мертвецы в Роще схватили Року за руки, собираясь у него за спиной, придерживая его на чудовищном ветру и волоча, как ладью в направлении моря.

«Почему… ты… не… умрешь?!»

Голос Кейла прогремел над пляжем, оглушительный и стихийный, звеня с небес в стране живых и мертвых, издевательски звуча над шумом смертной войны. Принц поднял руки и начал подниматься выше, будто намеревался просто взлететь подальше и обрушить свой убийственный дождь из безопасных облаков.

Букаяг зарычал и прыгнул.

Брат Роки обхватил четырехпалой рукой лодыжку убийцы Фарахи и потащил мальчишку вниз. Меч в другой их руке был таким горячим, что опалял плоть, и Рока выпустил его, сжав свои пальцы в кулак. Кейл сопротивлялся и лягался, но Рока одним рывком приблизил принца острова в пределы своей досягаемости и ударил сжатым кулаком.

Скула его смазливого лица сломалась. Глаза Кейла закатились, пока он боролся с потерей сознания, и разгром в Роще прекратился так же быстро, как и начался. Рока выбежал из разрушенного дома матери на поля своего арсенала и поднял кинжал, который перехватил его брат.

Вместе они развернули Кейла, чтобы тот, пошатываясь, стоял, используя его тело как щит от мезанитов, нетвердо подымающихся на ноги. Этот момент казался таким спокойным. Звуки битвы почти утихли, поскольку энергия Кейла утекала из мира.

Рока подтолкнул юного принца вперед. Он почувствовал, как разглядывает пацана Букаяг, и ощутил его злобу. Принц рая родился в одиночку, но его никогда не обвиняли в том, что он съел своего брата в утробе матери. Его не называли чудовищем и не вынудили стать таковым на самом деле в мерзлой пустоши. Его предки не оставили ему таинственную комнату со всем грузом истории, легшим на его плечи. Возможно, он такой маленький и легкий потому, что ему не приходится нести бремя мертвых.

«Это нечестно!» – попытался крикнуть Букаяг.

Рока задумался над словами, отраженными магией Кейла – о суровой природе такой могущественной силы, чья воля обернулась против него. После всего, что он сделал.

– Почему я не умру? – прошипел он. – Почему я не умру? – заорал он так громко, чтобы услышали мезаниты. – Я не человек, Принц Рая. Я – все безымянные дети, которых тысячи лет хоронили в паршивой земле. Я – гнев их бессильных матерей, рыдающих под пустым небом. Я – горький плод замерзших слез.

Букаяг убрал нож от горла принца и отвел руку. В конце концов, это было нетрудно, ведь Роке нужно было только молча отойти в сторону. Только бездействовать.

– Узри, что они пожнут, – прошептал его брат. А затем рука Букаяга вонзила клинок.

* * *

Оско увидел, как скользкое от крови железо выходит из груди его друга, и понял, что оно пронзило сердце принца. Гигант со всего размаху швырнул Кейла вперед, и тот приземлился у ног своего защитника.

Песчаная буря тут же прекратилась; островитяне вокруг его мезанитов откололись или в панике побежали к морю. На мгновение Оско подумал о том, чтоб совершить свой последний акт мести этому колдуну – окружить его десятью уязвимыми воинами, сбить с ног и обшарить эту проклятую броню в поисках каждого изъяна. Но это ничего бы не изменило. Кейл был мертв. И если даже все люди генерала – следующие на очереди, он не станет разбрасываться их жизнями.

– Построиться! – приказал он. Солдаты подняли упавшего принца и, отступив, чтобы укрепить каре, поместили Кейла внутрь.

Оско видел, что большинство его союзников уже разбито, и лишь несколько небольших отрядов тонгов еще сражаются. Те, кто умели плавать, ныряли в кровавые воды Северного моря Алаку – то ли просто в надежде спастись на воде, то ли чтобы доплыть до своих кораблей.

Надежно укрытый за стеной из своих людей, Оско встал на колени рядом с другом. Он увидел все еще ошеломленный, неистовый взгляд и взял принца за руку.

Крошечной, отчаявшейся частичкой своего разума он подумал, что сейчас увидит еще одно чудо – Кейл поднимется с песка, исцеляя свою плоть нахлынувшей силой. Но когда взор друга сфокусировался, полный сожаления и ужаса, Оско стало ясно: этому не бывать.

– Иди с миром, – прошептал он, – твои братья скоро тебя догонят.

Так говорили все мезанские командиры павшим, но только ради Кейла Оско улыбнулся сквозь слезы.

Взгляд принца успокоился, словно Кейл готовил какое-то финальное умственное усилие, и Оско напрягся. По правде говоря, он верил, что это все-таки возможно. Вдруг принц действительно сотворит еще одно, решающее чудо, победив саму смерть?

Кейл судорожно вздохнул и уставился в небо, сжимая руку Оско, затем встретился с ним взглядом и, казалось, теперь не страшился, а только сожалел. Он моргнул и откинулся на песок, его хватка ослабла. Грудь его замерла, и Оско прикрыл ему веки.

– Что теперь, другой друг? – Асна расхаживал взад-вперед, все это время заточенный внутри мезанского строя. С самого начала битвы он был похож на зверя в клетке, истово наблюдая за происходящим и совершенно бесполезный. Оско встал, размял раненое плечо и пристегнул щит.

– Мы умрем. Или ты можешь уплыть, как шелудивый кондотийский пес, каковым и являешься.

Наемник насупился и взглянул на бурлящее море.

– Воде не убить Асну Великого. Нет! – Он обнажил свой меч.

Оско кивнул, потому что смысла в этом было явно больше, чем во всем остальном. Он опустил забрало и положил руку на ближайшую спину, занимая свое место в строю. Тяжелый щит причинял боль. Ну и пусть. Похоже, Оско не станет тем, кто спасет свой народ. Но это всегда было надеждой безумца.

Он больше не увидит Лигу или детей, которых они могли бы завести… Малозначимые и несущественные сожаления для человека, вся жизнь которого была войной.

– Братья! – прокричал он сквозь шум и грохот. – Для меня честь умереть вместе с вами. Вы заслужили себе имена. Горе нашим недругам!

– Горе врагам Мезана! – не колеблясь, хором воскликнули его храбрые воины сильными голосами. Оско Магда едва не заплакал от благодарности, ибо хотя ему и, возможно, его семье настал конец, его культура не погибнет. Он гордо встретит свою смерть.

ГЛАВА 76

Рока стоял на залитом кровью пляже и смотрел на море. Что ж, пью и впрямь доказали свою репутацию. Все отправленные против них суда были охвачены огнем, уничтожены или ретировались – а менее крупные островные грузовозы и разведчики уже прибывали, чтобы забрать как можно больше солдат. Островитяне и тонги бежали на глубоководье – большинство сумели уплыть, кое-кто утонул, но все покинули нерушимое мезанское каре.

Какое-то время Рока наблюдал за сражением. Его измученные люди напирали и бросались на низкорослых воинов, которым удавалось везде, куда ни глянь, отбиваться и защищать свои позиции. Хитроумный строй народа холмов менялся и ротировался таким образом, чтобы боевые порядки были как можно более свежими, в то время как мужи Роки теснили друг друга и устраивали потасовки, стремясь добраться до врага. По быстрому подсчету, была мертва уже где-то половина мезанитов. Их снаряжение начинало подводить: щиты ломались, копья и мечи оставляли вмятины и гнулись о сталь Аскома.

Рока попытался впечатлиться, но не смог. Он ощущал себя так же, как тогда близ Алвереля, когда умертвил жрицу Кунлу. Как если бы он преуспел – и все же потерпел фиаско. Он привел свой народ в рай, убил человека с мощью бога, и однако лишился всего.

Фарахи погиб. Альянс погиб. Если островной король был прав – а обычно так и было – Наранская империя вторгнется в Нонг-Минг-Тонг менее чем через год. Торговые маршруты Пью будут уничтожены, а его союзники разорены и подчинены императором, и когда не останется никого, кто мог бы противостоять ему, он придет наконец за Шри-Коном.

Без кораблей Фарахи и зерна из Тонга люди Аскома погибнут от голода. За последнее десятилетие их численность еще больше превысила их способность себя прокормить. Если они не смогут заполучить землю и начать отправку в рай новых колонистов, как было обещано, вожди, вполне возможно, утратят веру, а Орден предаст. Уже и так погибло гораздо больше людей, чем ожидалось. Теперь все будет еще хуже.

Созерцая волны, Рока испытал огромное желание просто шагнуть в морскую пучину.

– Я старался, Бэйла, – прошептал он. – Я постарался.

Наверное, мир и впрямь так жесток и темен, как она когда-то говорила сыну. Даже во время триумфа надежду похищали и сокрушали волны судьбы и трагедии. Рока не знал, как это выдержать. Как он мог противостоять невзгодам жизни, когда все планы и мечты обратились в пепел в его руках? Как он мог продолжать, когда впереди ждала смерть – всегда лишь смерть?

В своей Роще он пробирался через учиненную Кейлом разруху. Статуя Бэйлы исчезла, ее сад был уничтожен, а ее дом наполовину сорван с фундамента и части его разбросаны по окрестностям. Шахты выглядели обрушенными. Мосты упали, водосток треснул, арсенал рассыпался, словно железные листья. Многие из мертвецов обратились в настоящие трупы. И его старейшего друга, Пацана-из-Алвереля, не стало.

Девица-из-Темницы-Трунга нашла его, и Рока подбежал к ней и, плача, обнял.

– Ты жива, – прошептал он. Когда она приподняла брови, он тряхнул головой и засмеялся. – Извини, в смысле, ты все еще со мной. Я… Я так рад. Ты в порядке?

Она улыбнулась, но ее шарф исчез, и вид синяков на ее шее напомнил Роке, что он еще не заплатил за все свои поступки – что, даже получив реальный шанс умереть от рук принца, взамен он выбрал выживание.

Он вынужденно признал, что готов был умереть лишь на словах. Каждый раз, когда ему грозила опасность, он позволял брату спасти его шкуру. Такова была правда. Он презирал себя за это, а еще за жалость к себе и нынешнее чувство безнадеги.

«Мужчина терпит фиаско в двух случаях, – вспомнился ему голос матери. Страдая от голода и холода, они ютились в грязной лачуге, одинокие и всеми забытые, и Рока отчаянно плакал. – Он сдается, – сказала мать, сжимая его ладошку, на которой пока еще были все пальцы, – или он умирает. Ты умер, сынок?»

«Нет, мамочка».

При этом воспоминании он улыбнулся, представляя лицо Бэйлы. Она потеряла всё, и внезапно, но сохранила достаточно сил для него. Статуя – ничто, понял он, цепляясь за образ в своем разуме. Книга Гальдры, которую он когда-то сжег, была ничем, точно так же, как и все имущество человека – ничто, просто вещи. А вещи можно воссоздать.

Рока посмотрел на оставшихся мертвецов, которые уже стояли без дела, словно ожидая указаний. Они не выглядели ни усталыми, ни удрученными. Даже мертвые, они выглядели в полной готовности: их изломанные тела были настроены обновлять мир до тех пор, пока сохранялась их воля. Рока удивленно встряхнул головой.

– Да, я вижу! – крикнул он им, чувствуя себя устыдившимся. В конечном итоге его фиаско и мучения, и даже то, что смертен, ничего не меняли. Ему было дано единственное поручение – возможно, богами-звездами, возможно, самой жизнью: «нагнись и отстраивай огрубелыми руками свой разрушенный мир, вновь и вновь, не взирая на цену».

Так он и сделает, дабы еще какой-нибудь счастливчик, возможно, сумел познать такую любовь, как у Бэйлы, хотя бы на время. Вот и всё. Вот он, его мотив. Вот что важно.

Рока отправил мертвецов работать и вернулся к сражению, поднеся к губам рог. Когда он протрубил отступление, мужи пепла откатились от врага, и большинство из них казались благодарными. Мезаниты не стали преследовать их, вместо этого используя каждую свободную секунду, чтобы выбросить трупы, сломанные щиты и предметы оружия из своих рядов и перестроиться, чтобы заполнить любые бреши. Рока мотнул головой и крикнул своим людям:

– Вот враги, достойные внимания Вола! Пощадим ли мы их, если сможем?

Все еще живой, но залитый кровью, Айдэн лязгнул мечом о свой нагрудник, и остальные повторили за ним, пока этот звук не заполнил пространство, кольцом окружив их недавних врагов. Рока посмотрел на тех с гордостью и крикнул на островном языке:

– Они чествуют вас, мужи Мезана!

На миг он испытал опасение, что они не поняли или не станут говорить. Но вот сильный голос ответил:

– Подойди ближе, и мы воздадим честь тебе.

Рока узнал парня из тронного зала и улыбнулся. Он перевел ответ своим людям, и они одобряюще засмеялись над смелостью врага. Это зрелище явно сбило мезанитов с толку.

– Я Букаяг, сын Бэйлы. Как твое имя, воин?

Парень насупился и ответил не сразу, но взглянул на своих людей и произнес:

– Оско Магда, но это несущественно. Мы не капитулируем.

Рока склонил голову:

– Я и не прошу. Мужчины, которые сражаются так хорошо и храбро, мне не враги. Этот берег твой, с чем я и поздравляю. Я отступлю и позволю твоим союзникам забрать твоих людей, но у меня есть просьба. Ты передашь одно послание?

Он увидел, что его слова озадачили командира, но тот быстро взял себя в руки.

– Если в этом послании говорится о том, как вы победили в бою мезанитов, я лучше умру, но спасибо.

Рока улыбнулся; с каждым словом этот парень нравился ему все больше.

– Нет, и я не думаю, что мы победили, Оско Магда. Чего я желаю, так это чтобы ты сказал королю Капуле, что с Алаку покончено. Скажи ему, что я, как новый король Шри-Кона, буду соблюдать все законы Фарахи. Я буду охранять эти моря от пиратов, и…

– Ты будешь использовать эти корабли, король Шри-Кона? – Командир мезанитов указал в сторону маленькой флотилии, объятой пламенем на воде.

Рока сверкнул глазами, и его улыбка исчезла.

– У меня есть еще корабли. А уже скоро я заполучу и островные флоты.

Брови молодого командира весьма эмоционально приподнялись, и внезапно Рока обрадовался, что его людям непонятно, о чем идет речь.

– Скажи Капуле, что я также выполню его сделку с Фарахи. Я женюсь на его дочери Лани и сохраню альянс. Скажи ему, что ради этого мы даже придем ему на помощь в битве, если это потребуется. Ты передашь мое послание?

Казалось, мезанит стискивал руками копье, пока размышлял, но снова посмотрел на своих людей и смягчился:

– Мы передадим.

От Роки не укрылось отвращение парня. Сегодня тот, несомненно, потерял друга – и кто знает, что еще? Рока не испытывал от этого ни капли удовольствия, но и утешения он предложить не мог.

– Вы хорошо служили вашему союзнику, – промолвил он, – и сражались как львы. Мы не держим зла на ваш народ.

Засим он отвернулся и подал Айдэну знак, что драка окончена. Измученные люди пепла вложили клинки в ножны и направились к своим мертвецам, а Рока подошел к Суле и опустился на колени.

Копьем, засевшим в его щеке, жеребец как-то умудрился проткнуть одного из мезанитов, а затем рухнул на другого и испустил дух. Рока засмеялся, вытирая слезы, и погладил окровавленный нос давнего товарища. Один за другим к нему подошли его вассалы.

– Прости меня, господин, я снова тебя подвел. – Эшен едва не плакал, и Рока похлопал его по колену.

– Нет, собрат. Каждый человек на этом берегу сражался как герои древности. Ты никогда меня не подводил.

Остальные не проронили ни слова, молча взирая на смерть и славу, осознавая, что они выжили. Тишину негромко нарушил Эгиль:

– Похоже, твоя история все-таки не завершилась, мой господин.

В голосе скальда Роке послышалась радость, и он чуть не застонал от облегчения.

– Похоже на то. Мы уничтожили одного врага, но приобрели гораздо больше. Острова нужно будет обезопасить. Нам понадобится больше людей, больше коней, больше кораблей. Ты, Айдэн, должен вернуться в Аском и поддерживать мир. Тебе понадобятся матриарх и Орден, чтобы помочь контролировать вождей. А я должен остаться тут.

– Да, шаман, как скажешь. Но есть и другие великие вожди. Почему они должны меня слушать?

Рока улыбнулся.

– Потому что ты больше не один из вождей, Айдэн. Теперь ты Первый Вождь и повелитель Аскома. Ты доставишь сообщение для Далы и матрон, и тебя коронуют в Орхусе. Скажи им, что такова воля Нанот. Ведь так было всегда.

Казалось, Айдэн раздулся от этих слов, как раздувались когда-то мужчины от речей Бэйлы.

– А ты, шаман? Что будешь делать ты?

Рока обдумал свой ответ и его значимость, ощущая себя в такой же западне, как Букаяг.

– Я усмирю эти острова и стану их королем по праву завоевания. Мы с тобой будем править обеими землями вместе. – Все его слуги понимающе ухмыльнулись, как будто только этого и ждали. – Мы должны поторопиться, братики. Наш враг с материка скоро начнет свою войну. Если мы не дадим ему отпор, все наши усилия пойдут прахом.

Мужчины закивали с деланой беззаботностью, хотя разруха окружала их со всех сторон. Конечно, они не знали о видениях Фарахи, но им давно уже рассказали об этом враге, и они давно привыкли, что Рока знал то, чего ему знать не следовало.

– Идите. Позаботьтесь о мертвых, – сказал он им. Когда мужчины разошлись по сторонам, он приступил к тому же.

* * *

Ему предстояло выкопать много новых могил. На кладбище упало несколько сгоревших деревьев, и он собственноручно порубил их и оттащил куски прочь. Как обычно, он не знал имен тех, кого убил. Он обозначил каждого как «солдат Пью» или «тонгский солдат», затем присвоил им всем номера на общем участке, отмеченном названием битвы.

Работая, он размышлял о том, что необходимо сделать в стране живых. Какой-то частью разума он знал, что новым королем можно назначить сына Фарахи, Тейна. Судя по всему, этот молодой человек пользовался большой симпатией местных вельмож. Один из Алаку, имеющий наследника, уже женатый на дочери Капуле, он был идеален почти во всех отношениях. Вот только Рока ему не доверял.

Со временем, пожалуй, Тейна удастся убедить, и в память о своем царственном друге и брате Рока обязался попытаться. Теперь он будет защищать островитян так же, как и собственный народ, хотя на самом деле не хотел быть королем. Правление – это уродливая ложь из красивых лиц; это сюсюканье с теми, кто слишком робок, чтобы противостоять жестокости мира. Рока не был создан для подобного.

Будь у него власть, он бы мановением руки устранил угрозу своим сородичам, помог им колонизировать новые земли или хотя бы посетить их, и все это без войны. А после этого предоставил бы править другим людям.

Рока хотел строить и исследовать – мчаться впереди других людей и отмечать дорогу. За свою оставшуюся жизнь он хотел составить полную карту мира и отыскать его пределы, потрудиться постичь его тайны и найти ответы на как можно больше вопросов.

А взамен он копал могилы павшим.

Когда он принялся за последнюю, какая-то часть его поколебалась. На мгновение он задался вопросом, зачем вообще приводил мертвых в свою Рощу. Предполагалось, что это было честью. Это задумывалось как признание поверженного врага или просто кончины другого живого существа; это было поминовением и благодарностью – финальной благодарностью за вечную жертву. Но чем это было теперь?

Он в последний раз наклонился к земле и стал копать. Закончив, он взял простой кол, ничем не отличающийся от других, и поместил в изголовье. Этот указатель был шире остальных, потому что имя этой своей жертвы Рока знал.

«Ратама Кейл Алаку, – вырезал он рунами, а затем на островном языке, – Принц и Чародей Шри-Кона, сын Хали, сын Фарахи».

Он с тяжелым сердцем выпрямился, не отряхнув руки от грязи. Затем – очень медленно и с неохотой, которую не испытывал ни у одной другой могилы – развернулся и посмотрел на свое поле.

Кейл стоял перед ним в простой рясе, напоминая скорее монаха с Бато, чем одного из принцев Алаку. Его левая щека была раздроблена, но других повреждений на нем было не видно.

– Лоа, – печально приветствовал Рока, ожидая, что принц присоединится к рядам его ненавистников. Еще недавно тот был юн и могуч, ему предстояло прожить долгую и прекрасную жизнь, а Рока отнял всё своим ножом. Однажды он за это заплатит.

Островной принц засунул кисти рук в манжеты и оглядел Рощу. Он отвернулся, словно просто из любопытства, и казалось, в отличие от большинства других не проявлял интереса ни к работам вокруг, ни к самому Роке. Как и в случае с Аруном, равнодушие паренька выбивало из колеи.

– Я сожалею! – крикнул ему Рока, думая, что теперь он сможет объяснить все, чего ему не представилось шанса сказать при жизни, и что признание могло бы как-то примирить их.

Его лица коснулся легкий ветерок, что было приятно, но странно, потому что Рока не намеревался призывать бриз, а ведь он контролировал почти всё в своей Роще. Он моргнул и увидел, что островитянин улыбается, несмотря на разбитую челюсть.

– Нет, – прошептал ветер, и голос возник будто в кронах деревьев. – Ты не сожалеешь. Но непременно будешь.

Изумленный, Рока уронил свою лопату. Даже работавшие поблизости мертвецы выпрямились и обернулись посмотреть на источник этих слов. Рока сверлил взглядом фигуру уходящего принца. С невозмутимым, почти безмятежным выражением на изуродованном лице Кейл неторопливо шел вглубь Рощи. Но вскоре он исчез в густом тумане, и Рока потерял его из виду.

Конец второй книги

Эпилог

Император Ижэнь Лувэй пригласил новоиспеченного главу разведки сделать доклад из «кресла самоубийцы». Предшественника этого парня попросили уйти к его предкам таким же способом, и поэтому было некоторым удивлением, что новичок прибыл без тени явного страха.

– Приветствую, мастер Цзао-Юй. Гранд-камергер дал тебе весьма лестные рекомендации. Твое присутствие – честь для меня.

Цзао-Юй почтительно покивал головой, и затем Ижэнь осведомился о его здоровье и о том, как прошел его день, потому что это было учтиво, а быть вежливым подобает даже императору.

Цзао-Юй отвечал кратко и с равной любезностью. Он безупречно поклонился и опустился на колени в своем Почетном Сиденье, прежде чем столь же безукоризненно простереться ниц. Он был весьма невзрачен с виду – что характерно для большинства величайших шпионов – и вопреки несколько мешковатому официальному наряду было ясно, что его тело гибкое и сильное. Правитель обнаружил, что не может даже определить, сколько этому парню лет.

– Сей никчемный слуга смущен такой похвалой и вниманием, божественный господин, – молвил Цзао-Юй по истечении положенного времени. – Пожалуйста, примите мой скромный доклад.

Император кивнул, и служитель, выглядывающий из-за распростертого Цзао-Юя, тоже.

– Источники сего слуги сообщают о двух важных вещах, о божественный господин: во-первых, принц Ратама Алаку пал в бою, а во-вторых, завоеватели Шри-Кона представили условия мира и союза королю Капуле.

Ижэнь вежливо кивнул, чтобы скрыть свое удивление. Его собственные осведомители проведали о смерти колдуна, но не об условиях, предложенных его врагу. То, что Цзао-Юй узнал об этом и сообщил так быстро, означало, что он либо невероятно крут, либо амбициозен, либо глуп.

Должно быть, у него есть шпион в ближнем кругу Капуле, подумал Ижэнь, или кто-то, связанный с ними.

Ему стало интересно, кто именно, поскольку его источникам так и не удалось проникнуть ко двору. Король Тонга выбирал советников с таким же тщанием, с каким выращивал рис.

– Ты можешь доверять этим сведениям? – спросил Ижэнь.

– О да, господин, ценой моей жизни.

Правитель нахмурился. Естественно, начальник шпионов рискует своей жизнью! Но возможно, Цзао-Юй просто давал понять, что лучше всех осведомлен об этом факте, но все равно предлагает информацию. Значит, он крут и амбициозен. С ним надо быть поосторожнее.

Уже не в первый раз он задумался о смерти Ратамы Алаку и поерзал на троне. Ижэнь мало что знал об этих «завоевателях», кроме того, что они здоровенные, бледные и не говорят ни на одном известном цивилизации языке. Ему было трудно поверить, что они вообще существуют, и уж тем паче добились того, чего не мог совершить сам Наран. И все же других объяснений правитель не видел. То, откуда взялся такой враг, казалось столь же невозможным, и опять-таки необъяснимым – они пришли из-за пределов карты.

– И примет ли король Капуле этот мир и дружбу, мастер Цзао-Юй?

– Я не знаю, господин.

Ижэнь удовлетворенно хмыкнул, так как не просил этого парня вдаваться в детали или строить догадки. При любом раскладе ответом было «да, если это возможно», потому что у Капуле особо и не было выбора. Наступил муссон, и скоро его хранилища переполнятся зерном, и ему нужно будет выполнить свои обязательства и продавать товар вдоль побережий, что будет невыполнимо без кораблей, так как Ижэнь, по своему обыкновению, позаботится о том, чтобы на любой караван без исключения нападали «бандиты».

На протяжении лет он поступал так же и с кораблями, но в последнее десятилетие Фарахи Алаку захватил контроль над своими водами железным кулаком. Теперь ни одному пирату или островному царьку нельзя было заплатить достаточно, чтобы добиться хоть чего-то. Но, возможно, теперь ситуация изменилась.

– Благодарю, Цзао-Юй, на этом всё. Пожалуйста, вернись к своим обязанностям.

Начальник шпионов коснулся лбом пола и замер в таком положении, прежде чем встать со своего поддона. Затем он плавно и корректно ретировался, опустив глаза, и правитель решил, что покамест доволен его назначением. Более, чем когда-либо, ему понадобятся компетентные люди, чтобы противостоять этому уже зарождающемуся новому миру. Придется пойти на небольшой риск.

– Пора прогуляться, – объявил он, вставая.

Лакеи, телохранители и советники с поклонами засуетились, приподнимая шелковый шлейф его халата и поднося туфли, в которые Ижэнь просунул ноги.

– Генерал Цао, – бросил он через плечо, и один из пяти его главных военачальников шагнул вперед. – Пожалуйста, собери военный совет. Сегодня вечером я хотел бы прочесть несколько разных стратегий вторжения в Нонг-Минг-Тонг. Пожалуйста, предусмотри вероятность восстания в провинциях от незначительного до умеренного, а также возможный конфликт с этими новыми захватчиками.

– Да, господин.

Затем Ижэнь махнул рукой Первосвященнику Саньфыну, своему представителю от Ордена Двух Вод, склонившему в ответ древнюю спину.

Император недолюбливал этот высокопарный титул, как и старинные религиозные обычаи, его породившие, но пока что не нашел времени с этим разобраться. Священники Двуводья существовали тысячу лет, а то и дольше, и в основном умели хранить свои тайны. Осторожно, с вежливой улыбкой император прошествовал по ковру, следуя за стариком к редко используемой лестнице, ведущей вниз.

Внутри стоял наготове другой священник из того же ордена. Он поклонился и зажег факел, но сперва Ижэнь пропустил впереди себя двух своих телохранителей, а еще двое последовали за ним. Эти и сотня других телохранителей были единственными людьми, которым он по-настоящему доверял – солдатами, которых с детства готовили к этой обязанности. Им хорошо платили и содействовали в заключении браков, и вся их родня жила на королевской земле.

Шипение пламени и шарканье ног сопровождали процессию на всем пути вниз по ведущим во мрак нескольким лестничным пролетам. И вот император вошел в широкий, пещерообразный зал, где несло плесенью и застарелым потом, уже чувствуя, как портится его настроение так далеко от взора Жу.

Он мало что мог разглядеть, но знал, что темный зал украшен образами древних духов и богов. На массивных каменных колоннах были вырезаны чудовищные лики и длинные змееподобные звери, летающие и огнедышащие.

Визитеры молча дошли до нескольких прямоугольных столов, расставленных, как в солдатской столовой. Стулья вокруг них были заняты учениками в рясах, уплетающими простой рис из маленьких мисок, больше подходящих для детей. Когда Ижэнь и Саньфын приблизились, ученики встали и низко поклонились, и старый священник просиял и указал на них:

– Пятьдесят два ученика на данный момент продемонстрировали склонность к священному пламени, господин. – Он прочистил свое древнее горло. – Двое уже имеют достаточно высокий ранг, чтобы считаться готовыми в качестве Ткачей Пламени на войне. Еще двенадцать очень к этому близки.

Ижэнь предпочел не реагировать. Когда он только стал императором, Орден Двух Вод тайком обратился к нему и рассказал о «священном железе» под территорией дворца – о способности превращать это железо в огонь и о ревниво оберегаемом процессе подготовки «ткачей пламени». В конце концов, Ижэнь попросил усложнить тренировки, но определенно никогда не говорил зачем – для войны ли, его собственного развлечения или чего-то еще.

Он бы не потерпел такого самоуправства ни от кого из других своих слуг. Но в этом-то и заключалась проблема. Священники Двуводья не считали себя его слугами.

– Благодарю, первосвященник Саньфын, весьма впечатляюще. Но я бы хотел, чтобы это число удвоилось за три месяца. Пожалуйста, сообщи также храмовникам в Нандзу, чтобы они начали новую программу испытаний. Они должны объявить, что Жу выберет пятерых помазанников, и приказать академии собрать добровольцев из любой провинции, прослойки, расы или профессии. Испытывать их следует лишь на умение обращаться с металлом; обучить их как священников можно позднее.

Мгновение старик не сводил с него глаз, прежде чем украдкой взглянуть на своих коллег и воспитанников. Из трещин в древнем потолке капала вода, и правитель чувствовал себя все более промозгло и угнетенно, вдыхая зловонный воздух.

– Но ведь, мой господин, – старый жрец даже не скрыл своей усмешки, – но ведь против Тонга явно не нужно так много людей? И прибегать к таким крайним мерам, и так быстро?

Ижэнь в недоумении моргнул, потому что никто не произнес ни единого возражения его приказам со дня смерти его дяди Амита.

Очень медленно повернувшись, он рассмотрел старого священника, обращая внимание на сутулую спину, лысину и печеночные пятна. Несомненно, тот был достаточно стар, чтобы видеть падение предыдущего императора – чтобы увидеть, как отец Ижэня, восхваляемый торговец и фермер, короновал нового сына неба. Эта мысль уязвила его.

Он любезно улыбнулся и пока проигнорировал этот вопрос.

– Нет, для начала сойдет и демонстрация. Пожалуйста, пусть двое лучших студентов сразятся друг с другом.

Саньфын приподнял бровь, выглядя так, будто вразумлял ребенка.

– Состязания очень опасны, господин, и расточительно причинять вред помазаннику. Однако мы, конечно, можем устроить демонстрацию на полигоне, велев ученикам…

– Разве я не сын неба? – рявкнул Ижэнь в точно выверенной ярости.

Священники, ученики и даже его телохранители встрепенулись, как испуганные кролики, и правитель полюбопытствовал, сколько из них сжали сфинктеры. Саньфын выглядел, пожалуй, слегка пристыженным, но не испуганным.

– Да, господин, конечно, но…

– Так разве мои слова – не воля Божья?

Старик молчал гораздо дольше, чем следовало, и наконец, почти рывком шагнул вперед с надлежащим поклоном, пробормотав:

– Да, господин.

Император выдержал паузу, чтобы все усвоили ответ.

– Благодарю. В таком случае я требую, чтобы двое лучших студентов провели состязание. Проигравший уйдет к своим предкам. Пожалуйста, выйдите вперед. – Он подал знак ученикам.

Священники отстраненно переглянулись, и у правителя мелькнула мысль, не планируют ли они какой-нибудь отказ или бунт. Наконец из-за столов поднялись юноша и девушка с полными свирепой гордости взглядами. Окинув их глазами, правитель решил, что парень – нараниец из старого столичного рода, а девица – всего лишь крестьянка из Северных провинций. Он улыбнулся от удовольствия.

– Отлично. Я передумал. Демонстрации будет достаточно.

Священник Саньфын почти обмяк от облегчения, заново предприняв жалкую попытку изобразить покорность. Император заговорил своим самым вежливым и, следовательно, самым опасным тоном, как знак телохранителям, что назревает убийство.

– Досточтимый священник Саньфын… будь так добр, встань на полигоне. Два твоих ученика продемонстрируют свою силу, помогая тебе уйти к твоим предкам.

Ижэнь очень внимательно наблюдал, как застыли священники с их подопечными. Он подумал: если они намеревались ослушаться его, то сейчас – идеальный момент. Если эти «Огнеплеты» лояльны, они будут наиболее опасны, но его телохранители среагируют быстро и первыми нанесут им удар.

– Я первосвященник Двух Вод, – прохрипел старик.

Невероятно, но он встретился взглядом с Ижэнем. – Ни один император еще не смел приказать настолько.

Двое телохранителей Ижэня бросились вперед и нанесли удары дубинками по шее старика. Пока ученики ахали, солдаты подняли его и отнесли к одной из каменных колонн, примотав кожаным ремнем, чтоб старик не упал. Он застонал и слабо покачнулся. Ижэнь повернулся к двум выбранным студентам.

– Пожалуйста, помогите священнику Саньфыну присоединиться к его предкам. У вас есть то, что вам нужно?

Под «тем, что вам нужно» Ижэнь подразумевал священное железо под своим дворцом, которое производило чудеса Жу.

– Да, господин, – сразу ответила девушка, демонстрируя священный металл на ладони своей изящной руки. Правитель всмотрелся в ее глаза в поисках угрозы, предательства, размышляя, не убить ли вместо Саньфына ее, прежде чем она сможет применить свою силу.

Он знал: только очень умелые прикладывали металл непосредственно к своей плоти, а не держали в мешочке или какой-нибудь емкости. Он посмотрел на своих телохранителей, доверяя их собственному чутью опасности, но никто из них не подал виду. Он почувствовал, как липнет к телу от пота халат, но жестом велел девице приступать. Юноша встал рядом с ней; его лоб покраснел, а челюсти сжались.

Ижэнь резко задышал, возбудившись от собственного страха. Он зачарованно смотрел, как молодые люди сжали в пальцах куски священного железа, подняли свободные руки ладонями вверх – и из каждой вырвалась тонкая струйка огня, извиваясь в воздухе, как река пламени.

Две воды, с удивлением подумал он, вспомнив о ручье, который бежит по дну пещеры, и о похожем на воду облике этого чуда. Как умно.

Он уже ощутил жар и отступил непроизвольно назад. И все же не мог отвести взгляд, зачарованно наблюдая, как огонь достиг Саньфына, с ревом оживая и окутывая его. Даже в полубессознательном оцепенении старик завопил.

Спустя несколько очень долгих секунд почерневшая, обугленная плоть Саньфына отвалилась от обгоревшего ремня, и в полной ужаса тишине Ижэнь закрыл глаза.

– Как вас зовут, ученики? – прошептал он. Двое студентов моргнули, отвернулись от своего художества и, все еще крепко сжимая священное железо в ладонях, ответили.

– Благодарю вас, – искренне сказал Ижэнь. – Вы оба повышены до первосвященников и будете служить непосредственно мне. Пожалуйста, известите других священников о ваших новых ролях и знайте, что я вас полностью поддерживаю. Скоро мы побеседуем снова.

– Спасибо, господин, – пробормотали они в унисон, и правитель повернулся обратно к лестнице.

Он пошел на риск, но в этом новом будущем без рисков никуда. Впоследствии он десятки раз поменяет свое мнение о числе студентов, назначениях, сроках и многом другом. Большинство людей – глупцы и простаки, предполагающие, что однажды сказанное или запланированное неизменно, и всегда лучше всего сбивать их с толку.

Ордену Двух Вод требовалось очищение, и как можно скорее. Ижэнь проследит, чтобы это деяние было исполнено. Он припомнил сомнение священника насчет использования «Огнеплетов» против Тонга и, презрительно фыркнув, стал подниматься по лестнице.

Глупый человечишка. Ижэнь мог бы уничтожить тонгов еще годами ранее. Он вышлет огромную армию, задушит их торговлю, запугает или переманит их союзников и поставит Капуле на колени. Да, было бы лучше, если бы Амит остался жив и руководил всей этой затеей вместо его преимущественно знатных простаков-генералов… Ну да ладно. Задача была довольно простой.

Ижэнь нуждался в «Огнеплетах», потому что Ратама Кейл Алаку был чудотворцем, а теперь он мертв. Каким-то неведомым образом, вопреки его могучей силе, эти чужаки из-за моря убили его.

В тот момент, когда Ижэню рассказали о металле Жу, он заинтересовался, существует ли тот где-нибудь еще. Когда он узнал о чудесах островного принца, это лишь укрепило в его сознании мысль о том, что божественность может быть перенесена с небес на землю и воспроизведена человеком.

Это знание не испугало его. Слуги Жу непременно будут наготове. Он всегда считал маловероятным, что Жу – единственный бог, так как в Наране были другие божества до него. Но именно Жу являлся величайшим из богов. Его пророки, слуги и учения вскоре будут властвовать над всеми странами, коих коснется его свет.

После завоевания тонгов границы Нарана будут простираться от морей до морей – древние аналекты воплотятся в жизнь, и бог солнца будет господствовать над каждой страной, омываемой его лучами. Прежде император верил, что на это уйдет еще много лет, но теперь его шанс настал. Мир будет придвинут на один маленький шаг ближе к совершенству, земля станет отражением небес, а имя Ижэня Лувэя сохранится на десять тысяч лет…

Разве можно представить себе что-то более важное?

Благодарности

Оказывается, за последующие книги нужно благодарить гораздо больше людей. Возможно, это потому, что во время работы над первой я в основном просто сидел один в подвале с периодическими телефонными звонками от мамы, интересующейся, завершен ли уже этот маленький книгопроект.

Что ж. С номером два всё иначе! Многие хорошие друзья и новые знакомые услужливо щелкали кнутом. Некоторые даже создали впечатление, что моя семья, возможно, увидит, что эта работа годится на нечто большее, чем сжигание страниц во время зомби-апокалипсиса.

Писать книгу – это здорово и приносит удовлетворение, но если никто ее не читает, вы построили художественный мост в никуда. Это всего лишь горькая правда, и такой была бы судьба «Королей рая», а теперь и «Королей пепла», если б не великая орда книжных варваров – также известных как щедрые, блестящие блогеры и подкастеры, размахивающие мегафонами читатели, собратья-авторы и обычные любители фантастики и фэнтези самых разных мастей. Этого далеко не достаточно, но ради тех, кто помогает незнакомцам воплощать мечты в реальность, и особенно тех, кто помог мне, я намерен поблагодарить здесь как минимум вас.

Давайте начнем с коллег. Да, они уже у меня есть! Спасибо М. Л. Спенсеру, Ребеке и Джессеру Теллерам, Чарльзу Фиппсу, Робу Хейсу, Майклу Бейкеру и всем другим замечательным «Гримдарклингам» за то, что впустили меня в свои темные, сумрачные дебри, давали дельные советы и за болтовню между нами, писателями. Также спасибо Джошу Эриксону, Дэйву Вуллискрофту и Уильяму Рэю за их советы и беседы.

Спасибо блогерам и рецензентам, в первую очередь за ваше время и проницательность, а также за героическую работу по отделению зерен от плевел. В частности, спасибо Лукашу Пшивоски и Хью Греггу за руководство обсуждениями «К. Р.» на Reddit, Антону Бабогло за твою раннюю поддержку, Джеймсу Тивендейлу за твои многочисленные чаты (и бесплатные книги!), Самиру Караджичу и Джордану (Lostinliterature), а также Петрику Лео за помощь в распространении слова. Спасибо Линн Кемпнер за интерес к книге и Михиру Ванчу за то, что заставил меня прочесть «Махабхарату» (или, знаете, кое-что оттуда).

Особая благодарность Бриттани «небесной покровительнице инди-авторов» Хэй за то, что так рано дала шанс моей книге и вытащила ее из глубин. Никто не забывает руку помощи, протянутую, когда больше всего в том нуждался, и ее помощь была для меня именно такой. Спасибо Адаму Уэллеру за неустанную поддержку, блестящие идеи, профессиональную вычитку рукописи, отеческие шутки и просто за то, что он настоящий мужик. Спасибо Джон Адамс за все то же самое, плюс корректуру, минус последнее. Также спасибо Майклу Неделцову, Тайлеру Яэне, Стиву Макдональду и Скотту Маккэгью за их время, поддержку и таланты в обращении с интернетом.

Наконец, спасибо многочисленным читателям, которые поддерживали меня, делая возможным все остальное. В особенности спасибо тем, кто нашел время и энергию, чтобы прислать мне ободряющие замечания, оставить отзывы либо иным образом выйти на связь. Чем старше я становлюсь, тем больше понимаю: всякий раз, когда у человека возникает желание сказать что-то позитивное другому человеку, это следует сделать. Многие мудрые читатели, похоже, осознали это давно, но вы должны меня простить – я всегда созревал поздно.

Надеюсь, что вам понравилось это продолжение саги, и что это письмо застанет вас в добром здравии. Надеюсь предоставить вам гораздо больше.

Ричард

P. S. Приношу извинения тем, кем я пренебрег и кого неизбежно упустил. Пожалуйста, в будущем не упустите возможности пристыдить или пожурить меня ради вашей же пользы.

Content

Ричард Нелл
Короли пепла

Примечание от автора

Часть первая Прошлое

Часть вторая Спроси у трунгов

Часть третья Короли пепла

Эпилог

Благодарности