Джеймс Холлис

Сотворение жизни. Поиск своего пути

© 2001 by James Hollis

© Перевод на русский язык ООО «Прогресс книга», 2024

© Издание на русском языке, оформление ООО «Прогресс книга», 2024

© ООО Издательство "Питер", 2024

* * *

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

Часть первая. Контекст, который, возможно, олицетворяет часть проблемы…

1. Сотворение жизни: необходимость личного мифа

Чем старше я становлюсь, тем более туманной видится жизнь. Мне думалось, что всё будет наоборот – с возрастом взор будет проясняться, пока мгла наконец не рассеется полностью, и тогда я смогу посмотреть на себя открыто и честно, с ясным пониманием того, что вижу. Вместо этого я пытаюсь безуспешно разглядеть свои очертания в мутном и тёмном зеркале.

Чем старше я становлюсь, тем более непослушными становятся мои пальцы, и нити жизни выскальзывают из них, не давая влиять на её ход. Я думал, что всё будет иначе, – осознание и воля, помноженные на возраст, позволят мне всё более свободно управлять своей жизнью, а ещё подарят чуточку удачи.

Чем старше я становлюсь, тем чаще меня настигают воспоминания о прошлом, которое я так старался забыть. Мешанина из мыслей и суждений, которые давно себя изжили, постыдные поступки. Я думал, что всё будет совсем по-другому: что смогу вырваться за пределы возможностей, определённых мне с рождения, поведу за собой близких мне людей и смогу превратить страх в свободу.

Чем старше я становлюсь, тем более наивными и странными кажутся юношеские мечты и героические мысли, которыми я жил в молодости. Я думал, что всё будет иначе, – что смогу исправить ошибки предков, буду ставить большие цели и обязательно их достигать, построю королевство… какое-нибудь, но точно построю, и точно королевство.

Это было в середине или в конце 1940-х годов. Один ребёнок сделал больно другому ребёнку и убежал. Тот, что остался, расплакался, его затрясло от бессильной ярости. Тогда один из взрослых, который наблюдал за этой сценой, облил его водой из шланга и сказал: «Остынь-ка немного». Этот поступок дал понять ребёнку, что он не имеет права чувствовать то, что чувствует. Всю свою жизнь он потратит на попытки понять, что происходит у него внутри, будет отстраняться от себя настоящего и утверждать, что вообще не способен на чувства.

Чем старше я становлюсь, тем безвозвратнее кажется, что всё, что я делаю, – это иду вперёд, чтобы обогнуть земной шар и снова прийти в точку, из которой начал. Я думал, что будет иначе, – чем дальше я способен продвинуться, тем дальше в итоге окажусь.

Чем старше я становлюсь, тем всё сильнее убеждаюсь, что новое – это тонкий лист бумаги, в который упаковали старое. Я думал, что всё будет иначе и жизнь окажется дорожкой из шагов, которая протянется в нечто новое, совершенно отличное от того, что уже было.

Мальчик стоял на крыльце и пел «Home on the Range», когда вышел взрослый человек и ударил его, сперва крепко отругав. И песня, которая так легко и радостно лилась из его сердца, вдруг оборвалась. Этот ручеёк пересох и больше ни разу не напомнит о себе. Даже когда в старших классах мальчика будут прослушивать для хора, он не сможет выдавить из себя ни звука. Стоя перед классом, он откроет рот, закроет, снова откроет – и песня не появится, что вызовет взрыв смеха у друзей и приступ ярости у учительницы, которая спишет всё на желание покрасоваться своим неповиновением. Но мальчик больше никогда не будет петь, даже в собственной ванной, стоя под душем.

Чем старше я становлюсь, тем сильнее стремлюсь к идее свободы и всё меньше верю в то, что она возможна. Я думал, что будет иначе: что информация означает знание, знание означает мудрость, а мудрость – это возможность.

Чем старше я становлюсь, тем больше сил отдаю скованным, страшащимся чувств людям, желая освободить их, и убеждаюсь, что их материальная и духовная бедность будет только расходиться в ширь. Раньше я думал иначе: что человечество эволюционирует виток за витком, что прогресс существует, а люди могут жить вместе, не причиняя друг другу вреда.

День за днём взрослый человек заставлял ребёнка ложиться на грубый бетонный пол и вставлял в его задний проход насадку для клизмы. Пока вода распирала его нутро, ребёнок кричал от боли. И вот однажды он принёс в туалет кучу грязи и положил в унитаз, чтобы доказать, что искренне стремится выполнить то, чего от него ждут. Но грязь растворилась, и в наказание за обман взрослый человек избил его, а затем продолжил издеваться: заставил лечь на пол и вставил в задний проход красную трубку от чёрной клизмы, наполненной горячей водой. Спустя десятилетия выросший ребёнок стоит под струями воды в душе и плачет, и это единственное безопасное для него место. И слёзы от глубокой боли нельзя отличить от тех, что вызывает попавший в глаза шампунь.

* * *

Чем старше я становлюсь, тем чаще меня преследуют призраки, рефлексы психики и крики о помощи из подвала, который теперь находится где-то внутри моей головы. Я думал иначе – что будущее освобождает от прошлого, что можно окончательно распрощаться с временем, которое осталось позади, и оказаться в другом месте.

И всё же я люблю свою жизнь. Она благословила меня сверх всяких желаний и достоинств, и я преисполнен решимости бороться, чтобы принести пользу. От плачущего ребёнка в подвале меня отделяют многие и многие годы – на смену ему пришёл умный, холодный, целеустремлённый профессионал, который не терпит глупостей, не любит тратить время попусту, а в его планах, расписанных на годы вперёд, нет места для праздности.

Я написал эту книгу, чтобы разобраться с подобными противоречиями. Как сказал Юнг:

Непереносимый конфликт служит доказательством правильности вашей жизни. Жизнь без внутренних противоречий – это только полжизни, или жизнь в Запределье, предназначенном только для ангелов. Но Бог любит людей больше, чем ангелов.[1]

Из этого следует, что жизнь – одно сплошное противоречие. Вот что я смог понять.

Но разве цель психотерапии заключается не в том, чтобы разрешить этот конфликт, распутать хитросплетения парадокса и освободить историю от её постоянно повторяющегося безумия? Разве все книги, посвящённые тому, как помочь самому себе, не пропагандируют непреоборимую фантазию о самоисцелении, выявлении злодеев и их наказании, а также о последующем нашем непринуждённом преображении? Разве ток-шоу не изобилуют плохими родителями, плачущими детьми и моментами примирения между ними, которые происходят как раз перед рекламной паузой? И наконец, разве основополагающая мечта Америки не связана с образом человека, который сделал себя сам, для чего пришлось разорвать связи со старым миром, а потом отправиться вглубь своей личности – на дикий простор, где только и можно обрести новую идентичность? Разве все мы не иммигранты на этой земле – уже оторванные от корней и старающиеся отсечь от себя ещё и свою историю? И почему, когда мы снова и снова изобретаем новое, оно остаётся таким же хаотичным, как то, что было раньше? Мы продолжаем страдать от страхов и оказываемся всё дальше и дальше от дома, – всё это сбивает с толку и погружает в смятение.

Фундаменталисты всех мастей наперебой спешат предложить готовые ответы, которые объяснили бы подобные противоречия. Будьте в созвучии с Богом – их Богом, а не тем, которого вы можете встретить на своём личном пути в Дамаск. Выберите правильное направление, ведите себя в соответствии с конкретными правилами, придерживайтесь такой-то духовной практики – и вы войдёте в Царство благословенных. Будьте хорошим гражданином, избегайте излишеств, платите по счетам, ожидайте вознаграждения и будьте уверены в том, что ведёте себя так же, как люди, которые окружают вас.

Чем больше вы будете похожи на других, тем защищённее сможете себя почувствовать, но тем сильнее будет болеть ваше сердце, тем тревожнее станут сны и тем глубже ваша душа погрузится в полное молчание. В конце концов в один прекрасный день вы забудете, что у вас вообще есть душа: проснётесь утром, приедете на машине по пробкам на работу и не вспомните, как туда добирались. В этом состоянии не придётся больше думать или страдать от мучительности выбора, вместо этого вы приобретёте достаточное количество условных рефлексов, чтобы прожить жизнь на автоматическом управлении. Возможно, это и есть та свобода, которую вы искали, – освобождение от мучительных мыслей, эмоциональных противоречий и бремени взросления. Может быть, теперь вы расслабитесь, сможете потусоваться, перестать думать о смерти и продолжить следить за утренними новостями, которые подтверждают правильность старой пессимистичной поговорки: plus ça change, plus la même chose.

* * *

Люди веками размышляют над парадоксами и загадками: как жить, к чему стремиться, в чём смысл нашего бытия, действительно ли мы свободны в выборе или всем управляют тёмные боги. Даже если в нашем мире возможно отыскать какой-то смысл, почему он продолжает оставаться таким хаотичным и беспорядочным, таким абсурдным и стремится уничтожить наши личности? Тем не менее главная фантазия психотерапии остаётся неизменной и не подвергается сомнениям в нашей культуре: инсайт рождает выбор, выбор приносит изменения, а изменения – освобождение. Не уверен, что здесь кроется ошибка. В конце концов, я основал на этой фантазии свою профессиональную и личную жизнь, и мне приходится согласиться с её истинностью, потому что я испытал её действие на себе. И всё же… всё же не могу не замечать, как глубинные паттерны искажают видение, соблазняют разум и заново разыгрывают одну и ту же старую, очень старую историю.

Двадцать пять веков назад воображение древних греков играло с этими вопросами, что дошло до нас красноречивым набором метафор, которые укоренились в современной психологии. Первобытные силы действовали неотвратимо, неумолимо, влияя на всё вокруг, и даже боги должны были подчиняться им. Судьба, или мойра, олицетворяла мир данностей, ограничений, мир причин и следствий. Наша генетика, наша родная семья, дух времени, то, как влияют друг на друга поколения, находящиеся в почти постоянном взаимодействии, – всё это часть нашей судьбы.

Женщина, которой диагностировали биполярное расстройство, не имела сил удерживать свою жизнь в постоянном русле. Мужчина, страдающий пищеводом Барретта, понял, что каждый прожитый год приближает его к смерти от рака. Каждый сотый ребёнок в мире независимо от культуры и года рождения после полового созревания проявит симптомы шизофрении. А вот этот родился в Варшаве в 1936 году и спустя всего несколько лет отправится в вагоне для перевозки скота в один из лагерей смерти – Собибор или Майданек. За всё это ответственна Мойра, которая не является богом, но богоподобна в своём всемогуществе. Можно продолжать ряд примеров бесконечно. Вот, например, дети, которые с рождения зависят от жестокого родителя, знающего только правило кулака, или те, кому суждено прожить свою жизнь в эпоху, когда притесняется определённая раса. А есть и такие, причём их большинство, кто несет на себе величайшее бремя непрожитой жизни своих родителей или их родителей. Всё, что не получило разрешения в одном поколении, передаётся следующему в виде эталона, наставления или промаха, который снова будет допущен. Нужны ли ещё примеры? Эти бессознательные энергии, сгруппированные в кластеры и названные Юнгом комплексами, передаются через интериоризацию человеком опыта или через перенос бессознательных мотивов, влияние которых может быть замечено, если это вообще возможно, только много лет спустя, и часто – после пережитых сильных страданий.

В классической культуре парадоксальность судьбы уравновешивается идеей ги́бриса, для которой не имеется однозначного перевода. Иногда она означает высокомерие, иногда – недостаток характера, а в некоторых случаях – ограниченность стремления к познанию. Ги́брис проявляется, когда мы убеждаем себя в том, что действительно знаем, что происходит; или в самообмане, в представлении о том, что мы безнаказанно вольны в своём выборе, а значит, нам подвластно всё. В попытках убедить себя, что контролируем ситуацию и предусмотрели все возможные варианты. Такое заблуждение является формой магического мышления, когда мы пытаемся справиться с экзистенциальной тревогой с помощью фантазий о контроле и господстве.

Греческое понятие ги́брис, за которым скрывается ошибочная самонадеянность, очень близко по смыслу иудео-христианскому понятию «грех», хотя и не тождественно. Этимологически слово «грех» происходит от понятия, означающего промах в стрельбе из лука. Лучник не совершенен, он может ошибиться в любой момент, предваряющий полет стрелы, и ветер судьбы подхватит её полет и сместит в сторону от цели. Исходя из этого представления, совершенство недостижимо, сколько бы усилий человек ни прикладывал.

Апостол Павел, говоря о неистовой человеческой природе, всё же признавал, что в людях есть стремление к благу, пусть они чаще не понимают, что это такое. Промах в его парадигме приобретает гораздо более мрачное значение, таким образом сближаясь с гордыней или тем, что понимается под ней. Что-то внутри нас постоянно стремится к разрушению. Ги́брис толкает человека выйти за рамки своих возможностей, пересечь некую границу, даже если она скрыта от глаз.

Подобная встреча с неумолимым происходит в тот момент, когда Гектор одерживает победу над своим врагом Патроклом. Готовясь испустить последний вздох, Патрокл смотрит на могучего Гектора и обращается к нему – герою Трои:

«Но помни, что меня убили трое:

Бог, юноша, а после них герой.

Я слышу Смерть; она как будто моё имя произносит,

а всё же

Слышится мне имя Гектор.

Когда глаза я закрываю – вижу Ахиллеса,

Его устами Смерть вещает».

Сказав это, Патрокл умер.

Пока его душа сочилась сквозь песок,

Своё копьё Гектор вынул и произнёс:

«Возможно…»[2]

В момент величайшего триумфа Гектору напоминают о том, что он слишком самоуверен и его высокомерие повлечёт гнев космических сил, которые поставят его на колени. Ему предстоит последний поединок с Ахиллесом, который станет его смертью и восстановит равновесие.

В воображении классиков имело место и состояние, которое они называли гама́ртия, что переводится как «трагический изъян», но я предпочитаю определять его по-другому: как «травмированное ви́дение». Каждый протагонист верит, что понимает достаточно, чтобы сделать правильный выбор, но его личный, семейный, культурный опыт, динамически взаимодействуя в том, что позже назовут бессознательным, искажает его ви́дение.

Как можно сделать чёткий и разумный выбор, если линза, через которую человек видит мир, сама по себе условна и искажает его? Как не ошибиться в выборе, если нельзя её снять и увидеть что-то другое? Совокупность сделанных человеком выборов складывается в узор судьбы, даже если он якобы волен выбирать иначе. Карма – тяжёлый груз для духа, она наследуется следующим поколением. Эдип из Фив верит, что является самым мудрым человеком на родине; Эдип же из Колона считает себя ничтожнейшим из существ. Между этими двумя точками на карте внутреннего мира лежат страдания, искупление и вероятное развитие и рост.

Греческая трагедия стала формой психотерапии задолго до того, как была изобретена психотерапия в том виде, в каком мы её знаем. Если вспомнить, что это слово происходит от греческого therapeuein, что означает «обращать внимание» или «слушать», то становится понятно, что трагическое ви́дение было психотерапией как для главного героя, так и для всего полиса. В своей «Поэтике» Аристотель прослеживает переплетение личных и общественных травм и то, как искупление одной помогает исцелению другой. Нам, современным людям, не мешало бы помнить, что патология полиса – это сочетание запущенных комплексов его членов, исцеление которых с помощью личной психотерапии принесёт исцеление и всему политическому телу. Как свидетельствует древняя литература, то, что отрицается в индивидууме, будет порождать чудовищ у целого общества.

Воображение классиков также рисовало и силы, которые, предположительно, удерживают Вселенную в динамическом равновесии. Ди́ке, или правосудие, – одна из таких стабилизирующих сил, чей образ, дополненный весами в руке, получил всеобщее признание. Другая – Софросю́не, или умеренное равновесие, возвращает всё, что движется по Великому кругу, в исходную точку. Ликуй, Гектор, в этот краткий миг, пока невидимые силы не привели в движение богов, историю и не перебросили тебя к другой, непредвиденной встрече.

Героический образ, на котором лежит тень смерти, идея конечности жизни и её восстановления занимали воображение классиков, но также оно формировало и трагический взгляд на всё сущее. Подобный взгляд нельзя расценивать как нездоровый или негативный, он представляет собой утверждение взаимосвязанности сил судьбы и гордыни, которые, сталкиваясь в человеке, формируют его характер. Трагический герой может проклинать богов, злословить о судьбе, но также он знает, что сам обрушил на себя все беды, они – последствия его выбора. Через страдания его ставят на колени, обличают его гордыню, возвращают его на место, на котором и должен находиться человек.

А что, если поставить всё вышесказанное под сомнение? Хорошая жизнь в полном смысле слова – это короткая жизнь, точка в которой поставлена до того, как человек понесёт катастрофические потери. Мудрым можно назвать только того, кто ничего не знает. Бойтесь Бога и оставайтесь смиренными. Грехопадение Адама – это грех всего человечества. Именно подобные наставления пронизывают всю литературу, созданную мудростью древнего мира. Но зачем столько предупреждений? Какой смысл с тревогой бить в барабан и рассыпать между слов предостережения, если человечество охвачено искушением гордыни и с этим ничего нельзя поделать? Трагическая фигура ликует в морочной надменности, терпит унижение и приходит к мудрости через восстановление космической тайны, которую она никогда не постигнет и не сделает частью себя. Трагическая трезвость, трезвая мудрость. Мы, современные люди, едва ли выросли достаточно, чтобы не нуждаться в подобных напоминаниях.

Трагическое мироощущение, трагическое представление о человеческой дилемме остаются для нас самыми поучительными. Мы знаем, что младенец, а затем и ребёнок, бессильный создать свою собственную реальность, находящийся во власти требований окружающей среды, как семейной, так и культурной, «считывает» мир как серию сообщений о самом себе, других людях и их отношениях. Когда окружающая среда нарушает его границы, ребёнок безвозвратно познает собственное бессилие. Тогда включается его адаптивная способность, принимая установки и поведение, благодаря которым ребёнок может выжить и повысить возможности для удовлетворения своих потребностей. У него может сформироваться временная идентичность, чья задача – наделить ребёнка большей властью и сделать сильнее окружения, чтобы избежать его требований, насколько это возможно. Или, что чаще встречается, дать этому окружению то, чего оно хочет, чтобы получить в ответ взаимность.

Основные психические и поведенческие паттерны человека происходят из этого неизбежно ошибочного прочтения мира и принятия соответствующих ему установок и стратегий, и эту связь невозможно переоценить.

Если ребёнка окружают недостаточно заботливые и отзывчивые люди, он будет воспринимать это временное послание как утверждение о собственной неполноценности. Идентифицируясь с этой фантазией об унижении, он или она будет жить повторяющимися паттернами обесценивания себя и самобичевания. Или же ребёнок начнёт лихорадочно искать поддержки у другого человека, часто выбирая именно такого, который тоже переживает собственную недостаточность. В таком отчаянном поиске исцеления от боли и рождаются зависимости – благодаря связи с другим человеком происходит кратковременное ослабление экзистенциального раздражения, с которым ребёнок всегда жил.

Подобные прочтения мира являются феноменологическими, эмпиричными и, по сути, бессознательными. Они постепенно ведут к самоотчуждению. Чем сильнее человеку необходима адаптация, тем сильнее он страдает от раскола между инстинктивной правдой и временной, адаптивной личностью, что порождает духовное отчуждение. При этом, поскольку социальная адаптация является обязательной, некоторая степень самоотчуждения приобретает черты универсальности. Но чем глубже человек адаптирован, тем сильнее страдает, поскольку психика симптоматически протестует против продолжающейся травматизации.[3]

Мы становимся чужими для себя, и именно в попытках осознать этот процесс приближаемся к важности, мудрости и интуитивной проницательности трагического видения. Судьба преподносит каждому из нас набор данностей, генетическое наследие, семью, которая даёт нам жизнь и в то же время несёт в бессознательном тяжкое мифологическое бремя, а дух времени наполнен скрытыми и явными сообщениями о нашей идентичности.

Ни один из этих судьбоносных источников не соприкасается в достаточной степени с телеологией души, но они достаточно сильны, чтобы полностью отдалить человека от её желаний. Мы делаем свой выбор благодаря гама́ртии, травмированному ви́дению. Интернализованная феноменология детства создала линзу, глядя через которую человек блуждает в лабиринте множественных выборов. В таком случае парадоксальность трагического ви́дения – наше общее состояние: мы сделали выбор, за который несём ответственность, выбор, который причинил боль и нам, и другим людям, но в то же время, совершая его, мы не знали, что поступаем ошибочно. Кто встаёт утром, смотрится в зеркало и говорит: «Думаю, сегодня я совершу какую-нибудь глупость»?

Наше высокомерие естественным образом проявляется во всеобщей фантазии о том, что мы знаем, кто мы есть на самом деле, знаем, что способны осознанно выбирать, и понимаем динамичный механизм возникновения перед нами проблем. Исходя из нашего травмированного мировоззрения, раздутых фантазий о контроле, мы выбираем пути, на которых получим новые раны, а затем имеем наглость проклинать судьбу.

Герои трагедий смирялись, когда обнаруживали, что сами виноваты в том, к каким последствиям привели их поступки. Но виноваты не потому, что замышляли зло, – они не обладали достаточной сознательностью, не были достаточно проницательны, чтобы понять, какие знания нужны для жизни, чтобы она не ударила их по лицу и не бросила на землю истекать кровью. Это поистине героическое смирение необходимо и нам, чтобы мы обнаружили среди тысяч вариаций какой-то конкретный паттерн, который усвоили в своей родительской семье; чтобы в повторении своих действий отыскали старые шаблоны, по которым бессознательно воплощаем наши наклонности, раз за разом, вне зависимости от сменяемости сцены. То, что воображение классиков считает трагическим ви́дением, остаётся глубоко верным для всех нас и помогает объяснить, почему мы страдаем и так часто ввергаем свою жизнь в хаос.

Тем не менее трагическое ви́дение идёт вразрез с модернистской мечтой. Американцы презирают судьбу, потому что верят: они – это современное изобретение мира, а старое должно быть окончательно разрушено, чтобы построить на его руинах нечто совершенно новое. В некоторых отношениях эта фантазия о самоизобретении вполне обоснована. Один швейцарский аналитик сказал мне однажды: «Вы, американцы, сумасшедшие. Вы садитесь в самолёт, летите через весь мир, выходите и начинаете работать. Мы, швейцарцы, сперва годами планировали бы нечто подобное, просчитывали все возможные минусы и неприятности, а потом отказались бы от этой затеи. Вот почему вы – хозяева мира». То, что поначалу казалось критикой, на самом деле было восхищением. Американцы действительно ненавидят саму идею судьбы. Мысль о том, что нами управляют некие сдерживающие силы, невидимые, но при этом очень действенные, претит нашему существу. Если нам не нравится эта реальность, мы переедем в другое место и придумаем другую. Такая дерзость действительно изобретает мир заново, но подобное высокомерие также ведёт к нашему поражению.

Главной фантазией психотерапии, как это уже было проиллюстрировано, является представление о прогрессе, за который отвечают добрая воля и инсайт. Широкая публика верит в три вещи, связанные с психотерапией и психотерапевтами. Во-первых, психотерапевты знают секреты и за определённую плату и после некоего ритуала раскроют их. Увы, как правило, психотерапевты – самые обычные люди, не обладающие никакими таинственными знаниями. Секреты похудения, удачных романтических отношений или повышения самооценки можно с лёгкостью найти практически в любом популярном журнале – для этого не нужны психотерапевты.

Во-вторых, считается, что психотерапевт для пациента может играть роль хорошего или плохого родителя. Это, конечно, более бессознательное представление, но оно вытекает из парадигмы «родитель – ребёнок», которая активизируется всякий раз, когда человек оказывается в просящей позиции перед кем-то другим, кто обладает над ним властью. Мы все прошли через детство и все были в роли просителя, поэтому практически неизбежно будем воспроизводить знакомые отношения, завязанные на враждебности или зависимости, принимая терапевтическую связь за родительский суррогат. Пока этот перенос не будет должным образом проанализирован, пациент продолжит оставаться в тупике и будет вынужденно решать задачи личностного развития, из-за которых он там оказался.

В-третьих, публика ожидает волшебства, того, что какой-нибудь шаман проникнет в пространство их психики, изгонит вредящих там демонов, мгновенно исцелит.

Если бы психотерапевты были обязаны в соответствии с законом о правдивости в рекламе рассказывать о том, каким образом действительно строится психотерапевтический процесс и к каким результатам он может или не может привести, никто к ним не обратился бы. Послание психотерапевта к клиенту, который испытывает страдания, должно содержать как минимум три утверждения:

«Во-первых, вам придётся иметь дело с вашей ключевой проблемой всю жизнь. Представьте, что ведёте бесконечную войну с самим собой – вы сможете одержать победу лишь в нескольких стычках, и это будет хорошим результатом. Возможно, спустя десятилетия вы обнаружите, что, сражаясь на одном и том же фронте, даже не заметили, как местность вокруг изменилась, но на самом деле всё, с чем вы продолжите иметь дело, останется тем же, чем оно и было.

Во-вторых, вам придётся разобраться с многочисленными силами, которые вы собрали для защиты от раны, продолжающей в вас кровоточить. Чем дальше вы на пути к исцелению, тем чаще именно эти защитные силы будут вас тормозить, но избавиться от них не так просто, потому что без их спасительного кокона вы снова в полной мере ощутите, насколько сильна боль от раны.

И в-третьих, вы не будете избавлены от боли, не удостоитесь мудрости и не почувствуете себя защищённым от будущих страданий».

В действительности, если заставить психотерапевта раскрыть вам полную правду о лечении, он будет вынужден сделать более скромные заявления относительно долгосрочных перспектив психотерапии или анализа, потому что в противном случае его слова могут быть восприняты как спасительная ложь.

И всё же, каким бы скромным ни было содержание этого послания, я считаю, что оно правдиво. Психотерапия не исцелит вас, не избавит от проблем и не наладит вашу жизнь. Она просто сделает её более интересной. Вы будете обнаруживать всё более сложные загадки в себе и в отношениях, которые связывают вас с миром и другими людьми. Это заявление кажется мелочью для беспокойного мира потребителей, но также это огромный дар, потрясающий вклад в себя настоящего. Только подумайте: ваша собственная жизнь может стать для вас поразительной и увлекательной!

Самосознание – это дар, и лучшего дара у вас уже не будет.

2. Базовые комплексы

Несмотря на то что термин «комплекс», введённый Юнгом, закрепился в современном языке, его важность и ценность, как правило, упускается из виду.

Комплекс – это эмоционально заряженное переживание, которое было усвоено и стало частью бессознательного. По мере того как жизнь заставляет нас чувствовать самые разнообразные – от приятных до травматических – переживания, они становятся опытом, который усваивается в виде фрагментов мифологий, вре́менных идентичностей, расщеплённых личностей. Человек является созданием истории, а его личная история определяет всё, что происходит с ним в каждый конкретный момент времени. Самые ранние переживания, самые первые встречи с другими людьми, прежде всего с матерью и отцом, представляют собой то, что можно назвать базовыми комплексами, поскольку они лежат в основе того, кем мы себя считаем, как ощущаем себя в мире и чего от него ожидаем. Значительная часть затруднений нашей жизни связана с тем, насколько мы способны справиться с нашими базовыми комплексами. Мир является источником проблем, которые формирующаяся личность феноменологически «считывает», чтобы к ним адаптироваться. Подобная аффективная адаптация формирует базовый комплекс, который, будучи активным, способен укрепиться в сознании и на некоторое время определять личность человека в целом. Если в сознании доминирует бессознательное, человек, по сути, живёт прошлым, а не в настоящем моменте. Более того, таким образом человек действует под влиянием вре́менной, условной конструкции, которая способна отделить инстинкт, сознание и идентификацию от естественных намерений «я», или Самости, то есть от этой центральной регулирующей силы в психике.

Книга Д.Х. Лоуренса «Сыновья и любовники» может служить не менее красноречивым примером этого процесса, чем любой случай из практики. Даже само название как бы напоминает нам, что, прежде чем стать чьим-то любовником, человек сперва становится чьим-то сыном. Здесь базовые комплексы проявляются отдельно друг от друга, чтобы продемонстрировать продолжающееся влияние первичных реляционных образов.

Действие романа Лоуренса начинается на фоне горных рудников Ноттингема, где он вырос. Его отец был шахтёром, а мать – женщиной подавленной и одержимой родительством, и воспоминания о них предстают на страницах романа в образе родителей главного героя, Мореля. Таким образом Лоуренс словно проводит своеобразную личную психотерапию, только в отношении себя самого, и пользуется при этом искусным инструментом – замаскированным вымыслом. Он говорит о своих усилиях следующее: «Человек избавляется от своей боли в книгах, повторяет снова и снова и обнажает свои эмоции, чтобы наконец взять над ними верх»[4]. В романе отец предстаёт чувственным, иногда жестоким, уставшим от жизни, которая переполнена изнурительным трудом. Мать по имени Гертруда говорит: «Не похоже, чтобы с моими словами кто-то считался»[5]. Её понятная горечь и депрессия выливаются в презрение к мужу и проецирование своей непрожитой жизни на трёх сыновей, особенно на Пола, который олицетворяет в романе самого автора. Хотя позже Лоуренс скажет, что сожалеет о том, что изобразил отца таким жалким и презренным, можно утверждать об отсутствии у мальчика позитивного образа мужского начала, на котором он мог бы построить свою зарождающуюся мужественность. Это вынудило его по умолчанию опереться на то, что в юнгианской психологии признается агрессивным материнским А́нимусом[6].

Дети ощущают разлад и неравноправие в отношениях родителей, и это усиливает их неприязнь к отцу, вынуждая ещё сильнее зависеть от матери. «Дом был переполнен несчастьем. Дети дышали отправленным им воздухом»[7]. Отвергая супруга, мать «черпает любовь и жизнь в своих детях. С этих пор он стал значить для неё не то, что прежде, словно шелуха, под которой больше нет самого главного – зерна. Он молча смирился с этим, подобно многим другим мужчинам, уступив свое место детям»[8]. Дети улавливают правила новой игры: их задача – радовать мать, компенсируя её несчастную жизнь. Сколько их на самом деле, тех, кто так же вынужден трудиться над невыполнимой, если не сказать несправедливой, задачей – сделать так, чтобы их родители чувствовали себя лучше, чем просто несчастными? Когда Пол устраивается на работу, «он каждый вечер, словно Шахерезада, вынужден рассказывать матери одну и ту же бесконечную сказку, прерываясь на самом интересном месте. И этой сказкой была его собственная жизнь, к которой она относилась даже с бо́льшим вниманием, чем к своей»[9].

С осторожностью вступая в свои первые взрослые отношения, Пол обнаруживает странное двойственное отношение к женщинам, которые присутствуют в его жизни. Его мать с поразительной ясностью понимает, что любая женщина рядом с её сыном – соперница, и делает всё возможное, чтобы помешать их отношениям. Чем дальше они заходят, тем сильнее Пол осознаёт, что, находясь рядом с возлюбленной Мириам, он причиняет боль матери, и, не осознавая силы, с которой на нем уже сомкнулись тиски базового комплекса, начинает ненавидеть свою партнёршу. В его понимании именно она ответственна за образование этого мучительного любовного треугольника, в котором сам Пол всего лишь отражает материнский восторг, который достался ему в наследство.

Когда он получает приз за своё творчество, мать делает вывод: «Пол непременно добьётся успеха. Жизнь для неё была богата обещаниями, и она верила, что увидит себя реализованной, когда они будут исполнены. Не зря же она боролась»[10].

В книге «Под тенью Сатурна» я привёл цитату из произведения «Рука, качающая колыбель», написанного Мерседес и Энн Мэлони. В ней демонстрируется, насколько глубоко сын может проживать это послание и нести его в себе всю жизнь. Многие мужчины, добившиеся большого успеха, пустились в трудный путь за ним только ради того, чтобы вернуться домой с лавровым венком, положить его к ногам матери и вызвать её одобрение. А то и ради того, чтобы удовлетворить материнский комплекс. Их можно назвать «маменькиными сынками», и вы удивитесь, если я назову в качестве примеров имена многих американских президентов, включая Вашингтона, Линкольна, Рузвельта, Никсона, Картера и Клинтона.

Носить в себе расщепленный женский образ близкого Другого свойственно всем мужчинам, хотя он может варьироваться в зависимости от конкретного человека. Я вспоминаю одного высокопоставленного адвоката, который бо́льшую часть своих будней проводил в метаниях между матерью и женой, каждая из которых возлагала на него ожидания, противоречащие друг другу. Сила материнского образа, который всё ещё слишком был привязан к реальной матери, предсказуемо проецировалась на супругу, что привело этого успешного мужчину к кошмарной и противоречивой ситуации, в которой ему приходилось старательно ублажать желания сразу двух находящихся в конфронтации «мамочек».

В «Сыновьях и любовниках» Пол также страдает от этой дилеммы:

Почему он так истерзан, сбит с толку и не может даже пошевелиться? Почему там, дома, так сильно страдает мать? Он знал, что она ужасно страдает. И почему при мысли о ней он чувствует к Мириам ненависть и поступает наихудшим образом? Почему она заставляла его чувствовать себя неуверенным в себе, незащищённым, неопределённым существом, словно у него не было оболочки, которая бы защитила от ночи и пространства, которые врывались внутрь?[11]

Будучи сторонними наблюдателями, мы можем с лёгкостью увидеть силу базового комплекса, который владеет Полом. Он чувствует её, но, поскольку действует она из бессознательного, мишенью, на которую направлена энергия, становится именно Мириам. Пол считает, что ненавидит именно эту женщину, но на самом деле гораздо сильнее он неосознанно ненавидит первобытную материнскую силу, которая владеет им без остатка. Перенося это чувство на Мириам, Пол вынужден противиться развитию их отношений. «Он хотел быть рядом с ней и страстным, и нежным, но не мог. Он чувствовал, что ей нужна всего лишь его душа, а не сам он, внутренне и внешне целый и неделимый»[12].

Вполне естественно, что Пол испытывает страх, ведь его душа находится во власти материнского комплекса. Считая себя взрослым и самостоятельным человеком, Пол почувствовал бы ответственность за освобождение от него, если бы вообще знал о существовании подобных материй. При этом его мать никак нельзя назвать пассивным персонажем:

«У меня никогда не было мужа, понимаешь, Пол, у меня его никогда не было». Он погладил её по волосам, и его губы прижались к её шее. «А она так ликует, отняв тебя у меня, – она не похожа на обычных девушек». – «Ну, я её не люблю». Мать приникла к нему долгим и пылким поцелуем. «Мой мальчик», – сказала она голосом, дрожащим от страстной любви.[13]

Говоря, что у неё никогда не было мужа, мать не только соблазняет эрос своего сына, но и уничтожает образ отца, способность Пола к внутреннему равновесию разнополых энергий. Цена образовавшегося внутрипсихического треугольника ужасна. Это не материнская любовь, а жадная ненасытность. Я знал одного человека, который оставался неженатым более пятидесяти лет. Когда к нему в офис наведывалась мать, она плотно закрывала двери, отвечая на все расспросы: «Я спасаю моего бедного Джозефа от всех этих девушек». И успешно спасала на протяжении полувека. Через год после её смерти Джозеф женился.

Пол Морел испытывает по отношению к возлюбленной не только беспричинный гнев, но и страх. Таким мальчикам, когда они становились взрослыми…

…было легче отречься от себя истинного, чем навлечь на себя упрёки женщины, потому что женщина всегда приравнивалась к матери и ощущалась именно так, и никак иначе. Они предпочитали целомудренно терпеть и страдать, отказываться от брака, лишь бы только не рисковать.[14]

Лоуренс потрясающе откровенен, рассказывая о своей проблеме и, возможно, о проблеме многих мальчиков, которые становятся священниками или философами, чтобы вознести свой эрос на небо. Так они остаются в безопасности, потому что не рискуют в попытках реализовать его на земле, а значит, не будут поглощены низменными страстями. В юности Лоуренс даже спрашивал у матери разрешения ухаживать за понравившейся женщиной. Другой женщиной. Так и его герой неосознанно оказывается во власти комплекса, когда говорит матери: «Пока ты жива, я никогда не встречу подходящую мне женщину».[15] (Всё это напоминает мне увиденный как-то мультфильм, в котором греческая пара, сидя в креслах на лужайке, разворачивает письмо, написанное сыном. Отец говорит: «Это от нашего сына Эдипа. Он пишет, что наконец-то встретил девушку, которая как две капли воды похожа на ту, что вышла замуж за его старого доброго папашу».)

Когда мать оказывается прикованной к постели, разбитая раком, в сердце Пола глубоко запрятанное желание, чтобы она умерла, смешивается с состраданием. Прежде чем напоить её молоком, он добавляет в него морфий, и таким образом возвращает матери отравленное молоко, которым она взращивала его с самого рождения. Когда она закономерно умирает, Пол бросается к Мириам, измученный депрессией и чувством вины, но, к счастью, «она не в силах принять его боль и освободить от ответственности за себя».[16] Сбитый с толку, обиженный, злой, Пол наконец-то выходит в мир. В финале романа мы наблюдаем, как он ступает в направлении зрелости, начиная новую, взрослую жизнь:

Его душа не могла покинуть её [мать], где бы она теперь ни была. В эти минуты она удалялась в ночь, но он как привязанный не собирался идти следом за ней. Пол взял себя в руки и поспешил в направлении города, чьё золотое зарево уже угадывалось вдали и откуда уже доносился едва различимый шум.[17]

Юнг писал об этом разрыве с силой родительского образа как о неизбежном шаге, однако был убеждён, что эта задача имеет гораздо более системный характер, чем просто физическое отделение.

Сын отрывается от матери, от домашнего очага, чтобы, сражаясь, подняться на предназначенную ему судьбой высоту. Он всегда представляет перед собой злейшего врага, но при этом носит врага в себе – смертельную тягу к бездне, желание утонуть в истоке, давшем ему жизнь, быть поглощённым царством Матери. Его жизнь – это постоянная борьба с собственной гибелью. Естественный ход жизни требует, чтобы молодой человек пожертвовал своим детством и своей детской зависимостью от родителей, потому что в противном случае он останется зажатым телом и душой в темнице бессознательного инцеста.[18]

Инцест, о котором говорит Юнг, в общих чертах присутствует в каждом из нас. Он выражается в стремлении пренебречь борьбой и остаться в сытости и безопасности материнской утробы, пусть это и будет означать вечную зависимость от Другого. Кто из нас не боролся и не продолжает бороться с этой архетипически регрессивной фантазией?

Очевидно, что способность Лоуренса вывести на поверхность свою индивидуальную психодинамику, обнажить базовый комплекс, казалось бы, предвещает его преодоление. Однако, как нам известно из его биографии, всю оставшуюся жизнь Лоуренс прожил, проявляя странное амбивалентное отношение к женщинам. Он поклонялся им, боялся их, идеализировал и принижал. Эти эмоции отрицают их индивидуальную человечность, на которую он не может взглянуть иначе, потому что его взор заслоняет искажающая линза архетипического материнского комплекса. Впоследствии Лоуренс стремился поставить инстинкт над разумом, возвысить сознание крови над интеллектом, чтобы обрести некую энергию, равную силе его базового комплекса. Его идеология с налётом мачизма сама по себе являлась компенсацией за бессилие перед лицом женского начала, образцом которого была мать. Несмотря на способность сформулировать свой базовый комплекс, мы видим, что Лоуренс провёл остаток своей жизни в подчинении его непреодолимой силе. Упорство в творчестве, которое он проявлял, было пропорционально не только силе комплекса, но и призыву его индивидуационного проекта, направленного на то, чтобы найти и освободить себя.

Что заставляет нас к чему-то стремиться в жизни? Что владеет нами? Что мы отчаянно хотим преодолеть? Недавно я, старый, опытный волк, осознал силу базового комплекса, и это только подтверждает, что учиться можно в любом возрасте. Я обнаружил, что испытываю сильную негативную эмоциональную реакцию после посещения одного фонда в поисках поддержки для возглавляемого мной учреждения. Хотя я верю в цели этого учреждения и могу в любое время и в любом месте изложить его миссию, тем не менее я чувствовал себя расстроенным после визита. По случайному совпадению в тот же день мы созвонились с отцом, как это делаем каждую неделю. Он спросил, как прошёл мой день, и когда я рассказал, с юмором выдал: «Ты всё-таки стал нищим».

На следующее утро я проснулся с осознанием, что мои базовые комплексы всё ещё сильны. Так получилось, что в прошлом моя семья находилась на краю бедности, и это вынудило нас развить в себе небывалую гордость, которая компенсировала переживания из-за нужды и безденежья. Например, когда наступало время Хеллоуина, нам запрещалось ходить по домам и собирать конфеты, потому что это приравнивалось к попрошайничеству. Не имеет значения, что эта любимая всеми детьми забава происходила из совершенно другого ценностного контекста: запрет на попрошайничество даже в такой незначительной, игровой форме происходил из базового комплекса нашей семьи. Верить в Санта-Клауса тоже было нельзя, потому что дети должны знать, чей тяжёлый труд и самоотверженность принесли им подарки.

Так что моё обращение в фонд спустя десятилетия стало неявным, но именно попрошайничеством. Это никогда не тревожило меня в достаточной степени, в отличие от контридеи о самодостаточности. Всю свою жизнь я был погружён в фантазии о том, что не нуждаюсь в помощи других людей и способен всё сделать сам наилучшим образом, и до сих пор продолжаю бояться зависимости от чего бы то или кого бы то ни было больше, чем смерти или слабости. Представляете, как такой старый волк, как я, удивился, когда открыл в себе этот базовый комплекс, из которого может проистекать множество кажущихся добродетелей?

Что заставляет нас к чему-то стремиться в жизни? Что владеет нами? Что мы отчаянно хотим преодолеть? Это базовые комплексы, которым мы служим и которые управляют нашей жизнью. Именно они делают задачу сотворения жизни очень проблематичной.

3. Познание жизни

Летом 1999 года я вёл занятия на тему осознанности жизни в Образовательном центре им. К.Г. Юнга. Как говорил Сократ, познавать жизнь необходимо, в противном случае человек недостоин её проживать. Но почему? Не проще ли сидеть тихонько в земле, как неразумный овощ, и не стремиться наружу или переходить от лужайки к лужайке, как тупое жвачное животное?

К сожалению, ни у кого из нас нет такой возможности. Судьба уже лишила нас этого выбора, и мы плывём в открытом море, не имея гавани позади и точки назначения впереди. Сократ говорил о том, что жизнь, которую удалось познать, расширяет диапазон нашего ви́дения и возможного выбора, то есть становится гораздо более полной, интересной. А я, в свою очередь, хочу добавить, что не знаю способов этого добиться, не прибегая к психотерапии. Это лучший из известных мне методов исследовать свою жизнь, поэтому каждый человек заслуживает однажды стать участником психотерапевтического процесса – и не потому, что к этому его привела какая-то серьёзная проблема или патология, хотя и они могут сыграть роль полезной прелюдии перед встречей с душой, – а потому, что хочет почувствовать, что живёт наполненно, полноценно. Кьеркегор напоминает: «Когда шкипер ведёт шхуну, он обычно выбирает курс заранее, но военный корабль получает приказы только в море».[19]

Существует множество литературных произведений интроспективных авторов – от Блаженного Августина до Вирджинии Вульф, – но в этой главе мне хочется остановиться на «Мыслях» Блеза Паскаля, «Уолдене» Генри Дэвида Торо и «Дневниках» Сёрена Кьеркегора, поскольку каждое из них написано глубоко и в то же время доступно пониманию. Данные мыслители стремились познать самих себя с помощью тщательного самоанализа, и по мере того как каждый смог разложить собственный опыт и переживания, чтобы их изучить, данные труды приобрели универсальное значение и на протяжении десятилетий продолжают служить другим людям на их пути к осознанию жизни.

В каком-то смысле им было легче исследовать жизнь. Спустя века мы сталкиваемся с гораздо большими трудностями на этом пути, хотя бы потому, что меньше доверяем рационализму в суждениях. Для каждого из этих мыслителей рационализм был защитой от тиранов и фанатизма, но мы уже видели, каких чудовищ он способен породить и уже делал это. Также теперь нам гораздо больше известно о бессознательном: не только то, что оно существует, динамично развивается и влияет на всё, что мы делаем, но и то, что его скрытое от взглядов пространство так же бесконечно велико, как и космическое. Наши более чувствительные предки интуитивно ощущали эту реальность. Так, например, их мудрость говорит устами Гамлета, который замечает, что мог бы быть заключён в скорлупу грецкого ореха и всё равно считать себя королём бесконечного пространства, если бы его не мучили дурные сны.[20] Но о динамике бессознательного мы знаем гораздо больше, чем предки: мы знаем о силе проекций, вытеснении, сублимации, переносе, идентификации, об автономных комплексах, Тени и, прежде всего, о предательской готовности Эго быть обманутым, верить в то, во что ему удобно верить. Мы знаем, что из комплекса можно создать целое королевство, а из бессознательного порыва – мировоззрение.

Да, сегодня быть осознанным сложнее, потому что мы гораздо больше осведомлены о природе воздействий на сознание, которые вызывают его искажения. Именно поэтому психотерапия прилагает много усилий, чтобы найти источники информации, которые не будут зависеть от Эго и в то же время смогут скорректировать и заполнить лакуны, которые неминуемо образуются при работе с ним, – соматические симптомы, поведенческие паттерны и сны.

Трактуя постулаты индийской мифологии, Роберто Калассо отмечает:

Особенность разума в том, что он не знает, существует ли на самом деле или нет. Но до разума ничего нет, и только после него появляется всё остальное… даже до того, как будет установлено, существует он или же нет. Самость, А́тман – так его называют. И в представлении разума этот абсолют обладает постоянством и целостностью.[21]

Мозг – это орган, а разум, или психика, – эпифеномен, с которым сознание можно связать лишь отдалённо, потому что мы всё ещё не знаем, что это такое. Действительно ли мы существуем, потому что мыслим, как полагали сторонники картезианства? Принять такое суждение за постулат очень сложно в нынешних обстоятельствах, потому что человек может находиться во власти иллюзий, может страдать каким-то расстройством мышления или органическим нарушением мозга, которое препятствует связыванию различных сигналов воедино. И что же тогда получается? Я думаю, что я мыслю, но могу ошибаться?

То, что Калассо называет Самостью, согласуется с юнговским представлением об одноименном понятии: это нечто, что по сути своей таинственно, непознаваемо, но выражает себя автономно и чьи эффекты иногда могут быть осознаны. Идея Самости – это просто полезная фикция (от лат. facere – делать), или выдумка, не имеющая метафизической реальности. Более того, она может быть познана конечным, ограниченным сознанием не больше, чем то, что подразумевается под словом «Бог». Но Самость – полезная выдумка, потому что она позволяет нам различать закономерности, повторения, постоянство, которые со временем мы определяем с помощью других понятий, таких как характер, темперамент и даже типология. То, что регулирует химические процессы в организме, создаёт драматургию сновидений, выражает цель через симптоматику и время от времени проявляется как сознание, – очевидно, происходит от упорядоченной реальности, превосходящей понимание, от сверхразмерной реальности, называемой Самостью. Более того, именно очевидная интенциональность этой Самости объясняет нашу способность к символическому мышлению и пониманию его смысла.

Безусловно, Паскаль, Торо, Кьеркегор и другие мыслители интуитивно чувствовали присутствие этой энергии, которую мы называем Самостью. Хотя вряд ли они могли учитывать то, что мы обязаны принимать во внимание, – роль бурлящего бессознательного и психодинамические процессы, которые наделяют подлинное сознание больше надеждами, чем реальностью. Торо так выражает свои ощущения от интуитивной встречи с многообразной психикой:

Как и большинство людей, я обнаружил в себе и до сих пор обнаруживаю инстинктивное стремление, направленное к высшей, или, как её ещё называют, духовной жизни, которое существует во мне одномоментно со стремлением к дикости, бунтарству. Я почитаю обе эти свои стороны. Люблю дикость не меньше, чем добро.[22]

Он также чувствовал за видимым миром другой, наполненный более глубокими, земными силами, милями, пройденными «по самому глубокому снегу ради встречи с каким-нибудь буком, или пожелтевшей берёзой, или старыми знакомыми – соснами».[23] В то же время самое пространное и самое развёрнутое повествование во всём «Уолдене» находится в первой главе под названием «Экономика». Даже пребывая в деревенской среде, Торо ощущал огромную силу зарождающегося духа времени, способную вывести человека из гармонии с природой и с самим собой. Он видел, как люди, обладая вещами, позволяют им брать над ними, хозяевами, верх, и, глядя на соседей, держащихся за свои дома и участки, представлял на их месте души, которые вынуждены тащить на плечах, куда бы ни пошли, амбары, полные хлама, от которого так тяжело избавиться. Он видел, как люди становятся машинами, которые должны поддерживать в надлежащем состоянии машины, которые сами же изобрели, чтобы больше отдыхать, и как большинство вынужденно проживает жизнь в тихом отчаянии. Торо заметил, что люди беспрестанно стараются улучшать свои жилища, но не душевные качества тех, кто в них живёт. Совершенствуют системы связи, но всё меньше общаются друг с другом. Как нашей жизнью управляют причуды, безумие и мода, так что то, что носит «главная обезьяна Франции», скоро появится в местных магазинах.

Тем временем Кьеркегор борется за gnothi seauton, как написано в храме Аполлона в Дельфах:

Прежде чем познать что-либо ещё, человек должен научиться познавать самого себя (gnothi seauton). Только когда человек внутренне понял себя, а затем увидел, какой путь ему предстоит пройти, его жизнь обретает покой и смысл. Только тогда он освобождается от этого надоедливого и рокового попутчика – той жизненной иронии, которая появляется в сфере познания и требует, чтобы истинное познание начиналось с незнания.[24]

В XVI веке Паскаль берётся за проблему идентичности, знания и известного:

И если кто-то любит меня за мои рассуждения или воспоминания, следует ли из этого, что он любит меня? Меня самого? Нет, ибо я могу потерять эти качества, не теряя себя. Где же тогда это «я», если его нет ни в теле, ни в душе? И как любить тело или душу иначе, кроме как за эти качества, которые не создают меня, поскольку тленны и преходящи?[25]

Несмотря на то что эти исследователи, занимавшиеся глубоким самопознанием, в целом верили в единую Самость, они также ощущали, насколько шатки их выводы. Ощущение зыбкой прочности бытия рождало страх, отголоски которого можно найти даже в самых дальних уголках западной культуры. Этот мотив мы улавливаем в словах Гамлета, в речах Просперо, в которых всё сущее, представляющееся нам фантасмагорией, тает без следа, исполнив свою роль, и мы – в том числе, поскольку созданы из того же вещества, что и наши сны. На Востоке глупые утверждения Эго выглядят смешными в свете идеи смерти и возрождения, существующей в индуизме, а в буддизме Самость рассматривается как препятствие на пути к освобождению от круговорота страданий. Она стремится к Ана́тману, который вышел за пределы мира желаний и сопутствующих им страданий. Но то, что Юнг подразумевал под Самостью, не так уж привязано к эго-психологии модернизма, как полагают некоторые. Взгляды Юнга не ограничиваются такими искусственными границами:

Самость – это родство; самость не существует за пределами отношений. Она имеет корни только тогда, когда отражается во множестве зеркал. Вы никогда не сможете подойти к ней, если построите хижину на вершине Эвереста и будете предаваться медитациям; вас будут посещать только ваши собственные призраки, а это не индивидуация: оставаясь наедине с собой, вы лишаетесь самости. Она заключена не в понимании того, что вы существуете, а в процессе создания – вы создаёте самость. Она проявляется в ваших поступках, а поступки всегда означают отношения.[26]

Фактически, говоря о сверхмудрости, которую можно выразить через простую и понятную метафору «мудрость природы», Юнг утверждает множественность Самости, рассматривает её как действие, а не как бытие, и таким образом превращает из существительного в глагол – selving, то есть самоосуществление.

Парадоксальность Самости как глагола интуитивно смог передать поэт XIX века Джерард Мэнли Хопкинс:

Всяк смертный делает одно и то же:

Являя миру суть свою, кричит: «Я то, чем я являюсь»;

В себя проникнув мыслью, заклинает:

«Мои дела – то я: для этого и был рождён когда-то».[27]

Самость – это то, ради чего мы пришли, а процесс её самоосуществления называется индивидуацией. И всё же другая сторона этого парадокса заключается в определении того, что движет осознанием самоосуществления, которое соматическими, аффективными или интеллектуальными способами вечно стремится к своему дальнейшему проявлению.

В поисках этой интуитивной сверхмудрости Запад больше всего полагался на мистиков, авторитеты, священные писания и разум. Паскаль, Торо и Кьеркегор считали, что именно с помощью разума они могут проложить себе путь сквозь заросли неопределённости. Однако для многих наших современников идея последовательной, упорядоченной и упорядочивающей Самости сама по себе является подозрительной. Как говорит юнгианский аналитик Пол Куглер:

Сегодня именно говорящий субъект, объявивший сто лет назад Бога мёртвым, ставит под сомнение само свое существование. Больше не предполагается, что он является источником языка и речи, существования и истины, автономии и свободы, единства и целостности, идентичности и индивидуальности. Сегодня декартовское «мыслю» уже не столь однозначно. Говорящий субъект оказывается не источником прямой речи, а скорее фрагментарной сущностью, порождённой актом говорения. Каждый раз, когда произносится местоимение первого лица, оно проецирует другую сущность, другую перспективу и идентичность. Оно позиционируется в другом месте.[28]

Таким образом самоосуществляется мнимая, фиктивная Самость, рождённая тайной, которая отпечатывается и исчезает в бесчисленном множестве зеркал, всё сильнее отдаляясь от вечности. Тут вспоминается история о человеке, который пришёл к гуру, чтобы задать экзистенциальный вопрос: «На чём держится мир, на котором мы пытаемся устоять?» Гуру ответил: «Наша земля держится на спине великой морской черепахи». – «А на чём держится великая морская черепаха?» – спросил встревоженно человек. «На великой небесной черепахе». – «А она-то на чём?» Тут гуру, устав, прервал его взмахом руки: «Не волнуйся, эти черепахи уже давно потеряли равновесие и летят вниз».

Здесь нужно понять и запомнить не то, что мы должны осознавать наши вымыслы, а то, что должны научиться жить в уважении к таинству, принимая вымыслы как то, чем они и являются, – нашими вымыслами. Быть мужественными перед бездной возможностей – единственный способ чтить тайну. Возможно, никакой Самости не существует, но это не мешает считать её полезной фикцией, которая помогает найти архимедову точку опоры, позицию за пределами Эго, с которой можно подвергнуть сомнению все остальные точки. Создавать фикции сознательно – это здравомыслие и прагматизм; не прибегать при этом к сознанию, попадать под их власть – это безумие, которое свойственно буквализму, сциентизму, фундаментализму и большинству эго-психологий.

Паскаль, Торо и Кьеркегор верили, что истина достижима. Даже если сегодня мы перестали писать это слово с заглавной буквы и говорим только о наших собственных, личных истинах, они не обязательно были не правы. Если мореплаватель только предполагает, что где-то далеко существует неизвестный берег, но не может его физически или мысленно изучить и освоить, сделав своим, это не значит, что он должен навсегда остаться на суше. Через бури и штормы человека несёт вымысел, и это подтверждает его полезность как пригодного для путешествия судна.

4. Истории людей

Теперь я постараюсь спокойно посмотреть на себя и начать внутренне работать, ибо только так я смогу, как ребёнок в своём первом осознанном действии называет себя «я», назвать себя «я» в более глубоком смысле.

Сёрен Кьеркегор. Бумаги и дневники

Главная причина человеческих ошибок кроется в предрассудках, усвоенных в детстве.

Рене Декарт. Рассуждение о методе

Существует древняя еврейская легенда о том, что Яхве создал людей, потому что любил истории. Можно предположить, что мы, человечество, в любом случае стали бы источником множества разных историй, ведь наша психика излагает свои истины в повествовательной форме. Возможно также, что истории Яхве или Аллаха живут в нашей жизни, хотя нам кажется, что мы являемся их авторами. Тем не менее история – это повествование одной личности, и не только в том смысле, в каком о ней говорили Томас Карлейль и Ральф Уолдо Эмерсон, утверждавшие, что под историей понимается жизнеописание конкретного человека, или Наполеон, которому приписывается фраза «История – это ложь, с которой все согласны».

Каждый из нас проживает свою историю, динамичное повествование, единственное постоянство которого заключается в том, что мы каким-то образом появляемся в каждой из сцен. Хотя сюжетная линия может быть нам неизвестна, она существует и, разумеется, определяется генетическими, семейными и культурными предпосылками, существующими на момент рождения человека. Я не имею в виду некие прошлые жизни, в существование которых наверняка верит множество людей; моё мнение в этом вопросе неизменно – принцип, известный как «бритва Оккама», тут по-прежнему применим. Средневековый философ Уильям Оккам утверждал, что если возможно несколько объяснений, следует предпочесть наиболее простое из них, требующее как можно меньше дополнительных усилий для его прояснения. Короче говоря, существует множество других способов для осмысления биологических, социальных или психологических начал, определяющих поведение человека, и они гораздо проще, чем следование сложной структуре, построенной на вере в существование неких прошлых жизней.

Истории, которые мы проживаем, могут испытывать на себе влияние изменчивой судьбы, других людей, а иногда и последствий нашего сознательного выбора. Чем сильнее зашорено сознание, тем большее влияние оказывают на нас перипетии нашего собственного жизненного пути. Как заметил Юнг, то, что мы отрицаем внутри себя, придёт к нам в виде судьбы, это означает следующее: поскольку мы можем осознавать себя лишь частично, то бессознательно чаще всего предпринимаем шаги в направлении выбора, за который осудили бы, будь у нас такая возможность. Вот почему в жизни человека так часто появляются определённые паттерны, даже если он логически вынужден признать, что никто не заставлял его выбирать именно этого человека, этот путь или это поведение.

Хочется снова обратиться к мудрости классического воображения, которое интуитивно уловило этот парадокс. Боги приводят мир в движение, но право выбора остаётся за нами. Совокупность вариантов выбора, которые нам доступны, и их последствий, которые могут отразиться на последующих поколениях, и составляют историю нашей жизни. Как отметил Кьеркегор в отрывке, открывающем эту главу, прежде чем сказать «я» так же легко, как это звучит в речи ребёнка, мы должны совершить путешествие внутрь себя и познакомиться с тем, кого там встретим. Основательно, серьёзно, с толком. Поиск своей истории, исследование правил, по которым она разыгрывается, принятие того факта, что поверх неё может быть написана новая история, героями которой снова окажемся мы, – вот задача психотерапии или любого притязания на познание жизни.

Представьте себе женщину сорока восьми лет, которая пребывает в состоянии депрессии. Она чувствует себя безнадёжной и беспомощной. Двое детей и муж отнимают у неё все силы, из-за чего она чаще всего угрюма и обиженна. И вот ей снится, что она переживает родовые схватки, но большая чёрная масса блокирует её родовой канал и она не может родить. Большая чёрная масса, или massa confusa, – Юнг описывал это состояние в алхимических терминах, – это её депрессия, которая на начальной стадии преобразования должна стать nigredo. Так психика, блокируемая депрессией, стремится к новой жизни. Это её нынешняя история, но подлинная история связана с тем, что находится внутри чёрной массы, мешающей развитию личности.

Парадоксальность депрессии этой женщины заключается в том, что она представляет собой неопровержимое доказательство того, что психика недовольна её жизнью, её выбором. Симптоматика пропорциональна угнетению, от которого страдает женщина. Депрессия свидетельствует о динамическом характере психики, которая желает жизни, и её исцеление наступит только тогда, когда человек будет вынужден остановиться и спросить, почему и откуда появилась эта чёрная масса.

Другие терапевтические школы при работе с такой клиенткой попытались бы избавиться от чёрной массы с помощью лекарств, изменения поведения или когнитивного рефрейминга, и всё это, безусловно, полезные инструменты. Но ни один из них не учитывает, насколько депрессия настойчиво требует от человека изменить его жизнь. Даже если в данный конкретный момент в этом сложно убедиться, massa confusa может скрывать за туманом переживаний мощную волю к жизни.

Истинная история, таким образом, заключается не в том, что женщина чувствует себя застрявшей в домашней роли, а в том, что нечто внутри неё блокирует доступный выбор. Стоит нам узнать о её родителях, которые по поводу и без критиковали и были скупы на выражение эмоций, перед нами сразу появится девочка, которую постоянно обделяли жизненно важным, не разрешали быть такой, какой она является, что вынуждало её постоянно искать одобрения окружающих. Сама способность чего-то желать для себя в ней с самого начала была притуплена, что обнаруживается и во взрослом состоянии: для воли, которая всю жизнь была и остаётся подавлена, подорвана и направлена на служение другим, оказывается невозможным преодолеть рамки, законные или нет, предъявляемые уже её собственной семьёй.

Настоящая история – это то, что происходит в бессознательном, которое не подвластно времени. Там царят интериоризированные переживания детства, давящие тем сильнее, чем дольше остаются неосознанными. Поэтому можно поблагодарить депрессию как дар психики, которая желает, чтобы старые раны наконец были исцелены. Новая жизнь уже находится в родовом канале. Рождение блокируется чёрной массой, слепленной из проблем, которые стоят перед волей в настоящем, а также из разрешения и мужества противостоять тому, что когда-то было властным и всё ещё распространяет своё влияние на различные объекты жизни.

Благодарить депрессию как ангела, внимательного и несущего исцеление «вестника» кажется странным для современной культуры, которая патологизирует подобные проявления и стремится к их скорейшему устранению. Однако история женщины, которая лежит в основе её жизни, может возобновиться только тогда, когда она войдёт в чёрную массу и восстановит способности, которыми природа наделила людей, отправляя в это странное и захватывающее путешествие. Все силы женщины с самого детства были направлены на то, чтобы оставаться маленькой. Но призыв сдвинуться с места и воплотить свою историю в мире требует наконец вырасти, стать взрослее и сильнее, как и положено на пути взросления.

За несколько столетий до появления глубинной психологии Блез Паскаль задумывался о том, насколько зрелы его отношения с окружающими. Его мать умерла, когда ему было три года, и когда он вырос, он часто укорял свою сестру Жильберту за то, что она так ласкова со своими детьми и охотно принимает нежное отношение в ответ. Он писал:

Неправильно, если кто-то привязывается ко мне, даже если он делает это с радостью и по собственной воле. Я ввёл бы в заблуждение тех, в ком вызвал такое желание, ибо я не являюсь ничьей целью и не имею никаких средств для того, чтобы удовлетворить кого-либо в чувствах. Я виновен, если кто-то меня полюбил.[29]

Внешняя история Паскаля – это история о гениальном математике, который основал теорию вероятностей. Об учёном, который внёс вклад в понимание давления воздуха и состояния вакуума, изобрёл вычислительную машину и блестяще защищал свою теологию. Его поиски Бога, его любовь к числам, страсть к открытию тайн мира природы способствовали развитию цивилизации. Его эрос был направлен на открытие, желание – на поиск, а страсть – на неуловимую определённость. Там, где жизнь, казалось, теряла свои очертания, их обретали числа. Там, где судьба проявляла жестокость и капризность, теория вероятностей и рациональное, упорядоченное познание Бога давали в руки инструмент, позволяющий контролировать. Ранняя потеря матери стала его судьбой, а компенсаторная мобилизация и реализация феноменального дара – его историей.

Из этого короткого воспоминания, приведённого выше, вытекает ещё одна история. В ней рассказывается о брошенном ребёнке, который считает себя недостойным. Бессознательное всегда функционирует логично, хотя и зачастую ошибочно. Раннюю потерю, с которой ребёнок столкнулся, он интерпретировал как адресованное ему безапелляционное феноменологическое заявление: этот мир зыбкий, неопределённый, непостоянный, а сам ты неполноценен, поэтому не сможешь завоевать и удержать его любовь. Такое убедительное прочтение своей судьбы, даже если оно неверно, ребёнок экстраполирует на всё, что его окружает, – на другие времена, события, людей. Такой ребёнок считает, что он не годится в качестве объекта привязанности и другие думают так же. Поэтому он выбирает отпугивать от себя окружающих и часто справляется с этим очень успешно.

Но не содержится ли в этом послании жалобный крик и всепоглощающее порицание, направленное на самого себя? «Если кто-нибудь полюбит меня, я буду в этом виноват». Но в чём же заключается эта вина? В том, что он проявил свою привязанность только для того, чтобы утвердиться в своей неполноценности? Возможно ли, что он, как и другие осиротевшие дети, с помощью магического мышления пришёл к выводу, что именно его неполноценность каким-то образом стала причиной смерти матери? Мы знаем, что дети винят себя в разводах, в смерти, в неблагоприятных событиях, которые происходят в семье, и фантазируют, что должны или нести за это наказание, или стараться хорошими поступками искупить вину, добиться успеха. Именно это мы и можем увидеть в биографии Паскаля, который совершил прорыв в науке и вознёсся на небывалую высоту, но в собственных глазах остался недостойным любви. Его заявление звучит как предупреждение другим: «Вы пострадаете, если приблизитесь, потому что я представляю собой сломанный механизм, который невозможно починить». Подобное прочтение своей судьбы исключительным умом, истинное оно или ошибочное, – достаточное свидетельство того, насколько огромное влияние оказывает на человека ранний формирующий опыт. И оно не ослабевает, а продолжает доминировать на протяжении всей жизни. Обладай Паскаль другой судьбой, его история привела бы совсем к другим результатам. Как однажды заметил Фрейд, ребёнок, чувствующий безусловную любовь матери, будет ощущать себя непобедимым.

Можно увидеть, что задача воспитания состоит в необходимости поддерживать ребёнка и смягчать экзистенциальное напряжение, которое возникает при разлуке, которую мы называем рождением. А затем в постепенном отдалении от него на стадиях, на которых он способен с этим справиться, чтобы однажды наконец уйти из его личного пространства и остаться в отдалении, исполняя роль поддерживающего взрослого, Родителя. Поскольку эта задача, требующая тонкости и точности воздействия, ложится на плечи обычных людей, чей собственный опыт привязанности или брошенности, вероятнее всего, также основывается на травме, вряд ли можно ожидать появления в их родительстве какого-то необычного паттерна. Часто паттерны берут начало в судьбе, как это было у Паскаля, когда тот потерял свою мать, и пронизывают бессознательную парадигму отношений между самим человеком и Другим, которая доминирует в нашем процессе развития.

Если человек может найти в себе безусловные рефлексивные стремления объяснять то, что происходит в его жизни, то он сможет довольно быстро объяснять свои обработанные логикой переживания и углубляться настолько, чтобы чувствовать ногами твердь самого раннего, формирующего опыта. Тогда такой человек сможет представить себе возможные альтернативные установки и модели поведения. Наличия симптомов на протяжении всей жизни уже достаточно для того, чтобы понять: психика с самого начала выражала свой протест, закрепляя его в молчаливых корректирующих жестах. Честная оценка своего самочувствия в эти периоды ещё сильнее подтвердит, что адаптивная личность никогда не чувствовала себя правильно. Отказ от адаптивных реакций и защит будет пугать, но в конце концов вознаградит человека поддерживающей психикой. Паскаль мог бы почувствовать себя любимым, если бы его великий ум смог отделить приобретённую историю от естественного желания богов. Но он не смог этого сделать, и это подтверждает, какой ловушкой становится рационализм, заставляющий нас заблуждаться, будто познать себя можно и вне диалога с Другим и миром.

Этого Другого можно было бы найти благодаря отношениям с человеком, чья любовь откроет возможность иной интерпретации себя и мира, чем та, которую до сих пор преподносила судьба. Или же Другой родится во внутреннем диалоге с психикой, который ведётся в снах, – по этому пути сегодня пытается идти и психотерапия. Он мог бы вырваться из ловушки Эго, в которую попадаем мы все. Эго постоянно чувствует себя в опасности, поэтому укрепляет свои стены и ставит на них столько верных слуг, сколько может найти. Но слуги, преданные только Эго, лишь возвышаются над ним, не позволяя выбраться наружу. Подобно тому как Паскаль смог признать в другом своём сочинении, что «у сердца есть причины, о которых Разуму неизвестно»,[30] всё же его собственный разум продолжил служить Эго и его приспешникам, а его история осталась нерассказанной. Можно сказать, что пережитая им в детстве травма вынудила его стать гением, подобно тому как, по словам Одена, безумная Ирландия довела Йейтса до поэзии. Наверняка удивительные способности Паскаля и в другой истории позволили бы миру говорить о нём как о выдающемся человеке, но в ней он, возможно, получил бы большее удовольствие от своей человечности.

Меланхоличный датчанин Кьеркегор позаимствовал жизненный девиз у поэта-философа Гёте: «Наполовину детскими забавами, наполовину Богом переполнено моё сердце».[31] Он считал себя носителем проклятия, которое досталось ему от отца, и, возможно, был прав.

Отец Сёрена, Микаэль, прошёл путь от обедневшего пастуха до представителя среднего класса и преуспевающего торговца. Его юность прошла среди безрадостного пейзажа ютландских пустошей, где он, испытывая одиночество, холод, страх, проклял Бога. Став старше и встретив свою будущую супругу и мать Сёрена, Микаэль соблазнил её и после женитьбы полностью подавил, заставив превратиться в тень от себя прежней. Когда Сёрена спрашивали, почему он верит в Бога, тот всегда отвечал, что знает: Бог его ненавидит.

Финансовый успех Микаэля не уберёг семью от несчастий: один за другим умерли дети, потом мать, и над всем этим витал дух неизвестного психического заболевания. Сёрен, последний из семи детей, считал, что должен искупить проклятие, наложенное на отцовский род, своими страданиями и ранней смертью. Он стал радикальным критиком эпохи, её институтов и всего того, что несло на себе строгий отеческий образ. «Не будь как Сёрен», – говорили матери Копенгагена своим детям. Он сетовал: «Я написал вещи, которые, казалось бы, должны доводить до слёз и камни, но вместо этого они довели моих современников до оскорблений и зависти».[32] Всё это время он чувствовал на себе тяжесть отцовского проклятия:

Меня страшит мысль о человеке, который, будучи маленьким мальчиком, пасшим овец на пастбищах Ютландии, сильно страдая и изнемогая, однажды встал на холме и проклял Бога! И этот человек не смог забыть о том, что сделал, даже в восемьдесят два года.[33]

Елизаветинская трагедия, разыгравшаяся с лёгкой руки Шекспира в Эльсиноре, сравнима с поистине греческой трагедией, нашедшей своё воплощение в Копенгагене.

Кьеркегор чувствовал, что несёт в себе нечто большее, чем проклятие богов. По мнению Юнга, он нёс непрожитую жизнь, бессознательную историю родителей. Используя здесь слово «либеральный» в значении «свободомыслящий», Кьеркегор писал:

Опасность не в том, что отец или воспитатель является либералом или лицемером. Нет, опасность в том, что он благочестив и богобоязнен, но, несмотря на то что его ребёнок искренне и глубоко убеждён в этом, он всё равно замечает глубокое беспокойство в душе отца. Как будто даже то, что он богобоязненный и благочестивый, не принесло мир в его душу. Опасность заключается именно в том, что в этой ситуации ребёнок получает возможность сделать вывод, что любовь Бога не бесконечна.[34]

Чувствуя давление проклятья отца, подвергаясь, с одной стороны, суровому и требовательному imago Dei, а с другой – властному призыву к радикальной религиозности, обречённый на болезнь и раннюю смерть Кьеркегор, подобно Паскалю, считает себя нелюбимым, недостойным, тем, кто долго не проживёт. Он со скандалом разорвал помолвку с Региной Олсен – поступок, который, учитывая нравы того времени, обрушил на него большое общественное порицание. Мы можем только догадываться о мотивах этого поступка, но, предположительно, Кьеркегор не мог выдать свою «патологическую тайну», то есть семейное проклятие. Также он вряд ли желал разделить с возлюбленной своё жалкое, короткое существование и подвергнуть её второму семейному проклятию, которое, как я подозреваю, заключалось в неизвестном психическом заболевании, в котором можно угадать биполярное расстройство.

Раздираемый изнутри, я не надеялся на счастливую земную жизнь… не надеялся на счастливое и безоблачное будущее… Неудивительно, что в отчаянии я ухватился за интеллектуальную сторону человека и сделал это так крепко, как только возможно. Мысль о значительных способностях моего ума стала единственным утешением, идеи – единственной радостью, а человечество всё это время было и оставалось ко мне равнодушным.[35]

Кьеркегор поступил так же, как и все мы: он ухватился за свой талант, использовал его как защиту от жестокости неумолимой судьбы – тяжести родового проклятия и депрессии, которые довлели над семьёй. Он всё лучше адаптировался к жизни и становился всё более взрослым человеком, перед которым открывался мир, полный возможностей. По мнению Юнга, односторонняя адаптация к требованиям окружающей среды порождает невроз, поскольку она ставит в привилегированное положение отдельные части личности в ущерб другим её частям. Если бы мы наложили жгут на одну из наших конечностей, то сначала почувствовали бы боль, а потом все ощущения полностью бы пропали. Но оставленная без нашего внимания конечность со временем начала бы мстить всему организму, и рано или поздно отравила бы его. Такое компенсаторное страдание является нашим обычным состоянием.

Будучи одним из самых психологически проницательных мыслителей времени – а глубинная психология тогда ещё не была открыта, – Кьеркегор понимал, насколько его жизнь, как и все наши жизни, подпитывается защитой от тревоги. В другой своей работе я описал так называемую вре́менную личность, то есть приобретённое, а не естественное самоощущение, которое представляет собой совокупность поведения, отношения к себе и другим, а также рефлексивных реакций, цель которых – справиться с тревогой, испытываемой ребёнком.[36] Такая совокупность повторяется, складывается в систему и фиксируется, становясь вре́менным проводником души, даже если при этом является инструментом постепенного отчуждения от неё.

Кьеркегор задался вопросом, какой была бы его жизнь без этой адаптивной личности.

В глубине души каждого человека живёт тревога, что он окажется одиноким, забытым Богом, не замеченным среди миллионов и миллионов людей, обитающих в этом огромном доме, который называется «мир». Человек сдерживает эту тревогу, видя вокруг себя множество людей, связанных с ним узами родства и дружбы. Но тревога всё равно остаётся. Вряд ли кто-то осмелится подумать, каково будет, если всё это отнять.[37]

А что будет, если люди станут действовать исходя из естественной сути своего существа? Иногда, когда мы ведём себя наиболее спонтанно или полностью находимся в моменте, так и происходит. Слегка ударяя новичка, только постигающего дзен, мастер делает это не в наказание, а чтобы призвать вернуться в данный конкретный момент, который есть всё. Прошлое уже в прошлом, будущее никогда не наступит. Сейчас есть только момент. Об этом напоминал и Т.С. Элиот, говоря, что значимо не само прошлое, а его вездесущее присутствие.[38] Компенсаторная активность психики, выражающаяся в настроениях, снах, симптомах, и является её попыткой настойчиво напомнить нам, как важно её чтить. Когда Юнг, говоря о неврозе, назвал его раненым богом, он хотел сказать, что симптоматика, которую мы так быстро подавляем, является динамическим представлением травмы какой-то глубинной части нашей души.

Именно сила приобретённых привычек к рефлекторному реагированию, глубина бессознательного, тонкая способность и меркантильная заинтересованность Эго обманывать себя затрудняют определение истории, которой живёт человек. Она имеет реактивный характер? Естественный? Как утверждает Джеймс Хиллман, у души есть свой код, который, хоть иногда и преобладает над всеми препятствиями, гораздо чаще подчиняется формирующим силам истории.[39] Хиллман говорит, что Генри Киссинджер был рождён, чтобы стать государственным секретарём США, это естественный ход истории, начавшейся в тот момент, когда его юное сердце замерло от страха при виде марширующих сверстников, поголовно вступивших в гитлерюгенд и сменивших одни короткие штанишки на другие. Но не этот ли ранний ужас побудил его стремиться к равноправию? Разве власть одних над другими вызывает только лишь влечение, как афродизиак высшей пробы? Возможно, юный Генри и был рождён, чтобы стать политиком, но с такой же вероятностью он мог стать пивоваром, или актёром, или коммивояжёром, очень хорошим, даже самым лучшим, но мы этого никогда не узнаем. Как заметил Торо:

Мы не знаем, где находимся. Помимо этого, почти половину времени своего дня спим. И тем не менее считаем себя мудрыми и поддерживаем хотя бы видимый порядок в своей жизни. [И всё равно] я думаю о великом Благодетеле и Разуме, который возвышается надо мной, человеческим насекомым.[40]

«Видимый порядок», о котором говорит Торо, – это, конечно же, приобретённая личность, опирающаяся на природные инстинкты и таланты. Можем ли мы когда-нибудь представить себе нашу историю не как рефлекторную реакцию на угрозу, а как то, что видит великий Благодетель и Разум?

Переосмысленная история – это то, что мы видим, когда обращаемся к своим снам, занимаемся активным воображением и иным образом уделяем терапевтическое внимание душе, в результате чего диалог с собственным большим неизвестным расширяет знакомый нам мир. Рильке однажды сказал, что мы никогда не сможем увидеть Бога, бесконечную тайну, выходящую далеко за пределы наших ограниченных возможностей, но мы можем повернуться и увидеть мир таким, каким его видит Бог.[41] Именно это имеет в виду аналитическая психология, когда просит Эго согласиться на честный обмен, который Юнг называл Auseinandersetzung, то есть диалогом с собственной Самостью, архетипом естественной целеустремлённости организма.

Из этого диалога вытекает более масштабная история, чем та, которая когда-либо может быть достигнута в узких рамках мира Эго. Вот почему рационализм и современные психологии, ориентированные на эго, неэффективны. Такие подходы лишь укрепляют историю, в которой мы заперты, – безопасный бункер приобретённых установок и утилитарных оправданий. Такие истории – это не те истории, для которых мы были предназначены.

5. Необходимые вымыслы

Часть меня, которая когда-либо будет мне известна, никогда не превысит размеров небольшой поляны посреди дремучего леса… Странные боги выходят из чащи… а потом исчезают и снова возвращаются. Я должен набраться смелости, чтобы позволить им это делать – приходить и уходить.

Д. Г. Лоуренс. Сыновья и любовники

Я чувствую себя чужеземцем

В мире, построенном не мной.

Это так пугает.

A. Э. Хаусман. Шропширский парень

Истинным называется всё, во что мы верим.

Уильям Джеймс. Плюралистическая вселенная

Ещё два столетия назад укрепилось мнение, что мы все живём в окружении мифов. «Миф» используется в этой книге в значении аффективно заряженных образов, или има́го, которые служат для активации психики и направления либидо на службу той или иной ценности.

Человек никогда не покидает пространство мифа, поскольку на протяжении всего жизненного пути служит то одному, то другому заряженному образу. Такие образы могут возникать из веяний духа времени, культурных нравов, из нашей родительской семьи, а могут брать начало и в нашей внутрипсихической жизни. По сути, то, что мы называем комплексом, частично содержит в себе мифологию, поскольку обладает определённым мировоззрением, аффективным зарядом, искажает линзу, через которую мы смотрим на мир, соответствует времени и месту, в которых образовался, и имеет сопутствующий сценарий, который мы бессознательно разыгрываем. Когда человек испытывает сильную реакцию по отношению к другому человеку – неважно, позитивную или негативную, – он попадает под власть сильно заряженного образа: возможно, это образ родителя, а может, хищника или объекта желания. Таким образом, мы никогда не покидаем пределов того или иного мифа. Вопрос лишь в том, поддерживают ли заряженные образы, которым служит наша психика, телеологию нашей собственной души или же они враждебны ей?

Когда на человека влияет образ, созвучный желаниям души, он испытывает чувство гармонии, поток его собственной энергии совпадает с движением окружающего мира. В обратной ситуации его терзают сознательные или бессознательные страдания.

В отличие от физической боли, которую человек способен хорошо осознавать, боль по причине вынужденной неаутентичности чаще остаётся неосознанной, но всё ещё может порождать глубокие мучения, которые приводят к тому, что человек погружается в депрессию, испытывает психосоматические болезненные ощущения, которые пытается притупить различными препаратами, может проявлять и по отношению к другим людям или объектам насилие – лишь бы заглушить собственную боль. Согласно одному исследованию, такие страдания переживаются как…

…угроза повреждения целостности Самости, что подразумевает несоответствие между тем, чего человек ожидает от себя, и тем, что он делает или чем является. Серьёзное нарушение психосоциальной траектории жизни человека может вызвать такое несоответствие и тем самым побудить к изменениям в самоощущении.[42]

Большинство из нас живут с этими страданиями с самого раннего детства и настолько привыкли к их постоянным вибрациям, которые не слышны за шумом повседневной жизни, что, стихни мир на минуту, и они растерялись бы, не зная, что делать с открывшимся знанием. Об этом говорил Кьеркегор, когда задавался вопросом, что бы с нами было, если бы мы не испытывали постоянную тревогу.

Антропологи, придерживающиеся идей структурализма, заметили, что гораздо важнее выяснить, как мифы существуют в жизни людей, чем пытаться определить, как их проживают люди. Такие конструкции, вымыслы придают ценность нашей жизни и определяют её, и тем сильнее, чем более они бессознательны. Когда во втором десятилетии прошлого века Юнг переживал кризис среднего возраста, он спросил себя, каким мифом живёт, и обнаружил, что не знает ответа. Этот вопрос послужил отправной точкой для исследования, которым он занимался до конца своей жизни.

Нам всем полезно задаться подобным вопросом. Какие мифы мы проживаем? Проживаем ли мы непрожитые жизни наших родителей, компенсируя их страхи? Зависим ли от стадных инстинктов, которые могут оскорблять душу, но позволять нам чувствовать себя частью толпы? Подвержены ли мы влиянию осколков мифов и будут ли они управлять всей нашей жизнью, незаметно действуя из бессознательного и ведя нас на автопилоте? Нам тоже полезно оттолкнуться от этих вопросов и, как Юнг, работать над их решением как над главным проектом нашей жизни.

То, что я назвал перевалом в середине пути, возникает в результате столкновения вре́менной личности – совокупности моделей поведения, отношения к себе и другим и рефлексивных реакций, которые ребёнок вынужден был собирать и накапливать, чтобы управлять своими отношениями со всемогущим окружением, – с бунтующей естественной, инстинктивной Самостью. Этот бунт, как взрыв, может сотрясать сферу интимных отношений, давая выход всему, что успело накопиться, а иногда становиться громким ответом на внешний кризис или потерю. На перевале происходит переход, который переживается как несостоятельность прежнего способа видения себя или своего функционирования в мире. Человек может отчаянно пытаться применить прежние приёмы, но они всё равно окажутся неэффективными – их время прошло. Старое уже вычерпано до дна, а значит, нужно дать возможность появиться новому, что наполнит человека, как если бы он умер и должен был возродиться. Несмотря на результат, который нас ждёт, мы редко с радостью переживаем процесс вытеснения прежних ценностей. На самом деле человек может очень долго блуждать в одиночестве и страхе в великом «Между», прежде чем возникнет новый психический образ, который направит либидо в нужное русло развития.

К примеру, основная задача психотерапии и анализа сновидений – определить, какие образы будут возникать в динамической, спонтанной психике. Чем точнее человек может согласовать мир сознательного выбора с указаниями бессознательного, тем более гармонично и наполненно он будет себя чувствовать, не завися при этом от того, поддерживает ли его индивидуальный выбор коллективное окружение. Зависимый ребёнок никогда не сможет испытать радость внутреннего выбора. Конечно, он будет пытаться его делать, но довлеющая сила окружения станет для него главным уроком социализации: это она определяет, что несёт благо, а что вред, а значит, только она решает, что необходимо выбирать. Только находчивый и смелый взрослый может рискнуть пойти против толпы, впасть в немилость окружения, но выбрать другой курс, потому что, как говорил Торо, он услышал сквозь барабанный бой, под который идёт толпа, звучание какого-то другого барабана. В конце концов, такой выбор сводится к тому, согласится человек или нет с тем, к чему его призывает Самость. Этот призыв – наше призвание, призвание стать самим собой, неотъемлемая часть индивидуации.

Естественная зрелость Эго и укрепление сознания могут помочь и в другом. В течение жизни человек то и дело обнаруживает себя среди множества возможностей, которые отличаются от тех, что диктуют его семья и среда, в которую его поместила судьба. Человек путешествует, учится, перенимает чужой опыт, усваивая другие культуры, другие мировоззрения. Гуманитарные науки очень полезны для расширения способности видеть окружающие возможности, а получение знаний в этой области расширяет спектр доступных человеку образов, ограничение которых представляется главным препятствием на пути к жизни, в самой основе которой лежит принцип бесконечного многообразия выбора. Чтобы жить осознанной жизнью, не нужны специальные навыки – их мы приобретаем уже во взрослом возрасте, после обучения в университете, и они скорее облегчают наш профессиональный путь. Но если не ставить своей целью познать свою жизнь и своё место в ней, то стоит задуматься хотя бы о том, чтобы расширить диапазон воображаемых возможностей – они являются необходимой составляющей истинного выбора.

Когда Торо отправлялся в лес, он делал это не ради уединения. Он усердно изучал каждое дерево, каждый лист, каждый пруд, зная, что всё это не только принадлежит к своему роду и виду, но и говорит на своём языке. Он научился дружить и вести диалог с этими «говорливыми» соседями. А также описывать их чрезвычайно разнообразный и сложный мир, проникая пытливым взором в его тайны за прогулкой или сидя на заднем крыльце дома. Можем ли мы, современные люди, переключающиеся с одного инфоповода на другой, хотя бы представить себе такой досуг, такую созерцательность, такую вдумчивость?

Торо тоже был окружён множеством отвлекающих факторов, но он удалился от жизни в Массачусетс, чтобы погрузиться в намёки собственного внутреннего мира. По мере того как какофония внешних звуков приглушалась, диапазон звучания оркестра его психики становился всё более ощутимым. Недаром в старой пословице говорится, что лучшим лекарством от одиночества является уединение. «Один» не приравнивается к «одинок», потому что означает радость внутреннего диалога с очень приятным собеседником – самим собой. В быстро меняющемся мире, полном шума и движения, мы не слышим его голос, и это главная проблема нашего времени. Если для Вордсворта в 1802 году мир был чрезмерен и тяжёл, а Торо в 1840-х потребовалось ради уединения покинуть деревню Конкорд, то что тогда говорить о нас, современных людях?

Однако перед сознанием стоит ещё более масштабная задача – определить, кем мы хотим стать, когда вырастем.

Этот вопрос мы часто задаём детям и совершенно забываем задать его себе, когда достигаем середины жизни и оказываемся в ситуации, в которой понимаем, что какие-то решения себя уже изжили, а какие-то нам просто не подходят, потому что не работают. Дезориентированные, мы, тем не менее, одарены опытом предчувствий, надежд, желаний (несомненно, с оттенком реальности взрослой жизни, а не героических фантазий юности) и стремлений, которые долгое время оставались на задворках сознания. А ещё мы одарены знанием о том, что у нас действительно получается.

Если мы считаем, что проживаем нашу жизнь, а не чью-то ещё; если это единственное, что нам дано; если выбор возможен и имеет значение, то когда же мы планируем повзрослеть, чтобы наконец взять на себя ответственность за свою жизнь? Какой человек не захочет поверить в то, что может жить в полную силу?

Персонаж греческого мифа Титон обладал бессмертием, но оно не доставляло ему радости: жизнь казалась пустой, ведь любой выбор стал бессмысленным. По желанию он мог совершать выбор и отменять его – столетие здесь, столетие там, какая разница. Обращаясь к богам с просьбой, он молит их дать ему смертность, право влиять на жизнь своим выбором – чтобы она тем самым обрела значение. И они его благословляют, как благословляют нас всех, и наш выбор становится мерилом ценности жизни, которую мы проживаем. Именно об этом печальные строки, которыми Джон Ми́льтон завершает свою поэму «Потерянный рай»:

Лежал пред ними целый мир,

Где выбрать следовало место для гнезда,

Для рода и для жизни полной.

Не зная, где остановиться,

Они с трудом шагали.

Как путники – след в след, рука в руке.

Их путь лежал сквозь одиночество

По склонам рая.[43]

На пути из Эде́ма – мира детских снов – в мир греха, где необходимо делать выбор и принимать его неизбежные последствия, мы обретаем смысл жизни. В райском саду нет человечности, только инстинктивные побуждения. Достигнуть взрослой жизни, наполненной смыслом, возможно лишь после «падения» в сознание, но только потому, что понимание человеком, что он смертен, делает выбор значимым.

Так что же выбрать человеку, который решил повзрослеть? Как сказал Шелли, восхваляя необходимость творческого обновления, привычка – великий убийца.[44] Страх и апатия подобны двум злобным близнецам, обладающим волшебной силой: каждое утро они караулят у изножья кровати, чтобы отнять у нас решимость и желание. Они – наши враги, как враждебно нам и разрешение быть самими собой, которое давалось или не давалось нам в детстве так часто, что многие покорно ожидают разрешения на это основополагающее право даже во взрослой жизни. Однако, как утверждал Шопенгауэр, воля – это жизненная сила, ищущая своего выражения. Она нечто большее, чем осознанное намерение, хотя сознание может мешать или помогать. Воля выражается через тело, через желания, сны и мимолётные виде́ния, сопровождающие нас на протяжении всей жизни, – виде́ния полнокровной, наполненной жизни.

Чаще всего тревога, вызванная побуждением к полноценной жизни, оказывается сильнее, чем мы можем вынести. Полнокровная жизнь – это стремление души, а не родителей, культуры или даже нашей сознательной воли. Стремление души не получится отвергнуть, хотя его возможно подавить. Это проявится в депрессии, вялости, тоске и фантазиях. Глубинный замысел природы состоит в том, чтобы трансформировать либидо в высшие формы энергии. Как предполагал Юнг, традиционная задача религиозных и мифических образов заключалась в том, чтобы направлять энергию на эволюционное развитие.[45] С разрушением таких нумино́зных образов их энергия отступила в бессознательное и превратилась в патологию.

Интересно, что Торо тоже открыл для себя этот принцип выбора. Более того, он утверждал, что человек может помогать самому себе проживать необходимые вымыслы:

Мой опыт научил меня: если человек уверенно движется в направлении своей мечты и стремится жить той жизнью, о которой грезит, его ждёт успех, о котором он не мыслил даже представить.[46]

Жить жизнью, о которой вы грезите, значит жить так, как ваше воображение только способно мечтать. Ведь образ – это носитель психической энергии. Нет образа – нет и вместилища энергии. Такие образы могут быть получены от других людей, которых вы признаете героическими. Их можно найти в процессе свободного познания, в мифологических системах вашей общины, а также они могут спонтанно возникать в бессознательном. Торо упоминает о «грёзах», но не как о сновидениях, а как о визуальных образах, которые представляет психика и на которые сознание должно откликаться. Именно стремление человека прожить жизнь, которую он себе представил, и составляет суть, цель второй половины его жизненного пути. В свете этого отнюдь не иронией будет назвать бо́льшую часть его первой половины огромной неизбежной ошибкой. Не ошибкой сознательного намерения, а набором намерений, которые управляются бессознательными мифологемами вре́менной личности. По мере того как человек служит этим мифологемам, он вынужден всё дальше и дальше отходить от естественной, инстинктивной телеологии, формирование которой является целью нашей жизни. Только когда человек набьёт достаточно шишек, тычась в стену, у него появятся значительные сомнения по поводу приобретённой Самости. Задача второй половины жизни или того момента, когда такой радикальный призыв наконец станет осознанным, – вернуть себя в направление замысла богов и служить отныне исключительно образу души.

Афористичный парадокс Ницше, в котором человек сравнивается одновременно и с бездной, и с канатом, который над ней натянут, намекает на эту задачу.

Человек – это канат, натянутый между животным и сверхчеловеком над бездной. Опасен переход, опасен путь, опасен взгляд через плечо, опасно дрогнуть в страхе и остановиться.

В человеке важно ценить то, что он – мост, а не цель: в человеке важно любить то, что он есть движение и смерть.[47]

Пугающая, угрожающая бездна также является нашей радикальной открытостью новым возможностям. Чтобы перейти через неё, мы должны смастерить канат в мастерской психики, выбраться, как это делает шелкопряд, из собственного кокона и пройти на другую строну по сплетённой из нашего воображения нити, которая тоже есть возможность. Таким образом, Эго гибнет, чтобы возродиться.

Торо продолжает напутствовать:

[Человек] оставит некоторые вещи позади, перешагнёт через невидимую границу; внутри и вокруг него установятся новые, универсальные и более свободные законы или старые будут обращены в его пользу… и он будет жить в свободе, какой должно владеть существо более высокого уровня. <…> Если вы построили воздушные за́мки, ваши труды не пропадут; именно там они и должны находиться. Настало время заложить под них фундамент.[48]

Хотя верно, что Торо пишет о воле и совершенствовании из свойственного XIX веку оптимизма, его советы по-прежнему актуальны. Мы периодически должны отказываться от того, что устарело, и переходить к решению более высоких и масштабных задач, держа в уме значительные цели. Проблема не в воздушных за́мках, ведь большинство людей оставили эти «сотканные из эфира дворцы» позади, не дожидаясь когда они перемешаются с обломками повседневности и разочарований. Задача состоит в том, чтобы шаг за шагом сооружать фрагменты, из которых потом можно будет построить фундамент, который удержит представленный образ. Именно на этом этапе становится незаменимой воля. Она является сфокусированным намерением, которое, если приложить достаточно усилий, со временем сотрёт практически все препятствия. Надо понимать, что речь идёт не о за́мке в прямом смысле этого слова, а о возможностях, из которых он складывается, о символических ценностях, которые должны быть достигнуты при его строительстве. Например, не обязательно быть профессиональным музыкантом, чтобы понимать музыку, наслаждаться ею и быть ей созвучным и скрашивать ею длительное путешествие.

В образе за́мка воплощён призыв души, а сознанию поручено воплотить это ви́дение в реальном мире, в котором мы живём и творим свою жизнь. В качестве ещё одного напутствия, в котором отражена народная мудрость Новой Англии, Торо добавляет: «Пусть каждый занимается своим делом и старается быть тем, кем он был рождён».[49] Лучше не скажешь, я не знаю другого такого верного способа выразить понятие индивидуации. Слова Торо – верный рецепт по улучшению общества: нужно заботиться о своих собственных делах, а не добавлять их к общему горю. Как говорила суфийская пророчица Ра́биа аль-Адави́я: «Моя любовь к Богу не оставляет мне времени на ненависть к дьяволу».[50]

Полезно вспомнить, что, употребляя слово «вымысел», как и слово «миф», мы не имеем в виду «неправду». Скорее вымысел восходит к латинскому facere, «делать». Таким образом, он обозначает вещь, конструкцию, образ, несущий в себе энергию. Мы называем всё это вымыслом для того, чтобы отделять от метафизических сущностей, поскольку, когда Юнг использовал такие термины, как А́нимус, Тень, Самость, он не описывал их так, словно бы они существовали в реальности, как индивиды. Это метафоры процесса; это глаголы. Самость – это самоосуществление.

Вымысел – это конструкт, который организует энергию. У нас нет иного выбора, кроме как действовать соответственно вымыслу, поскольку мы всегда служим сознательным или бессознательным конструктам. Часто они являются выражением культурных ценностей, но также за тем или иным конструктом понимаются комплексы – энергетические системы, содержащие аффекты, мифологемы, взгляды, тесно связанные с прошлым, и Weltanschauung, то есть определённое мировоззрение. Как говорится в старой песне Боба Дилана, «ты всегда должен кому-то служить».

Но как сложилась система предположений, принадлежащая конкретному человеку? Его ли она или на ней есть следы влияния других людей, а может, и интроектов судьбоносного, случайного опыта? Следовать конструкту, являющемуся продуктом жизненных размышлений, внутреннего согласия в чувственной сфере, придавать жизни смысл и цель, – значит вернуть себе немалую долю личной свободы, достоинства и автономии. Так как мы не можем в полной мере осознать, что такое бессознательное, соответственно, не можем и быть уверенными, не имеет ли то, в соответствии с чем мы действуем, скрытых пружин, развёртывающих готовые рационализации для объяснения и оправдания всего на свете. Вот почему юнгианские аналитики обращают внимание на инстинкты, несущие информацию о теле, на то, насколько открыто движется энергия в человеке: задавлена ли она или открыта, на что она расходуется и поддерживает ли сны и другие источники посланий, которые лежат за пределами легкомысленной склонности Эго к предательству и самообману. Кроме того, как следует из Библии, когда мы периодически исследуем плоды своей работы, то лучше понимаем, в чём же она заключается.

Конструкт, которому мы служим, прожитый вымысел – вот что определяет, насколько мы сильны в возможности делать выбор, а не следовать заимствованным паттернам. При всём пессимизме, звучавшем в первой главе, сила экзистенциального бунта огромна. Как однажды заметил Жан-Поль Сартр, французы никогда не обладали потенциальной свободой такой силы, как во время нацистской оккупации.[51] Ежедневно у них был выбор: сотрудничать, причислять себя к пленникам или оставаться свободными в действиях и духе. Они могли тайком сыпать песок в бензобаки, намеренно замедлять важное для оккупантов производство и, что самое главное, разжигать внутренний огонь свободы, оставаясь при этом под самым носом у захватчика. Парадоксально, но там, где мы испытываем сильный страх, там, где вокруг нас выстраиваются баррикады запретов, часто можно отыскать основу, от которой можно оттолкнуться и приблизиться к величайшему смыслу. Когда мы используем эту стратегию движения против страха бессознательно, то попадаем в ловушку гиперкомпенсации. Когда же она реализуется сознательно, жизнь обретает масштабность, становится более наполненной. Так тонкая нить возможности протягивается через ницшеанскую бездну, которая одновременно и пугает, и приглашает к исследованию.

Мера нашей жизни будет зависеть от границ вымысла, в котором мы действуем и живём. В первой половине жизни мы имели меньше возможностей свободно делать выбор и должны были соглашаться с требованиями среды, которая была старше и опытнее, а также с ограничениями культурного и семейного опыта. Когда восстание Самости достигается через страдание, появляется шанс на переопределение и перенаправление жизни. Торо так об этом говорит:

Когда жизненное представление, пусть и трагическое, заканчивается, зритель уходит по своим делам. Для него наша жизнь не более чем вымысел, произведение, созданное исключительно воображением.[52]

Для кого мы играем наш спектакль? Нравится ли нам то, что мы видим на сцене, если оцениваем игру честно и беспристрастно. И если не нравится, то чья это вина? Если нас не устраивает жизненный сценарий, нужно создать вымысел, который будет более достоин того, чтобы играть его на сцене. Если мы застряли и знаем об этом, разве не существует некоего глубинного императива, который позволил бы нам выбраться из затруднительного положения? И не является ли принятие на себя ответственности за поиск подходящего вымысла, которому можно следовать, тем, что мы подразумеваем под «стать кем-то, когда вырастем»?

6. Проблема духовного авторитета

Quisque suos patimur manes.

Мы выбираем свои судьбы, когда выбираем богов.

Вергилий. Энеида

Историк Мирча Элиаде, занимающийся вопросами религии, заметил, что главная проблема современной эпохи – это исчезновение обрядов, которые сопровождали бы все важные переходы из одного возрастного периода в другой. Несомненно, эта утрата глубока, однако она послужила причиной изобретения в XX веке так называемой глубинной психотерапии, главная задача которой – помочь человеку осознать свой переход от смерти к возрождению более осознанно. Но если взглянуть на этот вопрос с другой стороны, то можно прийти к выводу, что главная дилемма нашего времени – это проблема духовного авторитета. А именно:

Соответственно каким истинам (вымышленным конструктам) я живу?

Какие истины помогают мне понять, кто я?

Как я должен использовать свою энергию во время этого короткого периода, который называю своей жизнью?

На что я опираюсь, когда принимаю решения?

Эти вопросы возникают перед нами каждый день, независимо от того, осознанно мы их задаём или нет. Если нет, то жизнь проходит в автоматическом режиме, рефлекторно, а не рефлексивно.

Безусловно, последние столетия чувство единодушия, которое пронизывало реальность до XIX века, постепенно разрушалось, причём чем дальше – тем стремительнее и сильнее. Это связано с перенаправлением взглядов и стремлений человечества от священных институтов к светским суррогатам, таким как государство и экономика. Писательница Джордж Элиот, будучи в саду в Кембридже, размышляла о том, что до сих пор человечество воодушевляли три великие идеи: Бог, Бессмертие и Долг.[53] И насколько непостижимыми для её критического ума были первые две, настолько требовательной являлась третья.

Во многих отношениях чувственность, свойственная Викторианской эпохе, возвела Долг как соблюдение условностей в ранг божественного. Хорошая жизнь велась умеренно, трезво, она должна была соответствовать принципам гражданственности, уважительности и упорядоченности. Чтобы всколыхнуть это гладкое озеро, низвергнуть это покорное благочестие, потребовались бунтари, движимые fin de siècle, то есть ощущением «конца века», и одновременно полные надежд на новое. А также «изобретение» Фрейдом бессознательного и погружение мира в пучину войны, ознаменовавшее начало безумия, охватившее этот исторический период. Точно так же мифологические ценности были навсегда отделены от метафизики критикой Канта и развитием естественных наук. Теоретик искусства Джон Рескин сетовал, что стук молотков геологов, кажется, укоризненно стучит в конце каждого библейского стиха.[54] Религия для большинства перестала быть чувственным постижением трансцендентного и превратилась в идеологическую принадлежность, поэтому Ницше пришёл к выводу, что Бог умер. Бог больше не был чувственным переживанием. Бог стал идеей, идеологией, институтом, а не живым, автономным Богом истории. Сегодня редко оспариваемая автономия эмпиризма и деконструктивизма практически превращает идеологии в институты.

Если миф – это невидимая основа, которая поддерживает другую основу – видимую жизнь, то что происходит, когда феноменологическое переживание мифа перестаёт ощущаться? Такое разделение опор неизбежно, и, так как находится в трансцендентной реальности, вызывает экзистенциальную тревогу. Конечно, есть люди, которые весьма успешно проживают будни от рассвета и до заката своей жизни, пребывая в состоянии того самого неразумного овоща или жвачного животного, которое пасётся на альпийских лугах, но некоторые по-прежнему ощущают связь с чем-то, что невообразимо больше них самих, – через исторически заряженные, институционально санкционированные образы. Большинство людей замечают это через дрожь, которая иногда волной проходит по спине, и реагируют на неё глубоко, часто регрессивными способами.

Значительная часть населения бессознательно страдает от проблемы духовного авторитета и стремится заглушить её с помощью наркомании или приверженности идеям материализма. В XVII веке Паскаль предупреждал, что скрытым мотивом массовой культуры является притупление душевных страданий посредством дивертисмента, развлечений.[55] Но разве мог Паскаль или кто-либо другой предугадать появление в домах телевизоров, которые займут почти каждую комнату? А то, что эфирное пространство заполонят MTV, сеть бесплатного телевидения Home Shopping Network и даже несущий новости CNN, погружая людей в дурман, не требующий движения мысли?

Ещё одна часть общества, причём она всё больше и больше, испытывала эту тревогу короткое время – люди быстро встали в регрессивную, наполненную гневом позицию, закрывшись от других. Они самоорганизовались в движение правых, авторитарных, воинственно настроенных (а на самом деле испуганных) ополченцев и сторонников пережитков прошлого и взялись захватывать школьные советы, чтобы узаконить мораль, причём только свою. Эти люди проецируют свой страх на меньшинства, что влечёт за собой рост расизма, антисемитизма, гомофобии, а также внутреннего и международного терроризма, которые, даже не глядя на уровень образования и повышение социальной мобильности, свидетельствуют о том, что коллективное сознание общества ломается. Теперь, когда исчезновение коммунистического заговора и «красной угрозы» лишили людей общего врага, кого им ненавидеть? Как в стихотворении Константиноса Кавафиса «В ожидании варваров», мы стоим на стенах крепости, которую обороняем, и ждём, когда появится какой-нибудь враг. Он не приходит, и мы недоумеваем, сердимся и ещё тревожимся.

И как, скажите, жить без варваров?

Они давали жизни смысл.[56]

Есть и третья группа людей, в которую входят многие из тех, кто читает эту книгу. Они достаточно сильны, чтобы осознанно пережить разрушения модернизма и удержать необходимое напряжение противоположностей, не скатившись при этом в фундаменталистское благочестие. Поскольку они открыты для развития, для диалектики, то тем самым они открыты и для откровения, ибо боги проявляют себя в наибольшей степени тогда, когда наши догмы и установки не заключают и не сдерживают их.

Размышляя о природе духовного опыта, мы вспоминаем, что он носит феноменологический характер, то есть переживается, а не усваивается через концепты. Энергия богов, назовём её пока «духом», собирает образ и делает его нуминозным. Поскольку такая энергия принадлежит божеству, то не зависит от человеческих ограничений или фиксаций, как бы сильно наше Эго ни желало достигнуть подобного овеществления. Но поскольку боги – это боги, они перемещаются, когда им заблагорассудится, и дух покидает образ, в который он вселился, возможно, на мгновение, а возможно, и на тысячелетие. Остаётся лишь оболочка образа, в которой нет энергии. Эго, конечно, будет цепляться за след божественного и оболочку, которая когда-то была нуминозной, но потеря этой энергии вызывает глубокий гнев, возникающий из-за диссоциации образа и духа. На протяжении истории этот гнев «исцеляли» созданием догм, призванных разрешить сомнения разума, ритуалом, связывающим то, что изначально было феноменологически спонтанным, а также культовыми практиками, приносящими некоторое утешение в единение человека и его единомышленников. Эти артефакты первобытного опыта со временем превращаются в институты и постепенно всё сильнее отдаляются от первоначальной встречи с богами.

Мы все знаем, что это правда. Если бы эти институциональные формы действительно связывали людей с богами, мы бы увидели разницу. Стремление к немедленному согласию, истерия конформизма, соскальзывание прямо в пасть тоталитарного мышления – вот самый верный показатель сомнения, неверия и диссимиляции. Человеку, переживающему жизненный опыт, не приходится его определять, думать о нём, защищать, обращать в свою веру. А те же, кому действительно приходится этим заниматься, яростно работают, обороняясь от собственных сомнений и отстранения от изначального источника трансцендентной энергии.

Соответственно, проверка духовно зрелой личности такая же, как и проверка психической зрелости. Подобно тому как уровень индивидуации, которого мы достигли, то есть степень потенциального сознания, является главным параметром качества межличностных отношений, так и наш уровень психической зрелости порождает теологический тон и текстуру, к которым мы стремимся. Давайте вспомним истерию, которая звучала в некоторых кругах по поводу перехода компьютерных программ на новое тысячелетие (в отличие от технической проблемы, которую предвидели и решили). Среди перестраховщиков, приверженцев движения, которое известно как выживальщики, бытовало убеждение, что всё вокруг закроется, возникнет социальный хаос и многое другое. Таким образом, даже в такой банальной вещи, как «проблема 2000 года», можно увидеть механизм проекции, потому что психика, которая отказывается от рефлексии, проецирует страхи.

Проверка психически, а значит и духовно, зрелого человека будет заключаться в определении его способности справляться с тремя обстоятельствами: тревогой, двусмысленностью и амбивалентностью. Хотя все мы страдаем от их давления и реагируем благодаря рефлексам, незрелая психика особенно страдает от напряжения и стремится быстро разрешить его путём принятия одностороннего решения. Более зрелая психика способна выдерживать напряжение противоположностей и дольше сдерживать конфликт, тем самым позволяя раскрыться развивающему и раскрывающемуся потенциалу проблемы. Тревога возрастает перед лицом неопределённости, незавершённости. Двусмысленность же мешает стремлению Эго к безопасности, к фиксации мира таким, чтобы он как можно дольше оставался узнаваемым. Амбивалентность, как факт существования видимых или незаметных противоположностей, которые, тем не менее, всегда присутствуют, заставляет человека выстраивать диалог с этим другим. Подобный опыт часто вынуждает к конфронтации с Тенью, чьи ценности, отвергаемые Эго, похожи на изгнанников, собирающихся тайно вернуться домой.

То, как человек справляется с неизбежной проблемой трёх обстоятельств, неявно поднимает вопрос о духовном авторитете. Проецировать ли авторитет вовне, на полученный набор ценностей, институционализацию догмы, обряда и культа, или же взять на себя ответственность за изучение духа, по мере того как он будет появляться из новых источников? В первом случае авторитет экстернализируется и человеку удаётся избежать личной ответственности – проблема решена. Во втором случае способность оставаться открытым динамике жизни, предоставлять автономию богам, расширять через откровение свою способность к восприятию мира даст возможность создать более уважительные отношения с тайной, которая наполняет все события. Если бы мы могли определить её, контролировать, она не была бы тайной. Вот почему благоговение и покорность перед трансцендентным – главные религиозные ценности, которые так трудно принять сомневающимся людям.

Но такая открытость очень трудна, поскольку наше Эго, испытывая тревогу, стремится оградить границы души и установить контроль. Убедиться в том, насколько трудно оставаться открытым для двусмысленности, которой требует тайна, можно на примере интервью одного из религиозных лидеров, который с помощью своих соратников очистил кафедры и многие духовные семинарии от преподавателей. Любой человек, который хоть на малость был близок к Священному Писанию, вызывал у него невыносимое беспокойство. Попытавшись оправдать свои действия, он рассуждал об авторитете:

Если Бог есть и этот Бог любит человека, он откроет себя. Если Он – Бог, Он может наиточнейшим образом раскрыться. Если вы не можете положиться на это наиточнейшее откровение Бога, то вам вообще не на что положиться.[57]

Эта цепочка рассуждений на первый взгляд соблазнительна. Но по сути, повторяет аргумент, связанный с понятием Big Guy, означающим величие одного явления по отношению к другому. «Эй, Бог – Big Guy или нет?» (То есть: всемогущ или нет?) И первая мысль, которая приходит в голову: «Ага, Бог, должно быть, действительно Big Guy».

А раз так, то Он может всё, верно? Помимо всех предположений, обозначенных повторяющимися «если», обратите внимание на то, как этот якобы благочестивый человек без проблем разграничивает Бесконечное. Бог, который есть Бог, не обязан ничего и никому открывать, даже лидеру религиозного культа, пусть за ним и стоит множество людей. Природа божественного вполне может быть Deus absconditus, Бог сокровенный, о чем свидетельствуют некоторые богословы. Но как можно оспаривать, что Big Guy может раскрыть себя наиточнейшим образом? Можем ли мы представить себе Его тем, кто с трудом выражает свои мысли и понимает, что в нём сомневаются? При этом ничего не говорится о нашей ограниченной способности постичь всемогущего Бога, о том, что разумные и добросовестные люди имеют разный опыт и приходят к разным выводам. Или о том, что подобное откровение может всегда лежать за пределами наших способностей к восприятию и постижению.

Так, сентенция за сентенцией, набожный верующий выстраивает свои аргументы в пользу Big Guy, заканчивая, по сути, словами: «Если Он не таков, то на что можно положиться?» Позже в интервью этот религиозный лидер говорит: «Либо вы верите Библии от корки до корки, либо нет». Тот факт, что за это заблуждение «или-или» можно было бы провалить зачёт по логике на первом курсе, похоже, его не беспокоит. Как можно полностью игнорировать метафорический характер высказываний, например, делая вывод, что когда псалмопевец говорит, что холмы хлопали в ладоши от радости, из склонов Иудеи действительно выросли некие придатки? Неужели нужно игнорировать весомость науки, накопленной за последние два столетия? Что вообще значит «верить» Библии? Что её многочисленные противоречия и двусмысленности проистекают из желания Big Guy запутать своих последователей?

То, что притворяется логикой, на самом деле является рационализированной защитой от тревоги. Разум может быть использован для оправдания любого преступления, и обычно так и происходит. Он может создавать самореферентные системы, которые, будучи замкнутыми, а не открытыми, способны только воспроизводить себя. Эго поступает мудро, когда в поисках собственного подкрепления и в угоду снижению тревоги превращается в закрытую систему, которая вечно оправдывает себя, а не изменяет.

Можно привести ещё один пример, далёкий от семинарских войн. Однажды мне довелось вести долгую дискуссию с академическими умами одного престижного американского университета о ценности изучения временны́х видов искусства в стенах университета. Комитет путал временно́е искусство с пространственным и утверждал, что их превосходный факультет и без того обладает всем необходимым и не нуждается в советах. Я ответил: «Проблема академического мира в том, что он ставит в привилегированное положение свой собственный опыт, исключая опыт других людей, и это всегда заканчивается тем, что он служит только себе, а не способствует серьёзному поиску тайны».

Как человек, вернувшийся к преподаванию, я знаю, что нигде, даже в церкви, в Конгрессе, Кнессете, Политбюро, дебаты не ведутся на настолько низком уровне, с выплёскиванием эмоций, которые только подтверждают закомплексованность и замкнутость мысли спорщиков, как в университетах. Интеллект отдаёт предпочтение интеллекту, а тот выстраивает модели, которые замыкают его на себе, вот почему атмосфера учебных заведений настолько невротична, а молодёжь относится к учёбе с презрением. Короче говоря, иногда даже самые умные люди знают недостаточно, для того чтобы понять: они знают недостаточно. В тоне нашей академической дискуссии сквозила вездесущая тревога перед авторитетом и рефлекторная регрессия к корыстным, безопасным аргументам, что непременно порадовало бы нашего «чистильщика» семинарий.

Но критиковать легко. Мы все действуем таким образом. Самый важный, хотя и негласный принцип психологического анализа, возможно, таков: где имеются рационализации, там прячутся и комплексы. И чем очевиднее вытекающие из них требования, тем сильнее защита и выше тревожный фон. Кто из нас ежедневно не бьётся над задачей уравновесить управление тревогой и сохранить при этом психологическую целостность? Как однажды сказал Пауль Тиллих: «Бог – это Бог, появляющийся из-за спины Бога, который исчез».[58] Кто может выдержать напряжение такой двусмысленности, когда всё его мировоззрение находится под угрозой?

Вот ещё задача. На национальном уровне мы имеем низкосортную политику, которая отказывается иметь дело с нюансами и двусмысленностью. У нас есть полярные группы, которые не понимают, что ненавидят в большей степени самих себя. В канадской провинции Квебек существует особая группа, санкционированная законом, которая предположительно выражает vox populi, или глас народа. Эти люди, выполняющие роль своеобразного полицейского отряда, не терпят разнообразия и арестовывают тех владельцев бизнеса, на чьих вывесках названия написаны не по-французски. Действительно, духовный и политический ландшафт нашего времени находится в руках тех, кем управляют тревога, двусмысленность и амбивалентность. Именно поэтому они в первую очередь стремятся к власти, а после устанавливают на вверенной им территории автократию, догматизм и тоталитаризм. Молитвы в классе? Конечно. Как насчёт того, чтобы воздать дань уважения шумерской богине Ина́нне? О, вы хотели поклониться какой-то другой? Но моя появилась за несколько тысячелетий до вашей. Мы знаем, как быстро такой диалог может перерасти в истерику. А истерическая риторика – это как раз неуверенность авторитета, который защищается от собственной тревоги.

Мерцающее пламя сознания могут нести только те, кто способен встретиться со своими страхами и таким образом почувствовать в себе силы взять личную ответственность за свою жизнь. Их психология, их теология, их политика будут открытыми, поскольку они смогут выдержать напряжение противоположностей. Восстановление духовного авторитета в наше время требует возобновления отношений с богами. Мы можем узнать о себе именно в тот момент, когда находимся в их присутствии, то есть рядом с преобразующей энергией, благодаря которой можем ощутить резонанс, глубину и наполненность через встречу с нуминозным.

Принцип резонанса предполагает, что «подобное притягивает подобное». Наши современники вынуждены копаться в обломках древних цивилизаций, то тут, то там находя осколки, которые ещё пригодятся. А как узнать, какие из них помогут сложить бесконечный пазл души? Когда что-то исходит от нас, происходит для нас, необходимо перенастраиваться, и найденная волна начинает звучать снова, потому что всегда была внутри, в архитепической форме. Этот внутренний резонанс нельзя вызвать силой воли: он возникает сам собой, и никакое желание не заставит его произойти. Но резонанс – это самый надёжный и верный проводник для нас в поисках правильного пути. Он становится внутренним попутчиком, который знает, куда идти, лавирует между навязчивыми образами внешнего мира и превосходно чувствует себя в постоянном движении внутрипсихического мира. Резонанс – это глубокое звучание нашей истины, которая становится нам доступна, независимо от того, мы её нашли или она нас.

Чтобы услышать его, нужно быть достаточно внимательным, верным, мужественным – это поможет вырваться из-под власти какофонии других звуков и услышать, как звучит намерение нашей души. Искушение жить поверхностной жизнью очевидно. Когда мы глубоко погружаемся во что-то, даже если это любовь, то чувствуем боль, но она открывает нас для великих страданий. Готовность открыться глубине – это главный способ вернуть в жизнь достоинство и цель. Мы перестаём быть маленькими, когда оказываемся в присутствии чего-то великого. Главный симптом нашей культуры – её банальность. А самое эффективное противоядие от банальности – готовность принять глубинные страдания, способные нас изменить.

Встреча с нуминозным доступна тем, кто научился прислушиваться к резонансу, кто уступил призыву глубины, отринув комфорт. Божественный мир говорит с нами постоянно – через других людей, через наши сны, общественно-политические события, через медитацию и даже через случайность. Возможно, самое смиренное, самое верное признание, когда-либо произнесённое человеком в XX веке, содержится в письме Юнга:

[Бог] – это имя, которым я обозначаю всё, что жестоко и беспощадно пересекает мой волевой путь, всё, что нарушает мои субъективные взгляды, планы и намерения и меняет ход моей жизни к лучшему или худшему.[59]

Можно ли представить себе более радикальную веру, чем эта, которая открывается со всем откровением в преодолении Эго? Всё, что мы противопоставляем тревоге, двусмысленности и амбивалентности, здесь принимается как возможное вмешательство божественного. В этом глубоком утверждении столько веры, потому что оно пронизано почтением к автономии богов, трансцендентных энергий космоса, которое было бы невозможно, если бы человек не оставался открытым для возможности радикального откровения в любом событии, в любом месте.

Цитата из Вергилия в начале этой главы гласит: «Мы выбираем свои судьбы, когда выбираем богов», и это парадоксальным образом демонстрируется на примере ужасного выбора, который нам приходится делать между страхом и тревогой. Когда мы выбираем путь страха, то регрессируем, погружаемся в инфантилизм, чрезмерно упрощаемся и отрезаем себя от развития и возможностей для роста. Когда мы принимаем тревогу, связанную с нашим состоянием, то открываемся силе божественного. По иронии судьбы авторитет, который мы ищем, можно найти, лишь отказавшись от фантазии о нём и вспомнив, что мы ещё не владеем достаточным количеством знаний. Благодаря нашей смиренной открытости боги непременно придут. Как заметил Кавафис:

…стараясь лучше, портим всё сильнее,

Меняя мир, никак не успокоимся,

пока он не падёт. Тогда лишь сложим руки.

В тот миг вернутся всё исправить боги.

Их возвращенье неизбежно.[60]

Часть вторая. Установки и их применение во второй половине жизни

7. Amor fati, или Любовь к своей судьбе

Чем глубже мы погружаемся в мудрость генетики и социологии, тем чаще обнаруживаем неизменное влияние богов, которых мы объединили под именем Судьба. Но что такое судьба и почему мы понимаем под ней работу богов?

Судьба – это просто слово, которым мы исторически называем всё, что неизбежно получаем извне. Когда математик предполагает: «Пусть x будет равен…», невозможно найти такие аргументы, которые бы опровергли его слова, потому что «x» уже определён. Синоним слова «судьба» – это «фатум», который этимологически происходит от латинского fatum, означающего «говорить», то есть «то, что говорится или предписывается богом», но оттенка неизбежности в этом определении нет. Например, у человека может быть склонность к депрессии, и тяжесть этой генетической предрасположенности он обязательно будет чувствовать в течение всей жизни, но как она проявится – это зависит от широкого спектра случайностей и выбора.

В мире древних классиков существовали три богини судьбы: Ла́хесис определяла, что ждёт человека, Кло́то пряла нить жизни и являлась олицетворением неуклонного, спокойного течения судьбы, а из-под пальцев прядильщицы А́тропос перерезала нить жизни. Греческое воображение рисовало мир, который возникал из взаимодействия судеб (например, того, что мы смертны), Ана́нке, или божества необходимости, неизбежности и предопределённости свыше (как представление о том, что все вещи падают в своё время на землю), и Нус, познающего разума.

То, как человек интегрирует предназначенную ему судьбой депрессию, компенсирует её или поддаётся упадническому настроению, во многом зависит от него самого, или от его невидимого, неуловимого спутника – характера. Слово «характер» происходит от греческого kharakter, что в переводе обозначает «то, что помогает запечатлевать, наносить метки». Таким образом, это понятие представляет нечто, выгравированное на самой структуре личности. Например, человек может иметь склонность к пагубным привычкам, но при этом благодаря воле, проявляемой в характере, идти не у них на поводу, а другим путём, без разрушительной, пагубной зависимости. Характер может казаться предначертанным судьбой, хотя нам нравится представлять его как нечто, чего мы достигли самостоятельно. Мало кто из нас признается в том, что у него плохой характер, хотя, если бы нам предоставили возможность выбирать, мы бы с радостью от него отказались. Кто или что внутри нас сделало нас такими, какие мы есть?

Судьба определяет – или мы так считаем, – чей самолёт упадёт с неба, чей автомобиль выедет на встречную полосу, кто заболеет раком. Но судьба ли сделала Гаута́му Буддой, Иисуса Христом, а Мохаммеда Пророком, или их характеры? Эти великие фигуры стали именно такими, какими их знает сегодня весь мир, по собственному желанию? В результате свободного выбора? И если так, обладая настолько высоким сознанием, могли ли они быть довольны своей судьбой?

В романе Ни́коса Казандза́киса «Последнее искушение Христа» основное внимание уделяется страшному напряжению, которое испытывает молодой плотник из Назарета, – напряжению между его стремлением к нормальной жизни и внутренним голосом, который зовёт на иной путь. Под распятием понимаются не столько физические страдания, сколько напряжение между желанием Эго и требованиями судьбы. То же и с искушениями, давление которых испытывают эти пророческие фигуры, – они, вероятно, берут своё начало из борьбы между желаниями Эго и тягой к более глубокой, тёмной судьбе, которая, пройдя все препятствия и сложности, со временем способна привести к блестящей судьбе.

Согласно Казандзакису, триумф Иисуса заключается не в победе над смертью, как считают его последователи, а в его способности принять свою судьбу, а именно – принять страдания, ради которых он призван жить.

В литературе есть ещё один одинокий пророк – его изобразил Альбер Камю в «Мифе о Сизифе». Все мы знаем печальную историю Сизифа, который в наказание за гордыню должен вечно толкать огромный валун вверх по склону, но едва достигнув вершины, валун раз за разом скатывается вниз. Самым ужасным из наказаний, безусловно, можно считать нескончаемую и неотвратимую тщетность, которая является не только судьбой Сизифа, но и выражает состояние человека. Однако Камю привносит в его историю радикальный вызов, cri de coeur, крик души, то есть надежду. Он представляет себе, что в тот момент, когда Сизиф в который раз спускается с холма и вот-вот должен взяться за свой бесполезный труд, он на миг останавливается и улыбается. И только после этого толкает камень вверх. В этой улыбке, фантазирует Камю, и заключается наш экзистенциальный бунт против судьбы. Вместо того чтобы чувствовать себя обречённым и следовать судьбе, Сизиф выбирает толкать валун в гору. Этим решением он отбирает автономную власть у богов и вновь обретает свободу и достоинство.

Вы можете сказать: «Какая разница, ему всё равно придётся выбиваться из сил и толкать валун?» Но Камю закладывает в эту улыбку куда больший смысл: способность Сизифа сделать выбор – не просто бунт, который может навсегда остаться тщетным перед лицом судьбы. Загадочной, необъяснимой улыбкой Сизиф говорит «да» своей жизни – условиям, которые он не может изменить, но отношение к которым полностью принадлежит ему. Это «да» – достижение amor fati, любви к своей судьбе.

Но что значит любить свою судьбу? А ненавидеть? Как можно любить то, что мы не выбирали и не смогли бы выбрать ни при каких обстоятельствах? А как родитель может любить ребёнка, который рождается больным и изуродованным? Является ли amor fati лишь рационализацией, уловкой, призванной облегчить бремя безнадёжности? Или, как предполагает Камю, Сизиф действительно свободен благодаря своей добровольной покорности? Конечно, великие религии часто занимали такую позицию. Например, слово «ислам» означает покорность воле Аллаха. Нам говорят жить в гармонии с Дао или интегрировать свою ци, или ши, или ки с помощью массажа, акупунктуры или акупрессуры. Вспомните буддийский вопрос о том, каким было ваше первоначальное лицо до того, как вы родились. И слова Данте: «In la sua voluntade e nostra pace».[61]

Приблизиться к разгадке помогает пословица, которая стала популярной благодаря группе Rolling Stones. Она гласит, что мы редко получаем то, чего хотим, но часто получаем то, что нам нужно. В этой жизни у нас в действительности мало возможностей для выбора, по крайней мере в том диапазоне, который героическое Эго по молодости считает для себя возможным. На самом деле один из главных признаков перехода, который мы совершаем, чтобы оказаться на второй половине жизни, – это движение от волшебных идей детства через героическое, через необходимый самообман юности и ранней взрослости к трезвому опыту ограничений и сожалений, который свойствен более зрелому возрасту. Не многие из нас, оказываясь на другой стороне, имеют ясность сознания, убеждённость, удовлетворение, потому что жизнь слишком часто ведёт по извилистому пути, в сторону от той дороги, которую человек себе представлял.

Как и вы, те, кто читает эту книгу, я тоже не мог даже представить себе, что окажется передо мной, когда я совершу переход и окажусь во второй половине жизни. Не мог представить, что буду аналитиком, писателем, преподавателем и администратором. Какими бы несовместимыми ни казались эти роли, их объединяет одно – необходимость выступать в роли посредника, медиатора и переводчика. Моё призвание – работать со сложным материалом, прояснять его суть, транслировать понятным, доступным языком, разъяснять его ценности. Видимо, я родился для служения Гермесу, богу, который всегда нёс на себе миссию посредничества, богу герменевтики, и не знал об этом. Как говорил Гамлет, существует судьба, которая формирует наши цели и определяет их так, как мы хотим. Незначительные решения моего Эго опустошали жизненные пути, лежащие передо мной, ещё до того, как я углублялся в них слишком далеко, пока, наконец, передо мной не оказался тот, который был предназначен богами. Да неужели?

Многие из нас ощущают, что их ведёт по жизни некая неведомая сила. Некоторые могут вступать с ней постоянный диалог и открыто просят своего Бога, чтобы он подсказал, куда им идти. Другие следуют за своими снами и ищут подсказки. Третьи волей-неволей движутся вперёд, хотя на этой дороге всё идёт наперекосяк, планы, надежды и ожидания то и дело путаются, но в конце концов всё оказывается так, как и предполагалось изначально. В свое время я побывал во всех трёх ситуациях, поэтому с сожалением думаю о тех людях, которые всегда ощущают себя не на своём месте. Словно они подготовились к спектаклю, вышли на сцену, а там разыгрывается какая-то другая постановка, о чём им забыли сообщить. Эти люди могут всю жизнь сетовать, винить родителей, общество или удачу, которая, как им кажется, настроена против них. Как вы думаете, какой из трёх вышеописанных вариантов наиболее предпочтителен? Ощущение, будто вас направляет неведомая сила, не имеющая ничего общего с намерениями Эго, можно приписать невезению или судьбе, но в любом случае такие столкновения смиряют. Как заметил Юнг, «опыт Самости всегда является поражением Эго».[62]

Amor fati, любовь к судьбе, – это в конечном счёте признание: именно здесь, в этом месте, в это время, на этой сцене мы призваны прожить свою жизнь. Конечно, смысл жизни отыщется не в триумфальном сражении Эго с судьбой, а в их взаимодействии, подкреплении одного за счёт другого, а иногда и в поражении. Проживание нашей жизни здесь, в этом мире, в этом времени, богато разнообразными смыслами. Смысл – это не что-то абстрактное, его нельзя обрести в процессе обучения, хотя в молодости я именно так его и искал. Это побочный продукт эмпирической жизни, прожитой так, как она должна быть прожита, то есть в соответствии с планом высших сил, трансцендентных сознанию.

Такая жизнь редко движется так, как задумало Эго, ибо его удовлетворение в лучшем случае мимолётно. Смыслом наделяются и точки вашего маршрута, в которых вы испытывали наибольшие страдания, потому что всё это сопутствует amor fati. Любить свою судьбу, в итоге, означает жить той жизнью, к которой вы были призваны, а не той, которую желает для вас кто-либо ещё, будь то Эго, родители или общество, у которого тоже есть ожидания. Любовь к своей судьбе – это не фатализм, не смирение, не поражение и не пассивность. Это героическая покорность богам, выражаемая в признании их воли над волей человека, потому что она приводит к благословенной жизни, прожитой так, как она и должна быть прожита. Возможно, Иисус хотел жениться на Марии Магдалине, ездить на шикарной колеснице и жить в комфортабельном доме где-нибудь в пригороде. Но Божий замысел решил по-своему.

Одним из самых значительных вкладов Юнга в психологию является парадоксальная концепция индивидуации. Даже сегодня этот термин понимают неправильно: как эгоизм и самопоглощённость. Но скорее индивидуация связана с тем, чтобы стать, насколько это возможно, тем существом, которое было приведено в движение богами. На этом пути Эго редко оказывается удовлетворённым, человек может забыть про комфорт и земные блага, а ощущение непостоянства вряд ли вызовет у него радость полёта. Это крестоподобный путь Самости, которая будет стремиться к своему полному воплощению независимо от того, сотрудничает с ней Эго или нет.

Как Дитрих Бо́нхёффер молился о своём освобождении из концентрационного лагеря «Флоссенбюрг», так он молился и о том, чтобы в этом безумном месте познать, что уготовила для него Божья воля. Но не Бог поместил его в лагерь смерти – он попал туда, потому что выступал против Гитлера. До самого повешения Бонхёффер считал, что должен найти свою судьбу и служить ей с той верностью, какая только могла в нем быть. Это и есть модель индивидуации: не путь солипсизма, изоляции, самовозвеличивания, а путь поражения, который может привести к пониманию, что жизнь была прожита не зря.

Что бы ни готовила судьба, задача человека, если она ему по силам, – следовать императиву индивидуации, стать настолько похожим на самого себя, насколько это удастся. Amor fati, в конце концов, даже в условиях поражения и смятения является формой любви. Любить свою судьбу – значит обнимать мерзкую лягушку, целовать нагноившуюся рану, принимать позор поражения и всё же понимать, что на тебе благословение.

Даже Эдип, чьи преступления вызывали настолько сильное отвращение у его современников, что они сослали его на всю жизнь, вместо того чтобы назначить меньшее наказание – казнь, двадцать лет шёл путём индивидуации и нашёл свое величие в Колоне. Зная, что его жизнь разрушена, он всё же нашёл в себе силы благословить её, ибо он был призван познать себя больше, чем кто-либо до него. Исполняя этот призыв, он благословил безумный мир и получил благословение в ответ.

Любовь к своей судьбе – это, наконец, подтверждение того, что боги есть боги и что наша задача – следовать их воле, куда бы она нас ни привела. Если идти по этой дороге, имея в душе хотя бы частицу верности, как Эдип, это приведёт к изобилию. И дело не в легкомысленном оптимизме или благочестии, которые вынудили Уильяма Батлера Йейтса, страдающего от сильной боли, в 1929 году написать:

Безропотно ищу источник

Всех мыслей и поступков;

Всё постигаю и за всё себя прощаю!

Наполнит сердце сладость прочно,

Коли отпустишь сожаление.

Смеяться мы и петь должны,

Ведь мы благословенны,

И всё вокруг полно благословения.[63]

8. Искупление ошибок предков

Из Библии нам известно, что грехи родителей влияют на детей до третьего поколения. Эта ужасающая истина хорошо известна психотерапевтам, которые часто составляют фактическую или образную генеалогическую карту для своих пациентов, поскольку понимают, что многое из того, что оказывается на поверхности жизни человека, – это отражение прошлого, его невидимые призраки. Эти призраки – унаследованные влияния или воздействия психики, которые могут быть осознанны, если перед глазами есть наглядный пример, или бессознательны, если были молчаливо усвоены как установки и модели поведения. Наибольший эффект оказывают на человека те влияния, о которых он даже не подозревает. Мы наследуем не только Дух времени и места, которые достаются нам вместе с судьбой, но и типичное для рода и семьи, в которой мы родились, мировоззрение.

Как мы уже убедились, этот безмолвный, невидимый переход от причины к следствию был особо отмечен и блестяще драматизирован в древнегреческих постановках, которые оказывали терапевтическое воздействие, направленное как на индивидов, так и на целое общество. Аристотель пришёл к выводу, что подобные публичные действа ведут не только к благотворному катарсису, но и к потенциальному исцелению протагониста. Трагики улавливали невидимое распределение причин и следствий на целые поколения, следующие друг за другом, и мифопоэтически истолковывали патологическое происхождение жизненных обстоятельств как древнее проклятие богов, которое последовало в наказание за некий проступок предков. В результате этого проступка на дом было наложено проклятие, а значит, его последствия будут проявляться в следующих поколениях, пока кто-то через страдания не сможет «прийти в себя» и не разорвёт невидимую цепь. До тех пор весь род видит мир через искажённое восприятие, которое греки называли гама́ртия. С помощью анагнори́зиса, или узнавания, главный герой получает возможность видеть множество вариантов выбора, которые располагаются в более широкой системе координат и наконец оказывается способен сделать новый выбор.

Таково трудное, полное препятствий путешествие сознания, которое стало испытанием для всех людей на свете, но оно не привело их к конечной точке, потому что процесс познания продолжается. Психотерапия предпринимает попытку рассмотреть причины и следствия в современном человеке, причём делает это более предметно и сфокусированно. Многие думают, что она сосредоточена на прошлом, но это не так, потому что её целью является изучение настоящего, которое захламлено остатками событий, имевших место когда-то. Юнг очень точно использует слово «контаминация», то есть смешение, загрязнение одного другим. Мы попадаем под влияние комплекса, психологической «идеи», и в результате этой идеи совершаем неправильный выбор.

Когда Юнг утверждает, что самое большое бремя, которое должен нести ребёнок, – это непрожитая жизнь родителей, то подразумевает следующее: застревание родителя в какой-то точке индивидуации становится для ребёнка усвоенной и принятой к применению парадигмой. Либо такой ребёнок совместно с взрослым воспроизводит этот паттерн, либо происходит гиперкомпенсация, либо ребёнок пытается исправить его, исцелить во внешней жизни. В своих беседах с педагогами Юнг настаивал: то, что они передают детям, – это их представление о самих себе, а не знания о предмете. Педагоги надеются, что ученики будут серьёзно относиться ко всему, что они исповедуют, и игнорировать то, что покажется им сомнительным.[64] Таким образом, психотерапия, независимо от того, проводится ли она формально или постоянно полагается на интуицию, всегда исцеляет историю человека, поскольку действует внутри него автономно.

Мы стремимся к тому, чтобы наладить нашу историю, искупить грехи предков, потому что то, что не доделает наше поколение, станет тяжёлым бременем для наших детей, студентов, клиентов и друзей.

Но что значит искупить грехи предков? Я бы предложил взглянуть на это понятие с четырёх сторон. В первых двух я уверен, а четвёртую предлагаю лишь как интересную идею.

1) Искупление предков с помощью корректирующих действий.

Как было сказано выше, мы либо повторяем поведение своих родителей, особенно если усвоенные матрицы бессознательны, либо пытаемся его исправить, либо происходит гиперкомпенсация. Мы копируем выбор наших родителей и уровень их индивидуации, а также паттерны поведения. Даже если мы знаем об этих паттернах и стараемся их избегать, это не гарантирует того, что спустя годы мы не обнаружим обратное. Этот феномен особенно хорошо наблюдается на фоне близких отношений, потому что именно в них собственный образ и образ Другого проявляют себя особенно ярко. Эти первичные образы неизбежны, их появление часто обескураживает.[65] Только целенаправленно в специфике нашего личного программирования, мы можем получить надежду на то, что что-то изменится, надежду на новый выбор.

2) Искупление родительских ошибок с помощью гиперкомпенсации.

Часто в жизни ребёнка, который стал взрослым, присутствует гиперкомпенсация родительского поведения. Если родитель в страхе остановился на полпути развития, ребёнок станет рисковать. Обеднел материально или духовно – ребёнок будет стремиться к изобилию. В сферах, в которых родителям не хватило развития, ребёнок станет настоящим экспертом. А если он говорит: «Я буду кем угодно, но только никогда не буду похожим на своих отца и мать», то всё ещё находится под их контролем. Сын Мартина Бормана, являвшегося правой рукой Гитлера, стал созерцательным монахом. Каким был бы его жизненный выбор, если бы у него не было отца-убийцы?

Самую быструю защиту комплекса, эмоционально заряженного образа, можно обнаружить в рационализациях, которые его защищают. Сколько же жизненных путей, сколько моделей поведения стремятся найти и использовать люди, чтобы через компенсацию исправить прошлое?

Интровертам, к коим отношусь и я, тяжело даются публичные выступления. Чтобы помочь себе, я каждый раз вызывал в памяти безмолвное родительское и семейное прошлое и напоминал себе, что сейчас буду говорить от имени тех, кто не мог этого сделать. Это сознательное обращение к родительскому образу часто переносит энергию комплекса на способность преодолевать естественные интровертные опасения. Такая компенсация сознательна и напоминает попытку пощекотать дракона. Применение её может поднять волну энергии, направить её на достижение цели.

3) Искупление родителя через исцеляющее воздействие.

Ребёнок сознательно или бессознательно может стремиться исцелить первичный травмирующий родительский образ, а также – неявно – и родителя. По большей степени бессознательно эта мотивация присутствует в жизни множества людей, которые приходят в помогающие профессии. Их сознательное намерение – быть полезными человечеству, также они могут говорить, что находят эту работу интересной, но зачастую они переносят раны родительской семьи на человечество в целом, только подтверждая распространённость архетипа раненого целителя. С одной стороны, реализация этого архетипа может говорить о профессиональном призвании человека, а с другой – являться главным источником его стресса и выгорания, поскольку таким образом первичные раны не заживают, а раз за разом вызывают боль и втягивают человека в пространство психотравмы, чтобы он бесконечно переживал страдания.

Редко кто понимает, что человек, ухаживающий за больным, тоже страдает, причём не столько от болезни, которая терзает пациента, сколько от своей собственной раны. Только психодинамически ориентированные программы обучения уделяют достаточно внимания этому феномену контрпереноса. Время от времени целителю нужен отдых для собственного здоровья, тогда если он отходит от дел, то совершает важный для себя поступок – отходит в сторону от невыполнимой задачи исцеления родителя. Взрослому так же сложно исцелить родителя, как и ребёнку.

4) Ретроспективное исцеление родителей.

Полезно думать, что работа, которую мы проводим над собой в этой жизни, не только отразится на следующих поколениях, хорошо это или плохо, но и повлияет на прошлое. Такая идея может показаться абсурдной, но психика не особенно заинтересована в том, чтобы быть ограниченной обычными пространственными и временны́ми рамками, которые свойственны сознательной жизни. Психика может соединять прошлое и настоящее в сновидениях через внедрение комплексов и воплощение в социальной жизни глубоких архетипических паттернов. Точно так же психика продолжает действовать в перспективе, даже когда человек оказывается перед лицом смерти, какая ждёт каждого из нас начиная с рождения. Психика, похоже, уверена, что финал – это ещё не конец, и представляет себе путешествия, развитие, раскрытие.

Таким образом, можно пофантазировать о том, что наша работа в этом направлении может (просто может) оказаться целительной как для родителей, даже если они уже умерли, так и для наших давно ушедших предков. Возможно, история как таковая является воплощением Heilsgeschichte, или истории спасения и искупления, как говорят иногда о Библии. У меня нет доказательств этого, но мне хотелось бы думать, что каждая несправедливость прошлого может быть исправлена, что каждое пугающее проявление наследия, полученного от предков, станет благом, а каждая испуганная, слабая, деформированная душа найдёт утешение и успокоение. Мне вспоминается случай, когда я стоял перед шведским флагом на церемонии, которая проходила в пригороде Стокгольма, и услышал «голос», который сказал: «Я вернулся для тебя». Хотя у меня не было осознанного намерения приехать в край, который был родным для моих шведских предков и в который они в свое время не смогли вернуться, в тот момент я испытал непоколебимую уверенность в том, что выполнил их завет и в какой-то мере исцелил их психотравму.

Не нужно строить теорий о прошлых жизнях, реинкарнации или даже рае, чтобы прийти к мысли, что, возможно, всё, имевшее когда-то реальное воплощение, сохраняется в каком-то виде. А поскольку психика реальна, то она тоже остаётся и может продолжать расти, развиваться. Конечно, наша работа включает в себя психотерапию родительских и прочих наследуемых комплексов, существующих внутри нас самих. Хотя мы не можем изменять события прошлого, мы меняем их роль, воздействие на наше существование, и это позволяет истории двигаться по совсем другому пути. Возможно, эта перспективная работа будет так же действовать и в обратном направлении, оказывая влияние на психические реалии и придавая им другую форму. Безусловно, всё, что мы делаем, постоянно меняет будущее. Но если история мира – это в какой-то мере рост сознания, то, возможно, личное исцеление, над которым мы трудимся, исцелит и нашу общую историю.

9. Кризис

Что тяжелее: быть казнённым или терпеливо сносить мучения, пока тебя давит стадо безмозглых гусей?

Сёрен Кьеркегор. Дневники

Во время нашего жизненного путешествия мы часто сталкиваемся с кризисами или же они сами приходят к нам. Чаще всего эти события – непрошеные и навязчивые гости. Некоторые из них ужасны и травматичны, другие отказываются уходить долгое время, но позже кажутся пустяками, и все без исключения призваны напомнить, насколько же богата дарованная нам жизнь. С многообразием впечатлений, среди которых есть место и страданиям, и горю, – всего этого так много, что порой кажется: мы не в состоянии выносить подобный объём. Китайская идеограмма «кризис» состоит из двух иероглифов: один обозначает опасность, другой – возможность. Я узнал её от одного биржевого брокера, который после падения акций предложил мне рассматривать этот случай как «опасную возможность» и дать ему больше денег. Вполне возможно, он был прав, хотя я помню, что видел больше опасности, чем возможностей.

Слово crisis, как ни странно, имеет тот же корень, что и слова criticism, critique, critical и criterion (соответственно: критика, критик, критический и критерий). Последнее происходит от греческого krinein, то есть «просеивать». Таким образом, kritikos – это «способный различать», а criterion – «стандарт или средство суждения». Соответственно, наступление кризиса – это просеивание, выявление важного, определение того, какая задача развития может потребоваться.

Юнг заметил, что кризисы наступают в критические моменты нашей жизни. Обычно они делают болезненно очевидным тот факт, что прежнее мировоззрение, установки сознания больше не соответствуют новой ситуации. Значит, кризис требует выработки новых установок, какими бы пренебрежительными они ни казались Эго. Часто такие кризисы связаны с истощением доминирующих установок сознания и как бы говорят, что необходимо активизировать те части психики, которые долгое время игнорировались. В сказках, например, можно встретить мотив упадка королевских владений в результате мора или угрозы со стороны некой зловещей силы. Помощь королю или королеве неизменно приходит от «маленького народца», например от гномов, а ещё от дураков, солдат в отставке, плутов, бродяжек, поскольку эти функции, или энергии, имеют компенсаторное значение для королевства. Такие истории можно рассматривать как портрет невроза, односторонности, активизирующей трансцендентные энергии Самости, которые, желая восстановления целостности, работают над компенсаторным исцелением.

Как эти психодинамические стратегии действуют в сказках, так они действуют и в психике. Любой кризис выводит на поверхность ограничения сознательной жизни и выявляет потребность в её расширении и углублении. Лучший пример – Иов, который являлся покорным, благочестивым человеком, более всего чтившим законы и принятые в обществе нормы поведения, но при этом не имел представления о живом, автономном, трансцендентном Боге своего народа. Когда мир Иова оказался разрушен, а в жизни наступил катастрофический кризис, он вступил в новые отношения с этой трансцендентной силой, создавшей небо и землю, бегемота и левиафана. Благодаря этому он перестал благочестиво внимать речам и позволил открыться экзистенциальному зрению, перешёл от договора с Вселенной по принципу quid pro quo к радикальному переживанию влияния ужасного Божественного.

В этом микрокосме и заключается смысл кризиса для всех нас – жизнь приглашает нас сортировать и просеивать, определять, чтобы перерасти бывшие удобными представления о себе и мире. Мы вряд ли сможем поприветствовать с радостью кризис, но у нас нет другого выбора, кроме как перетерпеть, пережить его. Зато мы можем рассматривать его как поворотный пункт, благодаря которому наше осознание вырастет, психология обогатится, а внутри взорвётся сверхновая, наполняя нас доселе невообразимым знанием.[66]

10. Неизбежное условие

На одной из конференций, которая была посвящена «тёмной стороне личной и общественной жизни» и организована совместно Образовательным центром им. К.Г. Юнга в Хьюстоне и Колледжем отличников при Университете Хьюстона, моя коллега поделилась сильным переживанием, которое испытала на похоронах отца, – её буквально парализовало от ненависти к себе. Могильщик (яркая метафора для бизнесмена, который выступает в роли психопомпа Аида) попросил её помочь найти несущих гроб на похоронной процессии, а она не смогла пошевелиться и разрыдалась от навалившегося чувства вины. Даже спустя время она не смогла отпустить эту ситуацию, оставаясь, по сути, главным и единственным своим обвинителем. Мы все хотели ей как-нибудь помочь, поддержать и напомнить, что подобные события носят архетипический характер и затрагивают как минимум базовые комплексы. Простить за то, что она не могла простить себе сама, – за уязвимую человечность.

Большинство из нас не нашло бы более жестокого и искусного обвинителя, чем они сами. Ещё Кафка говорил, что считает свою жизнь бесконечным заседанием военного трибунала. Со временем я пришёл к убеждению, что если человек хочет, чтобы его воспринимали всерьёз, по крайней мере к середине жизни должен собрать немалый список своих недостатков, повторяющихся неудач, которые постигают его перед лицом глобальных вызовов, и частых путешествий в пустыню эгоизма и трусости.

Подобно мореходу Кольриджа, мы всегда путешествуем с мёртвым альбатросом на шее, который олицетворяет вину, мелочность и грех соучастия. «Соучастие» назвал нашим главным преступлением Альбер Камю в книге «Падение»: соучастие в огромном социальном зле, которое процветает вокруг нас, или более личное – в нашем избегании, рационализации и молчаливом согласии.

Мы все становимся «квислингами», или предателями, когда оказываемся перед потребностями души или даже перед сознательными этическими нормами, которые исповедуем. Или, подобно Д.Х. Лоуренсу в его автобиографической поэме «Змея», мы признаемся, что испытываем трепет перед величием жизни, а ещё до того, как окажемся приглашены к диалогу, прячемся, ускользаем, потому что до ужаса боимся глубины, которая может перед нами открыться. Вместе с Паулем Ти́ллихом мы признаемся в преступной банальности, в бегстве от этой глубины, верного служения и целостности. Кто не виновен в банальности? Многие из нас живут в гетто вины, и мы не испытываем радости от того, кто является нашими соседями.

Чтобы иметь надежду пережить вторую половину жизни, необходимо наконец научиться себя прощать. Глубокое определение «благодати», данное Тиллихом, – это способность принимать себя, несмотря на то что мы неприятные и нежеланные. Благодать, возможно, легко предложить другим, но очень трудно дать её себе. Да, в мире полно тех, кто погружается в рационализации и избегает брать на себя ответственность, но люди, которые держат эту книгу в руках, возможно, окажутся среди обитателей того из кругов описанного Данте Ада, который предназначен для тех, кто знает, где заканчивается ответственность. Поэтому моя коллега, которая сокрушалась из-за своей неспособности держаться на высоте на похоронах отца, в действительности стала выше – с точки зрения нравственности. Её природа получила искупление именно потому, что сама она отвергла любую его возможность. Являясь недостойными, мы все достойны, и нас искупает наша способность чувствовать, что мы не заслуживаем искупления.

* * *

Мухи настолько могущественны, что выигрывают сражения, парализуют наш разум, разъедают наши тела.

Блез Паскаль. Мысли

Если, как говорил Паскаль, состояние человека состоит из «непостоянства, скуки и тревоги»[67], то мы видим, что с XVII века мало что изменилось. С тревогой всё понятно, ведь наше состояние в лучшем случае идёт бок о бок с опасностью и неопределённостью. Но скука, когда мы окружены столькими отвлекающими факторами, призванными нас развлечь и отвлечь от важного? Насколько больше их сегодня, чем четыре века назад, а главное – что такое это «важное»? Может быть, великая бездна бытия? Как предлагает Джеймс Джойс в «Мертвецах»:

Мир, как мне кажется, похож на поверхность замёрзшего озера. Мы идём по нему, поскальзываемся, стараемся сохранить равновесие и не упасть. Но однажды появляется трещина, и мы узнаем, что под нами – невообразимая глубина.[68]

Вот от чего мы пытаемся отвлечься, и это неудивительно. Чем увлекательнее развлечение, тем быстрее наступает скука, потому что, как и в случае с любой другой зависимостью, побег с её помощью сиюминутен, а отвлечение неэффективно. Если бы оно было успешным, мы бы никогда не испытывали скуки, вызывающей дрожь и тревогу.

Мы снова и снова возвращаемся к краю пропасти, к трескающемуся льду под ногами, нависшему над тем, чего мы больше всего стремились избежать. Какая неразбериха, какая дилемма, какое затруднительное положение! Итак, скука является частью нашей культуры, которая жаждет облегчения, освобождения, побега. Чем больше мы пытаемся отвлечься, тем сильнее маемся от скуки и тоскуем. Ежедневное осознание смерти, великой неизвестности, неизбежного разрушения всего, что мы построили, – это огромная насмешка над имперскими фантазиями Эго. Но отвлечённое созерцание подобно стремлению средневековых монахов ставить на письменные столы черепа – оно заставляет осознать ту судьбу, которая скользит под поверхностью и однажды вынырнет из воды, как первобытная акула, прямо к нашим дрожащим ногам.

И снова: смертельный ужас, который мы испытываем, – это приглашение к расширению сознания и, вместе с этим, к возможности осмыслить бытие. У нас нет другой жизни, чем та, которую мы уже получили, и она настолько же коротка, насколько и реальна. Именно тот факт, что она конечна, заставляет осознавать наш выбор, делает возможной определённую свободу и придаёт нам необходимую решительность. Чего ждать, чтобы начать жить, – выхода на пенсию, выигрыша в лотерею, какого-то знака? Нас одолевают страхи, но не является ли ещё большим страхом чувствовать, что ты не здесь, не имеешь значения, не живёшь свою жизнь? Мэри Оливер говорит об этом прямо:

Я пред концом своим скажу: жила,

Как будто бы была невестой изумленья.

Как будто женихом, обнявшим целый мир.

Я пред концом своим не стану размышлять,

Была ли жизнь моя наполненною смыслом и реальной,

Я не хочу вздыхать, бояться,

Спорить.

Я не хочу понять в конце, что в этом мире была я лишь

случайной гостьей.[69]

Всё так: смерть создаёт выбор, ценность, постоянно напоминая о том, что каждый день жизни несёт для нас нечто новое. Возможно, именно это имел в виду Уоллес Стивенс, когда говорил, что «смерть – мать красоты»:[70] небытие необходимо для того, чтобы существовало бытие. Противостояние смерти делает жизнь и выбор возможными и необходимыми. Впасть в оцепенение, в отчаяние, быть поглощённым мимолётностью жизни – значит упустить причину, по которой она имеет значение, а жизнь имеет значение хотя бы потому, что так мала и драгоценна. Как говорил Паскаль, человек представляет собой не более чем тростинку, которую так легко сломать сильным порывом ветра,[71] но эта тростинка – мыслящее существо, которое становится партнёром Вселенной, нужным ей для осознания её же самой, для того чтобы засвидетельствовать её красоту и смысл. Будучи кем-то малым и незаметным, мы в действительности не малы.

Что же остаётся неизменным, истинным среди «непостоянства», которое Паскаль помещает в свою триаду? Судьба, конечно, но также и характер, вкрапления чувственности. И то, что Юнг называл Самостью.

Как отмечалось ранее, Самость существует в самоосуществлении. Также это метафора процесса постепенного воплощения того смысла, который присущ бытию. Гёте предполагал, что как за каждым конкретным цветком скрывается Urpflanze, то есть прарастение, так и Самость участвует в порядке бытия, которое стремится к обретению собственной полноты. Постоянство сохраняет трансцендентную организованность в каждом из нас, а она порождает корректирующие сновидения, «говорящие» симптомы, неизбежные соматические явления, соприкосновение с невидимым, призрачным и тому подобное. Этот порядок ребёнок воспринимает как самого себя, а внутреннюю гармонию – тем, что ему принадлежит.

Самость, даже встречая огромное противодействие, неизбежно направляет человека к самому себе. Мы можем жить не в ладах с ней, но что-то в нас знает об этом и фиксирует противодействие независимо от того, обращаем мы на него внимание или нет. Что-то в нас тянет нас к самим себе, причём совершенно независимо от того, как хотело бы всё устроить Эго или общество. Паскаль заключает: «Несмотря на страдания, которые обрушиваются на нас и хватают за горло, мы обладаем неудержимым инстинктом, который поддерживает нас».[72]

Большинство, оглядываясь назад, способны увидеть Самость в целостной форме, пронизывающей глубинные течения, которые мы считаем своими. Таким образом, это непостоянное существо имеет своё постоянство, которое переживает сознание, память, болезнь Альцгеймера и, возможно, даже смерть. Будучи неустойчивыми, сомневающимися, мы всё же остаёмся постоянными. И представляя собой частички углерода и кислорода, как говорил Джерард Мэнли Хопкинс, плывём сквозь историю, словно призраки, хотя, в сущности, являемся «нетленными алмазами».[73]

* * *

Как трудно идти по краю бритвы между великим притяжением истории, ощущаемым в крови, и фантазиями о будущем, в котором сокрыто разрушение и возрождение. Паскаль замечает:

Мы никогда не думаем о настоящем <…> Настоящее никогда не бывает в роли нашей цели. Ею является только наше будущее, а прошлое и настоящее – это наши средства. Таким образом, мы никогда не живём, но собираемся жить, а поскольку мы постоянно планируем, как стать счастливыми, неизбежно то, что мы никогда ими не станем.[74]

Порой кажется, что жизнь – это нечто, происходящее вне нас. Разве можно в таком случае переживать о её смысле? Т.С. Элиот считал, что единственным памятником человечеству могут быть бетонные шоссе и тысячи потерянных мячей для гольфа; что наша жизнь проходит в спешке: успеть пойти туда, потом успеть вернуться обратно, а в перерыве как-то убить время.[75] Вы согласны на такое?

Хотя мы – исторические существа, то есть творения судьбы и зачастую ошибочного выбора, мы многое делаем на автопилоте, словно генетически, когнитивно, рефлекторно запрограммированы. Время от времени нам требуется затрещина, чтобы вернуть нас в настоящее, чтобы мы оказались здесь, а не на пути из одного места в другое. В моём случае такой затрещиной какое-то время назад стал приступ давно мучающей меня пневмонии, что стало следствием слишком большого количества поездок и в целом плотного расписания. Недомогание привлекло моё внимание и позволило внимательнее относиться к своему выбору: я стал чаще говорить «нет» и пересмотрел свои приоритеты. Так что иногда хорошая трёпка нужна всем нам…

В народе говорят, что смерть – это способ природы сказать нам, чтобы мы притормозили. Хотелось бы верить, что есть и какой-то другой способ заставить нас поразмыслить и перестроить свою жизнь. Как обычно, наиболее искусно это выражено в поэтических строках. На этот раз – написанных Райнером Марией Рильке:

Будь – но понимай, что составляет суть

небытия, источник бесконечный

внутренних вибраций,

чтобы ему поддаться только раз.[76]

11. Наставники, учителя, гуру и мудрецы

В архаичной памяти личной психики мы предстаём детьми в неизвестном мире, которые подвержены воздействию непримиримых сил, испуганы и зависимы и бесконечно уязвимы. Эта поведенческая модель часто заставляет нас искать наставников, учителей, мудрецов и гуру, и чем мы моложе, тем сильнее эта потребность.

Безусловно, одним из главных недостатков нашего времени является отсутствие наставников для молодёжи, тех, кто помог бы им перейти из мира известного в мир неизвестного. Вспомните, как вы сами мучились, пытаясь найти подходящие вам модели, которые можно было бы имитировать. И может быть, это натолкнёт вас на другое воспоминание – как самым доступным и близким примером оказывался точно такой же сомневающийся и потерянный подросток, как вы.

Взрослым тоже не хватает инициированных авторитетов, к которым они могли бы обратиться. Большинство самостоятельных и зрелых людей сегодня являются неинициированными – они сами не прошли через обряд смерти и возрождения и не обрели мудрого видения, которое доступно лишь тем, кто побывал за завесой тайны и вернулся, чтобы передать знания новым ищущим. Современная жизнь такова, что в ней не приходится надеяться на появление по-настоящему мудрых наставников.

Юнг неоднократно подчёркивал, что психотерапевт не может увести пациента дальше, чем смог это сделать в собственном путешествии. Часть личности психотерапевта, которая не достигла интегрированности, становится препятствием для обоих, способствуя взаимным проекциям, а иногда даже приводя к folie à deux, то есть безумию на двоих. Дидактический анализ предназначен для проработки психических процессов индивида, но также он целенаправленно сосредоточивает внимание на вопросах проекции, которые разыгрываются в процессе переноса и контрпереноса, то есть на том, как констеллированные в психике пациента комплексы констеллируют комплексы в психике аналитика, и наоборот.

Хотя не существует гарантированных способов избежать ловушки проекции, усилия, предпринимаемые в тренинговом анализе для смягчения последствий такого явления, почему-то не используются при обучении большинства психиатров и психотерапевтов. Ведущая же роль супервизии, которую проводит более опытный специалист, причём, возможно, более интегрированный аналитик, конечно, не является гарантией, но важность наставничества не может быть переоценена.

Отсутствие инициированных наставников и мудрецов трагично, поскольку оставляет последующие поколения без обучения, которое необходимо для путешествия по миру. По-видимому, исчезновение наставников – явление не только нашего времени, ведь Торо жаловался на то же самое:

Я прожил на этой планете тридцать лет и до сих пор не услышал ни одного надёжного или хотя бы серьёзного совета от тех людей, которые превосходят меня в возрасте и опыте. Они ничего мне не сказали и, вероятно, не смогут сказать ничего путного. Сама жизнь – эксперимент, в значительной степени не опробованный мной, но мне не важно, преуспел ли кто-то в этом больше. Если у меня есть какой-то опыт, который я считаю ценным, он заключается в том, что мои наставники ничего не говорили.[77]

Помню, как в детстве я зачитывался биографиями знаменитых людей, желая узнать, как жить в этом мире смело, целеустремлённо и осмысленно. Я благодарен за многие знания, которые получил в процессе обучения, но не помню многих уроков, переданных мне напрямую, от учителя к ученику, а также чтобы хоть какие-нибудь впоследствии мне пригодились. Как и большинство других, я случайно попал в этот мир, а потом десятилетиями пытался разобраться в его обломках. Для многих из нас первая половина жизни связана с неизбежными ошибками, учитывая, с одной стороны, насколько сильны формирующие влияния, и, с другой, – насколько относительно скудна мудрость старших, которые о нас заботятся. Мой опыт созвучен разочарованию Торо. Но Торо, следуя пути эксперимента, проб и ошибок, нашёл свой путь – так, спотыкаясь в зарослях возможных вариантов, со временем, если нам очень повезёт, мы сможем выйти на путь, который тоже окажется правильным.

В главе 6, посвящённой дилемме выбора между внутренним и внешним авторитетом, мы видели, что бо́льшая часть человечества перекладывает свою личную ответственность на гуру, институты, священные тексты или убедительную идеологию. Но какими бы благими намерениями они при этом ни руководствовались, в конечном итоге это помешало им перейти в свободное плавание познания души. Более того, для большинства институтов сама идея индивидуального путешествия является угрозой для власти и контроля, которыми они владеют.

Можете таким образом проверить, мешает ли вашему самопознанию принадлежность к той или иной системе. Задайте себе несколько вопросов. Во-первых, действительно ли в ней допускается и даже поощряется инакомыслие? Во-вторых, поощряется ли индивидуальный рост? Конечно, законное требование принести в жертву личные интересы и соблюдать правила взаимного сотрудничества является отличительной чертой большинства систем, но если вы не ответите утвердительно ни на один из вышеперечисленных вопросов, значит, вы в ловушке. От принадлежности к такой общности её члены больше пострадают, чем выиграют. А поскольку главные, часто неосознанные, цели подобных объединений направлены на то, чтобы сохранить целостность, а не развиться за пределами их идеи в нечто иное и позаботиться о собственных приверженцах, внимание к каждой конкретной душе обычно теряется.

Стремление найти гуру вполне понятно, учитывая силу родительского образа в жизни ребёнка. Он настолько глубоко укоренён, что даже когда родители отдаляются, мнимая зависимость продолжается. Торо искал помощи у потенциальных наставников, я поглощал биографии – так и каждый человек постоянно стремится к внешнему авторитету, который укажет путь. И всё же, когда мы видим, как человечеством управляет поверхностная и зачастую предвзятая логика, как потоки бездумных прихожан вливаются в церкви, а паранойя проецируется на такие абстрактные явления, как меньшинства, компьютерная игра и личности, чем-то выделяющиеся на фоне других, то должны заподозрить: тут что-то не так. Нам не хватает гуру не вовне, а в самих себе. Его открытие я считаю критически важным для осознания ценности, целостности и смысла своей жизни.

Фрейд рассматривал человека как биологический организм, стремящийся к удовольствию и избегающий боли. Безусловно, мы таковы, но мы также представляем собой гораздо большее. В организме человека есть энергия, исторически обозначаемая как дух, – в ней находится людская жажда самовыражения; есть стремление к смыслу, которое древние называли душой; постоянная, внутренне корректирующая саму себя система, реализующая проект духа и души, которую Юнг называл Самостью.

Самость находится в бесконечном процессе самоосуществления. Оно выражает себя через приступы аффекта, через постоянно меняющийся процесс оценивания, который мы называем чувством, через интуицию, сны, телесные симптомы и бессознательные паттерны поведения. Внимательное прочтение этих подсказок позволяет осознать активность Самости. Не обнаружить эту автономную реальность, эту самокорректирующуюся систему, этого таинственного носителя энергии космоса – значит прожить жизнь практически без самопознания. Если мы не знаем о Самости, то мы почти ничего не знаем о себе. Значит, мы прожили жизнь, будучи чужими по отношению к глубочайшей истине, которая находится внутри нас. Каким бы умным, чутким в отношениях, продуктивным ни был человек, если он живёт без постоянного контакта с Самостью и растущего почтения к ней, значит, он оказался гостем в своей собственной жизни.

Как бы ни называли Самость, она стоит в основе бытия. Самость имеет очень мало общего с тем, что задумало Эго или социум, при этом имеет отношение ко всему, что задумала душа. Юнг попал в точку, когда написал книгу «Современный человек в поисках души», ведь большинство из нас так и не поняли, что гуру, которого мы ищем, находится гораздо ближе, чем мы можем себе представить. (Книга Юнга вышла в 1933 году, когда люди массами отказывались от личной ответственности в угоду истерическим разглагольствованиям своего фюрера, носителя их диссоциированной Тени.) Этот внутренний гуру не сделает нашу жизнь лёгкой, свободной от страданий и не завоюет признания сообщества, в котором мы живём, но он, если мы организуем их сотруднические отношения с Эго, наполнит нашу жизнь смыслом, целью и общим ощущением правильности нашего пути.

Мы все в долгу перед людьми, которые стали нашими великими учителями. Когда пришло время уходить на пенсию, я хотел, но не смог попрощаться со своим последним курсом. Переполняющие меня эмоции были вызваны не мыслью, что я буду скучать по преподаванию, – я не планировал оставлять это занятие, только академическую деятельность, по которой мне сложно тосковать. Скорее в тот момент передо мной промелькнул целый ряд великих учителей, которые учили и вдохновляли меня, и слезы, которые тронули мои глаза, стали слезами благодарности. Нам всем нужно почаще вспоминать слова великого физика Исаака Ньютона, который сказал, что если мы видим дальше других, то это потому, что мы стоим на плечах гигантов.

Парадокс заключается в том, что бо́льшую часть времени мы также учились у учителей совсем другого толка – у тех, кто выступал против нас, угнетал нас или мешал нам. Как гласит тибетская мудрость: «Благословляйте тех, кто проклинает и поносит вас, ибо они станут вашими великими учителями». Мы можем не благословлять их в моменте, но позже, взглянув на ситуацию трезвым взглядом, можем признать, что выросли благодаря их действиям не меньше, чем от слов поддержки, которые высказывали нам великодушные люди, встречавшиеся в детстве. Так же, как мы получили знания там, куда должны были пойти учиться, мы больше научились тому, что нужно знать, чем тому, за чем именно шли. Ни один учитель не превзойдёт бессознательное – этого самостоятельного педанта, который продолжает рассматривать планы сознания и сбивать с толку его гордыню. Ни один учитель не может быть более смиренным и щедрым, чем наша собственная история. И ни один учитель не может быть более просветляющим, чем бессознательное, которое толкает нас в тёмные уголки опыта, куда мы сознательно не осмеливались заходить или которых мы старательно избегали. И как часто мы благодарим этого неумолимого, порой безжалостного педагога?

В то же время задача взросления – достичь состояния мудреца, который является таковым не потому, что старше, опытнее, умнее или умеет лучше подбирать слова. Старым дураком можно стать так же легко, как и молодым, а мы все в своё время были молодыми дураками. Мудрец – это человек, который познал то, что является истиной для него, прошёл через огонь страданий и достиг некоторого мира с тем, что знает, во что верит, чем живёт. Мудрец – это человек, который познал что-то одно и знает это прекрасно, но при этом открыт для роста, исправления и изменений и с уважением относится к тайне, в какой бы форме она ни проявлялась.

Мудрецом может стать только тот человек, у которого были великие учителя, пусть они неоднократно и заставляли его накопленные знания рассыпаться в разные стороны, а его самого – заново собирать их воедино. Благодаря этому ученик учится отвергать корыстных и самонадеянных гуру, а также учится находить истинных мудрецов. Ничего не изменилось: их можно встретить в природе, в животных, в детях и в той глубокой работе над собой, которая позволяет познавать и оставаться открытым тайне.

Тот, кто претендует на мантию мудреца или гуру, попадает в ловушку иллюзий. Тот, кто не делает подобных заявлений, но чьё воображение способно воспламеняться, действительно является великим учителем.

12. Необходимость хаоса

То, что мы называем самооценкой, – дело относительное. Предполагается, что у нас должна быть высокая самооценка, и если это не так, мы чувствуем себя неполноценными. Большинство из нас смотрят на других и восхищаются не только их достижениями, но и предполагаемым статусом, которому сопутствует и высокая самооценка. Но я не знаю ни одного человека, у кого бы она была, в том числе не отношу к ним и себя.

Возможно, самооценке придаётся слишком большое значение. Человек, который имеет о себе высокое мнение, зачастую обладает нарциссическим расстройством личности, при котором все силы уходят на то, чтобы скрывать от других внутреннюю пустоту. Любой из нас, кто обладает хоть каплей сознания и честности, сможет перечислить свои промахи, недостатки и ситуации, в которых проявил трусость или оказался предателем, – и этот список будет огромным. Если этот список мал, его обладатель имеет неразвитое сознание или обманывает сам себя.

Таким образом, чтобы принять свои недостатки и ограничения, сознательные усилия человека не обязательно должны быть великими. Если человек занят своими целями и их достижением, интересуется чем-то достойным и его любопытство только растёт, то у него не остаётся времени размышлять над псевдопроблемой самооценки. Скука указывает на несостоятельность воображения. Чрезмерная озабоченность собой, стремление упиваться такой роскошью, как низкая самооценка, свидетельствует о бедности приоритетов. Неужели мы думаем, что богам есть дело до наших ничтожных поступков или их отсутствия? Не лучше ли нам идти на зов, даже если для этого придётся преодолевать густые заросли, встречающиеся на пути жизни?

Меланхоличный датчанин Кьеркегор, колебавшийся между смелым риском воображения и глубоким отчаянием, напоминает нам о правильном соотношении между слабым Эго и задачей бытия: «Быть победителем означает не то, что я торжествую, а то, что идея торжествует через меня, даже если это также означает, что я принесён в жертву».[78]

Легче иметь низкую самооценку, чем смириться с тем, что мы должны прожить жизнь так или иначе, вопреки, постоянно рискуя, переживая от её двусмысленности, да ещё и встретить в конце смерть. Куда проще жить серой, беспросветной жизнью, как это делает Пруфрок Т.С. Элиота или герой «Записок из подполья» Ф. Достоевского, – лучше так, чем жить, не зная, выиграем мы или проиграем, будем иметь хорошую или плохую самооценку, и всё равно, лишившись определённости и уверенности, принять за это ответственность. Кьеркегор отмечает:

Многие получают по жизни результат, поступая как школьники: они обманывают учителя, списывая ответы с последней страницы учебника по математике, и не решают задачу самостоятельно.[79]

«Списать» правильный ответ – значит пойти чужим, а не своим путём. Кьеркегор, вероятно, согласился бы с тем, что гораздо лучше получить эксцентричный ответ, каким бы он ни был, своими усилиями, чем пользоваться чужим, даже если он принимается другими как блестящий. Также Кьеркегор говорит: «Главное в любой экзистенциальной проблеме – это то, какое значение она имеет для меня».[80]

Жизнь – это хаос, сплошной беспорядок, полный страхов, отступлений от жизни и вмешательств в неё, и вклад в него вносит каждый из нас. А потом мы умираем. Но как мы видели в главе 5 о необходимых вымыслах, такой беспорядок почти всегда является родоначальником возможности. Смысл – это не что-то найденное или искомое; это нечто пережитое на пути, если удаётся полностью погрузиться в дело.

В автобиографии Юнг неоднократно рассказывал, как пугает его то, что он обнаружил в своём бессознательном. Несмотря на это, он пришёл к выводу, что таким образом смог погрузиться на более глубокий уровень собственной реальности. Хотя он не включил в «Воспоминания, сновидения, размышления» причины своих переживаний и сомнений, книга никогда не была автобиографией в привычном смысле этого слова. Она была и остаётся рассказом о духовном путешествии одного из величайших исследователей нашего времени.

Кьеркегор, чьи теологические и психологические прозрения продолжают вдохновлять современных мыслителей, написал в своём дневнике следующее:

Я только что вернулся с вечеринки, где был душой и жизнью. Остроты слетали с моих губ. Все смеялись и восхищались мной, – но я их оставил, и да, это тире должно быть таким же длинным, как радиус земной орбиты, – – и хотел застрелиться.[81]

Всем нам приходится учиться жить с чувством неудачи, несоответствия между нашими стремлениями и достижениями, между нашими надеждами и возможностями. Даже Юнг, который, на мой взгляд, до сих пор остаётся terra incognita, в глубине своей души чувствовал, что его жизнь не удалась. Он признался другу в письме:

Мне пришлось понять, что я не в состоянии заставить людей увидеть то, что мне нужно. Я практически одинок. Есть несколько человек, которые понимают немного здесь, немного там, но почти никто не видит целую картину <…> Я не справился со своей главной задачей: открыть людям глаза на то, что у человека есть душа, и что в этой области зарыто сокровище, и что наша религия и философия находятся в плачевном состоянии.[82]

Путешествие через бардак и грязь нашей жизни – это приглашение к совершенствованию души. Какую же медвежью услугу оказывает мнимая благородность, внушая, что пространство духа является бесплотным, неземным, эфирным и совершенным? Мир души закаляет свою силу именно в царстве грязи и крови, поражений и отчаяния. Беспорядок жизни принадлежит нам, и никому другому. А задаваться вопросами самооценки – пустая трата времени, манёвр, на который мы позволяем себе отвлекаться. Но впереди нас ждёт ещё больший беспорядок; в нём мы найдём учителей – некоторые из них заставят нас расти, а некоторые помогут пережить ситуации неудачи во всей их полноте, но всё равно приблизят нас к тайне. Из таких мрачных моментов часто рождается великий смысл, но это наши моменты, наш смысл, и мы имеем на них право, потому что дорого за них заплатили.

13. Конец амбиций

Граждане Афин, не стыдно ли вам думать только о том, чтобы заработать как можно больше денег и повысить свою репутацию и престиж, в то время как об истине, мудрости и совершенствовании своих душ вы не думаете и не заботитесь?

Сократ, из «Крития» Платона

Ко второй половине жизни нам следует попрощаться с амбициями и озабоченностью самооценкой. Амбиции необходимы в первой половине жизни. Как аффективно заряженный образ, то есть комплекс, они помогают активизировать и направить либидо на службу развитию. Без него молодёжь не сможет выйти из «спячки», бездны инстинктивной летаргии и присущей детскому состоянию зависимости.

Без амбиций мы никогда бы не покинули родительскую обитель и не узнали бы, на что способны. Разумеется, всё, что остаётся неосознанным, неразвитым в юности, включая потребности в заботе, проецируется на объект амбиций. Если объектом амбиций становятся отношения, социальный статус, богатство или власть – что угодно, – человек фантазирует, что их достижение подтвердит его идентичность и удовлетворит потребности. И иногда это действительно происходит, правда, на какое-то время. Одним из ключевых моментов того, что я назвал «переходом в середине жизни», является осознание того, что, достигнув своих целей, человек всё ещё жаждет невыразимого.

Опыт, связанный с достижением всё более высоких целей, необходим для укрепления Эго. Человек изучает различные области жизни, среди которых близкие, любовные отношения, построение карьеры, неудачи, победы, восторг и разочарование, – всё, чтобы обрести Эго, способное размышлять о себе. Тот, кто не достиг саморефлексирующего Эго, находится во власти комплексов и остаётся в детском состоянии, даже если добился во внешней жизни власти и могущества. Если вам встретится человек, который находится во второй половине жизни и при этом всё ещё одержим «успехом», значит, перед вами нерефлексирующее Эго. Рефлексирующее Эго размышляет о тщетности своего пути, о смертности, которая всегда определяет наше состояние, и о самообмане, порождающем голод. Поначалу саморефлексия может привести к замкнутости и регрессу энергии, которые мы можем принять за депрессию, но это именно те психологические состояния, которые ведут к мудрости.

Парадоксально, но величайшим достижением амбициозности будет достижение достаточной рефлексии Эго, которая позволит отказаться от амбиций. Этот парадокс аналогичен совету выучить правила и освоить техники, чтобы на практике всё делать иначе, о каком бы процессе ни шла речь. Сначала нужно досконально изучить основы, чтобы подняться на уровень идиосинкразического процесса, где и находится истинное творчество.

Тогда что, спрашивается, делать во второй половине жизни? Чему служить, если не амбициям? Кьеркегор рассуждал о профессорах и проповедниках своего времени и терпел в ответ их критику. Он заметил, что «одно дело – страдать, другое – стать профессором и заставлять страдать других».[83] Обращая внимание на удобства и роскошь священства, Кьеркегор сказал:

Прелюбодей, грабитель, вор, пойманный на месте преступления, не так далёк от христианства, как такой священник, когда он раздувается от собственного красноречия на кафедре, ибо грабитель и другие не думают, что то, что они делают, есть христианство.[84]

Глядя, как священнослужитель поднимается на кафедру и обращается к изумлённым прихожанам, Кьеркегор не мог смолчать:

Проповедовать христианство в такой обстановке – это не христианство; будь они хоть сколько-нибудь верующими, это не христианство; христианство можно проповедовать только тогда, когда оно распространяется на нашу жизнь.[85]

По словам Кьеркегора, сам Христос, их парадигма, был оплёван, распят, предан поношению и не был «обряжен» для поклонения. Служить парадигме гораздо проще, чем подражать ей в реальной жизни, поэтому человек всё дальше и дальше уходит от успеха, амбиций и других коллективных ценностей.

Смысл слов Кьеркегора, безусловно, выходит далеко за рамки той борьбы, которую он затеял с профессорами и священнослужителями. Человек призван жить соответственно своим ценностям, причём совершенно не связанным с успехом, одобрением или самовозвеличиванием. Воплотить своё призвание, осознать свою ценность, пожалуй, является главной задачей второй половины жизни человека. В первой половине мы, как правило, служим миру и развиваем Эго, но служить душе во второй половине – совсем другое дело. Обычные потребности, понятные в детстве, в целом остаются неудовлетворенными, и всё же человек осознает смысл страданий, чувствует сопричастность миру и воплощает свои ценности.

К этому пришли и другие мыслители помимо Кьеркегора. Неизвестный кохелет, то есть проповедник, благодаря которому у нас есть Книга Екклесиаста, признает, что всё есть «туман» (а не «суета», как гласит неправильный перевод слова hebel). Достижения тщетны, смерть неизбежна, а наши головы увенчаны коронами абсурда и суеты. И всё же он приходит к выводу, что человек должен следовать своему призванию, вкладывая в эту миссию энергию, но не потому, что в конечном итоге победит, а потому, что сам процесс уже является для него наградой. Альбер Камю также утверждал, что мир имеет смысл именно потому, что он абсурден. Любой смысл есть чужой, лежащий за пределами нашего личного опыта, а поскольку мир абсурден, человек сам создаёт его из ценностей, потому что делает выбор. Смерть заканчивает всё, отмечает Теннисон, но благородное дело могут продолжать те, кто борется с богами.[86]

Отказ от заблуждений, к которым приводит амбициозность, открывает свободное пространство, в котором можно созидать ради созидания, а ценность определяется ценностью созданного. Там смысл является следствием служения призванию, а не Эго.

Хотя отказ от инфантильных потребностей требует, чтобы Эго было развитым, такое Эго призвано отказаться от себя ради служения ужасной красоте этого мира. За амбициями лежит свобода игры, самопожертвования и участия в тайне. Об этом хорошо сказал Кьеркегор:

Сократ не мог доказать бессмертие души; он просто сказал: «Этот вопрос занимает меня настолько, что я буду строить свою жизнь так, как если бы бессмертие было фактом. Если его нет, то хорошо. И я не жалею о своём выборе, ибо это единственное, что меня волнует».[87]

14. Величие малости

Каждый раз, когда мне приходится лететь на самолёте, я думаю о том, как я мал; осознаю, что мы мчимся по воздуху в трубе, а ещё – как неустойчиво, как неестественно это ощущается, а ведь я успел налетать пару миллионов миль. Полет становится напоминанием о нашей малости: о том, что мы та самая хрупкая «мыслящая тростинка», как считал Паскаль, – нам всем иногда необходимо и полезно задумываться о подобных вещах, потому что они позволяют сохранять чувство перспективы. Именно оно побуждает нас, подобно сусликам, стоять у берега океана или у подножия гор, вглядываясь в даль.

Ощущение малости пришло ко мне, когда я услышал слова Джозефа Кэмпбелла о том, что если человек придерживается старой космологии, в которой Вселенная размещается на трёх уровнях, нижний из которых Ад, а верхний – Рай, а вознесение Христа произошло буквально и тело устремилось в небо со скоростью света, то есть 299 792 458 метров в секунду, оно всё ещё находилось бы в пределах нашей Солнечной системы и его можно было бы обнаружить с помощью современных телескопов. Или подумайте о пространстве, которое существует даже между молекулами вашего стола. Представляете, мяч для гольфа, парящий на площади размером с Манхэттен, будет эквивалентен одному электрону в пространстве атома. Такие метафоры заставляют человека чувствовать себя песчинкой, и это правильно.

С другой стороны, именно пошлость и убогость нашей жизни так раздражает. Как заметил Паскаль, если бы нос Клеопатры был на четверть дюйма длиннее, история развивалась бы по-другому.[88] Наша жизнь наполнена шумом телевизионных шоу, основанных на вуайеризме, примитивными развлечениями, банальностью и всякой ерундой. Почему человек должен быть озабочен модой, тем, что au courant, когда его настоящее путешествие смертельно опасно, таинственно и является частью какой-то более важной программы? Зачем тратить силы на фанатизм? Разве моя психика недостаточно информации уже вытеснила в бессознательное? Зачем посвящать себя мести, оправданию, правоте, когда вокруг нас множество великих тайн?

Когда я был ребёнком и не имел никакого представления ни о божественном, ни о молекулярной структуре вещества, то представлял, что окружающий мир (который, как я знал, является сферой) – это капля (молекула) в сновидении какого-то космического волшебника или мыслителя. Мне думалось, что этот мыслитель может по своей прихоти прийти к другой мысли, к другому сновидению, и всё, что я знал и чем был, исчезнет. Это была леденящая душу мысль, но в то же время неотразимая и завораживающая. Не мелочь. Юнг вспоминал, как лежал на скале, думая о скале и гадая, думает ли скала о нём, – процесс, который нельзя назвать пустыми грёзами праздной юности. Это попытки постичь фундаментальную тайну жизни.

Все мы грезили и, пробуждаясь, будто бы от толчка, ещё пару мгновений продолжали оставаться в этом фантастическом пространстве – в коротком коридоре между мирами, – и только лишь потом возвращались к привычной бодрствующей жизни. Мы всегда отдаём предпочтение идентичности сознательной жизни, но устойчива ли она? Может быть, привилегия сознательного самоощущения – это пример буддийского «обезьяньего мышления», которое представляет собой нервный, озабоченный собой и морочный ум? Хотя освобождение от фиксации на идее стабильной, познаваемой идентичности может вскружить голову, оно имеет значение.

Я не предлагаю, чтобы мы всю жизнь ломали голову над такими мыслями, но наши психологи, политики, теологи без них показались бы банальными. В то время как сознательный разум отвергает подобные воображаемые путешествия, бессознательное мышление не только принимает их, но и способно автономно переносить нас в экзотические места, которые действительно могут оказаться нашим домом, совершенно не похожим на те, что показывают в низкосортных телевизионных шоу.

Наверняка самая мрачная эпитафия гласила бы: «Здесь лежит ничтожный человек, который не совершил никакого воображаемого путешествия, который умер, так и не сдвинувшись с места и ни разу по-настоящему не поразмыслив».

15. Смириться с этим…

Самосознание рождается с уходом, как и любовь – когда ты размыкаешь объятия.

К. Дэй-Льюис. Уходя

Когда мы видим человека, который даже спустя годы продолжает держаться за полученную когда-то рану и обвинять человека, который её нанёс, с негодованием, знайте: это человек, который застрял в тупике и не смог взять на себя ответственность за свою жизнь. Конечно, предательство ранит, как ранит несправедливость, потеря, но остаётся вопрос: сколько энергии и сил было вложено в проживание этой боли, причём безвозвратно? С теми людьми, которые осуждают других, то же самое: они либо наивны, либо эмоционально чрезмерны, либо бессознательно одержимы системой Супер-Эго.

Признаюсь, я недолгое время занимал должность судьи. Благо после того, как один случай, казалось, вывел меня из себя, я понял, что если не готов быть Соломоном, то не готов быть и изгоем, и быстро ушёл с этой работы. Но позже я задался вопросом, чего люди ожидают от судьи, – чтобы все решения принимались в их пользу? Мы раздражаемся, если судья настроен против нашего мнения, нашего ребёнка, нашего дела. Нас коробит от мысли, что жизнь несправедлива, а негативные суждения настраивают на проигрыш при любом исходе. Разве может кто-то в такой ситуации оказаться довольным? Будь на нашем месте тот же судья, медиатор или пророк, они чувствовали бы то же самое.

Старая французская сентенция tout comprend, tout pardoner (всё понять – значит всё простить) предполагает, что если бы мы действительно знали, в какие глубинные переживания уходит корнями опыт каждого человека, и понимали «логику» его поступков, то смогли бы прощать гораздо быстрее и легче. Будь это правдой, у нас не было бы ни тюрем, ни судей, ни смертных приговоров, а каждый человек обрёл бы свободу. Но нас окружают одни и те же ситуации, которые повторяются стремительнее, чем мы о них забываем, мы сопротивляемся недостаточно прозорливым судьям, но при этом продолжаем проживать каждый свой день в несправедливости, подчинённые слепой судьбе, капризам богов, и даже не сопротивляемся. Разве можно что-то сделать с богами? Легче отыграться на судье.

В юности, да и позже, в первой половине жизни, я распалялся при малейшем намёке на несправедливость. Я митинговал и даже некоторое время посещал школу теологии, чтобы найти аргументы, с помощью которых мог бы оспаривать точку зрения приверженцев религии. На каждом курсе мне каким-то образом удавалось свести материал к проблеме теодице́и – разрыву, который просматривался между приписыванием всеведущему, всемогущему Богу справедливости и сострадания и очевидным присутствием в мире страданий и несправедливости. Я ездил со своими детьми в Дахау, Берген-Бельзен и Маутхаузен, чтобы они увидели, куда всегда прибывают поезда, если ими движет фанатизм. И по сей день я быстро прихожу в ярость, если слышу или наблюдаю, как сильный издевается над слабым. Но прежний огонь почти погас.

Я никогда не узнаю, почему мне позволили прожить привилегированную жизнь в привилегированной стране в привилегированный век и я не поехал в детстве на одном из тех ужасных поездов в Треблинку. Я понимаю, что во всём мире хватает людей, которых до сих пор пытают и томят в страхе и несправедливости; что гидра, которая зовётся этническими чистками, если и теряет голову в битве, то на её месте по-прежнему вырастают новые; что мелкие диктаторы всё ещё причиняют своим народам огромное горе. Раньше я находил утешение в лёгком атеизме, затем в беспокойном агностицизме, а сегодня возвращаюсь к самому старому клише из всех. Я действительно не имею ни малейшего представления о том, что управляет Вселенной, но знаю, что сострадание к другим – единственное, что делает это чёртово путешествие сто́ящим.

Как мы уже убедились, амбиции приводят к заблуждениям, а самооценка является отвлекающим манёвром. В любом случае всё заканчивается гниением и разложением. И всё же моя жизнь полна смысла, который я нахожу в интеллектуальных поисках, эстетическом наслаждении, отношениях, хорошей работе, – всё это наполняет меня, и я чувствую, что способен любить других, преодолевать несправедливость, слепую глупость и абсурдность окружающего безумия.

Это великая тайна, какой она и была всегда, и я смиряюсь перед ней как никогда раньше, наполняя ту крошечную часть мира, которую занимаю, причастностью и соответствующими делами. Мною уже не владеет уверенность юности или желание свергнуть кого-то, потому что вторая часть жизни несёт в себе другое послание. И так решил не я сам. Но жизнь с тайной, двусмысленностью, тревогой и амбивалентностью всё равно остаётся самой прекрасной из возможных.

16. Исцеление души

Название этой главы – буквальный перевод греческого слова «психотерапия». Хотя отношение к психотерапии изменилось в течение последних нескольких лет, поразительно, что общество до сих пор не понимает, что она собой представляет и для чего нужна. Отчасти это происходит из-за продолжающейся ложной аналогии психотерапии с медицинской практикой, духовных страданий – с биологическими заболеваниями, лечения – с исцелением.

Хотя во многом опасения большинства и осуждающее отношение к психотерапии основаны на фундаментальном страхе перед нерациональным миром и общем неприятии работы с собственным бессознательным, бо́льшая часть вины должна быть возложена на современных психотерапевтов и особенно психиатров. В поисках научного подтверждения успеха многие из них сузили определение патологии до поведенческих паттернов, нарушений мышления и биохимических процессов человека.

Безусловно, верно, что мы выражаем себя через поведение, которое можно корректировать; через мысли и воззрения, которые могут оспариваться мыслями и воззрениями других людей; а также через биохимические процессы, которые могут компенсироваться за счёт других биохимических процессов. При этом ни одну из этих модальностей – бихевиоризм, когнитивное реструктурирование и психофармакологию – не следует путать с психотерапией. Действительно, лучший подход к таким расстройствам, как шизофрения, биполярное и обсессивно-компульсивное расстройство и эндогенные депрессии, – это медикаментозное лечение. Но психотерапия стремится рассмотреть всю личность, совокупность поведения, мыслей, биохимических процессов и многого другого, то есть смысл данной конкретной личности, её страданий и путешествия, в котором она находится.

Психотерапия, особенно её аналитическая форма, должна вновь укорениться в жизни духа и настаивать на том, что принадлежит не к миру науки, а к доверительной беседе между человеком, испытывающим страдание, и пастырем, как это было принято раньше. Аналитики, стремящиеся повысить свой статус и выставить напоказ успешность, чтобы выгодно отличаться от коллег, принадлежащих другим школам психологии и психиатрии, на самом деле трусливо избегают иметь собственные убеждения. Пытаясь получить одобрение у других, они рискуют опошлить тот вклад, который аналитическая психология внесла и продолжает вносить в мир.

Большинство аналитически ориентированных психотерапевтов, которых я знаю, спокойно относятся к модификации поведенческих стратагем и когнитивной реструктуризации, без которой нельзя представить работу с комплексами. Они без колебаний направляют пациентов на медикаментозное лечение, если таковое необходимо, но при этом умеют различать, когда необходимо лечить, а когда исцелять. Первое подразумевает, что человек болен, а значит, к нему должны быть применены медицинские подходы, которые соответствуют работе с тем или иным диагнозом. Есть заболевания, которые нас убивают, а есть те, которые мы побеждаем. Исцеление же скорее связано с задачей обретения смысла. Когда Юнг предположил, что невроз – это страдание, которое ещё не нашло своего смысла, он явно не исключал страдание как таковое. Когда суть внутреннего конфликта оказывается для человека раскрытой, а его личный путь индивидуации проясняется, он всё ещё может испытывать страдания, которые не отменяют того факта, что смысл уже нащупан им и будет видеться всё чётче по мере углубления в процесс путешествия по граням души.

Исцеление, таким образом, не означает, что человек достигнет конечной точки, где найдёт идеальное пространство, в котором не останется вопросов и конфликтов. Скорее он будет переходить от одного душераздирающего конфликта к другому и будет при этом расти в процессе. Юнг ясно даёт это понять:

Широко распространено предубеждение, что психоанализ – это что-то вроде «лекарства», действию которого человек подвергается какое-то время, а затем выписывается выздоровевшим. Это… ошибка, существующая с первых дней появления психоанализа. Аналитическую работу можно описать как изменение психологической установки… [но] не существует таких изменений, которые были бы безоговорочно действительны и сохранялись в течение длительного периода времени.[89]

«Психологическая установка», о которой говорит Юнг, неизменно находится под влиянием доминирующего комплекса, интериоризированной мифологии, имеющей отношение к другому времени и месту, которая мешает человеку обнаружить и зафиксировать изменения в окружающем его мире, и прочувствовать глубинные намерения души. Но будут ли установки, характерные для одного этапа нашей жизни, адекватны последующим этапам и изменившимся реалиям? Хотя нервное Эго надеется сделать мир более предсказуемым и безопасным, всё находится в движении, а то, что работало вчера, сегодня становится препятствием. Однако именно так мы растём и взрослеем – благодаря поиску тайных источников наших страданий, которые только ширятся в рамках конфликта. Как отмечает Юнг, «страдание – это не болезнь; это противоположный счастью полюс».[90] Наша цель не счастье, которое быстротечно и неуловимо, а смысл, который расширяет нашу картину мира и несёт нас навстречу нашей судьбе.

Если вспомнить, как часто люди стремятся найти гуру, неудивительно, что эта потребность переносится на психотерапевта. Но Юнг утверждает, что нужен иной взгляд на терапевтический диалог:

Анализ – это не метод… по вложению в пациента того, чего у него раньше не было. Лучше отказаться от попыток дать пациенту направление и просто попытаться высветить всё то, что выявляется с помощью анализа, – чтобы он мог увидеть это ясно сам <…> Всему, что пациент не приобрёл самостоятельно, не будет веры в долгосрочной перспективе, а то, что он перенимает от авторитетов, лишь поддерживает его инфантильность. Пациента скорее нужно поставить в такое положение, в котором он должен будет сам управлять своей жизнью.[91]

Цель психотерапии в том, чтобы пациент смог вернуть себе контроль над жизнью, обрести определённую автономию перед лицом властного окружения, роковых семейных и базовых комплексов и методично создавать свою жизнь. Значит ли, что все должны проходить психотерапию, причём делать это регулярно и на протяжении всей своей жизни? Конечно нет. Любая категоричная установка окажется неверной, вне зависимости от того, какому человеку она будет высказана и в какой момент времени. Но подумайте, как ещё можно познать самого себя, если, как мы уже знаем, бессознательное управляет большей частью нашей жизни? Эго желает слышать только то, что хочет, а мы, люди, не соревнуемся в том, кто быстрее одержит над ним победу. Поэтому, конечно же, человек должен сам определить меру и время, которое он хочет находиться в психотерапии и хочет ли вообще.

Можете ли вы найти более эффективную форму психотерапии, чем доверительный, регулярный, искренний и глубокий разговор, который может возникнуть с аналитически ориентированным психотерапевтом? Я считаю, что терапевтические отношения, которые периодически обновляются в ходе личного путешествия, – это глубокая возможность для инсайта и роста. Если же у вас есть способ добиться этого, который работает лучше, – воспользуйтесь им. Нет – стоит признать, что открытие психоанализа столетие назад было и остаётся глубоким, полезным и бережным подходом к желанию души встретиться с открытым и понимающим сознанием. В результате можно обрести исцеление даже посреди бесконечных страданий жизни, а также открыть в себе новые глубины, помочь духу постоянно обновляться и определить наконец цель своего путешествия.

Какими бы полезными ни были методики изменения поведения, когнитивной перестройки или применение фармакологии – а они действительно бывают необходимы в некоторых случаях и могут облегчить состояние, – однако если вы выбираете только их, это означает, что ваши нервы сдали.

17. Фундаменталистская мораль

Как вы уже, наверное, догадались, я не очень люблю фундаменталистов любого толка. Они часто подтасовывают факты, отдавая предпочтение противоречивым, опускают нюансы и предпочитают упрощённые и утешительные ответы, делая вид, будто баланс между противоположными мнениями невозможен, а значит, нужно выбирать только крайности. Но куда более неприятно, что внутри меня тоже живёт такой человек – эдакий приверженец фундаментализма, который периодически приставляет к моей голове пистолет и ждёт, когда я приму какую-нибудь сторону. Но стоит только признать, что такой человек живёт в каждом из нас и всё его существо базируется на желании запугать, мы сможем наконец понять, что на самом деле представляет собой фундаментальная мораль.

Фундаменталисты считают, что мораль – это чёткий выбор между добром и злом, и, конечно же, именно они знают, что к чему относится. Хотя такие рассуждения якобы помогают человеку чувствовать себя уверенно, с полным пониманием, что он хороший, придерживается стороны добра и уж точно отличит его от зла, за ними всё равно скрыто совсем не то мировоззрение, которое ожидается от тех, кто считает себя истинным верующим.

Если мы определяем мораль как то, что в конечном итоге является глубочайшей истиной, можно сказать, что фундаментальная реальность, с которой мы все имеем дело, – это не что иное, как компенсация, как назвал её Юнг. Что бы ни было истинным для сознания, оно компенсируется своей противоположностью в бессознательном. Например, чем благочестивее я внешне, тем больше насилия таится в моей психике, ведь я являюсь частью природы, а она всегда стремится к динамическому напряжению противоположностей. Сознание, как мы видели, склонно отдавать предпочтение одной ценности и исключать её противоположность, но эта противоположность не исчезает. Вместо этого она проецируется на других или уходит в бессознательное, чтобы всплыть в другое время и в другом месте.

Чем сильнее человек отождествляет себя с какой-либо ценностью, тем более односторонним становится его отношение к реальности. Поскольку односторонняя ориентация исключает диапазон возможностей, отвергаемые ценности патологизируются. Их следы в жизни человека можно отыскать в соматических проявлениях, в ярких образах сновидений или в проекциях.

В старом фильме «Голубой ангел» сухой, ограниченный знанием только своего предмета профессор заходит в кабаре и попадает под чары знойной певицы, которую, конечно же, играет Марлен Дитрих. Отождествляя себя с логосом, отчуждённый от своей примитивной А́нимы, он увлекается столько ярким проявлением женского начала, но так как его связи с внутренней жизнью слишком слабы и неявны, вскоре полностью подавляется певицей. Строгая, чёрствая личность превращается в свою полную противоположность – жалкого раба.

Юнг направил свое внимание на законы термодинамики, которые сформулировал Ньютон, особенно на тот, согласно которому каждое действие порождает равное по силе противодействие. А также позаимствовал у Гераклита слово энантиодроми́я, чтобы обозначить силу, порождающую свою противоположность.

Если компенсация в конечном итоге является глубочайшей истиной, то несправедливость сознания обеспечивается компенсаторными силами бессознательной психики. Одна женщина, чей бывший муж издевался над ней, пожаловалась, что он всегда выходит сухим из воды, избегая ответственности. Я указал на то, что она больше не находится рядом с ним, а значит, больше не должна взывать к его совести. Теперь ему приходится жить с внутренними муками, потому что от болезненной внутренней жизни так просто не избавишься. «Но ему, похоже, всё равно», – сказала она. «Неважно, – ответил я, – его психика знает, насколько она бедна и чёрства, и страдает каждый день. Боль настолько велика, что он вынужден пытаться вытеснить её из своей жизни, проецируя её на вас. Гораздо лучше терпеть несправедливость от другого, чем жить с ней изо дня в день, не зная, куда деваться».

Также мы можем увидеть принцип компенсации в сказках, где доминирующая установка сознания регулярно своей однобокостью ставит целое королевство под угрозу. Урожай не созревает, королева бесплодна, король умирает – дисбаланс проявляется по-разному, но обязательно проявляется. Естественно, сознание будет отмахиваться от проблемы, отвергать противоположные ценности и опасаться вторжения каких-нибудь сил, будь то крестьяне, гномы, отставные солдаты и прочие, – то есть тех, кто несёт на себе роль благодетелей, которые могут избавить от несчастья.

Например, в сказке братьев Гримм «Король Дроздобород» высокомерие воплощено в молодой женщине, которая осуждает всех вокруг, отвергает каждого ухажёра и впоследствии достаётся мнимому нищему, заставляющему её подчиняться, как будто она рабыня. Подобное «унижение» знакомо каждому из нас: оно встречается в чувстве депрессии, в отвержении любимым человеком и неудачах наших лучших намерений. Это часть фундаментальной морали души, согласно которой высокое должно быть низведено, низкое возвышено, и всё вокруг – пребывать не в застое, а в динамическом напряжении.

Мачеха Белоснежки имеет нарциссические нарушения и постоянно обращается к зеркалу, чтобы убедиться, что она самая прекрасная на свете. Нарциссизм часто является следствием недостаточного отзеркаливания в раннем детстве: близкие люди мало уделяют внимания ребёнку, теплоты, в результате чего во взрослом возрасте в самоощущении человека образуется зияющая дыра. Эта пустота компенсируется острым желанием получить подтверждение от других. Дело не в том, что человек влюблён в себя, а скорее в том, что когда он смотрит в зеркало, никто не смотрит в ответ, отсюда потребность раз за разом повторять ситуацию и манипулировать другими людьми, – и всё это направлено на заполнение этой зияющей дыры. Поскольку она постоянно пуста, потребность контролировать других и повелевать ими тоже остаётся постоянной.

С другой стороны, Белоснежка олицетворяет энергию, которая устанавливает контакт с гномами – тоже источником энергии: мощным, недифференцированным, – а также с зарождающейся установкой А́нимуса, которая предстаёт в виде принца, целующего Белоснежку, чтобы её разбудить. Это в итоге позволяет ей преодолеть дефектное наследие. Подобный паттерн также можно обнаружить у человека, которого недостаточно отзеркаливали в детстве. При этом однажды он перестаёт зависеть от других в вопросах самооценки и вместо этого начинает доверять дремлющим внутри силам, данным природой, которые способствуют выживанию и, возможно, духовному совершенствованию в мире.

Дыра, которую оставило отсутствие родительского отзеркаливания или его неадекватность, может быть исцелена только благодаря «прыжку веры» внутрь себя – туда, где дремлют необходимые ресурсы. Эта вера, или доверие к целительным силам бессознательного, может привести к исцелению через процесс саморефлексии. Пустота нарциссической психики навязчиво стремится быть компенсированной через принуждение к позитивному отзеркаливанию со стороны семьи, друзей и психотерапевтов. Однако исцеляющая компенсация недостающего Другого может быть найдена только путём соединения с внутренними силами, с которыми мы все родились.

Фундаментальная мораль космоса и индивидуальной человеческой психики не может дать фундаменталистам ни утешения, ни предсказуемости. Фундаментальная мораль космоса зависит от динамического напряжения всех ценностей. Так, например, гомофобия – это отрицание хрупкости собственной сексуальной идентичности. Односторонний евангелизм – чрезмерная приверженность личным комплексам из страха, чтобы они не были низвергнуты истиной, воплощённой в противоположных ценностях. Фундаментальная мораль психики предполагает, что в тот момент, когда человек убеждён в истинности чего-то, в нём самом уже действует противоположное. Сдерживание этой тревожной мысли путём защитной рационализации позиции лишь усиливает скрытую работу Тени.

Психика постоянно преподносит возможности для проявления компенсаторных энергий. Как любил говорить Фрейд, днём люди отрицают его теории, а ночью видят их во сне. Возможно, это смущает фундаменталиста, живущего в каждом из нас, но такая естественная мораль является действительно фундаментальной. Поэтому мудрым шагом будет всегда искать противоположное в себе, в других, в нашей культуре.

18. Что скрывается под реальностью?

Является ли окружающий мир чередой наших иллюзий, или как говорят индийцы, майей, в которой мы участвуем с большим или меньшим осознанием их вре́менной природы? Справедлив ли древний парадокс о том, что мы живём во сне или снимся кому-то другому? Является ли этот мир «игрой Бога», как гласит индийская философия? Когда мы чувствуем себя настоящими, если вообще чувствуем? Или почти настоящими? Когда нам бывает больно? А когда мы ведём себя рефлекторно, инстинктивно или наиболее отстранены от потока повседневной жизни и рефлексируем? Соприкасаемся с таинственным, даже если оно носит идиосинкразический характер?

Парадоксально, но сегодня Гамлет может показаться нам более реальным, чем человек, обессмертивший его дилемму. Как утверждал Аристотель в «Поэтике», произведения воображения зачастую более реальны, чем исторические события, поскольку они причастны к универсальному, то есть драматизируют архетипическое так, как не могут исторические частности.

Хотя полезно часто размышлять об иллюзиях прогресса по тем же причинам, по которым мы размышляем о смертности – чтобы видеть вещи в перспективе и сдерживать желание Эго повлиять на результаты, – всё же нам стоит задуматься о том, когда мы наиболее реальны. Мы склонны думать о Самости как о некой цели, которая со временем может быть в большей или меньшей степени реализована: при правильных усилиях, правильном поведении и так далее. В том, что Самость – это автономная причина изменений, трансформации, чьей те́лос, то есть целью, является её собственная полная реализация, я не сомневаюсь. Однако эти изменения и телеологии могут не иметь практически ничего общего с самоутверждающими желаниями Эго.

Спросите себя: «Когда я чувствую себя наиболее реальным?» Что придёт на ум? У каждого из нас в жизни бывали моменты, когда мы чувствовали себя цельными, находящимися полностью в моменте, испытывали чувство благополучия, интуитивно ощущали высший порядок реальности. Увы, такие моменты быстротечны и их нельзя вызвать усилием воли, разума или правильным поведением. Так человек, стремящийся к смирению, всё чаще убеждается, что гордость и приверженность одной крайности отодвигают от его цели всё дальше и дальше.

Глубинные психологи рассматривают симптомы как жизненно важный ключ к намерениям Самости, внутреннего регулирующего центра человека. Само их присутствие свидетельствует об активной, динамичной, автономной природе Самости, которая изо дня в день комментирует, как проходит наша жизнь. «Чтение» таких сигналов, проявляющихся прежде всего в сновидениях, – сложная задача анализа, но с её решением мы многое можем узнать. Такое чтение многое говорит нам о месте и этиологии травмы, о контрценности, которую следует уважать, и о роли сознания в поддержке задачи исцеления.

Многие специалисты из психотерапевтического сообщества считают, что одобрительное отношение к симптомам является абсурдным или контрпродуктивным, но для психодинамически ориентированных людей симптомы – это важнейшие дорожные знаки нашего путешествия. Как бог переходов Гермес путешествует из мира в мир, разнося послания, соединяя неизвестное и известное и делая возможным их примирение, так строится и наше путешествие. Если бы человек смог увязать свой сознательный выбор и отношение к жизни с уроками своего страдания, разве не испытал бы он тогда чувство реального?

Юнг выделил третью возможность переживания реального – идею призвания. Как индивидуумы, мы не приспособлены сохранять баланс и здраво относиться к коллективным ценностям. Не предназначены быть рассудительными, удобными или похожими друг на друга. Мы созданы быть разными. Истинный психотерапевтический процесс направлен не на то, чтобы позволить нам как можно лучше приспосабливаться к жизни, наоборот, – он делает нас более эксцентричными, уникальными личностями, которые служат более масштабному проекту, чем Эго или социальные нормы.

Юнг повторяет:

Что же, в конце концов, побуждает человека идти своим путём и подниматься из бессознательного единения с массой, как из пелены тумана? Не необходимость, ибо необходимость приходит ко многим, и все они предпочитают прятаться в условностях. Не моральное решение, ибо в девяти случаях из десяти мы принимаем решение в пользу условностей. Что же неумолимо склоняет чашу весов в пользу необычного?

Это то, что принято называть призванием: иррациональный фактор, который заставляет человека освободиться от стадного инстинкта и отказаться от дорог, по которым привыкли топтаться люди. Истинная личность всегда имеет призвание и уповает на него как на Бога, несмотря на то что оно, как сказал бы обычный человек, является лишь личным чувством. Но призвание действует как закон Божий, от которого никуда не деться. Тот факт, что многие люди, идущие своим собственным путём, в конце концов погибают, ничего не значит для того, у кого есть призвание. Он должен подчиняться своему собственному закону, словно демону, нашёптывающему ему о новых и прекрасных путях. Тот, у кого есть призвание, слышит голос изнутри: он призван.[92]

Насколько революционным стало бы для нашего детства юнговское определение призвания как raison d’être! Это поставило бы перед нами всеми задачу, наделило бы личной ответственностью за её решение и наполнило бы нас достоинством и осознанием миссии жизни. Мы не гнались бы тогда за иллюзорным успехом, который Уильям Джеймс назвал «богиней-стервой».[93] Мы искали бы и нашли свой путь, даже если бы он пролегал сквозь разрушения и страдания. Иисус так и сделал, как следует из одного довольно известного примера. Юнг говорил:

Должны ли мы понимать выражение «подражать Христу» в том смысле, что должны пытаться повторить Его жизнь и, если можно так выразиться, подражать Его стигматам? Или в этом есть более глубокий смысл: мы должны прожить свою собственную жизнь так же истинно, как Он прожил Свою, в её индивидуальной неповторимости? Нелегко прожить жизнь по образцу Христову, но невыразимо труднее прожить свою собственную жизнь так же искренне, как прожил её Христос.[94]

Форма и характер нашего призвания могут меняться на разных этапах развития. У нас не одна жизнь, а много, и в течение того времени, которое нам выпала честь прожить, перед нами оказывается много задач, много призваний. Личность, или индивидуальность, как её определяет Юнг, проявляется не в приспособлении к внешним ожиданиям, а в служении своему призванию в контексте окружающей среды. Это может привести человека к ощущению, что его «неправильно оценивают, высмеивают, мучают и распинают».[95] Неудивительно, что призванию так редко служат. И всё же что-то в нас всегда лучше знает, что делать. Что-то внутри нас самих, как бы мы ни бежали от призвания, зовёт пуститься в захватывающее путешествие. И даже если мы станем прятаться всю жизнь, в глубине души мы всё равно по-прежнему будем знать, что послужило этому. Оно знает нас, и неважно, хотим мы этого или нет.

От этого знания никуда не деться, хотя бо́льшая часть современной западной культуры представляет собой бегство от законов Вселенной и жизни, которые давно нам знакомы.

Высший закон, воплощённый в призвании, – это целеустремлённость космоса, тайну которого невозможно постичь и который имеет мало общего с желаниями Эго. Юнг говорит, что человек должен служить этому высшему закону личности. Демон – это бог Гермес, пересекающий границы между мирами, чтобы донести до обыденного сознания намерения другого мира.

Конечно, призыв должен сопровождаться долгим процессом размышления, которое должно привести к осознанию. Мы слышим множество голосов: это говорят комплексы, культура и самые настоящие безумцы. Как узнать, какие из них исходят от Гермеса? Никогда не следует принимать важные решения на основании одного сновидения, одного события или одного голоса. Если это Гермес, он будет обращаться к нам снова и снова, в снах, в аффектах, в теле и в интуиции, которая однажды даст возможность увидеть целую картину. Умение критически подойти к оценке голосов крайне важно для процесса их сортировки, и множество будет отсеяно, включая вклад Эго в этические соображения. В конце концов настоящая жизнь будет иметь мало общего с планами культуры или Эго, а сформируется под влиянием богов и их задумок.

Мы станем почти настоящими, когда будем действовать в соответствии со своим призванием. Мы не избавимся от страданий, но ощутим глубокое чувство правильности нашей жизни, даже если она будет наполнена страданиями, вызванными изоляцией и отвержением. Это глубоко прочувствованное внутреннее ощущение того, что для нас правильно, Мари-Луиза фон Франц называет «инстинктом истины».[96] Оно представляет собой понимание того, что именно мы должны делать с этим драгоценным и хрупким даром жизни, а также с трансцендентной реальностью, которой должны быть созвучны. Эта жертва Эго станет нашим величайшим даром миру. Юнг пишет:

Индивидуация отрезает человека от личного соответствия и, следовательно, от коллективности. В этом состоит вина человека перед миром, которую он оставляет себе и которую должен попытаться искупить. Человек должен предложить выкуп вместо себя, то есть ценности, которые являются эквивалентной заменой отсутствия его личности в коллективной сфере.[97]

Жертвование принадлежностью к коллективу, которую требует индивидуация, искупается возвращением более зрелой личности: в мир, в наши отношения и диалог с тайной.

19. В чём заключается наш истинный долг?

В чём состоит наш истинный, высший долг перед другими, перед ценностями нашего сообщества, семьёй и, наконец, перед самим собой? А возможно ли, что существует долг перед Богом, перед каким-то высшим призванием? Это важнейший вопрос, поисками ответа на который мы должны заниматься во второй половине жизни. Чему я призван отдавать себя?

Если не задавать этот вопрос осознанно, то нами будет владеть нечто: некая неосознанная ценность, некий комплекс, подростковый бунт, который никак не стихнет. Если же наше намерение осознанно, придётся задавать этот вопрос периодически, на разных этапах жизни. Ответ, приемлемый на одном этапе, на другом может угнетать и подавлять нас. А то, на чём мы сосредоточивали свои устремления в одних обстоятельствах, в других уже будет неактуальным.

Как мы успели заметить в сказках, «мораль», которой там всё подчинено, не является моралью в привычном понимании этого слова: это не борьба, в которой добро побеждает зло. Скорее мораль народных сказок связана с самой природой, с психодинамическим равновесием противоположностей, которое, поскольку противоположности обладают ценностью, работает на целостность, а также на выживание. В сказках братьев Гримм «Гусятница» и «Настоящая невеста» можно найти метафору настоящей и ложной невесты, а именно духовной ценности, лежащей в основе замужества. Поскольку сказки стремятся к психодинамическому равновесию всех ценностей, в конечном итоге не существует тех, которые истинны или ложны, есть лишь их противопоставление. Однако в любой ситуации образуется застой, который становится невротическим из-за того, что предпочтение было отдано только одной ценности или энергии.

Когда мы смотрим на ситуацию интроспективно и спрашиваем, какое значение является истинным, то имеем в виду наибольшую полезность для данного этапа или ситуации. Ценность, истинная в одном контексте, может оказаться ложной в другом. Как отмечалось в главе об амбициях, то, что полезно в юности, во второй половине жизни становится иллюзорным бременем. Амбиции в юности – это необходимая проверка наших возможностей, а те, что остаются с нами в пожилом возрасте, проистекают из неразрешённых потребностей в идентичности. Склонность Гермеса красть то, что ему нужно, может быть предосудительной в одном контексте и спасительной в другом.

Таким образом, обязанностей у нас много, но контекст, в котором они реализуются, различается. Можно согласиться с тем, что иногда наш долг – это долг перед другими, например перед детьми, а иногда – перед самим собой: когда мы боремся за сохранение целостности нашей индивидуации. Однако было время, и не так давно, когда долгом человека был долг сам по себе.

В Викторианскую эпоху, породившую базовые комплексы, управлявшие нашими бабушками и дедушками, родителями, нами, возникла острая необходимость найти, что же является нашим долгом. Эта потребность подпитывалась культурным беспокойством, вызванным распадом великих западных мифов и их священных институтов. Чувствуя, что из-под давно знакомых социальных ценностей выдернули метафизический ковёр, люди, жившие в Викторианскую эпоху, стремились возвысить идею долга, моральные поступки и ценности в ранг новой религии.

То, как воспринимали долг люди, жившие в XIX веке, хорошо проиллюстрировано в романе Джона Фаулза «Любовница французского лейтенанта». В его центре герой – Чарльз Смитсон, который является человеком своего времени, жаждущим найти смысл жизни. По профессии он геолог и ищет разгадку древнейших тайн Земли, чувствуя, что должен отдаваться делу со всей серьёзностью. В жизни Чарльза всё устроено: он собирается жениться на Эрнестине («серьёзная» или «искренняя»), – но однажды знакомится с Сарой Вудрафф, которая стала изгоем в своём городке, потому что, по слухам, имела роман с французским лейтенантом, который бросил её, не выполнив обещание жениться. Когда Чарльз впервые видит Сару, она стоит, погруженная в тоску, и смотрит на холодное море. Он оказывается сразу ею поражён. Эрнестина – красивая девушка, но глубина личности Сары влечёт его сильнее. Эталоном нравственности в романе является миссис Поултни, которую занимают только две навязчивые идеи – грязь и бессмертие, из которых проистекают стремление к поддержанию нравственного порядка и набожности. Таким образом, эти женщины представляют собой не только три роли, доступные женщинам того времени, но и три проявления А́нимы для Чарльза.

Давайте вспомним, что слово leg, то есть «нога», считалось непристойным и заменялось на эвфемизм limb, то есть «конечность», поэтому даже стулья должны были драпироваться так, чтобы их limbs «прятались под юбками». Вспомним и то, что леди Гоф, социальный арбитр своего класса, рекомендовала размещать на полке книгу, написанную мужчиной, рядом с книгой, написанной женщиной, только в том случае, если авторы были мужем и женой. Становится понятно, насколько мораль довлела над викторианским обществом. Вот ещё несколько примеров: одна достойная леди одевала свою золотую рыбку, другая вписала в завещание пункт, призывающий часть её денег пустить на одежду для парижских снеговиков, а к быкам необходимо было обращаться не иначе как «господин корова», и так далее. Джон Рёскин, считавший, что женщины выглядят так же, как мраморные статуи в Британском музее, был настолько потрясён видом лобковых волос своей жены, что в ужасе отстранился и не прикасался к ней до конца их брака. (Всё это не выдумки. Мы живём в «падшем, вырождающемся» обществе и даже не представляем, насколько сильно пали меньше чем за два века.)

Под викторианской одержимостью грязью, сексом и оторванными от жизни идеями скрывалась тревога, связанная с ощущением уходящей из-под ног земли. Тысячелетия паранойи также служат показателем того, насколько свободно распространяющаяся тревога привязывается к нуминозным идеям (даже к такой абстрактной, как проблема 2000 года) и проецирует апокалиптические фантазии. Как пишет Фаулз:

Они чувствовали, что существующие представления о мире абсурдны и немыслимы; что люди завесили окна, через которые видна реальность, условностями, религией, позволили образоваться мути, потому что не хотели никуда двигаться; короче говоря, они понимали, что нужно многое открыть и что эти открытия имеют огромное значение для будущих поколений.[98]

Чарльз обручён с Эрнестиной, но одержим Сарой. Напомним, что помолвка в Викторианскую эпоху имела вес договора, расторжение которого влекло за собой огромные юридические и социальные последствия. Как ни печально, самая естественная из сторон жизни – сексуальная – превратилась в комплекс. Эрнестина, несомненно, по совету матери…

…придумала нечто вроде личной заповеди и негромко повторяла всякий раз, как в её сознание пытались проникнуть мысли о физических потребностях её женского тела: «Нельзя!» Но как ни отгоняй от себя естественные желания, они всё равно подают голос из темноты. Не сегодня, так завтра. Эрнестина хотела мужа, хотела, чтобы им стал Чарльз, хотела детей, но плата, которую, как она смутно догадывалась, ей придётся за них заплатить, казалась чрезмерной <…> Иногда она задавалась вопросом, почему Бог допустил, чтобы настолько опасное, звериное воплощение Долга портило столь невинные желания.[99]

Родилась ли Эрнестина с подобными идеями? Неужели она с рождения была отчуждена от целительных соков собственного тела и от Бога, который их создал? Её долг неотвратимо стоял на пути, как распятие, – закомплексованная, подавленная природа, беспрекословное требование Супер-Эго, глубокая тоска и бремя нерешительности. (Чтобы не осуждать наших предков, не посмеиваться над их благоразумием, давайте признаем, что мучившее Викторианскую эпоху расщепление преследует и нас, живущих в век свободных нравов, иначе не было бы порнографии, проституции, фригидности, нефизиологической импотенции, раздвоения на девственницу и шлюху, которое есть в каждой женщине, не было бы подавления сексуального желания и тому подобного. Бедная Эрнестина; бедные викторианцы; бедные мы.)

Долг Чарльза выражается в его серьёзности, приверженности новым наукам, своей суженой и стремлении быть порядочным человеком. И всё же зов крови, который всколыхнула в нем Сара, заслонял всё. Что касается Сары, то она отдала свое сердце человеку, который её бросил. Но вместо того чтобы видеть в ней несчастную девушку, мы узнаем, что она принесла в жертву себя и свою репутацию сознательно.

Я сделала это, чтобы никогда больше не быть прежней. Чтобы люди тыкали в меня пальцем и говорили: вот идёт шлюха французского лейтенанта <…> Это было своего рода самоубийство. Акт отчаяния <…> Мой стыд сохранил мне жизнь <…> Иногда я жалею их. Мне кажется, у меня есть свобода, которую они никогда не смогут ни понять, ни позволить себе.[100]

Сара пробудила в себе извращённую свободу умирания, чтобы получить жизнь, которая ей не принадлежит, даже не попытавшись найти место, где она могла бы обрести ту жизнь, которую хочет.

Итак, у нас есть трое: являющаяся продуктом коллективной культуры Эрнестина, Сара, охваченная экзистенциальным бунтом, а также Чарльз, вполне современный викторианский человек, оказавшийся между ними. Однако это не единственное заточение, в котором он пребывает: в сфере интеллектуального/духовного поиска чудес, которые открывает наука, он также находится в подавленном состоянии – его геологические исследования, в отличие от доказательств глубинной психологии, биологии и социальной философии, демонстрируют ему, что мы всё менее и менее свободны, всё более и более предопределены. Чарльзу известна лишь малая часть того, что мы знаем сейчас: он не знаком с генетическим программированием, ничего не знает о социальном дарвинизме, показывающем, в какой степени мы являемся продуктом культуры и класса, а ещё о великой революции Фрейда, продемонстрировавшего влияние бессознательных сил на поведение и саму историю. В поисках свободы Чарльз наталкивается на всё новые и новые ограничения. Неудивительно, что Достоевский в «Записках из подполья» (1863) опасался, что человечество сводится к анонимности и предсказуемости клавиши фортепиано, на которую давят неизвестные, равнодушные силы. Как пишет Фаулз, Чарльз обнаруживает, как «в этой безмолвной дорсетской ночи разум и наука вдруг растворились; жизнь показалась тёмной машиной, которой управляет зловещий гороскоп, приговор, вынесенный при рождении и не подлежащий обжалованию, нулём во всём <…> Он никогда ещё не чувствовал себя таким свободным».[101]

Хотя мы наблюдаем за историей через плечо Чарльза, реальной главной героиней является Сара. Чарльз, отказавшись жениться на Эрнестине, попадает в опалу, а Сара исчезает. Он преследует её долгие годы и наконец выслеживает. Счастливый конец, правда? Фаулз, будучи приверженцем постмодернистских идей, даёт читателю три возможных финала.

Викторианская концовка наиболее вероятна в такой ситуации. Чарльз видит тщетность своей обречённой любви, женится на Эрнестине, наследует бизнес, рождает семерых детей, которые становятся следующим поколением хранителей викторианских норм. Современная концовка показывает, что Чарльз настигает Сару на краю земли, после чего они занимаются быстрым, тайным, страстным сексом, а затем «радиоактивность вины медленно распространяется по его нервам и венам».[102] После этого Сара уходит, а Чарльз, опустошённый викторианец, остаётся в печали и растерянности. Он понимает свою дилемму так: «Либо ты остаёшься в тюрьме, которая носит имя долга, чести, самоуважения, и чувствуешь себя в полной безопасности. Либо выбираешь свободу, и там тебя распинают».[103]

Многим из нас не понаслышке знаком первый или второй из этих сценариев. А некоторым – оба.

В контексте эпохи, в которой живёт Чарльз, у него не было выбора. Он знал, что утверждать, будто бы Эрнестина – его любовь, всё равно что говорить неправду. И всё же респектабельность влекла за собой приемлемость, которую таким образом обретала его личность. Хотя он чувствовал, что «погоня за деньгами не может быть целью в жизни» и открывает перед ним «обширную равнину скуки. В отличие от ведомого высокой целью пилигрима, он видел там, внизу, только долг и унижение. Уж точно не счастье или прогресс».[104]

В третьей концовке, которую предлагает Фаулз, Сара становится прообразом современной женщины, которая стремится исследовать и делать явью свои собственные желания. Она присоединяется к окружению поэта Данте Габриэля Россетти, что для того времени было весьма радикальным шагом. В финале романа, когда Чарльз наконец разыскивает Сару, она отвергает его искреннее предложение выйти замуж. Когда он спрашивает, не влюблена ли она в другого, она отвечает:

Есть всего один соперник – я сама <…> Я не хочу выходить замуж, и причиной этому моё прошлое, которое приучило меня к одиночеству <…> Я желаю не делить свою жизнь, а быть такой, какая я есть. Не такой, какой ждёт видеть меня муж, даже если он добр и снисходителен <…> Ни разу, поверьте, не думалось мне, что счастье может стать частью моей жизни. И тем не менее я нахожу себя счастливой <…> У меня разнообразная и интересная работа <…> Я ежедневно общаюсь с одарёнными, гениальными людьми.[105]

Идея индивидуации была недоступна гражданам того поколения. Эрнестина целиком и полностью находится в плену «кататонии условностей».[106] Чарльз распят между долгом с одной стороны и страстью – с другой. Сара пошла на предельный риск, следуя зову своей души, но ценой социального самоубийства. Она стремится к интеграции со своим А́нимусом, что немыслимо для Эрнестины и непостижимо для благонамеренного Чарльза, но, безусловно, является психически здоровым для женщины нашего времени.

В чём же тогда заключается наш долг? Мы должны что-то делать для других людей? Для наших комплексов? Он имеет отношение к индивидуации? Что на самом деле означает индивидуация? Не является ли она просто оправданием для преходящего и/или переходного безумия, для потакания себе и своим слабостям? Разве большинство из нас не живёт социальной жизнью Эрнестины, не страдает от дурных снов Чарльза и не тоскует по свободе Сары, за которую нужно отдать такую высокую цену?

В чём заключается наш долг перед собой и другими? Как нам справиться с противоречивыми требованиями придерживаться верности отношениям и призыву к душе? Все эти вопросы – неотъемлемая часть индивидуации, и их предстоит пережить, терпя страдания, во второй половине жизни. Бессознательный путь обрекает человека на поверхностную жизнь. Сознательный путь индивидуации означает принятие потенциально творческого напряжения противоположностей, что неизбежно влечёт за собой определённое распятие. К чему же зовёт нас высший долг?

20. Область тщательной работы с Тенью

Погружение на глубину для тщательной работы с Тенью и время, проведённое там, – это моральное следствие обретения сознания во второй половине жизни. Когда мы, взрослея, покидали своих родителей, то в большинстве своём фантазировали, что мы будем порядочными, нравственными людьми, что не будем причинять вред другим, и в первую очередь нашим детям. Кто бы мог подумать, что, будучи такими, как мечтали, мы всё-таки причиним боль и нашим детям, и нашим партнёрам, и самим себе?

Тень можно определять по-разному, и все формулировки полезны. Итак, Тень – это то, чем я не хочу быть; то, что внутри меня и с чем я меньше всего хочу связываться; то, что я считаю пугающим, анархичным и угрожающим моему самовосприятию. Немалая доля гениальности Фрейда заключалась в написании «Психопатологии обыденной жизни». Не обязательно попадать в психиатрическую лечебницу, заключил он, чтобы убедиться в порой разрушительном влиянии бессознательного. В то время как Юнг, экспериментируя со свободными ассоциациями, вскоре назвал эти автономные помехи комплексами, Фрейд интуитивно определил, что работа над нашей запретной жизнью начинается с работы над жизнью обыденной, повседневной.

Однако наше понимание Тени должно быть достаточно широким, чтобы выйти за рамки распространённого мнения о том, что это слово является синонимом зла. Безусловно, проблемы, имеющие отношение к гневу и сексуальности, – это проблемы Тени, учитывая их сложный характер, обусловленный нашей культурой. Но почему они полны той избыточной энергии, которая формирует комплекс? Скорее всего, потому, что и гнев и сексуальность – это автономные силы, способные преодолеть коллективное сознание и диктат Эго-сознания и подтолкнуть человека к иррациональному переживанию. В то же время такие энергии, как спонтанность и творчество, также несут в себе Тень, поскольку представляют собой мощную угрозу для стремления Эго к безопасному и привычному.

Один из способов начать осознавать личную Тень – обратиться к своему партнёру или ближайшим друзьям. Каждый из них может быстро подготовить для нас программу работы с Тенью, как это можем сделать мы для них. Ещё один способ начать необходимую работу – вести дневник, уделяя внимание следующим вопросам:

1) Когда Юнг сказал, что самое большое бремя, которое несёт ребёнок, – это непрожитая жизнь родителя, он имел в виду энергию подавленного материала, задающего тон и программу нашей жизни. Как правило, мы стремимся повторить такой опыт, компенсировать его, исцелить или и то, и другое, и третье в какой-либо комбинации. Таким образом, нам необходимо снова и снова обращаться к следующим вопросам (потому что первое откровение не всегда надёжно и бывает недостаточным):

• Каким образом я проживаю непрожитый опыт своего родителя?

• Где я застрял, оказался заблокирован, учитывая, что это же произошло и с моим родителем?

• Как и где проявляется у меня компенсация родительского опыта, которая хотя и может быть продуктивной для меня и других, сковывает меня, потому что является последствием чужой жизни?

Независимо от того, насколько мы сознательны, тот или иной родительский паттерн всё равно проявляется в нашем поведении, и это бывает очень сложно заметить. Наши первичные переживания и связанные с ними комплексы часто меняют форму и способны удивлять нас всё новыми и новыми проявлениями. Несмотря на это, они приводят всё к тем же результатам, но осознать их мы можем только после того, как они случились.

2) Как я сохраняю представление о мире, стратегии и манере поведения моей матери? Моего отца? В какие моменты неожиданно происходит вспышка и против моего желания в её свете сквозь моё лицо просвечивает лицо родителя? Когда я понимаю, что мои отношения с детьми что-то слишком напоминают то, что я испытывал в детстве? Или близкая связь вдруг омрачается психотравмой, напоминающей последствия рокового семейного паттерна? Такая работа с Тенью унизительна, но она необходима, потому что только пройдя сквозь цеха, в которых душа будет вытряхнута до последней нитки, мы сможем обрести свободу двигаться куда-то ещё.

3) Где тот спонтанный ребёнок, которым я когда-то был? Ни у кого из нас нет и призрачного шанса прожить все разнообразные измерения нашего психического спектра, реализовать весь наш потенциал. Если учесть, насколько узки двери нашей родительской семьи, через которые мы, как и все дети, должны пройти, чтобы оказаться в социуме, то диапазон выбора становится ещё более ограниченным.

Ложь о том, что «выход на пенсию» откроет новые горизонты и позволит наконец зажить, как всегда хотел, жестока. Когда человек освобождается для реализации своих интересов, чтобы прожить золотые годы на полную, на самом деле это невозможно: слишком мало что было осознано или разрешено ранее, чтобы изобильная жизнь была достижима.

4) Где находится непрожитая жизнь, которая заставляет меня страдать, постоянно дёргает или пугает? Мы все призваны быть духовно великими. Великими не в масштабах, принятых в обществе, а внутри себя – в индивидуации. Наше призвание – быть теми, кто мы есть, в том виде, в каком этого требует психика, какую бы цену нам ни пришлось заплатить за это окружению. Где-то глубоко внутри каждого человека хранится знание о нём, тайна, которая ждёт, когда с ней соприкоснутся, потому что только тогда она сможет реализоваться. Отдавать предпочтение второсортной жизни – значит осквернять призвание. Его масштаб может испугать, но ещё страшнее застрять в жизни, не имеющей никакого значения, той, которая не вносит никакого вклада в мир. Бояться призвания нормально, это хороший страх, потому что он уменьшает влияние на нас всех других страхов.

5) Когда и в каких ситуациях я прошу других взять на себя ответственность за мою жизнь? Давайте посмотрим правде в глаза: мы все хотели бы, чтобы о нас заботились. Все мы – выздоравливающие дети, которые проецируют динамику интрапсихического родителя на институты, идеологию, а чаще всего – на интимные отношения. Взрослеть становится всё труднее, потому что для этого нужно отпустить надежды на спасение и искупление. Спасение – в нас самих, и это хорошо, поэтому лучше смириться и взять на себя ответственность за свою жизнь.

6) Каждый из нас живёт, по выражению Сартра, в mauvaise foi, то есть веря в плохое, а жить должен в bonne foi – веря в хорошее. Вера в плохое проявляется всякий раз, когда мы предаём свое призвание; когда во второй половине жизни не находим в себе сил взяться за проект взросления. Первая половина жизни проходит в ошибках: они следуют одна за другой, от меньшей к большей, но при этом несут в себе бо́льшую ценность. Эту полосу препятствий нужно пройти, чтобы дать Эго набраться сил для осмысления – тогда только оно сможет извлечь уроки из прошлого, а мы, получив этот опыт, позволим нашему характеру сформироваться.

Разумеется, вера в хорошее не избавляет нас от страданий, ошибок, смерти и распада; однако она означает, что человек ощущает правильность своего пути, и неважно, согласны с этим окружающие или нет.

7) Вспомните, как поэтесса Мэри Оливер осознала, что хочет своими делами оставить память о себе и не жалеть о том, что чего-то не достигла.[107] Она не желает быть случайной гостьей, и мы тоже не желаем. Да, мы, словно туристы, пробудем здесь какое-то время, но уходя, хотим не сожалеть о бесплодности наших дел. Чтобы этого избежать, нужно задать себе ещё несколько вопросов. Например: какую часть себя я должен узнать получше, чтобы почувствовать себя не гостем, а полноценным участником жизни? И ещё: что я должен в себе развивать? Что должен сделать, чтобы повзрослеть? От какой безопасности, старой идентичности, от каких отношений, патологий навсегда отказаться?

Все эти вопросы человеку нужно задавать себе постоянно. Нужно через мучение, но на протяжении второй половины жизни выработать хотя бы примерные ответы на них. Как заметил Рильке, эти ответы не смогут стать нашей жизнью.[108] Но мы, чёрт возьми, должны хотя бы пытаться идти к ним через правильно заданные вопросы. Если мы это сделаем, то, возможно, когда-нибудь доберёмся до того места, где выбор и судьба намеревались встретиться ещё до нашего рождения. Такова кропотливая работа с Тенью, критически важная для углубления и расширения души, отказа от ложных идентичностей, облегчения тяжести отношений и восстановления личностной целостности.

21. Печальная история о том, как умирали короли

Ничего из того, за что сто́ит бороться, нельзя достигнуть в течение нашей жизни, поэтому мы должны спасаться надеждой. Ничто истинное, прекрасное или доброе не имеет полного смысла в любом историческом противостоянии, поэтому мы должны спасаться верой. Ни один наш поступок, каким бы добродетельным он ни был, не может быть совершён в одиночку, поэтому мы должны спасаться любовью.

Рейнгольд Нибур. Дети света

В одной из сцен шекспировской трагедии Ричард II, проиграв решающую битву, потеряв трон и независимость, как это бывало с большинством из нас, созвал товарищей к костру и сказал:

Что завещать мы можем по наследству?

Лишь наше тело – матери-земле!

Владенья наши, наша жизнь – отныне

В руках у Болингброка; что мы можем

Назвать своим? Одну лишь нашу смерть,

Да жалкий тот клочок земли бесплодной,

Который вязкой тяжестью своей

Придавит и прикроет наши кости!

Присядем здесь, прошу вас, на земле;

Пусть нам расскажут грустные преданья

О смерти королей…

<…>

Да, внутри короны нашей,

Надвинутой на бренные виски,

Смерть свой дворец устроила; гнездится

Там старый шут, смеясь над нашей властью,

На пышность нашу скаля дерзкий рот.

Он королю немного позволяет

Пожить, проделать ряд потешных сцен,

Повластвовать, казаться страшным, грозным,

Единым взглядом убивать людей, —

И столько нам внушает самомненья,

Как будто наша плоть, жилище жизни,

Несокрушима и тверда, как медь!

<…>

Я подчинён, как вы, – ничуть не меньше!

Как думать вы могли, что я король?[109]

Одна из главных фантазий первой половины жизни связана с достижением признания – мы должны совершать подвиги, добиваться успеха, потому что без этого невозможно в этом мире обрести Эго-идентичность. Но ни один человек, достигший второй половины жизни, не должен испытывать глубокие разочарования, терпеть в том или ином виде поражения и унижения.

Наши сердца разбиваются много раз: из-за внешних потерь и очень личных поражений. Шекспир с огромным сочувствием изображает, как гордый король Ричард в конце концов вынужден спуститься на землю, и не только в результате политического поражения, но и через осознание своей смертности, недолговечности и хрупкости «глины, которая служит оболочкою костям». Переживание потерь ведёт к депрессии, поэтому неудивительно, что подобные упаднические настроения испытывают люди, вышедшие на пенсию, потерявшие работу, и все, кого сопровождают затяжные неудачи. Для них потери являются тем, что наполняет их дни, поэтому не стоит задаваться вопросами вроде откуда в мире столько алкоголя и антидепрессантов типа «Прозак», а также почему статистика необъяснимых смертей только растёт. Мир разрывает наше чёртово сердце, и каждая его часть громко кричит в знак протеста.

Но напоминание философа Нибура, процитированное выше, о парадоксе потерь и обретений полезно. Я слышал выступление Мартина Лютера Кинга в 1965 году, незадолго до того, как он был убит. Когда его спросили, как скоро может быть решена расовая проблема Америки, он ответил, что она просуществует по меньшей мере до 2000 года. Помню, что тогда я наивно подумал, как это невозможно долго, как далёк этот день. Подобно гениям, создававшим компьютеры и не думавшим о том, что новое столетие наступит так скоро, я наивно считал, что 2000 год – это бесконечно далеко, и был сильно разочарован предсказанием доктора Кинга.

Сегодня я знаю, что фанатизм никогда не исчезнет, потому что всегда будут существовать невежественные и испуганные люди. Они будут продолжать проецировать свои страхи, свои бессознательные расщепления на других и отрекаться от своей собственной Тени. Но значит ли это, что не нужно противостоять фанатизму или что не следует действовать разными способами: через образование, политические решения и личный пример? Конечно же нет. Нибур напоминает, что ничего из того, за что стоит бороться, не будет достигнуто на протяжении всей нашей жизни. Но если мы не внесём свою маленькую лепту, оно вообще не будет достигнуто. И снова фантазии Эго о контроле и независимости низвергаются в пользу незначительного утешения – надежды. Надежда – это стремление духа, и только оно определяет не только нашу энергию, но и истинную ценность всего, что находится в нас и в мире. Утверждение Шелли о том, что мы должны «надеяться до тех пор, пока надежда не создаст из своих обломков то, что она созерцает»[110], тоже может нас воодушевить. Такая надежда никогда не потерпит поражения, ибо она является выражением сущности нашей души.

Более того, недостатки нашей жизни, запутанность пути делают неизбежными разочарование и поражение. В истории тоже много ситуаций, которые не имеют ни победы в финале, ни финала как такового, поэтому взгляд на путь, который проходит человечество, тоже должен сопровождаться верой, сдержанным реализмом и прагматизмом, а не цинизмом. Какую бы каплю мы ни вносили в океан, какую бы соломинку ни подбрасывали в костёр, мы всё равно являемся необходимой частью целого. Сама по себе индивидуальность неясна, её цели неопределённы, и всё же, будучи носителем целей природы или богов, она является средством, с помощью которого Вселенная постепенно воплощается. Мы можем не верить в прогресс, как наши викторианские предшественники; можем рассматривать историю как постепенное раскручивание великой драмы, необходимым героем которой является человек, – вера вообще не претендует на определённость или ясность. Её наличие свидетельствует о том, что мы допускаем возможность существования смысла, который не только выходит за границы наших личных поражений, но и преобладает над любыми обобщениями.

Поскольку любовь благодаря массовой культуре пропиталась сентиментальностью, не хочется даже употреблять это слово. Но Нибур говорит о том, что мы находимся в равных условиях, божественное присутствует даже в поражениях, ангел смысла возвышается над самыми горькими потерями, а мы должны выступать наблюдателями этих парадоксов – в них заключено искупление.

Любовь, в понимании Нибура, – это качество души, которая принимает мир, принимает наш опыт, каким бы болезненным он ни оказался, и утверждает его. Такая энергия сильна и позволяет высоко держать голову, даже если мы чувствуем себя униженными. Ричард II был, конечно, прав: никто из нас не остаётся королём слишком долгое время. Наш напыщенный монархизм должен вызывать у богов смех. Но даже боги могут уважать тот вид живых существ, который способен надеяться, верить и любить, несмотря на все причины, по которым такие эмоции и такие отношения невозможны. Эдвард Хирш писал:

Что эта пустота, эта земля?

Лишь море чёрное, без Эроса шумящее

под бесконечно неживыми звёздами.

Одна любовь спасти Вселенную способна.[111]

Ричард II говорит, что мы здесь лишь на время, а после древняя Смерть снимет с нас корону. Несмотря на это, всё тот же Шекспир в годы чумы 1590 года, когда театры были закрыты, а сам он сидел без работы, написал более ста пятидесяти сонетов во славу своей возлюбленной «смуглой леди». Их связала общая нить, которая протянулась вдоль цепочки повозок, везущих умерших к месту, где их сваливали в кучи, и вышла за пределы пространства смерти. Этой нитью была не религия с её обещаниями загробной жизни. Это была любовь, священная и земная, преобразованная воображением и пережившая своего творца. Хирш замечает:

Дни переходят в годы, и для мужчин, как и для женщин,

тела – могилы, наполненные временем.

Мы тонем. И спасёт нас лишь любовь.[112]

Снова и снова, сонет за сонетом, Шекспир с печалью рассказывает своей возлюбленной, что скоро они тоже умрут, но написанные им стихи сделают их обоих бессмертными. Отчасти он прав, ведь мы всё ещё празднуем их любовь в прекрасных строках, ставших живым воплощением его воображения. Однако холодная, тёмная Вселенная беспрерывно разворачивается, и однажды не останется никого, кто бы помнил Шекспира, умел читать на английском языке да и вообще существовал бы хоть в каком-нибудь виде. Мы – тело, а тело – это могила, заполненная временем, в которой мы разлагаемся. Наша надежда на то, что мы каким-то образом выживем, например обладая таким же воображением и способностями, как Шекспир, разве не самое большое наше заблуждение?

Итак, Шекспир умер, как и его «смуглая леди», и мистер W.H., которому он посвятил сонет. Но они всё ещё живут, и не только в царстве воображаемого, но и в образах нашего желания. Любовь может не занимать первого места в нашей жизни, она может посетить нас и уйти, но она бесценна для нашего беспокойного пребывания на этой вращающейся планете. Способность любить, несмотря на абсурдность наших целей, позволяет нам жить более полной жизнью. Такая жизнь будет измеряться не успехами, а качеством тоски.

22. Сегодня ничего не случилось

В день, когда пала Бастилия, король Франции Людовик XVI записал в своём дневнике: «Rien». (Ничего.)

23. Чтение мира

Однажды я вёл занятия на курсе, посвящённом буддийскому взгляду на человека и его жизнь. Согласно нему наши страдания вызываются фантазией о контроле, а поскольку на самом деле мы мало способны что-то контролировать, следовательно, наши страдания только усиливаются. Классический буддизм – это, по сути, скорее психология, чем религия, причём такая, которая стремится справиться с беспокойством, как это ни парадоксально, предлагая человеку как можно свободней в него погрузиться. Человек тревожится, и это состояние только усиливается? Значит, нужно отрешиться от мысли о том, как победить тревогу. Это позволяет отпустить фантазию о контроле и рассеять эмоцию, отдавшись ей.

Поскольку у меня была назначена встреча в другом городе, я взял ключи от машины с собой на занятия, чтобы не тратить пять минут на возвращение за ними в офис. Но когда после занятий я помчался на парковку, то обнаружил, что ключи пропали. Моё раздражение мгновенно взлетело почти до небес, и весь день я провёл в расстройстве, злости и тревоге, потому что не мог отыскать ключи. Все мои рациональные действия, обращение в отдел находок и в полицию кампуса так и не помогали, пока, наконец, в конце дня мне не позвонил человек, который подобрал их, носил всё это время в кармане и спустя несколько часов решил найти их хозяина. К тому времени я уже понял, о чём эта ситуация в моей жизни, потому что то, чему учил меня мой разум, совершенно не принимало сердце. Из-за желания сэкономить пять минут я вынужден был отменить встречу и потерял в беспокойстве целый день. С тех пор буддийский подход к работе с тревогой стал мне более близок. Я усвоил урок трудным путём, но именно так мы все и учимся.

Этот урок – довольно очевидное прочтение реальности Дао, находящейся под поверхностью. Мы обращаем внимание на наши сновидения, потому что нам нужно интуитивно познать Дао, ведь фокус сознания часто весьма далёк от того, что протекает под поверхностью.

Интересно отметить, что ещё детьми мы учились читать окружающий мир и часто ошибочно воспринимали его сигналы как то, что относится к нам самим. Так называемые примитивные цивилизации воспринимали изменения в мире природы как знаки и предзнаменования и часто впадали в магическое мышление, при котором недостаточно дифференцированы объективная и субъективная реальность. Однако наши предки всё ещё жили в символическом мире, то есть там, где природа была полна души и не лишена глубинных ценностей. В своей автобиографии Юнг заметил, что достижение мирских целей не имеет смысла, если человек не живёт символической жизнью. Символическая жизнь означает, что у человека есть чувство участия в божественной драме, интуитивная связь с силами, которые движут природой и будоражат кровь. Тот, кто не обладает таким чувством, обречён на банальное существование, подвержен причудам, зависимостям, маниям и прогрессирующему самоотчуждению.

Как-то одна женщина-врач рассказала мне, что её главное столкновение с глубиной бессознательного произошло в момент, когда она поняла, что все отношения, которые у неё когда-либо были, складывались примерно одинаково. В её случае это была модель разочарования и чувства покинутости. Только осознав этот очевидный факт, она смогла перейти от полного рационализма к интуитивному восприятию, действующему в её жизни. Если существовали такие невидимые силы, которые определяли и изменяли её судьбу, делали за неё выбор, значит, необходимо было научиться уважать невидимое и обращать более пристальное внимание на движения, которые только угадывались под поверхностью сознания. Когда Юнг сказал, что невроз – это оскорблённый бог, он обращался к этим глубинным течениям энергии. Подавление их, попытки затолкать как можно глубже, а потом проецирование вовне только выводят нас из отношений с божественным. Боги не могут так просто смириться с подобной травмой; они мстят нам с помощью симптомов, препятствий и синхронных случайностей. Из-за пяти минут я потерял день, и это было посланием, которое я получил от них.

Хотя выявление и интерпретация паттернов очень помогают скорректировать наш курс, всё же часто бывает трудно понять, чего хочет душа. Как нам узнать это? Когда стоит доверять интуиции? Каждый из нас пытался полагаться на неё, считая это хорошим методом, и неизменно совершал ошибку. Не стоит выходить на гоночную трассу, если вы переполнены только интуицией. Некоторые из моих лучших решений были приняты благодаря её ярким вспышкам, когда мир казался невероятно ясным, а определённый выбор – осмысленным. Однако благодаря подобным вспышкам были приняты и некоторые из моих худших решений, хотя мир и решение всё так же в свете интуиции отличались ясностью и осмысленностью.

Чтение мира жаждет проницательности. А она требует от нас умения дифференцировать, сортировать и просеивать. Мотив сортировки и просеивания часто встречается в сказках, где герою или героине приходится отделять зёрна от плевел и так далее. Подразумевается, что такой процесс нуждается во времени, смирении и терпении, пока не приобретёт ясность некое знание, а ещё лучше – необходимость его применения. В наши дни мало кто считает терпение добродетелью. Наши сновидения заряжены, но каждое в отдельности освещает только одну сторону дилеммы. И именно смирение помогает дождаться следующей подходящей ночи и подходящего сновидения, даже если они наступят через месяц, – потому что тогда может стать явной какая-то другая сторона вышеозначенной дилеммы. Желание быстро ухватиться только за один её аспект, не дожидаясь полной картины, и удовлетворить текущую тревогу Эго – признак незрелости психики, в чём можно упрекнуть каждого из нас. Мы все носим в себе тревожного фундаменталиста, который берёт верх, когда мы наиболее напряжены, пытаемся делать что-то в спешке и наименее решительно настроены на то, чтобы потерпеть.

Но послания встречают нас повсюду, в каждый момент времени. Что делать, если мы не можем их ухватить или понять? Вспомните детство. Как для того, чтобы дать время другим детям что-то сделать в процессе игры, вы, считая до пяти, говорили: «Один, два, три, четыре, четыре с половиной, четыре с четвертиной…». И готовы были придумывать какие угодно слова, только бы игра пошла так, как вы задумали. Это наращивание говорит о том, что вы изначально знаете, чего именно хотите.

Всё это напоминает комедию Аристофана «Лягушки», написанную двадцать пять веков назад. Жители Афин, лишившись хороших трагиков, отправляют Диониса, переодетого Гераклом, в Аид, чтобы тот поторговался с низшими силами и вернул одного из них. Будучи комическим персонажем, Дионис суетится, потому что не знает, какого именно трагика ему выбрать. Когда он наконец окончательно опускает руки, появляется богиня Афина и с потрясающей простотой говорит ему, что он должен выбрать того, к кому у него лежит душа. Дионис поклоняется всем трагикам, но по душе ему искусство только одного – Эсхила, и его выбор очевиден.

Подобное падение в осознание того, что уже известно, просматривается и в решении Соломона рассудить двух женщин, поспоривших из-за младенца. Он говорит, что нужно разделить его пополам, и настоящая мать быстро показывает себя. От детской считалки до Соломона – всё является напоминанием о том, что где-то внутри мы всегда знаем, что для нас правильно. Мы можем бояться своего знания, и высокая цена, которую требуется заплатить, убеждает Эго искать тысячи способов избежать этого выбора. Если мы сдаёмся ему на милость, то прячем знание ещё глубже, делаем вид, будто его не существует, и проецируем на других.

Как аналитик, я всегда осознаю, что внутри человек сам знает, что ему нужно. Часто это знание проявляется в первичной форме, то есть в сновидении, а иногда – во внезапной эмоциональной вспышке. Но могут потребоваться и годы, чтобы это знание просочилось вверх, через мешающий и сопротивляющийся проникновению осадок. Многие годы, чтобы Эго набрало достаточно сил и начало действовать в соответствии со своими желаниями. В течение этого времени часто приходится сражаться с сопротивляющимися комплексами, и этот путь напоминает путешествие героя, который должен побороть немало чудищ, которые отделяют его от настоящего сокровища. Роль их выполняют страхи, которые тоже являются частью нас самих. Не все могут их победить, и иногда страх выталкивает человека из психотерапии в объятия повторяющейся истории. Но даже в этом случае такая история может раскрыть паттерн, несмотря на то что его сгенерировал источник, который имеет неизвестное происхождение. Чтобы долго и пристально вглядываться в наши паттерны и понимать, какое значение они для нас имеют, тоже требуется сила. А ещё смирение или отчаяние.

У Юнга есть книга, которая называется «Дух Меркурий», и в ней он уделяет особое внимание одной из сказок братьев Гримм – это «Дух в бутылке».[113] По сюжету, юноша, гуляя по лесу, натыкается на дуб, который начинает говорить с ним. Голос идёт из спрятанной в дубе бутылки и просит освободить его из заточения. Юноша покорно, а возможно, и наивно, соглашается выпустить духа, который мгновенно вырастает в великана, представляющегося Гермесом, богом-трикстером, или Меркурием. Затем Меркурий угрожает убить юношу – подобным образом мы все находимся на волоске от гибели перед лицом архетипических сил. Но юноша не готов сдаться на милость Меркурию и хитростью снова возвращает его в бутылку. На этот раз в обмен на освобождение дух предлагает сделку, включающую в себя способность исцелять. В конце истории юноша обретает призвание, которое состоит в том, чтобы использовать для исцеления силу, которая раньше была опасна для него самого.

Согласно юнговскому прочтению этой истории, лес символизирует бессознательное, дуб – потенциал индивидуации, а дух – силы бессознательного, которые, если к ним относиться наивно, могут быть разрушительными, но быстро меняют вектор в сторону продуктивности, если земное Эго отнесётся к ним с уважением. Юнг отмечает, что существует пять стадий, через которые проходят на пути своего развития культуры, а значит, и люди.

На первой стадии голос Меркурия остаётся бессознательным и просто проецируется на объект, в данном случае на дуб. На второй стадии происходит разделение субъекта (юноши) и объекта (Меркурия). На третьей стадии зло, которое может воплощаться в энергии, отождествляется с объектом, который находится «вовне». На четвёртой автономность этой энергии «вовне» вызывает страдания. На пятой энергия Меркурия переживается как нечто уже внутри субъекта, то есть юноши.

Если перевести это в повседневную плоскость, то мы увидим паттерны, которые разворачиваются в течение нашей жизни и отражают нашу индивидуальную историю. Не осознавая эти внутренние источники, мы проецируем их во внешний мир: виним родителей или судьбу, которая складывается против нас или наших партнёров. Мы почти не чувствуем разницы между проективными идентификациями, которые проживаем снова и снова, и их природой, являющейся частью нас самих. Со временем начав понимать, что враг, он же наш освободитель, находится внутри нас, мы осознаём: энергии, которые мы проецируем, происходят из внутренних сценариев, а наш мир создаётся исключительно по нашему желанию. Таким образом, вторую половину жизни мы должны воспринимать как призыв к осознанности. Это означает, что всё, что мы находим неправильным в жизни, скрывается внутри нас. Как и то, что нас постоянно ранит. И то, что нас же исцеляет. Как бы очевидно это ни звучало, в повседневной жизни такое осознание является настолько же глубоким, сколь и труднодостижимым.

Подсказки повсюду: у нас под носом, в наших отношениях, в восприятии тех, кто знает нас лучше всех, – повсюду, и мы не замечаем их, пока нас не заставят. Подумайте об Эдипе как о нашем прототипе. Предзнаменования объявлены, пророчества провозглашены, а он идёт, не сворачивая, прямо в тупик. Затем, ослеплённый увиденным, он смиряется и, наконец, познает себя в полной мере. Боги благословляют его за это смиренное возвращение к истокам, хотя он находится в изгнании и разрухе.

Мир, в котором мы живём, наполнен сообщениями. Можем ли мы начать читать их по-настоящему? Можем ли выдержать благословение богов, которым они осыпают нас за то, что мы отвечаем за нашу жизнь, проявляем смирение, которое наполняет нас, когда мы видим себя в зеркале, достигаем освобождающего понимания, обязывающего нас ко всё более глубокому признанию личной ответственности.

24. Сложность взаимоотношений

Выступая с лекциями в Северной Америке и Европе, я обнаружил, что, независимо от предполагаемой темы, больше всего вопросов мне задают об отношениях. С одной стороны, отношения важны, потому что важны, каким бы тавтологичным ни было это утверждение, но с другой стороны, можно подумать о том, что происходит некая переоценка отношений, особенно если учесть, что подобные вопросы задаются настойчивым тоном и требуют однозначного ответа. В декабре 1999 года я не мог открыть свою электронную почту без опасения получить ещё несколько писем, приглашающих встретить новое тысячелетие в той или иной компании.

Если мы вспомним, что наша жизнь начинается с глубокой и травматичной разлуки с матерью, от которой мы никогда полностью не оправимся, что мифология грехопадения стоит в начале всей нашей западной истории, а наша зависимость в детстве тотальна и полна страха, то получим некоторое представление о том, насколько важны для нас в действительности отношения.

Запечатлённое в раннем опыте представление о себе и Другом глубоко укоренилось и накладывает отпечаток на все последующие отношения, особенно интимные. Всякий раз, когда мы вступаем в новую связь, настоящий момент наводняется прошлым. Такие ключевые представления, как чувство собственной значимости или нехватки отклика от мира, попытки определить, заслуживает ли Другой доверия или причиняет боль, являются изначальными переживаниями, которые наделены психической энергией и обладают автономией, пропорциональной их первичности и интериоризации до возраста, который соответствует развитию нашего интеллекта, способности к рефлексии и умению сопоставлять разные мнения.

Пытаясь понять, как близость вызывает подобные первичные образы, как она наполняет настоящее динамикой прошлого и переносит фантазии об исцелении и заботе на другого человека, мы можем только удивиться, как вообще могут работать любые отношения, если они настолько отягощены грузом личной истории.

Обычно, когда я говорю об этом, люди неохотно кивают в знак согласия, поскольку начинают улавливать подобные закономерности в истории своих отношений, но при этом проявляют некоторое недовольство. Размышлять о проблематике отношений – значит противостоять своим всемогущим фантазиям и практически подойти к сознательному отказу от архетипической программы. Всё это заставляет нас пристальнее посмотреть на ограничения нашего состояния.

Доказано, что люди, у которых есть отношения, живут дольше и обладают лучшим физическим и эмоциональным здоровьем.[114] Однако верно и то, что наша патология в основном возникает из-за бегства от свойственного нам одиночества. Даже самые прекрасные отношения могут дать лишь малую часть от того, что человек бессознательно ищет в ком-то другом. Хорошо, если они есть, эти отношения. Но потребность в поиске волшебника, который так добр, что позаботится о нас, защитит, воспитает, избавит от трудностей нашего собственного путешествия, показывает, насколько хрупко наше состояние.

Мы также знаем, что на нашу психологию и теологию накладывают отпечаток первичные отношения. Те, кто чувствовал в детстве недостаток заботы и холодность, будут испытывать бо́льшую потребность в близости. Такие люди часто из кожи вон лезут, чтобы обрести привязанность, даже если она уведёт их с верного пути. Те же, кто в своих первичных отношениях регулярно переживал нарушение личных границ, наоборот станут бежать от любой близости, а если всё-таки в окажутся в подобной связи, будут ревностно охранять личное пространство, мешкать с обязательствами или придерживаться избирательного подхода к выбору друзей. Каждый из них этих типов людей заполняет новые отношения динамикой прошлого опыта, как бы давно он ни переживался. Естественно, есть и исключения, причём все мы регулярно оказываемся в связи с другим людьми, которая отличается от того, что уже было с нами. Но ни одни такие отношения не будут обладать сокрушительной силой воздействия, как те, что основываются на первоначальных парадигмах.

Когда мы осознаем, что каждый участник отношений привносит в них множество заряженных образов, или комплексов, которые активно и постоянно накладываются на совместное пространство, чтобы матери и отцы почти неощутимо всегда находились рядом, и что фантазии о первичном воссоединении архетипически живут в нашей психике, – только тогда нам станет ясно, почему гармоничные отношения практически невозможны.

Во второй половине жизни мы должны разобраться с полезностью отношений и одновременно определить их границы. Зрелые отношения предполагают дружеское общение, возможно, сексуальную близость, иногда сотрудничество и поддержку. Но главная задача зрелых отношений – обеспечить нам диалектику инаковости, которая является необходимым условием личностного роста. Другими словами, вместо того чтобы становиться клоном наших ценностей, позволяющим нам чувствовать себя хорошо из-за ограниченного взгляда на мир, инаковость другого заставляет нас противостоять инаковости. Такая конфронтация порождает психологическую диалектику, которая развивает нас через переживание противоположностей.

В главе о фундаментализме мы увидели, как заманчиво зациклиться на одной-единственной истине, исключить альтернативные ценности, чтобы чувствовать себя в безопасности. Подлинные отношения отрицают такую безопасность, заставляя нас расти через понимание ценностей другого. Как наши так называемые враги или плохой опыт заставляют нас расти эффективнее всего, так и наши интимные отношения будут процветать, если мы сможем ценить развитие, которое происходит в результате такого взаимодействия.

В юности мы настолько не уверены в себе, что нуждаемся в том, чтобы другие подтверждали нашу шаткую власть над реальностью. Неуверенные в себе люди склонны объединяться в группы, чтобы поддерживать друг друга. Зрелость, однако, требует, чтобы мы приняли масштабность и серьёзность нашего путешествия и поняли, что пускаться в него должны в одиночку. Быть сознательным, чувствовать движение вечных энергий, проходящих через нас, время от времени соприкасаться с высоким личностным призванием, расти в соприкосновении с тайной, которая воплощается в каждом из нас, – это поистине прекрасно!

Если человек не становится эксцентричной, уникальной, единственной в своём роде личностью, которой он должен был стать, значит, произошло нарушение большого замысла космоса. Индивидуация – это не самопоглощённость, не нарциссизм и не корысть, напротив: это смиренная задача воплощать то, что требует от нас наша глубинная природа. Одним путешествие принесёт публичное признание, другим – страдания и публичное порицание, третьим – индивидуальные открытия, которые будут более никому не доступны. Любые отношения, которые препятствуют или тормозят такое призвание, вредны и регрессивны.

Отказываясь от старой программы, мы освобождаем место для чего-то, что нас обогатит. Для успеха и ощущения комфорта, чтобы мы могли оставаться самими собой без нужды получать одобрение других людей. Способность ценить себя такими – разными, непостоянными, развивающимися даже самыми невероятными способами – позволит нам делиться всем этим с другими. Главный дар отношений в том, что и мы, и наши близкие непрерывно растём над собой, что снимает с нас груз детства и освобождает от диктата его невыполнимых требований.

Привнося в социум свой абсолютно индивидуальный фрагмент жизненной энергии, мы можем помочь человечеству. Чем менее требовательными мы будем, тем более качественными станут наши отношения: непредсказуемыми, а отсюда и комфортными. В молодом возрасте тяжело принять эту двусмысленность, но для зрелого человека её обретение является серьёзным достижением, потому что доказывает: за годы он смог обрести отношения с самим собой и они сохранятся вне зависимости от превратностей внешнего мира. Исходя из точки зрения на то, как сложно обрести желаемую реальность, человек легко рискует дружескими и любовными отношениями, потому что в нём есть определённые личностные особенности.

В межличностных отношениях есть три основные проблемы, которые должен решить для себя человек, стремящийся быть зрелым и ответственным:

1) Уровень зависимости в отношениях между партнёрами может способствовать формированию однообразных, привычных ожиданий и поведения. Такие модели сужают потенциал развития обеих сторон. Таким образом, нравственный вопрос, который должен задать себе каждый, звучит так: «Что я хочу от другого, чего я должен хотеть от себя?» Этот вопрос подчёркивает этическое обязательство помогать другому, как можно меньше нагружая его претензиями.

2) Неспособность терпимо относиться к непохожести партнёра приводит к контролирующему поведению, пассивно-агрессивному манипулированию, а иногда и к откровенной войне. Наша задача – осознать, что источник нашей нетерпимости находится внутри нас самих, в нашем недостаточно развитом чувстве идентичности. Психотерапевты, работающие с парами, содрогаются, когда видят, насколько контролирующим может быть менее рефлексивный партнёр. Дискуссия в таком случае будет спущена до уровня самого слабого партнёра и там застрянет, если только человек не сможет подняться на уровень эмоционального созревания, который включает в том числе терпимость к различиям. Очевидный вопрос: «До какого уровня мне нужно вырасти, чтобы позволить любимому человеку быть таким, какой он есть?»

3) Трудности, с которыми мы сталкиваемся, сознательно или бессознательно подталкивают нас к манипулятивному поведению, направленному на ускорение разрешения или прояснения ситуации. Само по себе это неплохо, но поскольку природная тайна каждого человека в конечном счёте неопределённа, нам придётся тяготиться её бременем в течение длительного времени. Как отмечалось в одной из предыдущих глав, двусмысленность, амбивалентность и тревога присутствуют везде, и особенно в отношениях. Наша способность выдерживать их прямо пропорциональна нашей способности выдерживать реальность другого человека. Как неизбежно пройдёт страсть, которая не может длиться вечно, так же неизбежно её место займут заменяющие эмоции разочарования, гнева и обиды. И снова нравственный вопрос: «В каких границах наших отношений и как долго я должен терпеть и даже страдать, чтобы дать возможность проявиться истинной сущности отношений?»

Чтобы сберечь отношения, нужны удача, смирение и спокойствие в диалоге. Удача – потому что мир полон абсурдов, переменных, сложностей, которые способны уничтожить любого из нас в любой момент. Мы находимся в руках капризных богов, хотим мы того или нет, и многое нам не подвластно, даже если мы имеем самые лучшие намерения. Смирение говорит о силе характера, которая позволяет нам прощать себя и других за глупость, жестокость, невежество, самовлюблённость и невнимательность. Поскольку мы и наши партнёры являемся всего лишь хрупкими, испуганными путешественниками, которых легко ранить и запугать громким рычанием Вселенной, мы более всего нуждаемся в великодушии духа. Соприкосновение с собой, способность простить, принять, утешить и себя, и близкого человека приносят благодать в наш израненный мир.

Уравновешенность, спокойствие – необходимые спутники смирения. Работа над отношениями никогда не заканчивается, бдительность не исчезает, а обновление никогда не прекращается. Сохранять спокойствие означает терпеть что-то, потому что это важно. Иногда отношения приходится прекращать, особенно если они слишком травматичные, причиняют много боли или мешают индивидуации, но в некоторых союзах всё ещё может теплиться надежда, а если есть цель и желание бережно относиться к партнёру в процессе её достижения, такие отношения заслуживают верности, их нужно замечать и с ними считаться.

Надеяться на удачу, запасаться смирением и спокойствием – задача, которую мы должны постоянно решать в отношениях. А если задавать себе эвристические вопросы в процессе личностного путешествия, мы обретём главный способ любить другого человека, поскольку таким образом перестаём быть для него обузой. Если отношения – это свеча, которая горит в окружающем нас мраке, то мы должны осознавать и то, что неизбежно несём этот мрак в отношения. Уильям Стаффорд заметил:

Как важно, чтоб неспящий бодрость сохранял…

Да, нет, быть может – сигнал должен быть точен.

Мрак, окружающий двоих, глубок и непрогляден.[115]

25. Смех богов

Кьеркегор рассказывал историю о человеке, который смиренно просил богов, чтобы в конце жизни они позволили ему в последний раз рассмеяться. Боги торжественно выслушали его, а затем начали смеяться. Сперва тихонько, потом всё громче, пока небеса не сотрясались от их громового хохота, и он понял, что его прошение было удовлетворено.[116]

Мы все осознаём трагический смысл жизни. Любой зрелый человек уже открыл эту истину. Опять же, под словом «трагический» я подразумеваю не ужасные события, а скорее восприятие взаимодействия выбора, случая, богов и нашего собственного характера, порождающих паутину последствий, в которой мы уже давно запутались. Хотя мы можем оплакивать эти последствия и проклинать богов, мы также отчасти несём за них ответственность. То, что мы выбираем, потому что погрязли в гордыне и невежестве, возвращается сокрушительным знанием, а то, чего мы не знаем, причиняет боль и нам, и другим людям.

Но зрелая чувствительность должна оставлять место и для ощущения абсурда, для смеха и даже хохота. Слово «комедия» происходит от латинского como – деревня, что указывает на её плебейское происхождение, а слово «трагедия» – от tragos и oda (козлиная песня), что относит её к разновидности дионисийского религиозного обряда. Комическое чувство связано с трагическим, которое является побочным результатом одного и того же восприятия. Каждое из них замечает и празднует падение человечества. Классика комического – это падение человека, поскользнувшегося на банановой кожуре, – что это, если не повторение грехопадения? Точно так же мы находим юмор и в крушении наших ожиданий. Почему курица перешла дорогу? Чтобы попасть на другую сторону. А почему бы и нет? Разве это смешно?

Помните историю о том, как два каннибала съели клоуна и один из них спросил: «Попалось ли тебе чего-то смешное?» А как насчёт отца не семи пядей в лбу, который с гордостью сказал, что собрал пазл всего за пятьдесят дней, хотя на крышке коробки было написано «3–5 лет»? А тот парень, который решил перейти пустыню? Он шёл, а все, кого он встречал по пути, не имели воды, но зато пытались продать ему галстук. Он недоверчиво смотрел на них и думал: не сошли ли все эти люди с ума? Наконец он добрался до вершины бархана и увидел прекрасный загородный клуб-оазис с водопадами свежей воды. Когда он бросился не помня себя от счастья, к его входу, дворецкий строго сказал ему: «Сэр, вход только в галстуках». А вот ещё одна шутка: если запись кантри-песни, в которой герой нашёл потерянный грузовик, жену, детей и собаку, проиграть в обратную сторону, то это будет песня про самого счастливого человека на свете. Смешно?

Когда мы увидим, что наша жизнь наполнена абсурдом, а любое высокомерие рано или поздно лопнет, как шарик, по которому щёлкнули ногтем, тогда мы сможем понять, что жизнь всё-таки является La Comedie Humaine. Только смех может уравновесить всю эту скорбь. По дороге в могилу случилась забавная вещь… это была моя жизнь. Подобно тому как смерть – высшая форма демократии, мы можем говорить, что комедия – это великий уравнитель. Какой диктатор может противостоять насмешкам и издевательствам? Выдержать натиск танков – да, но смех врагов – никогда. Какое напыщенное, раздутое Эго сможет выдержать осознание нашей претенциозной нелепости? Если могила уравнивает, то и комический смысл жизни делает то же самое.

Всё это время мы думали, что жизнь трагична и ужасна, и так оно и есть, но она также комична и смехотворна. Мы заблуждались, как заблуждался Ричард II, принимая себя за короля. По сути, мы все пришли к врачу и, рассказывая о своей жизни, жалуемся: «Доктор, когда я прикасаюсь пальцем к голове, мне больно. Когда я прикасаюсь к колену, мне больно. Когда я прикасаюсь к груди, мне больно». А он в ответ: «У вас палец сломан».

Всё это время мы неверно оценивали наши истории: на самом деле они действительно забавны. Наши стремления, высокомерие, самообман, завышенные ожидания – всё это части великого баланса, которым управляют природа и психика. Временами образ этого равновесия приобретает суровость, а в других случаях на него не взглянешь без улыбки. Если мы умеем посмеяться над ним, значит, получили благословение, ставшее божественным провидением, – чтобы продолжать двигаться в путешествии, которое в самой своей сути тоже комично. Дон Кихот – дурак, погрязший в самообмане и благих намерениях, как и все мы. И всё же он достоин нашего восхищения и нашего смеха. В конце своего пути, наполненного изнурительными страданиями, он оказывается не менее благословен, чем его собрат Эдип. Подобно Владимиру и Эстрагону, ожидающим Годо, мы тоже выступаем в роли странников в пьесе, чьи сюжетные линии и финал непредсказуемы. Всё, что мы можем сказать наверняка, – мы чего-то ждём, заполняем время различными делами и удивляемся. А если сможем посмеяться над своей историей, то, возможно, на какое-то время посетим пределы богов и тогда станем теми, кто смеётся последним.

26. В поисках синего света

Когда я жил в Цюрихе, посвятив несколько лет жизни восстановлению ощущения, что нахожусь на истинном пути, мне довелось пережить ряд синхронных событий. Несколько раз мне снились сны, в которых появлялся синий свет. Затем я наткнулся на сказку братьев Гримм «Синяя свечка», а вскоре после этого, когда как-то вечером стоял на балконе в Цолликоне и смотрел на Цюрихское озеро, обнаружил, как в пригороде зажегся синий огонёк, который, казалось, воплощал в себе всё то, что я искал. Этот образ очень долго меня занимал, и в конце концов я разыскал его источник – это был знак страховой компании, но это уже совершенно не важно. Итак, сочетание нуминозного света, мерцающего подобно зелёному огоньку на берегу озера в «Великом Гэтсби» Скотта Фицджеральда (образ А́нимы, если он вообще существует), появление этого мотива в нескольких снах и в сборнике сказок братьев Гримм заставили меня рассматривать этот образ как символ путешествия души. По сей день в моём окне висит мандала из синего стекла, которая служит мне напоминанием.

Хотя очевидно, что пережитый опыт постоянно формирует нас на пути, часто искажает наше ви́дение и порой заставляет сворачивать на тропинки, которые далеки от нашего предназначения, становится ясно, что в каждом из нас всегда горит синий огонёк. Если мы сможем прочувствовать его роль, он станет нашим верным помощником в путешествии. Так как мы постоянно находимся в переживании внутренней зависимости, получается, что движение по пути часто откладывается на потом – в пользу того, что требует от нас окружающая среда. Именно наша осознанная идентификация с этой адаптацией и составляет вре́менную личность, ложное «я», которым, возможно, мы будем удобно прикрываться до конца наших дней. В конце концов окажется, что мы прожили не свою жизнь, а адаптированную – совсем не ту, которую мы были призваны пройти. Курс имеет значение, но за десятилетия следования ему нас может сбить в сторону любая мелочь: собирались в Китай, а оказались в Полинезии? И как так получилось? Всего лишь шаг в сторону – что в этом такого? А этот шаг миля за милей уводил нас совершенно в другую точку на карте, в том числе и на карте, которую мы храним в своей душе.

Фридрих Ницше однажды сказал, что прежде чем найти путь, нужно сперва отыскать фонарь.[117] Отсюда вопрос: «Каким lumen naturae, или светом природы, освещён наш путь?»

В сказке «Синяя свечка» отставной солдат переживает тяжёлые времена, и нам близок его опыт, потому что мы все периодически оказываемся в положении, когда «король», которому мы верой и правдой служили, – то есть доминирующие в сознании ценности, направляющие нашу энергию, – больше не является нашей опорой. Нас постигает общая потеря энергии и ощущения смысла, потому что время от времени психика протестует против однобокости нашей адаптации к жизни, степени отклонения от нашего истинного курса. Такие симптомы – замаскированное благословение, потому что являются способом психики привлечь наше внимание и призвать к тому, чтобы мы скорректировали курс.

Странствующий солдат попадает в лапы ведьмы, символизирующей негативную А́ниму, которая переживается как депрессия. Солдат, как это чаще всего бывает, вынужден смириться со своим положением: он рубит для ведьмы дрова, копает землю – это необходимые действия, которые помогают разрушить в дальнейшем старый порядок.

Но затем ведьма велит ему спуститься в колодец, на дне которого горит синяя свечка, которая никогда не гаснет, и забрать её на поверхность. Когда ведьма требует от солдата сперва отдать ей синюю свечку – мол, потом она вытащит и его самого, – он отказывается и находит выход из колодца с помощью чёрного карлика. (Чёрный карлик также появлялся в моих снах, сказал, что его зовут Ургус и что он поможет мне. Я знал: его слова правдивы, а он обладает нуминозными силами. Его ноги вросли в землю, поэтому я знал, что его силы хтоничны и глубоки.)

Карлик говорит солдату, что когда ему понадобится помощь, он должен прикурить свою трубку от синей свечки – тогда карлик явится и сделает то, о чём солдат его попросит. Карлик олицетворяет высококонцентрированные, часто дефектные, неразвитые силы, которые заключены в каждом из нас. В каждом из нас есть волшебные энергии, признание и развитие которых предоставит в распоряжение сознательной жизни огромные ресурсы. Мы чувствовали эти силы в детстве, но сочли, что за их публичное признание придётся заплатить слишком высокую цену, и поэтому на протяжении многих лет успешно их подавляли. Мы сами превратили эти силы в нечто ничтожно маленькое.

С помощью синей свечки, lumen naturae, солдат смог заставить дочь короля выполнять различную грязную работу. Иными словами, когда мужчина находится в контакте со своим подлинным ви́дением, его А́нима, или духовная сторона, готова поддержать путешествие. Король, олицетворяющий старый порядок и изжившие себя установки сознания, отвергает новую энергию и пытается подавить её. Подобным образом мы все являемся своими собственными злейшими врагами, когда сопротивляемся росту и переменам, противодействуем призывам Самости к развитию и ищем утешения в старом порядке, даже если он привёл к депрессии.

Король бросает солдата в тюрьму, но тот снова спасается благодаря силе, которая приходит, когда он зажигает свою трубку от синей свечки. Это говорит нам о том, что когда мы способны воссоединиться с нашим путеводным ви́дением, даже коллективная энергия должна уступить.

Рассматривая структуру сказки «Синяя свечка», мы видим, что солдат – это энергия, которая больше не ценится установками сознания. Отвергнутая королём, эта энергия попадает в руки ведьмы. Но как знают все, кто когда-либо работал над собой, на дне колодца депрессии всегда находится какая-то значимая задача, которую необходимо решить. Депрессия – это подавленная жизнь. Когда человек вновь обретает эту жизненно важную связь, к нему возвращается природная энергия и целеустремлённость, и депрессия проходит. Периодические депрессии – обычное и естественное явление, поскольку психика ищет сотрудничества с сознанием, чтобы изменить свой курс и направить его по новым каналам выражения.

Так, энергия солдата, оценённая по достоинству, переходит от короля к ведьме, но на дне колодца депрессии находится внутренний свет, который даёт человеку силы вернуться к жизни. Контакт с карликом открывает доступ к подавленным психическим энергиям. Происходит озарение, которое вместе с открывшимся ви́дением и новообретёнными психическими способностями позволяет солдату проявиться в мире и увеличить свое присутствие. Когда контакт с lumen naturae надёжен, А́нима оказывает поддержку, старый порядок уступает, и солдат становится новым королём.

Парадигма этого процесса поучительна для всех нас. У каждого из нас есть свой природный свет, образ того, что предназначено для нас нашей душой. Для некоторых из нас он был ясен уже в детстве, другие открывают его в путешествии, а тем, кто потерял этот свет на каком-то этапе, приходится снова его открывать, совершая ошибку за ошибкой. Поскольку идея нашего бессилия часто преувеличивается, мы все в той или иной степени оказываемся отстранены от нашего синего света. Симптоматика, которую мы часто подавляем в первой половине жизни, прорывается во второй половине в виде восстания богов. Но прежде чем мы задумаемся о своей адаптации, нам, как правило, приходится стать несчастными. Именно здесь может помочь психотерапия или аналогичная форма помогающего диалога.

Если вы, читая эту книгу, честно поразмышляете над своими самыми ранними представлениями, надеждами и планами, есть шанс, что вы вновь заметите отблеск синего сияния. Такой книгой в своё время для меня стал сборник стихов Йейтса. Некоторые строки в нём вызывают в памяти странствия моей жизни, со всеми её поворотами, среди которых были и неверные. Вот что писал Йейтс:

Все эти образы, что

Новые рождают всё же —

Того истерзанного плавниками,

измученного звоном моря.[118]

Византия стала символом духовных поисков самого Йейтса. С самого детства я чувствовал, что моей личной задачей является переплыть то, что я представлял себе как «измученное дьяволом, истерзанное Богом море». В ранние годы моё сердце стремилось всеми своими силами к такому путешествию, я был открыт тайнам природы и игре воображения. В юности увлёкся жизнью разума и изучением теологии, философии и духовности, что привело меня к падению в колодец, которое произошло в середине жизни. Там я обнаружил, что с помощью юнгианской психологии могу снова увидеть синий свет, способный осветить не только глубины колодца, но и бо́льшую часть окружающего мира. В результате, хотя всё ещё плыву по измученному дьяволом и истерзанному Богом морю, я чувствую себя благословенным, потому что видел синий свет, мелькнувший на краю Цюрихского озера.

Это природное ви́дение и индивидуальная потребность всегда находятся под поверхностью нашей жизни. Иногда мы можем уловить их намерения и согласовать с ними свой сознательный выбор, но чаще всего они томятся, как свет, сияющий на дне колодца, в который никто не рискнёт заглянуть без крайней необходимости. Мы не выбираем этот свет; он сам ищет нас, и так было всегда. Если поразмышлять об основных интересах и стремлениях своей жизни, разломанных превратностями судьбы, вмешательством сил, над которыми мы не властны, а также внимательно изучить сговорчивый выбор нашего собственного квислинговского Эго, то интуитивно мы всё равно знаем, о чём наша жизнь, что составляет её смысл. Для каждого из нас жизнь окажется разной, потому что, даже если нас увлекают одни и те же темы, пути, по которым мы идём, никогда не повторяются.

Нет единого, чётко определённого маршрута через это море, но синий свет сияет на самом дальнем его берегу. И всегда сиял, зовя к себе каждого из нас. Поиск этого источника света и следование к нему с помощью всех доступных нам, взрослым людям, ресурсов поможет восстановить в нас то, что мы интуитивно ощущали, будучи детьми, и не могли реализовать раньше. Возрождение личного синего света необходимо для обретения цели и глубины во второй половине жизни. Он всегда рядом и ждёт, когда мы к нему направимся.

Часть третья. Быть здесь

Пусть каждый занимается своим делом и старается быть тем, кем он был рождён.

Торо. Уолден

27. Благодарность

Легко ныть, сетовать на свое положение в надежде, что оно поменяется. Несомненно, все мы так поступали, когда сталкивались с несправедливостью жизни и крушением наших мечтаний. За этими сетованиями стоит фантазия о том, что есть нечто, что должно произойти, и что желаемое каким-то образом необходимо, важно и неизбежно. Нарциссизм, присущий нам, действительно трудно преодолеть, хотя жизнь с завидной регулярностью осаживает нас за такое высокомерие.

Тем не менее я глубоко убеждён, что каждый день второй половины жизни должен проходить в глубокой благодарности. Я так и делаю: не устаю говорить, как благодарен за то, что имею. Некоторые считают мои книги пессимистичными, даже депрессивными, другие же находят в них надежду – к ним отношусь и я сам. Надежда проистекает из способности человека принимать свою жизнь, обретать самоценность и находить во всём этом глубокий смысл. Насколько бы эта мысль ни озадачивала нас, она заряжает меня энергией, которая помогает пройти без потерь сквозь депрессивные моменты жизни.

Так что давайте на мгновение остановимся и поблагодарим друг друга, прежде чем в последней главе задаться вопросом: «А куда мы попали?»

Тот, кто читает эту книгу, имеет честь ходить по земле, а не лежать под ней, питая куст сирени. Мой лучший друг по колледжу погиб в автокатастрофе через год после его окончания. Он был намного лучше меня, и с тех самых пор я считаю, что живу свою жизнь, взяв её взаймы. Каждому, кто держит в руках эту книгу, выпала честь жить в двадцать первом веке с его беспрецедентными возможностями для выбора и обучения, включая инсайты глубинной психологии. Даже люди, жившие совсем недавно, каких-то сто лет назад, не имели ничего подобного.

Хотя наша западная культура несёт на себе наказание в виде бесполезных занятий, безудержного потребительства и отсталых идеологий, ни одна предыдущая эпоха не предоставляла людям более широкого спектра возможностей. Когда Юнг заметил, что современность обрушилась с крыши средневекового собора,[119] он признал кризис смысла, который рухнул на нас и накрыл своими останками. Хорошая новость, однако, заключается в том, что человечество никогда не было более свободным в выборе своих ценностей. Вместо того чтобы оплакивать утрату стабилизирующей мифологии, старых добрых времён, всем нам нужно быть благодарными за то, что мы стали свободнее в поиске, утверждении и реализации наших ценностей, чем это было возможно в любой другой период истории. Свобода, которую мы считаем само собой разумеющейся, не была доступна даже нашим родителям, а тысячелетие назад половина населения Европы умирала в возрасте до пяти лет. Средняя продолжительность жизни в западном мире в 1900 году составляла всего 47 лет, сейчас – более семидесяти.

К нашему стыду, мы ноем о тяжёлых ударах жизни, когда наша жизнь намного комфортнее, чем когда-либо прежде, и многие из нас имеют привилегию иметь эти дополнительные годы, чтобы возобновить путешествие души.

Вместо того чтобы говорить: «Я должен идти на работу», потому что трудовая жизнь – это бремя, лучше бы люди признали данную им привилегию делать что-то полезное, видеть результат своего труда и поддерживать благодаря им своих близких. Если это не соответствует действительности и не приносит удовлетворения, всегда можно поменять работу. Вместо того чтобы говорить: «Я должен…», давайте решим, что мы на самом деле должны делать, а что нет, и будем благодарны за то, что у нас есть выбор.

Когда-то я встретился с мужчиной около тридцати лет, который добился профессионального успеха, но страдал от депрессии. Он чувствовал себя на работе в ловушке. Когда я спросил, чем он действительно хочет заниматься, этот мужчина ответил: «Взять отпуск на год, чтобы разобраться в себе». Когда я предположил, что такой шаг возможен, он сказал: «О, но я не смогу этого сделать». Тогда я предположил, что всё-таки может, просто не хочет столкнуться с последствиями своего выбора. Потому что если бы он принял решение настолько ценить свой жизненный путь, чтобы свернуть с него и обдумать правильный курс, это привело бы к страданиям, но в противном случае результат был бы тем же – страдания неизбежно обрушивали на него свою хватку и отказывались выпускать. Но какая из ситуаций ведёт к более невыносимому состоянию? Зная, что не бывает правильного решения, которое бы подходило хотя бы двум людям одновременно, я рассказал, что столкнулся с похожей дилеммой, после чего взял отпуск и тринадцать месяцев жил с семьёй в другой стране, хотя это поставило всех нас в непростую материальную ситуацию. Насколько бы страшно мне ни было делать такой выбор, я осознал, что он был правильным, потому что имел серьёзное отношение к развитию моей души.

Итак, у каждого из нас есть выбор. Неужели жизнь действительно трудна, несправедлива, сложна, запутанна и никогда не обходится без болезненных последствий? Она всегда была такой, и даже хуже. Хорошая новость заключается в том, что у нас есть выбор, чего никогда не случалось в истории человечества, – ещё ни разу общество не имело меньше власти, чтобы повлиять на душу, а значит, ваша жизнь в ваших руках. Она раскинулась перед вами и ведёт прямо вперёд, приглашая к путешествию. Даже несмотря на хроническую боль, которую я испытываю ежедневно, а также несмотря на неизбежное старение, которое сопровождает нас всех, и мощные регрессивные силы, и я и вы по-прежнему можем выбирать, чего мы хотим больше: подниматься или падать? Развиваться или деградировать? Становиться сильнее или слабеть? Принимать жизнь или отстраняться от неё?

Давайте взглянем трезво и реалистично и будем благодарны за то великое благо, которое несёт нам утрата общей мифологии; за то небольшое преимущество, которое даёт нам глубинная психология; и за огромный потенциал, который стал доступен с утратой коллективного смысла, потому что он заставил нас создавать смысл индивидуальный. Через риск и страдания мы можем наконец прийти к тем ценностям, которые вызывают резонанс в глубине нас. Тогда мы создадим жизнь, достойную души.

28. Итак, куда же мы попали?

Воображение избегает детерминировать психологию… и образует собой аутохтонную, аутогенную сферу. Мы придерживаемся этой точки зрения: не воля, не élan vital, а воображение является истинным источником психического производства. Психически мы созданы нашими грёзами, ограничены ими, ибо именно грёзы очерчивают самые дальние пределы нашего разума.

Гастон Башляр. Психоанализ огня

Как утверждает Башляр, а это очень близко к утверждениям Юнга, мы все и всегда находимся в плену образов, независимо от того, навязаны они нам культурой, обусловлены комплексами или сознательно выбраны. Любая фантазия о создании жизни или о том, что такая жизнь может быть нашей, будет зависеть от образов и ценностей, воплощаемых ими, которые нам близки. Очень важно реалистично относиться к таким мифологическим образам и их влиянию на нашу жизнь. Если мы сознательно не поддерживаем их ценность, значит, живём в чужом мифе или спим в своём. Либо человек сам выбирает «ценностно-динамические образы», либо их за него выбирает кто-то другой. Насколько бы сильной ни была воля, каким бы настойчивым и определённым ни являлся élan vital, воображение создаёт мир, в котором мы живём. Вопрос лишь в том, чьим воображением, чьими образами, чьим мифом мы живём в течение времени, называемого нашей жизнью?

Я попытался честно описать, насколько сложно создать жизнь. Чтобы всё получилось, наивность юности должна быть заменена глубоким осознанием этого вызова. Люди так называемой Новой эры стремятся облегчить свои старания, для чего обращаются за помощью к гуру или прибегают к магическому мышлению. Но большинство из нас знает, что всё не так просто. Трудности создания жизни усугубляются силой бессознательного, условиями, в которых мы родились и выросли, хрупкостью нашего сознания и воли. И всё же цель и достоинство нашей жизни прямо пропорциональны тому, насколько успешно человек справляется с этой великой запутанной головоломкой во второй половине своего путешествия. Первая половина жизни, как правило, представляет собой одну гигантскую неизбежную ошибку. Но вторая даёт нам ещё один шанс – после того как мы набили достаточно шишек, с помощью которых многому научились; после ударов по Эго, которые укрепили наше сознание; после тяжело давшихся уроков, оказавшихся бесценными.

Каждый из нас может найти свою парадигму в Эдипе, который, как и мы, был брошен в жизнь, полную предзнаменований и вероятностей, определений и ограничений. Он бежал от них, а на самом деле двигался прямо к их исполнению – как и мы. У Эдипа было три предназначения – как и у нас. Первое бросило ему вызов, погрузив в жизнь, которая имеет свой предел, и этот предел должен был сопровождать его на всём пути, несмотря на неограниченный внутренний потенциал. Второе диктовало прибыть в Фивы, но прежде узнать, кто он такой на самом деле. Мы все тоже были там. И, подобно Эдипу, все пережили развязку, которая привела нас к пониманию того, что мы на самом деле не знаем себя. Третье предназначение представляло собой долгий путь, который должен был, как настаивал Софокл, свершиться именно на девяностом году жизни и привести Эдипа в Колон.

После Фив, после ошеломляющего унижения, которое преподнесла Эдипу середина жизни, он проводит последние годы в жалких скитаниях, гадая, что же ещё приготовили для него боги. Он познаёт, впитывает, добирается до Колона, где боги благословляют его за искренность путешествия. Дело не в том, что он создал свою жизнь, а в том, что позволил, наконец, жизни создать его, как и было задумано богами. Ценой этого дара, одновременно драгоценного и опасного, стали изгнание и страдания; ценой же за то, что он так и не нашёл своего призвания, оказались невежество, мелочность и уничтожение души.

Эдип – наша лучшая парадигма, потому что он соблюдал всё, что ему было предназначено. Мы все были брошены в мир данностей, и каждый из нас уже побывал в Фивах, в жизни, которая движется по законам коллективных норм, подкреплённых раздутым, бредовым сознанием ранней взрослости. Но каждому из нас также назначена и встреча в Колоне. Выполним ли мы всё, что нам суждено, прежде чем прибудем в оговорённое место? Долгие годы изгнания и страданий, обогащённые мудростью, которая является даром такого путешествия, – только после его обретения мы сможем наконец добраться до нашего личного Колона, к жизни, предназначенной нам богами. И окажемся в точке, в которой жизнь создаст нас.

Так куда же мы попали? На какой дороге оказались: на той, что вечно кружит по Фивам, или на той, что ведёт в неизвестное место, где мы можем обрести смысл нашего путешествия?

Литература

Adams, Hazard, ed. Critical Theory Since Plato. New York: Harcourt, Brace, Jovanovich, Inc., 1970.

Adler, Gerhard, “Aspects of Jung’s Personality.” Psychological Perspectives, vol. 6, no. 1 (Spring 1975).

Alighieri, Dante. The Comedy of Dante Alighieri. Trans. Dorothy Sayers. New York: Basic Books, 1963.

Anderson, Walter Truett, ed. The Truth About the Truth. New York: Jeremy P. Tarcher/Putnam Books, 1995.

Aristotle. Poetics. Ed. and Trans. Francis Ferguson. New York: Hill and Wang, 1961.

Bachelard, Gaston. The Psychoanalysis of Fire. Trans. Alan C. Ross. Boston: Beacon Press, 1964.

Bonhoeffer, Dietrich. Letters and Papers from Prison. New York: MacMillan, 1972.

Calosso, Robert. Ka. New York: Alfred A. Knopf, 1998.

Camus, Albert. The Fall. Trans. Justin O’Brien. New York: Vintage Books, 1956.

Camus, Albert. The Myth of Sisyphus. Trans. Justin O’Brien. New York: Alfred A. Knopf, 1955.

Cavafy, Constantin. The Complete Poems of Cavafy. Trans. Rae Dalven. New York: Harvest Books, 1961.

Chapman, Richard C., and Gavrin, Jonathan. “Suffering: The Contribution of Persistent Pain.” The Lancet, vol. 353 (June 26, 1999).

Eliot, T.S. The Complete Poems and Plays of T.S. Eliot. New York: Harcourt, Brace and World, 1952.

Ellmann, Richard, and O’Clair, Robert. Modern Poems: An Introduction to Poetry. New York: W.W. Norton and Co., 1976.

Fowles, John. The French Lieutenant’s Woman. New York: New American Library, 1969.

Freud, Sigmund. The Psychopathology of Everyday Life. New York: W.W. Norton and Co., 1971.

Hillman, James. The Soul’s Code: In Search of Character and Calling. New York: Warner Books, 1996.

Hirsch, Edward. On Love. New York: Alfred A. Knopf, 1998.

Hollis, James. The Eden Project: In Search of the Magical Other. Toronto: Inner City Books, 1998.

Hollis, James. The Middle Passage: From Misery to Meaning in Midlife. Toronto: Inner City Books, 1993.[120]

Hollis, James. Swamplands of the Soul: New Life in Dismal Places. Toronto: Inner City Books, 1996.

Hollis, James. Tracking the Gods: The Place of Myth in Modern Life. Toronto: Inner City Books, 1995.

Hollis, James. Under Saturn’s Shadow: The Wounding and Healing of Men. Toronto: Inner City Books, 1994.

Homer, War Songs. Trans. Christopher Logue. New York: Noonday Press, 1997.

Hopkins, Gerard Manley. A Hopkins Reader. Ed. John Pick. New York: Doubleday, 1966.

James, Williams. Varieties of Religious Experience. New York: Mentor, 1958.

Joyce, James. The Dubliners. New York: Modern Library, 1954.

Jung, C.G. The Collected Works. (Bollingen Series XX). 20 vols. Trans. R.F. C. Hull, Ed. H. Read, M. Fordham, G. Adler, Wm. McGuire. Princeton: Prince-ton University Press, 1973.

Jung, C.G. Letters. (Bollingen Series XCV), 2 vols. Princeton: Princeton University Press, 1973.

Jung, C.G. Nietzsche’s Zarathustra: Notes of the Seminar Given in 1934–1939 (Bollingen Series XCIX). 2 vols. Ed. James L. Jarrett. Princeton University Press, 1988.

Kazantzakis, Nikos. The Last Temptation of Christ. New York: Simon and Schuster, 1960.

Kierkegaard, Søren. Papers and Journals: A Selection. Trans. Alastar Hannay, London: Penguin Books, 1996.

Lawrence, D.H. Sons and Lovers. New York: Viking Press, 1913.

Maddox, Brenda. D.H. Lawrence: the Story of a Marriage. New York: Simon and Schuster, 1994.

Maloney, Mercedes, and Maloney, Anne. The Hand That Rocks the Cradle. Englewood Cliffs, NJ: Prentice-Hall, 1985.

Milton, John. The Complete Poems. Ed. John Leonard. New York: Penguin, 1999.

Nietzsche, Friedrich. The Portable Nietzsche. Trans. Walter Kaufmann. New 154 Bibliography York: Viking Press, 1968.

Oliver, Mary. New and Selected Poems. Boston: Beacon Press, 1992.

Pascal, Blaise. Pensées. Trans. A.J. Krailsheimer. New York: Penguin Books, 1995.

Prater, Donald. A Ringing Glass: The Life of Rainer Maria Rilke. Oxford: Oxford University Press, 1986.

Rilke, Rainer Maria. Letters of Rainer Maria Rilke. Trans. Jane Green and M.D. Herter Norton. New York: W.W. Norton and Co., 1972.

Rilke, Rainer Maria. Letters to a Young Poet. Trans. M.D. Herter Norton. New York: W.W. Norton and Co., 1962.

Sartre, Jean-Paul. Existentialism and Humanism. London: Methuen, 1948.

Sharp, Daryl. Jungian Psychology Unplugged: My Life As an Elephant. Toronto: Inner City Books, 1998.

Stafford, William. The Darkness Around Us Is Deep: Selected Poems of William Stafford. Ed. Robert Bly. New York: Harper, 1993.

Thoreau, Henry David. Walden, Or, Life in the Woods. Boston: Shambhala, 1992.

Tillich, Paul. Theology of Culture. Oxford: Oxford University Press, 1959.

Untermeyer, Louis, ed. A Concise Treasury of Great Poems. New York: Simon and Schuster, 1942.

Vaughan-Lee, Llewellyn. Sufism: The Transformation of the Heart. Inverness, CA: The Golden Sufi Center, 1995.

Willey, Basil. Nineteenth Century Studies: Coleridge to Matthew Arnold. New York: Harper, 1966.

Yeats, W.B. Selected Poems and Two Plays. Ed. M.L. Rosenthal. New York: MacMillan, 1962.

Примечания

1

Jung, Letters, vol. 1, p. 375.

2

Homer, War Songs, p. 171.

3

Более полное обсуждение этой этиологии и попыток психики самоисцелиться: см. – Холлис Дж. Перевал в середине пути. Как преодолеть кризис среднего возраста. – СПб.: Питер, 2024.

4

Brenda Maddox, D.H. Lawrence: The Story of a Marriage, p. 151.

5

Sons and Lovers, p. 12.

6

Maddox, D.H. Lawrence, p. 295.

7

Sons and Lovers, p. 45.

8

Ibid., p. 50.

9

Ibid., p. 134.

10

Ibid., p. 194.

11

Sons and Lovers, p. 203.

12

Ibid., p. 204.

13

Ibid., p. 224.

14

Sons and Lovers, p. 291.

15

Ibid., p. 342.

16

Ibid., p. 434.

17

Ibid.

18

Symbols of Transformation, CW 5, par. 553. (Здесь и далее «CW» означает «собрание сочинений К.Г. Юнга».)

19

Papers and Journals: A Selection, p. 371.

20

Hamlet, акт 2, сцена 2, строка 263.

21

Ka, p. 21.

22

Walden: Or, Life in the Woods, pp. 161f.

23

Ibid., p. 204.

24

Papers and Journals, p. 35.

25

Pensées, pp. 217f.

26

Nietzsche’s Zarathustra: Notes of the Seminar Given in 1934–1939, p. 795.

27

“As Kingfishers Catch Fire”, A Hopkins Reader, p. 67.

28

Цитируется Конни Цвейг в книге Уолтера Труэтта Андерсона, The Truth About the Truth, pp. 149f.

29

Pensées, p. 117.

30

Pensées, p. 127.

31

Papers and Journals, фронтиспис.

32

Pensées, p. 312.

33

Ibid., p. 204.

34

Ibid., p. 471.

35

Pensées, p. 40.

36

См. The Middle Passage: From Misery to Meaning in Midlife, pp. 10ff.

37

Papers and Journals, p. 274.

38

См. “Tradition and Individual Talent,” в: Eliot, Critical Theory Since Plato, p. 78.

39

The Soul’s Code: In Search of Character and Calling, p. 177.

40

Walden, pp. 264f.

41

См. Letters of Rainer Maria Rilke, p. 172.

42

Richard C. Chapman and Jonathan Gavrin, “Suffering: The Contribution of Persistent Pain,” pp. 223ff.

43

Книга 12, строки 646–649.

44

“A Defense of Poetry,” в: Hazard Adams, ed., Critical Theory Since Plato, p. 102.

45

Symbols of Transformation, CW5, par. 553.

46

Walden, p. 256.

47

“Thus Spake Zarathustra,” The Portable Nietzsche, pp. 126f.

48

Ibid.

49

“Thus Spake Zarathustra,” The Portable Nietzsche, p. 258.

50

Llewellyn Vaughan-Lee, Sufism: The Transformation of the Heart, p.8.

51

Existentialism and Humanism, p. 226.

52

Walden, p. 104.

53

См. Basil Willey, Nineteenth Century Studies: Coleridge to Matthew Arnold, p. 87.

54

См. Basil Willey, Nineteenth Century Studies: Coleridge to Matthew Arnold, p. 87.

55

Pensées, p. 37.

56

The Complete Poems of Cavafy, p. 19.

57

Houston Chronicle, 10 июля 1999 года.

58

Theology of Culture, p. 97.

59

Letters, vol. 2, p. 525.

60

“Intervention of the Gods,” Complete Poems, p. 209.

61

«В воле Твоей – наш мир».

62

Mysterium Coniunctionis, CW 14, par. 778.

63

“A Dialogue of Self and Soul,” Selected Poems and Two Plays, p. 125.

64

“The Development of Personality,” The Development of Personality, CW 17, pars. 284ff.

65

О всепроникающем влиянии первичных имаго см. Hollis, The Eden Project: In Search of the Magical Other, esp. pp. 55ff.

66

[О позитивной стороне зыбучих песков жизни, в которых мы барахтаемся, см. Hollis, Swamplands of the Soul: New Life in Dismal Places].

67

Pensées, p.6.

68

The Dubliners, p. 286.

69

“When Death Comes,” New and Selected Poems, pp. 10f.

70

“Sunday Morning,” line 63, Richard Ellmann and Robert O’Clair, Modern Poems: An Introduction to Poetry, p. 93.

71

Pensées, p. 47.

72

Ibid., p. 209.

73

“That Nature Is a Heraclitean Fire,” A Hopkins Reader, p. 81.

74

Pensées, p. 13.

75

“Chorus from the Rock,” в: The Complete Poems and Plays of T.S. Eliot, p. 103.

76

“Sonnets to Orpheus,” ii, 13, в: Donald Prater, A Ringing Glass: The Life of Rainer Maria Rilke, фронтиспис.

77

Walden, p.7.

78

Papers and Journals, p. 206.

79

Ibid., p. 64.

80

Papers and Journals, 207.

81

Ibid., p. 50.

82

Цитируется Герхардом Адлером, “Aspects of Jung’s Personality,” Psychological Perspectives, vol. 6, no. 1 (Spring, 1975), p.1.

83

Papers and Journals, p. 614.

84

Ibid., p. 543.

85

Ibid., p. 369.

86

“Ulysses,” в: Louis Untermeyer, ed., A Concise Treasury of Great Poems, p. 299.

87

Papers and Journals, p. 503.

88

Pensées, p. 120.

89

“The Transcendent Function,” The Structure and Dynamics of the Psyche, CW 8, pars. 142f.

90

“General Problems of Psychotherapy,” The Practice of Psychotherapy, CW 16, par. 179.

91

“Crucial Points in Psychoanalysis,” Freud and Psychoanalysis, CW 4, par. 643.

92

“The Development of Personality,” The Development of Personality, CW 17, pars. 299f.

93

The Varieties of Religious Experience, p. 194.

94

“Psychotherapists Or the Clergy,” Psychology and Religion, CW 11, par. 522.

95

Ibid.

96

«Человек реагирует правильно, не осознавая причин этому. Это ощущение как будто течёт сквозь него и вызывает правильные реакции <…> С помощью инстинкта истины жизнь движется как осмысленный поток, как проявление Самости». (Alchemy: An Introduction to the Symbolism and the Psychology, pp. 172f.)

97

“Adaptation, Individuation, Collectivity,” The Symbolic Life, CW 18, par. 1095.

98

The French Lieutenant’s Woman, p. 44.

99

The French Lieutenant’s Woman, p. 29.

100

Ibid., p. 142.

101

The French Lieutenant’s Woman, p. 188.

102

Ibid., p. 275.

103

Ibid., p. 284.

104

Ibid., p. 228, 233.

105

The French Lieutenant’s Woman, pp. 252f.

106

Ibid., p. 300.

107

См. с. 116.

108

Letters to a Young Poet, p. 35.

109

Ричард II, акт 3, сцена 2, строки 149 и далее. Перевод Н. Холодковского.

110

«Prometheus Unbound», line 806, в: Untermeyer, ed., A Concise Treasury, p. 71.

111

“Giacomo Leopardi,” в: On Love, p. 31.

112

“Heinrich Heine,” ibid., p. 33.

113

Alchemical Studies, CW 13, pars. 239ff.

114

«Восемь крупных исследований, проведённых в период с 1979 по 1994 год, показали, что люди, считающие себя социально изолированными, в два-пять раз больше подвержены риску преждевременной смерти от каких бы то ни было причин». (The Houston Chronicle, 25 мая 1998 года.)

115

“A Ritual To Read to Each Other,” The Darkness Around Us Is Deep, pp. 135f.

116

Papers and Journals, p. 138.

117

The Portable Nietzsche, p. 48.

118

“Byzantium,” Selected Poems and Two Plays, p. 133.

119

Letters, vol. 2, p. 569.

120

Холлис Дж. Перевал в середине пути. Как преодолеть кризис среднего возраста. – СПб.: Питер, 2024.

Content

Джеймс Холлис
Сотворение жизни. Поиск своего пути

Часть первая. Контекст, который, возможно, олицетворяет часть проблемы…

1. Сотворение жизни: необходимость личного мифа

2. Базовые комплексы

3. Познание жизни

4. Истории людей

5. Необходимые вымыслы

6. Проблема духовного авторитета

Часть вторая. Установки и их применение во второй половине жизни

7. Amor fati, или Любовь к своей судьбе

8. Искупление ошибок предков

9. Кризис

10. Неизбежное условие

11. Наставники, учителя, гуру и мудрецы

12. Необходимость хаоса

13. Конец амбиций

14. Величие малости

15. Смириться с этим…

16. Исцеление души

17. Фундаменталистская мораль

18. Что скрывается под реальностью?

19. В чём заключается наш истинный долг?

20. Область тщательной работы с Тенью

21. Печальная история о том, как умирали короли

22. Сегодня ничего не случилось

23. Чтение мира

24. Сложность взаимоотношений

25. Смех богов

26. В поисках синего света

Часть третья. Быть здесь

27. Благодарность

28. Итак, куда же мы попали?

Литература

Примечания